Вадим Сидоров

Незавершенная революция

revolution-sidorov.com

2019 год

Техническое сопровождение: Александр Волков

Дизайн обложки: Иси Мансур

На обложке сверху вниз: Емельян Пугачев, Иван IV, (воображаемый) Дмитрий I, Борис Савинков, Андрей Власов, Александр Герцен, Михаил Бакунин; на заднем фоне — Александр Лебедь и Аслан Масхадов

* * *

Авторское предисловие

Я хотел бы, чтобы читатель, который приступит к чтению этой книги, имел в виду несколько обстоятельств.

Она стала своего рода сжатым экстрактом, сделанным мной из своей работы «Русский цикл», которую я начал писать в 2010 году, через год после эмиграции из России, и завершил в 2012 году. В общей сложности «Русский цикл» насчитывал свыше пятиста страниц, включая в себя размышления на темы глобальной историософии, сущности культур и их взаимоотношений между собой, важнейших страниц русской истории, а кроме того проблем религии, литературы, искусства, семьи и пола, национального самосознания и даже питания.

Несмотря на то, что это произведение выставлялось частями онлайн и его читатели имели возможность с ним ознакомиться, а некоторые и прочитать в виде сборника, публикация его как книги так и не состоялась. Причины тому были как чисто техническими, связанными с нараставшими в тот момент у автора проблемами на родине, так и концептуальными — ощущением невостребованности именно такого формата нарратива у более-менее широкого круга читателей. Поэтому, по совокупности соображений я принял решение убрать это произведение в стол, оставив доступными лишь несколько его глав, которые будучи изъятыми из книги не дают представления о ее замысле.

Тем не менее, идея переработать и наконец опубликовать эту книгу у меня сохранялась все эти годы. И вот, в начале 2019 года она реализовалась в спонтанном написании мною сжатого — относительно предыдущей книги — цикла текстов, посвященных строго определенной проблематике русской политической истории, а именно проблемам империи, нации, революции, государства, их концептам, их структуры, их взаимоотношений между собой. Мне кажется, это позволило сделать более ясными и доступными основные положения сего повествования, хотя на этот раз ценой такого упрощения наверняка стала теоретическая неубедительность некоторых его выводов, так как необходимые для нее блоки рассуждений просто были выведены за скобки.

Таким образом, данный мини-цикл — это своего рода манифест, содержащий множество утверждений, которые могут показаться произвольными и нефундированными. И все же, я счел предпочтительным презентовать его в таком виде, планируя в случае возникновения дискуссии поднять вопросы, оставшиеся за его рамками, в том числе посредством публикации на специальной площадке других своих текстов — как доработанных частей «Русского цикла», так и отдельных статей по схожей тематике.

С этим общим жанровым соображением связано и частное. Будучи кандидатом наук в одной стране и магистром в другой, я не счел необходимым оформлять данную работу в соответствии с конвенционально-научными (академическими) требованиями, что предполагало бы составление подробной библиографии с указанием всех источников цитат и соответствующих утверждений. Это не значит, что данная работа писалась в стиле фольк-хистори — нет, я стремился, насколько это возможно в положении человека, ограниченного во времени и возможностях работы с такими источниками, базироваться на фактах или мнениях, которые были бы совершенно уместны в рамках академического исследования, просто у меня не было цели оформлять его как таковое. Учитывая это, соответствующие сноски и подробная библиография могли бы появиться при необходимости, например, презентации данной книги в качестве научной (академической) работы, если это будет актуально.

Наконец, я хотел бы сказать о том, в каком качестве писал эту книгу. Для тех, кто держит в поле зрения мою публицистическую и общественную активность, не является секретом моя ангажированность определенным мировоззрением, а также интересами тех или иных сообществ. Не отказываясь от них ни в коей мере, этот текст я тем не менее писал с позиций человека, находящегося внутри пространства русской истории и стихии, пытающегося выстроить национальный революционный нарратив, обращенный и к тем моим соотечественникам, которые не разделяют моей указанной выше ангажированности или даже ангажированы прямо противоположно.

Таким образом, эта книга — мой вклад в общерусское (конечно, в весьма специфическом смысле) дело, который может быть использован его участниками и без принятия иных аспектов моего мировоззрения, хотя для себя и своих полных единомышленников я писал его так, чтобы они находились в полном согласии.

При написании завершающих глав этой книги я часто возвращался к трагической личности профессора Петра Хомякова, с которым мы тесно сотрудничали в период моей политической юности, в середине — конце 90-х годов прошлого века. Также, когда я уже работал над редакцией текста данной книги, одна за другой пришли две печальные новости, косвенно связанные с ней. Сперва умер совсем молодой русский поэт и музыкант Илья Морозов, который был ее благодарным читателем, высоко отзывался о ряде ее глав, в частности, посвященных непростой истории великорусско-малорусских взаимоотношений в XVII–XVIII вв., и признавался, что эта книга помогла ему снова осознать себя русским. Немного спустя умер уже Александр Пыжиков, яркий русский историк и мыслитель, с которым у нас во многом совпадали взгляды на ключевой для русского нациегенеза период — воцарения Романовых и Никоновских реформ. У Пыжикова эти взгляды стали основанием для выводов в отношении позднего, советского периода русской истории, с которыми я кардинально не согласен и полемизирую по существу в соответствующих главах. К сожалению, обсудить как одно соотносится с другим, лично с этим автором так и не удалось — зная о нем и его взглядах на украинско-староверческую проблему, как яркого и активного автора и лектора я открыл его для себя буквально за несколько дней до его смерти…

Поэтому, эту книгу я рассматриваю как свой скромный вклад в теоретическое решение тех проблем, которые будоражили в том числе и этих ярких русских людей.

1. Базовые понятия

Эта работа является попыткой анализа силовых линий русской политической истории, которые выводятся из нее в современность, к проблемам, до сих пор остающимся нерешенными. Поэтому, исторические размышления в ее рамках будут осуществляться в контексте именно этих проблем.

Вопросы соотношения империи и национального государства, формирования и сосуществования наций, а также наднациональных объединений до сих пор находятся в центре политических дискуссий и борьбы внутри России и вокруг нее. Они уходят вглубь ее истории и даже истории предшествующих образований, однако, перед тем, как обратиться непосредственно к ним, придется определить и разграничить соответствующие категории.

Прежде всего, когда мы говорим о государстве вообще, необходимо понимать различие между государством в современно-западном понимании и государством в понимании до-современном и не-западном. Государство в современно-западном понимании — State, Nation — по умолчанию предполагает целостность, единство всех его граждан, их власти и территории. Однако характер этого единства существенно отличается в зависимости от политико-правовых реалий, о которых идет речь.

State, что имеет в своей основе состояние или статут, уложение — это некий стабильный, объективированный порядок, существующий на определенной территории. В условиях Запада, переходящего от Средневековья или феодализма к Новому времени, этот порядок выстраивался вокруг признания прав и обязанностей — первоначально отдельных социальных групп (сословий, городов, цехов, религиозных корпораций и т. д.), в последующем — совокупности граждан, принимающей форму нации. Следует отметить, что автор этого текста далек от идеализации западного State или Stato, как и Модерна в целом, а также от идеализированного представления об их формировании исключительно из борьбы за права и свободы. Как это прекрасно показано в соответствующих произведениях Мишеля Фуко, и как это хорошо известно критикам Модерна и «государства-нации», и справа, и слева, в их формировании не меньшую роль сыграли силы сугубо механистического и левиафанического характера. Тем не менее, особенностью западного модерна и западного Stato, выводящейся из его средневековой феодальной истории, является конституирование политического порядка, существующего в правовых рамках, то есть, ограниченного завоеванными, признанными и защищаемыми правами членов общества, не входящих во властные структуры.

С этой точки зрения, необходимо признать, что государства в современно-западном понимании, как Stato, в России нет и никогда не было. Русское «Государство» этимологически имеет смысл «государева дела», системно не ограниченного никакими правовыми рамками или интересами общества («нации»), в основе которых лежат гарантированные права его членов и частей. Исторически русское «государство» восходит к реалиям, описанным Ибн Халдуном в до-современную (до-модерную) эпоху, соответствующим понятию «дауля». Средневековые исламские ученые и арабские лингвисты определяли даулю как «попеременную победу одной группы над другой, а также, поочередное или периодичное, обладание и перемещения богатства, имущества из одних рук в другие». Надо понимать, что как динамическая, а не статическая (стато, state) реальность дауля описывает не реалии правовой рамки (framework), которой в исламе является шариат, но политического правления, и в этом качестве, по Ибн Халдуну, неразрывно связано с понятием «асабийи».

В халдунианском, социологическом смысле «асабийя» это групповая политическая сплоченность, солидарность, которая делает их носителей субъектом политического процесса. Племена, династии, дружины, ордена — все они так или иначе выступают в качестве асабий, которые в условиях феодального (до-модерного) порядка, открыто устанавливают свою власть над определенными территориями и их населением.

Следует отметить, что и дауля, и асабийя обладают универсальной политической природой, присущей и политической истории Запада. В нем также именно политические асабийи выступали и в ряде случаев продолжают выступать по сей день главными двигателями политического процесса. С той лишь разницей, что, как это уже было указано выше, это политическое было введено в правовые рамки, рамки Stato, хотя периодически и на Западе политические асабийи пытались выйти за них, ломали их, а в некоторых случаях уничтожали Stato, полностью подчиняя его организацию своей гегемонии. В связи с чем необходимо отметить, что и сегодня Stato на Западе не выглядит как незыблемая реальность, и внутри него существуют политические асабийи, стремящиеся к выходу за ее рамки и даже к ее упразднению и замене принципиально иной политической организацией.

Также, на том основании, что русское «государство» исторически развивалось по другой логике, чем западное Stato, было бы ошибочно ставить первое в один ряд с исламской «даулей» и рассматривать их как разновидности некой «восточной» традиции в ориенталистском понимании. Как это блестяще показал современный американский исламовед Ваэль Халляк, историческая исламская «дауля» или «султания» также существовала (хоть и по другим принципам) в рамках (framework) системы, базирующейся на признании трансцендентных, существующих независимо от власти, прав и обязанностей, в общем и целом признавала их ограничения и сосуществовала с организованным вокруг них обществом в качестве «минимального правительства».

Эту же, условно ранне-феодальную модель, можно усмотреть и в характере государственности древней (доордынской) и новой (пост-ордынской) Руси. Однако она драматически меняется с момента создания централизованного Российского государства. Вступив на путь раннего модерна (позднего средневековья) одним из первых среди существующих государств Старого света, оно в полной мере воплощало в себе его левиафанические и механицистические тенденции, о которых говорилось выше, однако, последовательно эмансипировалось от тех правовых рамок и ограничителей, которые по своему сохранялись и развивались в рамках как западной, так и исламской политико-правовых традиций.

Феномен российского модерна, первоначально еще в его ранней фазе, неразрывно связан с таким понятием как «империя». В общем виде, особенно в его актуальном смысле как противоположности «национальному государству», под империей подразумевается государство (в общем, недифференцированном смысле), правящее странами и народами, обладающими потенциалом отдельных наций. И при историческом анализе этой проблемы часто как следствие упрощения и недопонимания совершается ошибка в определении генезиса и классификации имперской государственности в России.

Так, древняя или киевская Русь рассматривается как своего рода прото-национальное государство, основываясь на его мнимой этнокультурной однородности. Россия же как разросшаяся Московия, сформировавшаяся в тени имперской Золотой Орды, рассматривается как наследница и продолжательница имперской государственности последней. И это представляет собой ошибку сразу в двух отношениях.

Во-первых, политическая организация древней Руси по отношению к подвластным ей землям и племенам по мало отличалась от политической организации Орды. И там, и там, ее основой была династическая легитимность — Чингизидов в одном случае и Рюриковичей в другом.

Если вспомнить историю с укрощением автохтонов — древлян Ольгой или завоеванием и геноцидом Полоцка с истреблением его знати Владимиром, станет понятно, что отношения правящей асабийи, реально ли, мифологически ли (генеалогически) отделенной от местного населения, с этим самым населением, состоявшим из множества племен со своими обычаями и культами, было куда ближе к империи, чем к национальному государству.

Во-вторых, необходимо видеть принципиальное отличие между характером раннесредневековой империи Орды, основанной на указанном принципе династической легитимности, и позднесредневековой и раннемодерной империи России, в которой правящая династия опирается на имперский, служивый народ.

Орда была действительно имперским образованием, действующим поверх этнических границ, опираясь прежде всего на личную лояльность хану его вассалов и данников (аналог, но отнюдь не копия сюзеренно-вассальных отношений в рамках западного феодализма). По этой причине она не осуществляла государственной и национальной унификации контролируемых ею территорий. При этом следует отметить, что внутри Орды с определенного момента уже существовал свой де-факто имперский народ — ногаи, чьи политические устремления зачастую входили в конфликт с династическо-легитимистскими принципами ее организации и стали одной из причин ее разрушения. Московия же изначально опиралась на своих «ногаев», только не кочевых, а оседло — прикрепляемых к земле, которые стали ее демографической и ресурсной опорой.

Особенностью этого, российского типа имперской государственности было стремление к расширению на новые земли не только его власти, как у Орды, но и всей тотальности, с закреплением и цементированием этого контроля с помощью имперского населения, его перемещения на новые земли и/или ассимиляции с ним населения местного. При этом само это имперское население, имперский народ было и остается именно проводником политики империи, контроль над которой принадлежит сменяющим друг друга асабийям, правящим ее землями и народами, не будучи ограниченными их правами и интересами.

Такой характер этой империи в условиях уже зрелого Модерна рождает запрос на борьбу за освобождение от нее и создание национальных государств подчиненных ей народов. Более того, как это будет показано далее, запрос на национальную революцию неоднократно возникал и внутри основного народа этой империи, исторически играющего двойственную роль ее проводника и заложника.

2. Древняя Русь и ее продолжение

В спорах об отношении современных России и русских к древней Руси обычно сталкиваются две, равно неадекватные точки зрения. Согласно первой, именно в этой древней Руси сформировались Россия и русские, географический и этнический центр которых со временем переместился на новые, северо-восточные земли. Согласно второй, Русь, понимаемая как страна и народ, как была, так и остается в своих изначальных границах — современной Украины и Беларуси, тогда как по недоразумению возникшие на северо-востоке самозванцы, не имеющие с ними ничего общего, присвоили себе их название и историю.

Порок обеих этих точек зрения заключается в том, что древняя Русь понимается как то, чем она не была и не могла быть — страна или нация в современном понимании. Тогда как она была ранне-средневековым политическим образованием, первоначально покрытым династической сеткой Рюриковичей (реальных или воображаемых), а впоследствии и сетью монастырей. Единство княжеской и церковной организаций, таким образом, и было тем, что связывало воедино этот конгломерат разных племен и территорий, оказавшихся на транзитном пути «из варяг в греки», поставленном под контроль варяжской военно-торговой асабийи.

Большинство этих племен говорили на наречиях т. н. восточнославянской группы, соседствуя с иноязычными насельниками этих пространств: балтийскими, финскими, северо-иранскими и тюркскими. В пространстве, в котором в последующем сформировались современные этносы, этими племенами, насколько известно, были: древляне, поляне и северяне — предки современных украинцев, радимичи, дреговичи и кривичи — предки современных белорусов, вятичи, кривичи и словене-ильменские — предки современных русских. При этом в этногенезе трех этих народов приняли активное участие потомки поглощенных соседних племен: у украинцев — преимущественно тюрок и алан, у белорусов — преимущественно балтов, у русских — преимущественно финнов и балтов.

Уровень развития грамотности, распространения информации и знаний, существовавший в раннем Средневековье, чисто физически не позволял охватить формирующейся прото-национальной письменной традицией весь этот обширный конгломерат. По этой причине можно предположить, что руськие письменная культура и самоназвание были достоянием княжеских дворов, монастырей и узкой прослойки грамотного городского населения, в то время, как основная масса населения древней Руси жила в своих локальных и племенных мирах. Подобное положение вещей верно даже для современных народов накануне развития таких национальных «социальных фабрик» как массовое книгопечатание и пресса, всеобщее начальное и среднее образование, призывная армия и т. д. И уж гораздо более выражено это должно было быть в раннем Средневековье.

По этой логике, единый руський народ со временем действительно мог бы сформироваться в едином руськом государстве. Но, как известно, на фоне внутренних усобиц его существование было окончательно прекращено тем, что известно как «татаро-монгольское нашествие».

С этого момента земли, которые исторически восприняли название «руських», геополитически разделяются на две части — юго-западную и северо-восточную, в которых в результате различных политических, культурных и этнических обстоятельств формируются новые страны и народы, имеющие к древней Руси примерно такое же отношение, как современные северо-тюркские народы — к Золотой Орде.

3. Европа и Евразия. Литва и Орда. Малая и Великая Русь

Европа ли Русь? Россия — Европа, несмотря на «татаро-монгольское иго», или уже отдельная от нее «Евразия»? Эти почти вечные для русской мысли вопросы обретают новую актуальность и новый смысл уже на фоне российско-украинского размежевания, происходящего на наших глазах.

Но дело в том, что Европа как характеристика имеет несколько разных смыслов. Отбросим совсем уж произвольные, идеологические — вроде ее сведения к современному ЕС с его «европейскими ценностями» — подобный дискурс имеет право на существование только в текущей политической полемике. Если говорить об основательных определениях, есть Европа как географическая категория, есть европейцы в генетическом смысле — современная популяционная генетика, admixture выделяют отдельный европейский генетический пул, к которому принадлежат люди, живущие сегодня на самых разных континентах. Но в культурологически-историософском смысле Европа как отдельная «цивилизация» или «культурно-исторический тип» мыслителями и на Западе, и на Востоке рассматривалась как западная или романо-германская. Освальд Шпенглер, которому ошибочно приписывают произведение якобы под названием «Закат Европы», и вовсе считал, что использование этого термина вносит ненужную путаницу, настаивая на недвусмысленном — Запад.

Наверное, для такого выделения Запада есть веские причины. Поднявшись во время Великого переселения народов с востока на запад, германцы в итоге сумели сорвать такой цивилизационный куш как римское наследие, владельцами которого они стали по праву победителей Рима, став его реконструкторами-обновителями. Будущие славяне не смогли взять Рим ни западный, ни восточный, оставшись зажатыми между ними, да еще и на пару веков в тени Аварского каганата. Это обусловило их цивилизационную вторичность, тот факт, что в отличие от германцев, которые были соучредителями западноримского мира наряду с романцами, славяне главным образом выступали в качестве объекта цивилизаторства, если говорить об их восточной и большинстве южной части — со стороны восточноримского мира, Византии.

Русь, возникшая в результате симбиоза варяжской, циркумбалтийской верхушки и восточнославянского субстрата вперемешку с другими местными племенами востока Европы, в этом смысле является характерным примером. Даже из честного анализа патролога Иоанна Мейендорфа следует, что говорить о глубоком восприятии ею византийской цивилизации, все еще существовавшей на момент принятия Русью от нее православия, не приходится. Скорее, речь идет о варварском (не в уничижительном, а в объективном смысле) пространстве на востоке Европы, находящемся в зачаточной стадии формирования высокой культуры при активном участии северных элементов; только — только установленной культурной гегемонии Византии; и опосредованном влиянии западных элементов — через контакты с Моравией, Польшей, Венгрией.

И именно в этой зачаточной стадии по целостности этого складывающегося организма был нанесен сокрушительный удар, оборвавший его развитие. В итоге, как указывалось ранее, произошло его разделение на две части (хотя между ними были и переходные варианты), но эти части разделились не только политически, но и оказались в разных геокультурных пространствах.

Пространством, максимально приближенным к Древней Руси, в этно-культурно-историческом смысле была Литва, развивавшаяся по схожему пути. С той, однако, разницей, что литовский князь Витовт выбрал государственной религией для своей державы не православие, а католичество. Нельзя сказать, что это автоматически сделало Литву органической частью Западного мира. В таковую ее хотели превратить рыцари Тевтонского ордена, нацеленные на католицизацию языческого северо-востока Европы через его германизацию. Витовт не допустил ее, приняв католичество на своих условиях. В глубинном смысле Литва так и осталась восточной, точнее, северо-восточной Европой, чья христианизация происходила самыми медленными на континенте темпами. Тем не менее, глобально она стала сателлитом и условной частью Запада, что было политическим аналогом более поздней Унии, призванной решать в отношении восточноевропейских народов схожие задачи — их приведения под скипетр Западного мира при сохранении сложившейся, автохтонной восточноевропейской идентичности.

И вот, именно в этом пространстве оказалась западная часть Руси, которая не станет Россией (вплоть до ее временного присоединения к ней в XVII–XX вв), а в последующем станет Украиной и Беларусью. Культура северо-восточных земель Руси сложилась иначе — они оказались под политическим доминированием не Литвы (которая сама по себе была Великим княжеством Литовским, Руським и Жемойтским), позже объединившейся с Польшей, а Золотой Орды.

Золотая Орда в отличие от Литвы, конечно, не была частью Запада ни в каком смысле. Впрочем, представлять ее как некий мир орков, отделенный от этого Запада неприступной оградой со рвами, тоже неправильно. Запад присутствовал в Орде посредством генуэзских колоний, равно как активную миссионерскую и дипломатическую деятельность в ней вела Византия. Кстати, именно последнее было одной из основных причин лояльности «русской церкви» Орде и наоборот. Ошибаются те, кто обвиняют православную церковь на Руси в «предательстве», так как в цивилизационном и политическом отношении это была «греческая» церковь, встроенная в соответствующий проект, а не «русская».

Тесные связи с Ордой существовали и у той же Литвы, и во время начавшейся в первой политической междуусобицы ее участники в виде различных противоборствующих сторон были частью чересполосного политического континуума этих двух раннесредневековых империй, что совершенно не соответствует представлению о непроницаемом разделении между мирами Европы и Евразии.

Тем не менее, конечно, у Орды, хоть и тесно связанной с Европой, Западом и его восточной окраиной в виде Литвы, существовала своя принципиальная политико-культурная специфика. В культурологическом, политико-правовом смысле она была ярко выраженной частью Востока, сформировавшейся на основе кочевых племен, в конце концов вошедших в орбиту Исламской цивилизации, с решающим культурным влиянием ее оформившегося к тому моменту иранского фланга. Позже, как это показано Александром Севастьяновым, именно это культурное влияние «иранского» стиля — османского и персидского — станет на несколько веков определяющим для Московии. И вот в это пространство с его политической и не только культурой и оказались интегрированы северо-восточные земли Руси, которые при этом сохранили как свою этническую автохтонность (ведь Орда не осуществляла их заселение своими колонистами и ассимиляцию их населения), так и связи со своими единоверцами вовне.

В русской историографии эта страна называлась также Великой Русью или Великороссией, отличаясь таким образом от Малой Руси или Малороссии. Однако изначальный смысл этих названий сегодня уже мало кому понятен, так как воспринимается исключительно через призму идеологического противостояния по украинскому вопросу. В таком контексте данные термины воспринимаются как совершенно неприемлемые для украинской стороны, ибо, во-первых, обозначают «две ветви одного народа», во-вторых, превозносят «великороссов» над «малороссами», как это может показаться.

Меж тем, киевский дореволюционный историк Андрей Стороженко считал, что из названий «Малая Русь» и «Великая Русь» следует историческая субординация, прямо противоположная той, которая обычно подразумевается. Как он это показывал на примере Малой Греции и Великой Греции, Малой Британии и Великой Британии, Малой Польши и Великой Польши, первые традиционно понимались как историческая колыбель определенной общности, в то время, как вторые — как более поздние колонизированные территории, ее расширение.

Великая Русь или Великороссия таким образом предполагала смысл Новой Руси или Новой России по аналогии с Новой Англией, Новым Йорком (Нью-Йорк) и т. д. При этом, если ее политический правящий слой был сформирован из представителей единой элиты древней Руси — дома Рюриковичей, то ее демографию определило наложение славяноязычных племен кривичей, вятичей и словен-ильменских на местное финское и балтское население, славянизируемое ими.

4. Великороссия: Московия, Новгород и лимитрофы. Цезаризм и папизм по-русски. Зачатие России

Многими Великороссия считается синонимом Московии, а великороссы, соответственно, московитов. Это не лишено смысла, так как именно Москва собирала великорусские земли, еще под властью Орды, перековывая их население в единую великорусскую народность.

Однако как человек является потомком не только своего отца, чью фамилию он носит, но и матери, соответственно, собирая в себе гены предков со всех сторон, так и великорусы, будучи генеалогически московитами, имеют наследственность и других компонентов, влившихся в них.

В геополитическом отношении в северо-восточной Руси периода зависимости от Орды можно выделить три основных компонента: 1) ядровая для этого пространства Владимиро-Суздальская земля, из которой выделились сперва неустойчивое Владимирское княжество, а впоследствии и державная Москва, сумевшая подмять под себя остальные ее части; 2) Новгородская и Псковская республики, представлявшие собой и геополитических конкурентов Московии, и альтернативную ей модель развития; 3) лимитрофы между основными конкурирующими центрами силы, прежде всего, Московией для Великороссии и Литвой для Малой Руси, как то Рязанское и Смоленское княжества.

Рассмотрим вкратце каждый из них.

Если смотреть на Рязанщину, то ее особенность, по-видимому, обусловила двойная периферийность — как колонизировавшего ее славянского начала, так и автохтонного населения. Со стороны славян это были вятичи — периферийный для Малой Руси компонент, минимально охваченный ее формирующейся городской культурой. Местный субстрат будущей Рязанщины представлял собой пеструю смесь народов — и эрзя с мокшей, объединяемых под именем «мордвы», что у них самих зачастую вызывает протесты, и мещеряки, в последующем — касимовские татары, не ассимилированные русскими (более того, Касым был статусным центром тюркско-ордынского пространства и одно время даже формальным сюзереном Москвы), и даже цнинское казачество.

Немецкий антрополог Ганс Гюнтер говорил об особом рязанском расовом типе, о том же писал русский антрополог Виктор Бунак, называя его дон-сурским, характеризуя как северопонтийский и возводя часть его корней к алано-иранской общности, возможно, через «мордву», частично ассимилированную вятичами. Рязанский характер, особенности рязанских порядков отразились во многих русских поговорках как весьма специфические, но так как наше исследование носит не этнографический, а национально-политический характер, нас интересует, как они отразились на политической специфике рязанцев. А отразились так, что последние отличались буйностью, определенным анархизмом, большими амбициями — не всегда обоснованными. Видимо, именно эти качества делали Рязань упорным соперником Москвы, вплоть до признания литовского сюзеренитета на короткий период в XV веке и даже включения в Великую Литву рязанских Козельска и Ельца.

С присоединением к Москве Рязань становится ее окраиной и фронтиром, т. н. Засечной чертой, что, с одной стороны, объективно было обусловлено ее неспокойной географией и соседством со Степью, но также позволяло перенаправить буйную энергию рязанцев вовне. Собственно, многие исследователи указывают на существенную близость субстрата рязанцев, донских и гребенских казаков, корни которого уходят в южный, исторически северопонтийский регион.

Смоленское княжество, напротив, было органической восточной окраиной Малой Руси (в вышеуказанном понимании), впоследствии став западной окраиной Руси Великой, и долгое время пробыв их лимитрофом. Здесь субстратом был не финно-угорский, а балтский элемент, и с Балтикой же связана политическая история этого региона. Именно Смоленщина из земель, ставших великорусскими, чаще и дольше всего оказывалась в составе Великого Княжества Литовского и Руського и даже Речи Посполитой — его федерации с Польшей. Впрочем, рассматривать ее на этом основании как их органическую часть неправильно. Смоленщину часто качало то в сторону Московии, то в сторону Литвы, между которыми она лавировала, напоминая в этом смысле современную лукашенковскую Беларусь, лавирующую между Россией и Западом. Это фрондерство Смоленской земли проявляло себя и в дальнейшем — в частности, во время войны 1941–1945 года именно в ней (на территории современной Брянской области) самостоятельно возникла пронемецкая антисоветская Локотьская республика.

Схожим является случай Северщины — территории нынешних Брянщины, Орловщины, Белгородчины и Курщины, прилегающих к нынешней Украине и в определенном смысле являющихся врезкой ее этнографического ареала в великорусское пространство. Отсюда и название «Северщина» или «Северная земля», непонятное, если пытаться рассматривать его географически, т. к. эти территории находятся скорее на юге, для Великороссии уж точно. Разгадка же этого противоречия в том, что речь идет о землях племени северян, которое стало одним из этноообразующих для малорусов-украинцев, тогда как для великорусов оно периферийно. В этом отличие его ситуации от ситуации с кривичским субстратом, который является этнообразующим как для белорусов, так и для великорусов. Впрочем, надо оговориться, что такая близость к украинскому этническому ядру сама по себе не делает влившихся в великорусский этнос потомков северян украинцами. Оказавшиеся в великорусском ареале северяне так или иначе взаимодействовали с вятичами, войдя таким образом в волго-окский континуум, западный край которого как раз начинается в этих землях. А впоследствии выходцы из великорусифицированной Северщины стали ощутимой частью великорусского колонизационного потока на востоке (Урал и Сибирь).

С Владимиро-Суздальской Русью, в будущем Московией все более-менее ясно. В отличие от центровой Малой Руси и Новгородско-Псковской республик, в ней были гораздо хуже развиты города и торговля, но в отличие от Рязанщины в ней наличествовали гораздо более сильная княжеская власть и послушное ей население. Слабые буржуазия и земельная аристократия (боярство) и централистский военно-колониальный характер общества и государства (в до-современном понимании) обусловили политическую «генетику» этого ядра Великороссии. Консолидироваться, начиная с Ивана Калиты, оно стало как не просто верный, а услужливый вассал Орды, исправно обеспечивающий сбор и поступление в нее даней с великорусских княжеств, а также подавление любого ропота в них против «татар». В награду за это Московия стала комиссионером, оставлявшим себе маржу с этих поступлений, что позволило ей консолидировать финансовые и земельные ресурсы, подминая прилегающие княжества одно за другим.

Что касается Новгородско-Псковской земли, то сам разговор о ней в контексте Великороссии и великорусской народности сегодня может вызвать протест.

Во-первых, это земли самой что ни на есть исконной, то есть, «малой» в понимании Стороженко, Руси, а не позднеколонизированной «великой». Более того, именно здесь впервые возникла сама ее древняя государственность, которая по мере продвижения варяжской дружины и династии сдвинулась на юг и утвердилась в Киевской Руси. С этой точки зрения надо оговориться, что Новгород включается в категорию «великой», а не «малой» Руси по основаниям не историческим, а этнотерриториальным, так как его территория и население позже инкорпорировались в этническое пространство Великороссии, а не Украины или Беларуси.

Во-вторых, Новгород был многовековым геополитическим антагонистом Москвы. И учитывая как это, так и то, что их политическая, да и не только, культуры были полной противоположностью друг другу, можно возмутиться — на каком основании Новгород, загубленный Москвой, включается в Великороссию, являющуюся детищем и продуктом последней? Не правильнее ли говорить о Новгородской Руси как отдельной, несостоявшейся, точнее, пресеченной линии развития Руси?

И это тоже отчасти верно, но только отчасти. Принципиальное, одно из важнейших именно для политической природы качеств Новгорода, которое было решительно выбраковано Московией в Великороссии — это его республиканский характер. Русская северная Венеция, олигархическая республика, являющаяся частью единого торгово-культурного пространства с Ганзейским союзом, и при этом торгово-колониальная империя, пираты которой — ушкуйники — первыми со стороны русов стали проникать в Поволжье и на Урал, окончательно канула в лету после подчинения Господина Великого Новгорода Великим Княжеством Московским. Однако именно это подчинение привело к трансформации последнего во многих отношениях, в итоге которой и родилась в дальнейшем Великороссия, Россия. Новгород таким образом можно сравнить с матерью ребенка, но не женой его отца, а плененной и изнасилованной наложницей, генетику и обрывки культуры которой впитал в себя ребенок, воспитанный как сын ее хозяина, давшего ему имя и род.

Начнем с того, что, как показал современный (недавно умерший) русский археолог, историк и лингвист Андрей Зализняк, великорусский язык родился из смешения двух наречий — центральнорусского как части лингвистического континуума единой Руси и восточного славянства, и новгородского, северорусского, согласно реконструкциям на основании многочисленных раскопанных берестяных грамот, имевшего либо праславянскую основу, либо тяготевшего к западнославянской группе языков. Казалось бы, как покоренный Новгород мог оказать такое воздействие на язык государства — победителя? Но тут надо иметь в виду два фактора. Во-первых, инкорпорация Новгорода в Московию происходила не сразу. Его разгром в 1569–1570 гг. Иваном IV стал лишь финальной фазой поглощения, начался же этот процесс при его деде Иване III, который в 1477–1479 гг. не просто сделал Новгород провинцией Московии, но и впервые стал принудительно переселять в нее новгородцев, включая их культурную элиту. Таким образом, этот процесс растянулся почти на век, что для того времени (да и сейчас) является достаточно большим сроком. Во-вторых, новгородские горожане очевидно отличались больши́м уровнем культуры, чем московиты, выступив таким образом в качестве своего рода культуртреггеров в Московии, особенно в контексте тех процессов, о которых будет сказано ниже.

При сопоставлении общественно-политических реалий Новгорода и Москвы обычно имеется в виду, что первый был республикой, а вторая — княжеским самодержавием. Это правда, но не вся, так как в ту эпоху помимо власти политической существовала власть церковная. И тут получается интересная история. В восприятии современных людей республика идет в комплекте со светскостью, а монархия с клерикализмом, особенно, когда речь идет о Московии. Однако тогда все было во многом наоборот. Хотя кафедра великорусского митрополита была во Владимире, а с XV века в Москве (у малорусского — фактически в Вильнюсе, статусно — в Киеве), власть его не распространялась за пределы церковных вопросов, в то время как власть великого князя была почти неограниченной. А вот в Новгороде все было ровно наоборот — власть призываемого князя была весьма ограничена, а вот местный архиепископ в жизни республики играл едва ли не ведущую роль. Правда, была одна особенность — архиепископа в Новгороде избирало местное Вече, после чего митрополит Московский должен был «поставить» его, что происходило автоматически. Но первое, по-видимому, только придавало ему силы, а вот в отношении второго предпринимались попытки изменить это положение вещей, получив от Константинополя известный современным читателям «томос».

Эти планы совершенно не устраивали московских князей, но причины тому были скорее политические, чем духовные. Как и сейчас Москва претендовала на главенство над русскими землями с помощью московской церкви, соответственно, обретение независимости от нее церковью новгородской означало утрату «сакрального права» на эту русскую республику.

Тем не менее, за вычетом этих двух факторов реалии Новгорода были таковы, что его архиепископ фактически играл роль патриарха в отсутствии царя или великого князя. То есть, это был республиканский клерикализм. А вот власть московских князей была самодержавной и по своим установкам весьма антиклерикальной, что продемонстрировала история с начавшейся почти одновременно с присоединением Новгорода русской религиозной фрондой, на которую клерикалами был наклеен ярлык «ереси жидовствующих».

Предметом данной работы является политическая логика и силовые линии политической русской истории, в связи с чем мы не будем подробно рассматривать теологию данного движения. Отметим лишь то, что любому, кто попытается понять ее непредвзято, станет очевидно, как это очевидно и многим православным авторам, что его образ и характеристики, известные нам из господствующих в русской исторической науки оценок, абсолютно тенденциозны и сфальсифицированы, начиная от самого его названия, заканчивая его содержанием. Начать надо с того, что едва ли можно говорить о нем как о консолидированном религиозном течении со своими догматами и неоспоримыми авторитетами. Скорее речь идет о явлении с весьма широкими и размытыми границами, которое не успело оформиться во что-то большее из-за полуконспиративных условий существования и нехватки времени. Само собой, даже последователи ядра этого направления, не называли себя жидовствующими. Используя современные характеристики их с куда большим основанием можно считать унитарными христианами или авраамическими монотеистами — последнее с учетом того, что в библиотеках их идеологов находили книги не только Маймонида, но и Газали, а также классиков античной философии. Весьма интересно в них было позже уже распавшееся и не встречающееся в русских «сектах» сочетание интеллектуализма с ветхозаветным законничеством.

Понять, как, в какой степени и у кого все это соотносилось сейчас уже вряд ли достоверно можно. Поэтому сосредоточимся на вопросах политической теологии. Так как это направление получило развитие в Новгороде, присоединенном к православной Московии, можно было бы предположить, что инициатива его разгрома исходила от православного самодержавного государя последней — Ивана III.

Но все как раз наоборот. Иван III не только долгое время был настроен к религиозным диссидентам благосклонно, но и вольно или невольно содействовал их распространению в самой Московии. Именно он привез в нее из Новгорода священников-диссидентов Алексея и Денисия, поставив их настоятелями Успенского и Архангельского соборов соответственно, превратившихся в центры сторонников соответствующих идей.

Но кто же тогда требовал жестокой расправы над ними? Прежде всего, новгородский архиепископ Геннадий. Да, надо заметить, что сам он был поставлен уже московским великим князем Иваном. Но на тот момент это обстоятельство еще не было решающим. Многие новгородские архиепископы и раньше были интегрированы в единое церковное пространство Руси и всего православного мира, принимая покровительство московских князей, которых Константинополь рассматривал как политических лидеров Великой Руси. Это не мешало им потом интриговать против тех же владимирских, позже московских, митрополитов и князей, вступая с ними в конфликты — ведь почва под ногами у них была своя, новгородская — суверенная республика, неформальными лидерами которой они по сути были.

Далее, это греческая партия при княжеском дворе, а точнее партия его второй супруги Софии Палеолог, наследницы византийских императоров, лишившихся своих страны и власти, отобранных у них мусульманами-османами. Молодая София была сосватана за овдовевшего Ивана при участии венецианских посредников и даже Папы Римского. После рождения ею сына великому князю — Василия на его пути стоял его наследник, сын от умершей супруги, валашки Елены. Но Дмитрий сперва постепенно оттесняется от отца в результате интриг, а потом «загадочно умирает», освободив дорогу к власти потомству Софии. Кроме нее самой и ее свиты в ее группировку входили два зрелых государственных и религиозных деятеля — Дмитрий и Юрий Траханиоты. И вот они-то стали еще одними апологетами расправы над антиклерикальными диссидентами.

Иван III и София Палеолог (визуальные реконструкции)

Третья группа — Иосиф Волоцкий и его последователи, известные как иосифляне. Благодаря им, а именно их публичным обличениям и апологетике мы можем лучше понять социально-политические аспекты этого религиозного конфликта и колебаний Ивана III. Помимо призывов к истреблению оппонентов, встречавших сопротивление у многих православных, иосифляне вели полемику с т. н. нестяжателями. Последние призывали к отказу церкви от накопления богатств, в том числе земли у монастырей, в то время как иосифляне яро выступали именно за это.

Это обстоятельство позволяет лучше понять один из мотивов благосклонности Ивана к т. н. «жидовствующим», которые были предтечами нестяжательства, охватившего уже православные круги. Как уже говорилось, во Владимиро-Суздальской Руси, позже Московии, церковь не была и объективно не могла быть конкурентом княжеской самодержавной власти. Пресловутая «симфония» как равновесие царской и патриаршей властей — это уже продукт поздней Московии, начиная с Бориса Годунова и окончательно с утверждением Романовых, и позже мы рассмотрим и генезис, и характер этих явлений. В изначальной же Московии никакие ни «симфония», ни, тем более, поползновения к «папизму» были невозможны — в ней господствовал абсолютно «гибеллинский» принцип, идущий от Рюриковией и укрепленный их вассалитетом с Чингизидами.

Неудивительно, что выращенный на этих принципах московский князь не был благосклонен к экономическому, а значит, в будущем неизбежно и политическому, усилению церковной корпорации. Соответственно, понятны и его симпатии как к нестяжателям в целом, так и к пресловутым «жидовствующим» в частности, которые удивительным для многих образом, также были заинтересованы в союзе с государем всея Великая Руси.

Но силы были слишком неравны. Объективно молодому, неорганизованному даже не движению, а разношерстному направлению мысли было сложно конкурировать с мощной корпорацией с многовековой русифицированной традицией, признанной и православным миром, и католическим Западом, к фактору которого мы вернемся позже. Субъективно, позиции церкви усиливались тем, что ее лоббисты имели в полном смысле этого слова доступ к телу Ивана через его супругу и мать его детей Софию Палеолог.

Еще один интересный момент в этой конкуренции проектов — это их геокультурный аспект. Обычно идейные московиты выставляют религиозных диссидентов того времени не только криптоиудейской сектой, но и неким чужеродным космополитическим феноменом, а его противников — защитниками, в том числе, национально самобытного «суверенного православия».

Однако не будем забывать, что Софию сосватали за Ивана из Венеции и Рима. И Юрий, и Дмитрий Траханиоты, насколько можно судить, были сторонниками поздней византийской линии — унии с Римом. Придворным врачом Ивана III был открытый католик и убежденный сторонник унии Никола Булев. Проуниатские или парауниатские настроения были сильны и в православном истеблишменте Новгорода, находящегося между Московией и Литвой с ее западной Русью. Интересно, что в Литву уходили корни идеолога церковно-государственной инквизиции Иосифа Волоцкого. Откровенно апеллировал к опыту католической инквизиции, превознося мудрость «франков», и новгородский архиепископ Геннадий.

То есть, в лице клерикалов мы видим вполне себе прозападную партию, ориентированную именно на западный мейнстрим того времени, и фактически стремящуюся внедрить на Руси католическую социально-религиозную модель. А именно — сильной церковной корпорации, которая благодаря консолидации в своих руках значительных ресурсов обладает возможностями воцерковлять мирян. Альтернативой же ей является по сути протестантская тенденция, противопоставляющая священству «народ Божий», и впервые давшая о себе знать еще в виде новгородского движения стригольников, бросившего вызов новгородскому же церковному истеблишменту, а не московскому князю. Интересно, что в интеллектуальном отношении эта партия была ориентирована на самое передовое для того времени пространство мысли Андалусии, в котором происходил обмен идей и полемика исламских, иудейских и христианских теологов. В геополитическом же отношении ее сторонники, насколько можно судить, лоббировали союз России со странами юго-восточной Европы: Османами, Крымом, Венгрией.

Итак, консолидация Великороссии в унифицированное политико-религиозное пространство, которое при внуке Ивана III и Софии Палеолог окончательно станет Россией, действительно произошла вокруг Московии. Но собственно московской, исконно-московской у нее была, пожалуй, только политическая «генетика». Социально-политико-религиозная же сформировалась под влиянием византийско-западного, парауниатского проекта, частью которого были и «партия Софии», и иосифляне, и новгородский церковный истеблишмент. Новгородский элемент на стадии распада своей политической самостоятельности таким образом влился в единое консолидирующееся великорусское пространство, оказав на его формирование во многих отношениях решающее влияние.

При этом формирование московитской политической общности происходило не только вокруг конкретного геополитического центра, но и вокруг вполне конкретной асабийи, утвердившейся в нем. Эта асабийя сформировалась из стратегического союза московских Рюриковичей в лице князя Ивана III, осколков византийской династии Палеолог, утратившей свою страну, завоеванную мусульманами-османами, и общерусских клерикалов.

5. Иван Грозный: взлет и падение России

Иван Грозный (портрет-реконструкция)

Отцом-основателем Российского государства, того фундамента исторической России, на котором периодически ломаются и строятся новые сооружения или их отдельные элементы вплоть до настоящего дня, стал Иван Грозный. До него Россия существовала в виде плода — Московии, зачатого от древней Руси, но помещенного в утробу суррогатной матери — Орды. Ребенок начал активно пинаться еще при Иване III, при котором Московия отказалась платить Сараю дань, но его роды принял его внук, оборвавший ордынскую пуповину. Если без лирики, то именно Иван IV радикально изменил геополитическую конфигурацию Северной Евразии, в результате чего Московия не просто перестала зависеть от ее центра, но и сама превратилась в него, уничтожив и завоевав Казанское, Астраханское и Сибирское ханства (последнее, правда, сделали действовавшие как ее агенты казаки) и начав проникать на Балтику и Кавказ.

Так как Иван IV — основатель России, его политическая, да и личная генеалогия важна для понимания ее «ДНК». О том, что его ближайшими физическими и политическими предками были Иван III и София Палеолог, из союза которых, поддержанного клерикальным истеблишментом и поддержавшего его идеологическую монополию, родилась новая правящая группа (асабийя), уже было сказано. Но это далеко не все ветви его политико-генеалогического древа.

Мать будущего Грозного была из литовского рода Глинских, возводимого к хану Мамаю. Если придерживаться этой версии, мы видим, как в его генеалогии переплелись линии двух связанных между собой и противостоящих набравшей силу Московии проектов — литовского и ордынского. По матери Елена Глинская была из рода сербского воеводы Якшича — тут ничего удивительного, это по сути та же византийская основа, что и у другой, главной его бабки Софьи.

Идейно-политически Грозный сочетал в своей самоидентификации римский миф, возводя свое происхождение к кесарю Августу, и ветхозаветный, называя себя «царем Израильским». Последнее следует запомнить, потому что далее мы еще вернемся к этой теме…

Хотя первым русским императором принято считать Петра I, таковым Ивана Грозного признавали еще император Священной Римской империи Максимилиан II и английская королева Елизавета I. Кстати об Англии. Вопреки мифу Александра Дугина и его последователей об извечном антагонизме России и Англии, фактически при Иване Грозном английский капитал проникает в Россию примерно так же, как скоро начнет проникать в Индию, подкупая ее правителей, благодаря чему и будет обретено могущество этой торговой империи. При содействии грозного для своих подданных и ближайших соседей царя английский капитал, хабом которого стали «Московская компания» и сеть «английских дворов» в ключевых русских городах, фактически устанавливает свое коммерческое господство в России. За что Иван IV получает менее известное прозвище — «английского царя».

Таким образом, слухи об изначальной антизападности России, в том числе при Иване Грозном, сильно преувеличены апологетами ее «особого пути». Россия воспринимается ключевыми державами и центрами силы Запада как его периферийная, представляющая интерес часть — будь то в качестве источника природных ресурсов и рынка сбыта для английского капитала или потенциального союзника в борьбе против османов для ряда европейских монархий, или объекта миссионерства либо вовлечения в унию — для Рима.

Кстати об османах. Для католических монархий Западной Европы на тот момент это была внешняя угроза номер один. Я не случайно выделяю католиков, а не пишу о христианах в целом, потому что в войне католиков и протестантов, которая охватит Европу чуть позже (в первой половине XVII века), а после, с созданием Вестфальской системы драматически изменит ее политический ландшафт, создав современную Европу государств-наций, османы поддерживали протестантов и служили для них вдохновляющим примером. Так голландские гёзы (watergeuzen) имели своим девизом Liever Turks dan Paaps («Лучше Турки чем Паписты») либо Liever Turksch dan Paus («Лучше Турки чем Папа»), а символом — полумесяц на красном знамени, нося эти полумесяц и девиз в виде медальонов.

Присоединение России к антиосманской коалиции, особенно если бы ее увенчала уния, могло, с одной стороны, ознаменовать торжество ее клерикальной партии, которая де-факто отстаивала католическую модель церковно-общественно-государственных отношений. С другой стороны, оно превратило бы Россию в один из фронтов западно-османской войны. Грозный, однако, не пошел ни на то, ни на другое — к неудовольствию, возможно, не только клерикалов, но и боярской элиты, сосредоточенной в Избранной раде, чей лидер Андрей Курбский после опалы переберется в Литву. Известно, что члены Избранной рады склоняли Ивана завоеванию Крыма, что с высокой вероятностью привело бы к войне с османами. Однако он предпочел войну с Ливонским орденом, сидевшим на русско-североевропейском и в частности русско-английском транзите, что существенно осложняло соответствующую торговлю. К слову, по понятным геополитическим причинам, Англии османы тоже не угрожали, и ей было невыгодно, чтобы Россия присоединилась к войне с ними, зато было выгодно, чтобы она взяла под свой контроль южнобалтийские порты, что интенсифицировало бы проникновение английского капитала на русский рынок в обход немецких комиссионеров, как это и случилось на первой стадии Ливонской войны после русских побед.

Была и другая причина, по которой Иван мог не желать идти на конфронтацию с османами. И тут надо понимать, чем в то время были османы вообще и чем они стали конкретно для Ивана. Вопреки расхожим представлениям о дикости и варварстве «турок», Османское государство не только было, возможно, сильнейшей державой Старого Света, а значит и мира того времени, и абсолютно точно одной из таковых, но и одним из первых успешных ранне-модерных государств.

Предвестником модерна у османов, а точнее, раннемодерным их атрибутом было то, что они сумели создать одну из первых социальных фабрик по перековке людей различного происхождения в полном смысле этого слова верноподданных новой страны и ее элиту. Такой фабрикой стал институт янычаров или девширме, сущность которого многие обычно не видят из-за того, что это понятие используется как эмоционально-негативный ярлык. Меж тем, в сухом остатке это был институт отбора среди разных народов, присоединенных к империи, наиболее качественного генетического материала, из которого посредством дисциплинарных техник выковывалась принципиально новая порода османов tabula rasa. Пройдет относительно немного времени, и эти фабрики на всю мощь запустятся по всей Европе, а потом и по всему миру, штампуя миллионы граждан национальных государств. Ими станут призывные армии, обязательные школы, национальные университеты, а следом и абсолютно все хозяйственные и социальные структуры, вплоть до предприятий и семей, включенных в тотальность национально-государственной машинерии.

Конечно, кто-то скажет, что как раз это будут хорошие фабрики, ибо они будут делать граждан из представителей их собственных народов, а не похищать их у других. Однако анализ эволюции лингвистической карты Европы заставляет усомниться в таком идиллическом представлении. Так, во Франции еще в конце XIX века большая часть населения ее южных провинций говорила на окситанском (провансальском) языке, на котором помимо Прованса говорили в Гаскони, как в Бретани говорили на бретонском или в Корсике на корсиканском. После того, как французская республиканская революция запустила национальную и лингвистическую унификацию, от этих языков уже мало что осталось — лишь 100 тысяч носителей окситанского языка и корсиканский как основной язык лишь 10 % корсиканцев на сегодняшний день. Эти и многие другие языки коренных народов, включая европейские, исчезли именно в результате деятельности подобных фабрик, которые превращали их носителей в образцовых французов, испанцев, итальянцев, которыми они до этого не были, но должны были стать на выходе с конвеера стандартизации национальных государств. То же касалось и верований, обычаев, укладов жизни, которые устранялись в случае противоречия идеологическим и культурным стандартам модерных наций.

Османы действительно рекрутировали и перековывали очень ограниченное число людей от общей массы населения завоеванных ими народов (часто их семьи сами искали возможность устроить в девширме детей, чтобы обеспечить им будущее). Но их отличие от поздних западноевропейских государств-наций заключалось в том, что они не распространяли этот процесс перековки на все подчиненное ими население. За пределами узкой прослойки военно-политического класса разноплеменное и разноверное население продолжало жить своей жизнью, организуясь в автономные сообщества и местные общины, между которыми империя поддерживала определенную субординацию. Именно это позволяет говорить об османах как раннемодерной, успешной для своего времени державе, которая пришла в упадок, когда модерн вошел уже в свою зрелую фазу тотальной мобилизации, требованиям которой они долго не хотели соответствовать, а когда захотели (реформы Танзимат в XIX веке), то уже не смогли.

Я не случайно уделил именно в этой главе такое внимание османам, потому что для Ивана они были не только внешнеполитическим фактором. Открыто воспевал османов как образец для подражания во всем кроме религии — Иван Пересветов, то ли реальный идеолог позднего Ивана IV, то ли он сам, писавший под этим псевдонимом. О решающем культурно-эстетическом влиянии османов, а через них и Персии, на Московию того времени, мы уже писали. Этот факт, кстати, является показателем политического веса соответствующей культуры — эстетическая османизация и ориентализация Московии в то время была не проявлением отсталости, а напротив, подражанием ведущей мировой державе, аналогом американизации в 90-е годы прошлого века или моды на все французское в начале позапрошлого.

Но не в меньшей степени, чем на эстетику, Иван ориентировался на передовой для того времени политический опыт османов. Опричнина, о которой мы поговорим чуть позже, это тоже явное подражание янычарам, особенно с учетом того, что многие опричники были нерусского происхождения, как янычары нетурецкого. Правда, подражание это было неуспешным, а потому и недолговечным. Но так или иначе Иван, высоко оценивая успехи османов, уклонялся от вовлечения в конфронтацию с ними, совершенно излишнюю при его проанглийской ориентации. Османы в целом отвечали ему тем же — они практически безучастно смотрели на трагедию взывающих к ним братьев-тюрок и мусульман в Казанском, Астраханском и Сибирском ханствах. Нельзя всерьез воспринимать и историю с фейковой «русско-турецкой войной» или, что хотя бы корректно звучит, Астраханским походом 1556 года, когда на помощь методично подминаемым Московией братьям-мусульманам османы от своих щедрот отрядили аж 20 тысяч человек, а крымский хан Девлет-герей практически саботировал эту кампанию. Потом, когда Девлет-герей решился воевать всерьез, Иван даже попытался откупиться от него Астраханью и вынужденно принял бой при Молодях, когда тот отказался. Но и разгромив там его армию, он не стал развивать успех в наступление на Крым.

Помимо военно-технических (в частности, плохой логистики) причины подобной пассивности османов на северном направлении, видимо, были геополитическими и даже геоэкономическими. Надо понимать, что для большого тюрко-ордынского континуума, расположенного на евразийском торговом транзите, тюрки-сельджуки были маргинальным элементом, который не найдя в нем места под солнцем, ушел искать его в других краях, как протестанты-англосаксы ушли из Англии в Америку или как казаки шли в Сибирь. Подмяв под себя Малую Азию и восточное Средиземноморье — эту колыбель и перекресток величайших мировых цивилизаций, османы стали держателями новых транзитных путей, и вообще архитекторами принципиально новой геополитической конфигурации. Захирение тюркской Северной Евразии, которая в результате этого уже сама превратилась в периферию, цинично рассуждая, могло не сильно печалить османов, а Московия, которую в тот момент они просто не могли воспринимать всерьез как противника, была им выгодна как геополитический троян в стане конкурентов. Кстати, схожим образом, видимо, мыслили и владимиро-суздальские князья, которым был на руку упадок Киева и вообще Малой Руси после Батыева нашествия, позволивший им превратиться из их периферии в новый центр сборки высвободившихся в результате этого сил…

Конечно, самому Ивану IV был не чужд мессианизм «Третьего Рима», и идеологически он был продолжателем линии, определившейся уже при его деде и бабке. Но в его случае этот мессианизм был обращен «вовнутрь», на завоевание пост-ордынского пространства. Кроме того, возможное восприятие Московии как хранительницы неповрежденного унией православия, означало включение в ее проект желающих присоединится к нему православных эмигрантов, а не таскание каштантов из огня в интересах уже потерянных для «чистого православия» народов и стран.

Таков был внешнеполитический контекст правления Ивана IV и становления Российского государства. А теперь обратимся к его внутренней политике. Собственно, разделение ее правления на ранний и поздний этапы — это классика российской историографии, которой мы вполне можем придерживаться, попытавшись со своей стороны расставить определенные акценты в их понимании. Поздний — это, собственно, то, с чем и ассоциируется Иван именно как Грозный — разделение страны на Земщину и Опричнину, массовые репрессии, полный царский произвол. Но ведь был и ранний, еще не Грозный Иван. Тот, который провел абсолютно либеральную для своего времени Губную и Земскую реформы, первая из которых предполагала введение фактически аналога института шерифа, избираемого местными жителями из авторитетных людей, а вторая — предоставление местному самоуправлению права избирать судей и смещать назначаемых им наместников. Этот Иван первым в России стал собирать Земские соборы — дальние предтечи еще не общенациональных парламентов, но по крайней мере, общеэлитарных. Этот Иван пытался править, опираясь на поддержку единомышленников из числа родовой аристократии, боярства, которые образовали вокруг него Избранную раду.

А теперь очень интересный момент — Стоглавый собор 1551 года. Если анализировать его решения, можно придти к выводу, что это было торжество антиклерикальных устремлений московских государей, о которых мы писали в прошлый раз. У церкви были изъяты приобретенные ей при предыдущем царе земли, ей запретили заниматься кредитованием, укрывать беглых крестьян, а принимать недвижимое имущество в дар позволили только с разрешения царя под страхом его конфискации. Это был серьезный подрыв позиций клерикальной корпорации, деятельность которой вводилась в жесткие государственные рамки. Что показательно, может, не само по себе, а именно в этом контексте — именно на этом соборе было утверждено двоеперстное крещение (осенение крестом), которое через некоторое время станет символом противостояния старых московитов-великороссов взявшей реванш и восторжествовавшей при Романовых клерикальной парауниатской корпорации.

Если сложить воедино религиозные и геополитические пазлы политики Ивана IV, получится весьма интересная картина. Он отверг включение в католическо-униатскую антиосманскую коалицию через начало войны за Крым, что было объективно выгодно клерикально-церковным кругам. Этому он предпочел войну за Балтику ради экономического союза с Англией и нейтралитет с османами, на которых ориентировался во многих отношениях. Если учесть, что через какое-то время Англия оторвется от католической церкви, а ее англиканскую церковь возглавит монарх, а в Европе протестантские силы будут пользоваться благосклонностью османов и иногда даже вдохновляться ими, то реформы Ивана на Стоглавом соборе будут восприниматься уже иначе. По крайней мере, тут просматривается своеобразная государственно-национально-протестантская логика на английский манер, усиленная нежеланием примыкать к католическому альянсу в его противостоянии с османами, способствующими трансформации Старого света в вестфальском направлении.

Что же оборвало этот курс на строительство крепкого, геополитически независимого государства-нации? В 1565 году Иван фактически начинает революцию сверху против созданного им же регулярного государства как совокупности институтов и устоявшихся правил, которая в свою очередь выливается в революционный террор. Причина? Ливонская война, начавшаяся как маленькая победоносная в отношении уступающего по силам противника — орденского государства — вылилась в войну с крупнейшими региональными державами — Швецией и Речью Посполитой, пришедшими ему на помощь. Россия, до этого имевшая дело только с противниками вроде осколков Орды, черемисских партизан и ливонских рыцарей, закономерно начинает терпеть поражения, которые обесценивают все ее приобретения в этой войне. Иван IV воспринимает их как результат саботажа и измены в правящих кругах, что помимо объективных причин этих поражений также могло быть не лишено оснований, учитывая антиэлитарный характер вышеуказанных аспектов его политики. Хотя, конечно, надо понимать, что непрекращающиеся войны редко возможны с одними победами и без поражений. А ведь именно на этот путь встал Иван IV, который после многих веков накопления сил московскими князьями начинает растрачивать их в войнах практически на всех направлениях. И если первое время ему сопутствовал успех, то неудивительно, что с какого-то момента он от него стал отворачиваться. Тут бы, здраво размышляя, взять паузу, немного сдать назад, вернуться к осторожной политике своих предков. Но нет, вместо этого Иван превращает «войну империалистическую в войну гражданскую», обрушивая весь свой гнев на те слои, на которые опиралось его регулярное государство.

Опричнину Грозного нередко сравнивают с ЧК в полемическом запале. Однако сравнение это корректно не только по форме, но и по глубинному содержанию. Иван Грозный фактически начал революцию против государства, в стену которого уперлись его амбиции, объективно ли — в силу ограниченности возможностей этого государства, субъективно ли — в силу несогласия его правящего класса с политикой царя. Сложный элитный консенсус правящей асабийи, который сложился при его деде и существовал еще во времена Избранной рады и Земских соборов, разрушился — теперь Иван ополчается на боярство, в котором видит источник фронды, что же касается клерикальной корпорации, то ее интересы он растоптал на Стоглавном соборе.

Перманентная революция Грозного, с «военным коммунизмом» и «продразверстками» оборачивается разорением страны, и в итоге ему приходится отступить, проводя политику нормализации. Но поздно — деструктивные стихии уже вырвались наружу, элитный консенсус разрушен, что в итоге приводит к процессу, известному в русской историографии под названием «Смуты». Военная экспансия — надлом — охота на ведьм, такой была траектория маршрута, приведшего к ней.

6. «Смута» — несостоявшаяся национальная революция

События начала XVII в России были одними из интереснейших в ее истории и одними из наиболее важных для последующего хода ее развития. Поэтому неудивительно, что господствующей исторической мифологией они оболганы и искажены, как мало какие другие.

До сих пор эти события называются «Смутой», словом, предполагающим «порядок» тирании как норму, а попытку изменить его как девиацию. Меж тем, если сопоставлять события т. н. «Смуты» с событиями, происходившими примерно в тот же период в Западной Европе, не останется сомнений, что они были русским аналогом революционных движений Нового времени, приведших к ее трансформации в систему зрелого Модерна.

В частности, на рубеже XVI–XVII веков, растянувшись примерно на столетие, происходит буржуазно-национальная революция в Нидерландах, движущей силой которой были — запомним это — голландские пуритане. В середине XVII же века происходит и национально-пуританская, буржуазно-крестьянская революция Кромвеля в Англии. События рубежа XVI–XVII веков в России надо рассматривать в том же историческом контексте, однако, так как в отличие от Нидерландов и Англии они завершились победой сил контрреволюции, сумевших оседлать национальную революцию и украсть ее результаты, обслуживающая их интересы историография сумела интерпретировать эти события так, что их суть до сих пор мало кому понятна.

Это системная проблема — абсолютно революционные, эпохальные движения и силы до сих воспринимаются у нас через призму каких-то лубочных, инфантильно-идиотических ярлыков вроде «самозванец», «семибоярщина» и т. п. Мне неоднократно уже приходилось писать о том, что его восприятием через призму соответствующего ярлыка — «ереси жидовствующих» убито понимание такого грандиозного явления русской духовно-политической истории как аналог пуританского реформизма и арианства, суть которого не видится из-за его ассоциации с «жидами». Так же дело обстоит с навешиванием ярлыков на участников событий XVII века, причем, там эти ярлыки идут прямо таки один за другим.

Революционное движение, пережившее четыре (!) реинкарнации его лидеров-аватар, рассматривается как движение «самозванцев» — «Лжедмитриев». Наряду с этим, они рассматриваются как «польско-литовская интервенция», а борьба с ними как народно-освободительная, при том, что уже «Лжедмитрий II» (еще один ярлык) выступил против «поляков». В то же время «законный правитель» Василий Шуйский для борьбы с ним обратился за помощью к шведам, оплатив услуги их экспедиционного корпуса русскими территориями, отданными по Выборгскому трактату, и будучи свергнут своим народом, закончил жизнь как верноподданный польского короля Сигизмунда III, которому он присягнул. К слову, с последним он взаимодействовал еще будучи «законным правителем России» — именно в борьбе против «Лжедмитрия II», ряды которого объединили противников обоих монархов.

«Поляки» это тоже сам по себе ярлык, учитывая то, что Речь Посполитая на тот момент представляла собой не национальное польское государство, а транснациональную монархию — федерацию трех народов: польского, литовского и руського (западнорусского, малорусского — предков украинцев и белорусов). Соответственно, кроме поляков и балтов-литовцев, ближайших родственников восточных славян, в мультинациональных силах выходцев из Речи Посполитой — как противников своего короля, объединившихся с великорусскими революционерами, так позже и правительственных сил — участвовало немало малорусов. Ходкевич, Сагайдачный, Сапега, Вишневецкий, Лисовский и многие другие военно-политические лидеры были не большими «поляками», чем Василий Шуйский, под конец жизни давший присягу Сигизмунду III. Все это была старая руська шляхта, казачьи гетманы, видевшие Малую Русь ее центром, а Великую Русь рассматривающие как ее отбившуюся от рук окраину, которая должна быть возвращена законным владельцам.

Такой же натяжкой является и классификация этих событий как национально-освободительной борьбы на протяжении большей их части — одни местные противоборствующие в них силы воевали против других, причем, поддержки внешних сил искали и те, и другие, не раз меняя союзников и противников. Само противостояние при этом зачастую носило транснациональный характер — как уже было указано, московские и посполитские власти могли совместно противостоять великорусским и посполитским повстанцам, при этом первые привлекли для этого шведские силы, для борьбы с которыми в Россию потом был введен правительственный контингент воюющей с Швецией Речи Посполитой. Больше того, уже после овладения Москвой силами ополчения Минина и Пожарского, которое трактуется романовской историографией как «изгнание интервентов», на созванном ими Земском Соборе на русский престол совершенно легально были выдвинуты и рассматривались и иностранные претенденты: сын Сигизмунда III — Владислав, сын шведского короля Карла IX — Карл Филипп, и выдвинутый связанными с английском капиталом московитскими кругами король Англии — Яков I. Кстати, последнее совершенно не должно удивлять в силу не только укорененности английского капитала и его русского лобби, начиная с «английского царя» Ивана IV, но и той роли, которую эта партия сыграла в финансировании ополчения Минина и Пожарского.

Что касается смены союзников и противников, одно из главных препятствий, которые необходимо устранить для адекватного восприятия этих событий, это их линейное восприятие. В частности, создается впечатление, что всякие русские авантюристы и смутьяны последовательно противостояли законной национальной (хоть и слабой) власти при поддержке интервентов и были таким образом их вольными или невольными пособниками. В реальности же, отец и серый кардинал будущего «законного правителя» России, приведенного к власти ополчением Минина и Пожарского — Филарет был и в лагере этих смутьянов, идеологически поддерживая их притязания в качестве назначенного ими патриарха, и в лагере «поляков», поддерживая избрание русским царем их королевича Владислава, будучи у них в плену. Напротив, движение «Лжедмитрия II» с определенного момента противостояло «польским» притязаниям, мобилизуя своих сторонников под патриотическими и антипольскими лозунгами. Равно, противостоящие вчера друг другу стороны сегодня уже могли сражаться по одну сторону, как это было с болотниковцами и московитскими боярами.

Так какова же было логика событий, которые фактически можно охарактеризовать как Первую незавершенную русскую революцию?

Надо признать, что у раннего Ивана IV помимо государственно-экспансионистской прослеживалась и четкая национал-революционная повестка. Иван легитимизировал свою власть не только как сакрально-династический лидер — потомок Августа, на что он упирал в полемике с Курбским, но и как харизматический вождь, имеющий мандат от народа на борьбу с его внешними и внутренними врагами. Репрессии Ивана против истеблишмента, обернувшиеся массовым террором, опустошили Россию, и роспуск им Опричнины указывает на то, что он и сам, возможно, хотел вернуть ситуацию, если не к моменту до их начала, то по крайней мере нормализовать свое правление, превратившееся в перманентное чрезвычайное положение. Но продолжил эту политику нормализации уже пришедший к власти после Ивана Борис Годунов — сперва регентом при малолетнем наследнике Дмитрие, а после его смерти (с высокой вероятностью — убийства) — царем по праву избрания, но не по праву царской крови.

Надо сказать, что политика Годунова имела двойственный характер. Если началось его правление с определенного смягчения порядков в государстве и экономической либерализации, то в последующем оно обернулось закрепощением крестьян и усилением репрессий против фрондирующих бояр. Помимо этого двумя важными обстоятельствами его правления были кризис царской легитимности и усиление церкви, которая при нем обретает свое патриаршество. С одной стороны, последнее можно считать кульминацией всей политики, фундамент которой был заложен греческой партией в Московии и лично Софией Палеолог — превращения Москвы в «Третий Рим». С другой стороны, надо понимать, что при Грозном не было никакого патриарха, зато его царская власть была бесспорной. Сам он был таким образом интегральным религиозно-политическим вождем с мистическим уклоном — модель скорее гибеллинская, но не гвельфская, и при этом обладал харизматической легитимностью вождя, опирающегося непосредственно на народ в обход элиты. И именно за это народом ему прощалось многое…

Годунов не обладал преимуществами Ивана, но при этом при нем начинали все сильнее давать о себе знать издержки правления последнего. Но так как Годунову их было не за что прощать, это приводило к развитию двух тенденций: с одной стороны, антиугнетательских, освободительных чаяний, с другой стороны, чаяний истинного царя, справедливого вождя, который защитит народ от узурпаторов его власти.

Борис Годунов (портрет-реконструкция)

Феномен так называемых «Лжедмитриев» надо воспринимать именно в этом контексте. Вне зависимости от того, кем был, по крайней мере, первый из них как реальная личность, он гениально сумел аккумулировать в своем образе и политике эти два запроса. Объявив себя чудесно спасшимся царевичем Дмитрием, то есть, законным царем, придя к власти, он при этом стал проводить политику именно в интересах широких слоев населения: амнистия жертвам репрессий, отмена наследственного закрепощения и существенное ограничение личной зависимости крестьян от помещиков, увеличение земельных наделов частных землевладельцев за счет монастырских земель, передача полномочий по взиманию налогов на места, борьба со взяточничеством. Кроме того, новый царь свободно общался со своими подданными, гуляя по городу, что был абсолютно диковинно для Московии, активно рассматривал их жалобы и ходатайства.

Была ли это политика реально выжившего царевича Дмитрия или нет, верил ли тот, кто себя за него выдавал, что является им, или нет, не так важно, потому что эта политика попала в самое яблочко широких ожиданий, что далеко необязательно произошло бы в случае правления исторически достоверного сына Ивана Дмитрия, но стало следствием того, что выдававший себя за него сыграл роль идеального царя. С этой точки зрения вместо заезженного термина «Лжедмитрий», закрепленного в российской историографии при Романовых, я предлагаю говорить о «воображаемом Дмитрие». Подобно концепции «воображаемого сообщества» Бенедикта Андерсона для нее непринципиальна физическая тождественность, а принципиально именно восприятие кого-то в том или ином качестве. Ведь, строго говоря, сегодня неочевидна и реальность Рюриковичей, точнее, физическое происхождение претендентов на это звание от одного реального предка с таким именем, если он вообще был и был именно тем, за кого его принимают. Однако очевидно, что вне зависимости от этого Рюриковичи были реальной силой как «воображаемое сообщество», происходящее от князя Рюрика генетически или только мифологически.

Итак, воображаемый Дмитрий в момент появления и стремительного захвата власти, судя по оказанной ему поддержке и возложенным на него надеждам, стал оптимальным воплощением архетипического идеала справедливого народного царя. Основания ненавидеть нового царя были главным образом у истеблишмента, а именно двух его групп: боярства, для которого он был продолжателем политики абсолютизма, не считающегося с их притязаниями на власть, но с явно сомнительной легитимностью, и православной церкви, за счет имущества которой он проводил свои популистские реформы и которая не без оснований подозревала его в стремлении подорвать ее гегемонию путем как минимум разрешения инославной проповеди и религиозной конкуренции вместо ее монополии, а как максимум — объявления унии.

Воображаемый Дмитрий был свергнут и предположительно убит в результате мятежа, организованного амнистированным им Василием Шуйским, который ударил по уязвимому месту нового царя — «полякам», которые прибыли с ним в Москву и вели себя не самым лучшим образом. Но уникальность его феномена заключается в том, что несмотря на явную сомнительность его личности, популярность его политики и образа, запрос на них, были таковы, что после его (предполагаемого) убийства в результате боярско-церковного переворота, позволили им реинкарнироваться еще несколько раз — в лице тех, кто снова и снова объявлял себя чудесно спасшимся царевичем, и продолжателем его дела.

Василий Шуйский (портрет-реконструкция)

Таким образом, мы имеем дело с широким народно-вождистским движением, для которого конкретная личность царя была всего лишь воплощением его ожиданий. Что показательно, параллельно с ним в ответ на захват боярами власти и убийство народного царя, вспыхнуло стихийное, низовое революционное движение — восстание под руководством Ивана Болотникова. По ее эпичности и колоритности биографии личность последнего легко затмит Спартака — лидера одноименного движения. То ли сам казак, то ли бежавший к казакам, плененный во время похода османами и превращенный в раба на галерах, освобожденный немецкими моряками, живший в Венеции и Германии и вернувшийся на родину, чтобы присоединиться к движению народного царя — чем не сюжет, достойный красочного голливудского блокбастера?

За что боролись народные революционеры? За личную свободу, против закрепощения, за справедливого царя, убитого узурпаторами-боярами, но чудесным образом, как им верилось, спасенного, чтобы вернуть людям свободу и восстановить подлинную власть. Пресловутое «самозванство» в этом контексте должно быть надлежащим образом осмысленно. Проблема в том, что люди жаждали лидера, который станет персональным воплощением их чаяний, но продолжали считать, что такой лидер должен быть только царской крови, веря в то, что бояре пытаются погубить его и присвоить его власть. С одной стороны, это позволяло таким лидерам самым невероятным образом «воскресать» — точнее, под их видом выдвигаться новым вместо убитых. С другой, на фоне неизбежных сложностей и поражений вера в чудеса начинала исчезать и на смену слухам о чудесном спасении царя приходили слухи, что царь ненастоящий.

Все это в конечном счете приводило эти многочисленные движения (четырех «Дмитриев» и Болотникова) к кризису легитимности. Не лучшим образом с ней обстояло дело у «легитимной власти», которая после череды предательств и свержений была представлена т. н. «семибоярщиной». Народная, национальная революция, которая должна была завершиться установлением воплощающей ее устремления власти, после неоднократного свержения и кризиса легитимности этой власти зашла в тупик. В этот момент — уже на ее излете страна действительно оказывается охваченной анархией, смутой, усугубленной разгулом иностранных военных контингентов и просто банд.

Реальный смысл военного ополчения, инициированного князем Пожарским при поддержке нижегородских деловых кругов и их английских партнеров, это не столько «национально-освободительное движение», сколько хунта. Но не в левацком понимании «кровавой хунты» и т. п., а в классическом — хунты как военных, в условиях хаоса берущих на себя ответственность за наведение порядка в стране. Будучи одной из многих национальных русских вооруженных групп на тот момент, в политическом отношении армия Пожарского была уникальна тем, что смогла, выдвинувшись по Волге из Нижнего Новгорода, укрепиться в Ярославле и создать в нем эффективное правительство. Оно не просто захватывало территории, но и организовывало на них администрацию, осуществляло успешную дипломатию как внутри страны с потенциальными союзниками, так и вне ее — с целью лишить поддержки своих противников и замкнуть все внешние отношения на себя.

Таким образом, хунта Пожарского победила не столько на полях сражения — это было уже следствием, а благодаря эффективной консолидации в своих руках ресурсов и дипломатической нейтрализации противников. Взятие ей под контроль Москвы играло скорее символическую роль чем определяющую, а анализ поведения посполитского экспедиционного корпуса во главе с руським шляхтичем Ходкевичем позволяет сделать вывод, что он не цеплялся за Москву до последнего (на это были обречены только отряды, блокированные в Кремле), а уйдя из нее, продолжил воевать еще на множестве фронтов, как России, так и за ее пределами.

Установив контроль над столицей страны, лидеры хунты в лучших традициях хунт не стали присваивать себе власть, а поставили задачу установить и легимизировать таковую через учредительное собрание — Земский собор.

Как было указано ранее, совершенно свободно на выборах нового царя были выдвинуты кандидатуры иностранных претендентов. Это и согласие их участвовать в этих выборах свидетельствует о том, что на тот момент такие региональные державы как Речь Посполитая или Швеция были заинтересованы не в военной оккупации России, а в ее стабилизации, осуществляемой Временным правительством, и достижении в ней своих целей политическим, а не военным путем. В целом, надо понимать, что на тот момент для Старого света, еще не принявшего форму мира суверенных государств-наций, династическая транснациональность была в порядке вещей. Не была исключением, как мы видим, и Россия, являвшаяся ее частью, вопреки образу, который ей создают сусальные патриоты. Более того, как показал позже опыт с приглашением Вильгельма Оранского на британский престол, иностранное происхождение монарха вкупе с сильными национальной элитой и обществом, могло быть фактором, способствующим учреждению ограниченной, конституционной монархии.

Однако именно этого сильного, а точнее зрелого общества и его элиты в России и не было. Иначе трудно объяснить тот факт, что новым царем был избран не один из военных лидеров, не человек царской крови и не влиятельный иностранный монарх на договорных (конституционных) условиях, а ничем не примечательный сын находящегося в посполитском плену «воровского патриарха» (поставленного патриархом «тушинским вором» — «Лжедмитрием II») Филарета.

Военной силой, поддерживавшей Романова, были казаки, но очевидно, что в таких сложнейших условиях учреждения нового государственного консенсуса, без влиятельнейшей политической поддержки этого для успеха было недостаточно…

Как было указано выше, Иван Грозный пытался быть интегральным религиозно-политическим имперско-народным вождем, встречая в этом качестве сопротивление представителей как боярских, так и церковных кругов. С его смертью эта интегральность распалась на несколько разнонаправленных элементов. Годунов, будучи царем из бояр, вел с боярством дела пряником и кнутом. Для того, чтобы устойчиво стоять над ним, как Иван, ему не хватало легитимности царской крови, для того, чтобы быть первым среди равных — эгалитаризма. Но Годунов снискал себе расположение церкви, в частности, учреждением Патриаршества, роль которого наши современники сейчас могут оценить на фоне борьбы вокруг украинского томоса (результатом которого, кстати, стало учреждение даже не Патриаршества, а только Митрополии).

Церковные лидеры, очевидно, были одним из игроков в событиях начала XVII века наряду с харизматическими военно-политическими лидерами разного рода, полевыми командирами и боярством. Как уже было сказано, Михаил Романов был сыном Филарета, а тот в свою очередь — одним из двух, наряду с казанским Гермогеном, видных церковных деятелей той эпохи. При этом, Гермоген был принципиальным борцом с «поляками» и «официальным» патриархом, поставленным Шуйским, а Филарет  —  патриархом параллельным. Таковым его сделал первоначально второй воображаемый Дмитрий в своем Тушинском лагере, по локации которого в историографии романовского государства его обозвали «тушинским вором». Таким образом, если второй воображаемый Дмитрий был «тушинским вором», то Филарета стоило бы считать, «воровским патриархом». И, опять же, интересен символизм — в кругах сегодняшней РПЦ бывшего местоблюстителя ее патриаршего престола Филарета Денисенко, впоследствии самовольно основавшего и возглавившего Киевский Патриархат в независимой Украине, считают за это самосвятом и еретиком. Однако кем же тогда считать митрополита, принявшего сан патриарха из рук «самозванца» и «вора», по официальной церковно-самодержавной версии? Да еще и потом, сидя в Польше, призывавшего возвести на престол освобожденной от поляков Москвы польского королевича? Тем не менее, все это не помешало его сыну признать вернувшегося из Польши в Россию отца ее официальным патриархом, хотя сегодня за то же самое Московская Патриархия обвинила Константинопольский Патриархат в узаконивании раскола и ереси. То есть, вопреки сусальной «славянофильской» легенде о симфонии властей в Московской Руси при Романовых до Петра, с их приходом власти и царская, и патриаршья власти оказались в руках одной семьи — то ли «воровской патриарх» Филарет проложил дорогу к власти сыну, то ли тот узаконил патриаршество отца.

Царь Михаил Романов (портрет-реконструкция)

Есть еще одна причина, которая позволяет считать церковный фактор ключевым не только в восхождении, но и в политике Романовых. Нет сомнений в том, что во всех этих событиях православие играло важную мобилизующую и маркирующую роль для определения свой-чужой. Действующими лицами со стороны «поляков», игравших роль раздражителя для всех русских в этих событиях, в значительной степени были природные выходцы из Руси, считавшие себя русинами. Но это были представители другого культурного круга — западнорусского, малорусского, которые, даже если не были униатами, в культурном отношении существенно отличались от великорусов. Для великорусской национальной стихии таким образом православие воспринималось как культурно-идентифицирующий фактор, и церковные лидеры эффективно использовали его для противостояния потенциальной униатской угрозе, исходящей из Речи Посполитой. Но надо понимать, что стихийное великорусское православие (древлеправославие) и интересы церковной корпорации в России были не идентичны. Последняя никогда не была великорусской или национальной в полной мере, будучи исторически связанной с греками и поддерживая интенсивные интеллектуально-корпоративные связи с малорусскими церковными кругами, несмотря на отторжение последних в Московии. Этим-то кругам через некоторое время и дал зеленый свет на уничтожение великорусского древлеправославия Алексей Михайлович, что осуществлялось самой церковью, московским патриархом Никоном. Таким образом, эту реформацию никак нельзя представить как самоволие цезаристской власти, напротив, скорее «цезари» Романовы были изначальным проектом той клерикальной партии, которая в итоге закономерно «зачистила» великорусское древлеправославие.

Великорусская национальная стихия, проявившаяся в низовых военно-политических движениях, в частности, в противостоянии малорусским амбициям, несмотря на видимость победы, в итоге оказалась политически неоформленной и проигравшей. По своей сути эта стихия изначально вдохновлялась царским архетипом, и показательно, что ее наиболее мощный выразитель — первый воображаемый Дмитрий был настроен антиклерикально (но не антирелигиозно), проводя реформы, противоречащие интересам церковной корпорации. Этот первый воображаемый Дмитрий был свергнут боярами при поддержке церковных кругов, в том числе, по обвинению в его неправославности на основании несоблюдения московских обычаев, так как он долгое время прожил в Речи Посполитой. Забавно, однако, что это не помешало тем же самым кругам через какое-то время принять реформы, вырвавшие эти обычаи с корнем, как и позже принять царя (Петра I), запрещающего им следовать, в отличие от первого воображаемого Дмитрия, который никому ничего не навязывал и не запрещал. Да, в итоге и церковь, и боярство будут ликвидированы Петром I как самостоятельные корпорации, да и реальная династия Романовых вскоре пресеклась, а та, что продолжила существовать под их именем после, имела к ним примерно такое же отношение, как они к Рюриковичам. Однако в долгосрочной перспективе клерикальную партию можно считать выигравшей от этих реформ. Ведь, пусть и с бюрократическим Синодом во главе, как религиозная корпорация она сохранила абсолютную монополию на русских. А то, что эта монополия для большинства русских свелась в основном к ритуально-обрядовому церемониалу, так кто сказал, что ей было нужно что-то большее?

7. Асабийя Романовых — могильщик Великороссии

В целом, едва ли можно считать избрание именно Романовых причиной каких-то драматических последствий для России. Объективно они проводили политику, сформировавшуюся при Борисе Годунове, против которой и была направлена несостоявшаяся великорусская национальная революция. Это была политика в интересах русского аналога гвельфской партии — неспособной создать олигархическую республику (пусть и с выборным царем) элиты, нуждающейся в лидере, опирающемся на церковь. Дом Романовых, первоначально соединивший в своих руках патриарший и царские престолы, таким образом стал просто точкой сборки этой партии — асабийи Романовых, как ее можно называть в контексте нашего повествования.

И здесь требуется сделать важное терминологическое пояснение. Когда я пишу о клерикальной партии, то я пишу именно о клерикальной партии, а не о духовенстве в каноническом понимании. Так, тот же Филарет, будучи изначально боярином, был насильно пострижен в монахи и потом превратился в политическую фигуру, играющую на церковном поле. Равным образом, и миряне братья Траханиоты в свое время были видными представителями клерикальной партии, не занимая никаких позиций в иерархии духовенства, равно как и Иосиф Волоцкий был всего лишь игуменом монастыря, что не мешало ему определять политическую повестку церковной корпорации. И сегодня на примере РПЦ мы можем назвать немало достаточно высокопоставленных представителей духовенства, которые держатся вдали от политики, и немало мирян, которые в отличие от них являются активными и видными представителями клерикальной партии, ибо продвигают соответствующую социально-политическую повестку. Клерикализм в этом смысле есть ничто иное как использование церкви в политических целях одновременно с использованием политики для укрепления позиций церкви, превращение церкви, либо другой религиозной корпорации в инструмент и центр политической мобилизации. И с этой точки зрения условно можно говорить о русском аналоге гвельфской партии и клерикалах как политической силе в событиях XVII века.

Сами эти события имели двойственный характер. С одной стороны, их итогом стало возвращение власти тех церковно-боярских кругов, на которые пытался опираться Борис Годунов, и с выступления против которых под руководством харизматического народного царя и в последующем просто харизматических вождей, начались низовые, национально-революционные по сути движения, представляющие собой стихийную форму проявления политической субъектности нации, ее желания вершить свою судьбу.

Все эти движения были интересны тем, что они не были организованы сверху, государством, а действовали либо прямо против центральной власти, либо в качестве реакции на ее ослабление. Возникшая в Нижнем Новгороде хунта Пожарского не была исключением — это было движение национально-политической самоорганизации, возглавленное военной элитой при поддержке местного и партнерского иностранного капитала. Превращение этого движения в хунту — не только армию, но и правительство, которое при этом не поддалось соблазну присвоить себе власть, но было достаточно зрелым для осознания необходимости выборного учреждения нового государственного порядка — еще одно свидетельство его качества де-факто национального авангарда в тот момент. Ведь впервые Российское государство учреждается не княжеской династией, не благодаря ханскому ярлыку, а фактически воссоздается из руин тем политическим субъектом, что демонстрирует все признаки политической нации.

Однако эта нация не сумела закрепиться как нация общественного договора. Учредив консолидированную власть, она не сумела задать для нее тех правовых и институциональных рамок, которые бы заставили ее считаться с незыблемыми политическими, религиозными и просто личными правами, обеспечивающими существование этой нации.

Земские соборы так и не стали национальными парламентами, не только в буржуазно-демократическом, но и в полноценном сословно-представительном смыслах. Потенциал развития в этом направлении у них, очевидно, был. Однако Романовы, на первом этапе вынужденные привлекать их к решению государственных вопросов, в итоге сводят их на нет. Опять же, винить в этом только их было бы неправильно — в других европейских странах монархи тоже стремятся к установлению абсолютизма, однако, в ряде случаев сословия оказывают этому сопротивление. Очевидно, решающую роль в этом играет идея права, то есть, осознания своих вольностей, неотчуждаемых прав, личностного достоинства, в конце концов, с которыми при любых обстоятельствах обязана считаться власть. Увы, этого-то и не видно у великорусского общества в Московии — если в Англии Великая Хартия Вольностей появляется уже в XIII веке, ставя во главу угла права свободных англичан и их институциональные гарантии, то принятое одним из последних Земских соборов в 1649 году Соборное уложение представляет собой явно государство-репрессивно-центричный свод законов, никак не ограждающих права подданных от произвола суверена.

Патриарх Никон (портрет-реконструкция)

С таким подходом удивляться поведению этой власти в дальнейшем, конечно, нет смысла. Религиозная реформация, начатая ей в середине XVII века должна быть рассмотрена под этим углом. Кто уполномочивал власть фактически менять религию народа? Последний полноценный Земский собор состоялся в 1653 году и принял в состав России левобережную Украину, к чему мы еще вернемся. А церковный собор, на котором были приняты решения о принудительной и воинственной реформации московского древлеправославия, состоялся год спустя.

Почему вполне уместно говорить не о каких-то незначительных обрядовых реформах, как их пытаются представить их апологеты и адвокаты, а фактической смене национальной религии великорусского народа? Как показали автор почти отовсюду удаленного богословско-социологического труда «Понятие „скверна“ („погань“) в средневековой Руси и современном старообрядчестве» протоиерей Георгий Крылов и бурная (мягко говоря) реакция на него современных православных («никониан»), разными у древлеправославных великорусов и пореформенных никониан были не отдельные обряды, а само мировоззрение.

Прот. Крылов наглядно объяснил, что до никоновских реформ древлеправославные великорусы фактически жили по своему «шариату». Подобный провокационный для православного сознания термин используется мною не просто так. Обсуждение удаленной с первоначально опубликовавшего его сайта «Богослов» статьи прот. Крылова продемонстрировало, что понимание современными православными мирянами и клириками сути ритуальных правил и ограничений, существовавших у древлеправославных великорусов, невозможно на платформе возобладавшего в христианстве маркионовского мышления, противопоставившего Новый Завет Ветхому. Но как оно будет непонятно или даже чуждо подавляющему большинству современных христиан, так, с первого взгляда, оно будет предельно ясно религиозно практикующим мусульманам, живущим по шариату, или иудеям, живущим по галахе.

Великорусский древлеправославный «шариат», описанный прот. Г. Крыловым, устанавливал для придерживающихся его правила досконального регулирования всех, включая мельчайшие детали, аспектов жизни, так же, как это делают исламский шариат и иудейская галаха. Это и правила ритуальной чистоты, разделение вещей и действий на чистые и нечистые, подробная регламентация половой жизни через эту призму, правила приготовления и вкушения пищи и запреты в этой сфере, домохозяйство, социальные отношения, рождения и похороны. Словом, юридическое регулирование всей жизни человека, с момента его появления на свет и до его ухода из этого мира.

Казалось бы, что в этом такого принципиального, что вызвало столь бурные эмоции у критиков данной статьи? Речь, ни больше, ни меньше, идет о противоречии широко распространенной среди современных христиан идее, согласно которой «новозаветная», в терминах сравнительного религоведения «ортодоксальная» религия христианства  противостоит  «ветхозаветным» и «ортопрактическим» религиям — иудаизму и исламу. Ведь, с этой точки зрения, благовестие Нового Завета означает ни что иное, как отмену Ветхого Завета, а Закона как конкретного религиозно-юридического руководства жизнью верующего — Благодатью, понимаемой как совокупность мистических и/или моральных инспираций, наличие которых освобождает христианина от «бремени» Закона. Однако оказывается, что до раскола, то есть до никоновской вестернизаторской реформации древлеправославные великорусы не только жили по собственному «шариату», но и видели в этом глубокий религиозно-мистический смысл, а никак не проявления языческо-магических суеверий, которыми их пытаются объяснить их оппоненты.

Соответственно, становится понятным и поистине эпохальный масштаб и последствия никоновской реформации (именно так — Реформации, а не просто «реформ»), их буквально катастрофический характер для великорусского древлеправославного сознания и уклада.

То, что пытаются представить как сугубо обрядовый спор о двое- или троеперстии, посолони или противосолони, на самом деле было вопросом непримиримого религиозного, мировоззренческого и, более того, онтологического размежевания.

Непримиримость мировоззренческого конфликта сторон в этом споре, опять же, будет проще понять скорее мусульманам или иудеям, чем современным христианам. При том, что внутри исламской, равно как и иудейской юриспруденции существует целый спектр позиций, по которым существуют расхождения, относительно того, что является дозволенным или запретным, чистым или грязным, само деление на то и другое, то есть, признание того, что каждая вещь или каждое действие имеют правовой статус («хукм»), относящий ее к тому или другому, не вызывают сомнений ни у одного мусульманина или иудея. Поэтому «такфир», т. е. обвинение в неверии, отпадении от ислама, не может быть осуществлен за простое несоблюдение или нарушение человеком практических предписаний ислама, однако, при отрицании человеком самого шариата, то есть свода постановлений о дозволенном и запретном, он не просто возможен, но и обязателен.

И если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, становится понятным, почему те, кто сохранили верность «старой вере» или, если угодно, древлеправославному «шариату», были готовы не просто уходить в скиты, чтобы сохранить их, но и принимать мученическую смерть со своими семьями и малыми детьми, чтобы спасти их от вероотступничества в их понимании.

Но пропасть раскола, как уже было сказано, пролегла не только по религиозному критерию, разделив один народ на «верных» и «еретиков» — раскол спровоцировал размежевание между двумя этими частями на глубинно онтологическом уровне. Если соблюдение староверами своего «шариата» имело одной из целей жить в ритуальной чистоте и быть ритуально чистыми, сторонящимися ритуальной нечистоты (скверны, погани) и очищающимися от нее, то те, кто сознательно переставал это делать, по определению не могли восприниматься иначе как носители этой «скверны». Поэтому вполне понятно, почему прикосновение этими людьми даже к вещам из обихода «чистых» оскверняло последние, в связи с чем с такими людьми нельзя было есть из одной посуды.

Для поборников старого уклада, который зиждился на православном «шариате», ломка народа никонианской реформацией означала не просто вероучительную апостасию, но и онтологическое осквернение последнего. Те, кто сумели этого избежать, спасти свою религию и свою бытийность, в такой перспективе воспринимались как библейский «остаток» на фоне падшего «Израиля».

Сегодня зачастую приходится слышать, что не надо де «идеализировать старообрядцев», однако, автор этих строк как не принадлежащий ни к одной из этих религиозных номинаций, по определению не ангажирован ни с ними, ни с «никонианами». Поэтому рассматривает этот вопрос с религиозно нейтральных, национально-исторических позиций. Позже я собираюсь вернуться к тому, почему старообрядческий проект в России исторически не состоялся, что уже вполне можно констатировать. Однако надо понимать, что на тот момент московское древлеправославие было духовным хребтом формирующейся великорусской нации, которая проявила себя снизу, и учредила в 1612 году государство, рассматриваемое ею как свое. Это государство, однако, в лице спайки Романовых, Никона и малорусских церковников фактически объявило войну религии этих старых великороссов-московитов, а их самих превратило в отверженных, парий, отщепенцев. Что в свою очередь привело к кристаллизации староверов как этнополитической антисистемы.

Нравятся кому-то старообрядцы или нет, в историческом смысле они оказались носителями парадигмы нации как формы низовой самоорганизации, основанной на общих ценностях, принципах и законах. Парадигма такой нации была отвергнута государством асабийи Романовых и Московского патриархата, в которое превратилось учрежденное в 1612 году великорусское государство. Но, что важно, эта отвергнутая «своим» государством нация, кристаллизовавшись в сопротивлении ему, сумела вести с ним неравную борьбу на протяжении почти трех веков, пока явление принципиально нового типа — коммунистический проект — не похоронило и первое, и второе.

Именно старообрядцы стояли во главе большинства казачьих восстаний XVIII века и поддерживали их со стороны великорусов. Это они до такой степени ненавидели существовавшее государство и всю его систему, что были готовы идти на взаимодействие с его внешними врагами — от османов и австрийцев до Наполеона, не считая себя связанными перед ним никакими обязательствами. Это они, проиграв в открытой борьбе, сумели стать в XIX веке «малым народом», обладающим навыками солидарности, которые позволили им собрать в своих руках большую часть крупного российского капитала. Именно выходцы из старообрядческих семей в начале XX века составляли немалую часть членов оппозиционных партий, а также финансировали их, внеся таким образом свою лепту в сокрушение империи.

Неудивительно, что сегодня среди тех, кто рассматривает романовскую империю как идеальную «историческую Россию», распространен взгляд на староверов как на фанатичных сектантов, периодически становящихся орудием внешних заговоров против нее. Многие из таких людей считают себя русскими националистами или даже русскими европейцами, а этих «фанатиков» — врагами «европейской русской нации». Однако надо понимать, что такой национализм ретроспективно исходит из принятия нации как произвольно созданного государством продукта. Что самое забавное, эти же люди, часть из них, сегодня настаивают на том, что фундаментом нации должно быть непоколебимое гражданское общество — система солидарности собственников, горожан и отцов крепких самодостаточных семей. Но ведь именно такими людьми и были староверы — эти великорусские пуритане, которых искореняло романовское государство.

Когда староверов обвиняют в религиозном фанатизме, надо понимать, что на Западе в авангарде буржуазных революций зачастую стояли люди именно такого типа — истово верующие и с жесткой религиозной дисциплиной и самоограничениями. Еще одна особенность — часто такие люди вдохновлялись не столько Евангелием, сколько Ветхим Заветом, что присуще и американской библейской традиции, и европейскому кальвинизму. В основном такие религиозные номинации распространялись среди северо-европейских, преимущественно германских народов. А вот народам романской культуры больше свойственно развитое схоластическое мышление, обращение к Евангелию и аллегорическое толкование Ветхого Завета через его призму, больший эстетизм.

Если мы посмотрим на религиозную ситуацию в Великороссии под этим углом, то увидим определенные закономерности, проявляющие себя часто поверх внешних конфессиональных границ. Например, знаменитый малорусский национально-церковный деятель Мелентий Смотрицкий, начав как борец против унии, после своего путешествия по землям православного мира и более тесного знакомства с реалиями Московии, стал ее апологетом. Что интересно, культурные установки Смотрицкого при этом оставались неизменными, что в его антиуниатский, что в его униатский периоды — он был характерным представителем именно западно-руського, восточноевропейского культурного пространства, и считал, что его представители сохраняют свою этническую идентичность, независимо от того, к какой конфессии они относятся.

С такого ракурса религиозно-политические события в России начала XVII века с участием малорусов будут выглядеть уже по-другому, чем их обычно принято считать. Так, если официальная историография считает их победой, в том числе, православия над унией, то в религиозных реформах Никона никаких проблем для этого православия она не видит, более того, рассматривает их как развитие этой победы.

Однако в начале XVII века победили не просто православные реальных или мифических униатов, а именно великорусы, которые не приняли господства Речи Посполитой с малорусами как ее составной частью. Но несмотря на это, Романовы, все более эмансипирующиеся от контроля со стороны великорусского народа, который они сворачивали вместе с Земскими Соборами, в религиозной политике сделали ставку на малорусские церковные кадры, органических представителей того культурного мира, о котором писал Смотрицкий.

Мелентий Смотрицкий (портрет)

В свою очередь, староверы-великорусы конфессионально были православными, а гегемония православия в Великороссии утвердилась после расправы над «жидовствующими». Но что отличало т. н. «жидовствующих»? Именно ветхозаветно-законническая ориентация, то есть, северный пуританский тип религиозности, который характерен и для староверов.

Кстати, неслучайно, что это «жидовство» (бессмысленный ярлык, так как последователи этого движения признавали и Иисуса, только считая его не Богом, а сыном Божьим, как унитарные христиане) больше всего было распространено именно в северных землях Руси, в частности, в Новгородской республике, хотя присутствовало и в Москве до его разгрома. Казалось бы, что может быть общего у республиканского Новгорода и царистской Московии — этих политических антагонистов? Однако антагонизм этот был скорее такого типа, как у Афин и Спарты, которые все же осознавали свою эллинскую общность. Этнически, лингвистически, как было показано ранее, великорусская народность сформировалась из смешения новгородского и московитского элементов. Именно новгородские ушкуйники первыми из русских проникали в Поволжье и Сибирь, да и после разгрома Новгорода Иваном Грозным тысячи новгородцев переселили в Московию. Напомним в этой связи, что сам Грозный помимо прочего называл себя «царем Израильским» и стремился создать «новый Иерусалим».

Все это позволяет предполагать наличие различных типов религиозности на территории бывшей единой Руси — южного и северного, проявляющихся сквозь меняющиеся конфессиональные границы. В политической плоскости, хоть «жидовствующие» и были искоренены в Московии с подачи именно греческой, юго-западной партии, в момент раскрытия ее самобытной политической культуры образ Ивана IV как интегрального религиозно-мистико-политического вождя выходил за рамки принятого в кафолическом мире разделения царской и церковной властей, выглядя скорее как обращение к ветхозаветному архетипу Пророков и Судей. Никонианские реформы в результате которых клерикальный истеблишмент укротил великорусскую народно-вождистскую стихию, в этом смысле можно считать второй волной экспансии юго-западной, на этот раз малорусской религиозной парадигмы на северо-восточную, великорусскую почву. Политически ее целью было создание «просвещенной христианской монархии» западного типа и реформация сверху, в то время как великорусская стихия, проявившая себя в начале XVII века, тяготела к модели «Божьего народа» с судией или царем во главе или фактически реформации снизу и пуританизму, который в последующем усвоили выдавленные в подполье староверы.

Отстоявшая в начале XVII века свою духовную и национально-государственную самостоятельность Великороссия, доверив власть Дому Романовых, утратила сперва первую — в результате Никоновских реформ, а потом и вторую — в результате создания Петром I новой, бескорневой империи, чьим средоточием стал абсолютно чуждый для великорусской народности город.

«Победа над поляками» в 1612 году в такой перспективе выглядит уже не столь очевидной. Если Московия встретила эти события великорусским прото-национальным государством, хоть и разрастающимся за счет «инородческих» овладений, то Речь Посполитая вошла в них уже как империя — федерация польского, литовского и (мало-, западно-) руського народов, точнее, их элит (шляхт). Выше уже отмечалось, что целью великорусских «самозванцев» ни в коем случае не было присоединение Великороссии к Речи Посполитой — максимум за ее услуги по содействию в разворачивании повстанческого движения планировалось отплатить деньгами. Однако даже если принять наиболее неблагоприятный для великорусского дела вариант, то в чем бы он заключался? Великая Русь могла быть присоединена не к «Польше», которой как самостоятельной геополитической единицы тогда еще не существовало, а к Речи Посполитой, а именно ее «руськой» части. В таком случае, учитывая усиление в ней русько-православного компонента, эволюция Речи Посполитой пошла бы в противоположном направлении от того, что стал неизбежен после краха посполитско-руських амбиций в Великороссии, после чего она начинает стремительно полонизироваться и латинизироваться (католицизироваться). Напротив, это была бы империя с преобладающе православными населением и территориями, по сути, мало чем отличающаяся от возникшей в последующие два века Российской империи, которая присоединит к себе не только Малую и Белую Русь, но и ту же Польшу с Прибалтикой, с той лишь разницей, что центр ее располагался бы не на западе (например, в Вильно), а на востоке — сперва в Москве, а затем в Санкт-Петербурге.

А вот выданный ей на выходе продукт вряд ли бы сильно отличался. В середине XX века русский историк и культуролог Николай Трубецкой, убеждая украинцев не отвергать русскую культуру, подробно объяснял им, почему та ее версия, что была создана в романовской Московии после никоновской реформации и далее в Российской империи при участии их соплеменников, куда более «украинская» (на самом деле — малорусская), чем великорусская. В обсуждаемом гипотетическом сценарии было бы ровно то же, разве что, с одной стороны, она бы сохранила преимущественно славянскую основу, не подвергшись поверхностной германизации, произошедшей начиная с Петра, но с другой стороны, возможно произошло бы приобщение инкорпорированных в нее великороссов к западной правовой культуре, которая так и не проникла в Россию. Что же касается религиозного аспекта, то при таком усилении православного компонента в Речи Посполитой, православие в Великороссии вряд ли ожидала бы большая вестернизация, чем в итоге осуществленная теми те малорусскими церковниками при Никоне и Алексее Михайловиче.

Что касается основной массы великорусского населения, то после поражения собственной национальной революции его не ожидало ничего хорошего ни при «романовском», ни при «посполитском» сценариях. Впрочем, современный русский историк и публицист Федор Мамонов считает, что «польское иго» могло бы способствовать русскому нациегенезу в сопротивлении ему, на артикулированной великорусской основе. Не вполне соглашаясь с некоторыми его прогнозами, входящими в противоречие со сделанными мною выше, в целом считаю эти его рассуждения вполне разумными:

«…многие пороки русской истории могли бы быть скорректированы по итогам удачного для Польши (Речи Посполитой) завершения событий Смутного времени. Не в том смысле, что „цивилизованные поляки научили бы диких московитов пользоваться вилкой“. И даже не в смысле „рождения славянской сверхдержавы четырёх (вместо привычных трёх) народов“. Негативную трактовку польско-литовского ига (вкупе с черкасскими зверствами) я бы оставил; „позитив“ от такого исхода надо искать не в самом факте польского триумфа, а в его последующем преодолении побеждёнными московитами. „Ирландизацию“ (ну или украинизацию, как нынче модно говорить) великорусов в ходе чинимых новоявленными „старшими братьями“-поляками насилий в областях религиозной, этнической и, что важнее всего, социально-политической.

Перво-наперво, русские получили бы прекрасную возможность прочувствовать на себе неумолимо надвигающееся крепостное право („панщину“) в этническом измерении — как белорусские и украинские селяне, ставшие „быдлом“ для шляхтичей. Ситуация в Смоленском наместничестве 1611–1654 гг., которое стало „испытательным полигоном“ для Контрреформации, рассеивает иллюзии насчёт варшавской веротерпимости. Когда твоим барином является русский служилый феодал — это одно дело, когда какой-нибудь пан Тадеуш — совсем другое. Ясней картина перед глазами. А это повлекло бы бОльшую демократичность и „антифеодальность“ грядущего русского национализма. Славянофильство середины XIX в. тоже несло в себе демократический заряд, но, полагаю, после пары веков господства нерусских королей и нерусских феодалов будущие аксаковы и шевыревы модифицировали бы свою доктрину в более радикальном духе. Русские дворяне не превратились бы в самодовольных помещиков и крепостников, но обеднели бы и срослись с „земскими“ низами, став чем-то наподобие испанских идальго и тех же польских шляхтичей: лихими людьми с древней родословной и „имуществом“ в виде одной только сабли. Таким образом, наряду с „демократизацией“ освободительного движения шла бы параллельная аристократизация народа путём насыщения его такими вот „кадрами“ обезземеленных вольных дворян.

Было бы неплохо, если бы заключённый между Владиславом Жигимонтовичем и русской „семибоярщиной“ договор февраля 1610 г. был бы оперативно нарушен польской стороной: в русской истории появился бы прецедент „общественного договора“, заключённого русской „землёй“ с иностранным монархом и им нарушенного. Соответственно, восстановление статус-кво между правителем и „народом“ (расширение которого за рамки аристократии неизбежно) стало бы всеобщей целью. Пример восстания поляков 1830 г. против польского короля Николая I не даст соврать. Заодно появился бы стимул к постижению московскими боярами конституционной „премудрости“. Авось какой-нибудь „любомудр“ из протестантских стран в пику папежникам и взялся бы за написание „Конституции государства Московского“ (писал же Жан-Жак Руссо конституцию для поляков). Сергеев и тот, при его немилосердном настрое к русской истории, умеренно хвалит „национально-освободительное движение“ 1610–1612 гг. за проблески „конституционного“ мышления. Но Второе Ополчение победило и стоявшие перед ним проблемы отпали. А тут представьте, что оно проиграло, и в историю вошёл не Земский Собор 1613-го, а созданный повстанцами „Совет Всея Земли“ — символ несбывшихся надежд.

Кстати, о международных контактах. Заигрывание с протестантами имело место и при первых Романовых (откуда и пошли „полки иноземного строя“). Присоединение Московской Руси к Речи Посполитой, в геополитических условиях Тридцатилетней войны, привело бы к углублению взаимных симпатий между православными и протестантами. Не только религиозный синтез типа кальвинистского исповедания константинопольского патриарха Лукариса, но и, что для нас важней, экспорт политической философии. Томас Гоббс и Джон Локк по-великорусски. „Ксенофобская тираномахия“ против польских королей, схожая с бунтом жителей Нижних Провинций против испанских Габсбургов и французов против клана Медичи. Отряды боярско-дворянских „перелётных гусей“ (если следовать ирландским аналогиям) в армиях Швеции, Бранденбурга и, чего уж там, Блистательной Порты/Крымского ханства (всего лишь проекция польско-османского „братства по оружию“ времён Барской конфедерации и пшекских козаков Чайковского в Крымскую войну). В Лондоне, Париже и Вене выпускались бы памфлеты московских эмигрантов против „окаянного сарматского деспотизма“.

Само собой, при таком развитии событий был бы лучше отрефлексирован именно великорусский национализм, не растворённый в „общерусскости“ и не затёртый панславизмом. Возвышение Московского государства в 15–16 вв. рисовалось бы в совсем иных тонах: прерванный полёт молодого орла вместо „азиатского подавления новгородской/рязанского/литвинской свободы“. Вместо освоения необъятных просторов и „омовения ног в Персидском заливе“, великорусы приобрели бы компактные, но кровоточащие объекты реваншистского рессантимента: „Эльзас“ в виде Смоленской земли, истерзанной контрреформаторами, и „Лотарингию“ — Северщину, где бы старомосковские служилые люди вступили бы в острый конфликт с новоприбывшими запорожскими переселенцами. Уже не украинцы ставили бы русским в вину сожжение Батурина, а русские украинцам — сожжение Путивля козаками Сагайдачного. Иначе бы трактовались некоторые персонажи Смутного времени: вокруг царя Василия Иоанновича, скорее всего, сложился бы ореол трагического вождя сопротивления, проигравшего „русского Верцингеторикса“. Картину „Присяга Шуйского Сигизмунду“, наверняка бы, нарисовал какой-нибудь русский художник-патриот в Париже, насмотревшись на схожие патриотические полотна французских художников на тему сдачи галльского вождя Цезарю.

Что неясно, так это отношение „Республики четырёх народов“ к гигантским пространствам Сибири. Возможно как проникновение польско-белорусско-украинской колонизации (в дополнение к предыдущей великорусско-казачьей), так и возникновение антипольских русских государств, этой колонизации противодействущих. Трансформировались бы эти „островки“ русского сопротивления в наши „13 штатов“? Интересная судьба ждала бы Казанское государства Никанора Шульгина. Как бы среагировало это русско-татарское государство на польскую экспансию? Опять же, учитывая, что ляхи тогда ещё не доросли до „прометеизма“, вероятней всего единый фронт народов Поволжья против агрессоров».

8. Колонизация России и «похищение Европы»

Петр I (портрет)

Констатируя произвольный характер ломки и строительства Петром России, надо помнить, что его действия во многом стали ответом на внутриполитический кризис, возникший в Московии еще во времена его отца Алексея Михайловича.

Поддержав реформацию Никона, он в то же время столкнулся с ним из-за его амбиций, точнее, обоюдных амбиций царя и патриарха — лубочный миф о некой «симфонии» таковых в допетровской Московии, как видно, не выдерживает никакой проверки реальностью. Никон оказался в опале, был низвергнут как из патриаршества, так и из священства. Реабилитация его началась прямо накануне его смерти, а завершилась после нее — уже при Федоре Алексеевиче. Тем не менее, конструкт созданного в результате никоновских реформ новомосковского православия не стал ни цельным, ни устойчивым. Внутри него фактически оформились две линии: одна, малорусская, представленная идеологами вроде Симеона Полоцкого, фактически, квази-папистская и парауниатская. Это проявилось, как в предложениях Полоцкого учредить Московского Папу, которому будут подчинены 4 патриаршества (Новгородское, Казанское, Тобольское и Астраханское), так и в деятельности последнего местоблюстителя патриаршего престола Стефана Яворского, который в своей полемике с крипто-протестантами уже явно опирался на католическое богословие. С другой стороны, следующий после Никона и последний полноценный предсинодальный патриарх Иоахим — это линия новомосковского великорусского консерватизма, в равной степени анти-старообрядческого и анти-униатского (и вообще анти-иноверческого).

Не менее интересны и показательны события, происходившие в политической, а точнее, культурно-политической плоскостях. И опять же, разрыв с еще не успевшей отстояться новомосковской идентичностью намечается уже при Алексее Михайловиче, когда потомственные великорусские формирования стрельцов начинают тесниться полками нового образца, укомплектованными иностранными специалистами. На этом фоне возникает ситуация династической чехарды после его смерти и затем смерти его старшего сына Федора, когда в условиях регентства их старшей сестры Софьи на стыке различных культурно-политических и религиозных партий возникают группы сторонников и противников двух братьев и потенциальных наследников престола — Ивана и Петра. В этой ситуации у юного Петра, чье ультра-западническое мироощущение было продуктом развития, наметившегося еще при его отце, видимо, и возникает желание порвать с этой затхлой атмосферой склок и интриг максимально радикальным образом, начав строительство государства с чистого листа.

Но перед тем, как перейти к этому, пара слов о его сестре Софье, которая часто рассматривается как последняя надежда на сохранение или возвращение старого московского уклада. Такой вывод делается на основании поддержки Софьи стрельцами, в среде которых были развиты про-староверческие настроения. Поэтому в некоторых легендах сама Софья, после неудачного стрелецкого бунта пожизненно заточенная в монастырь, считается чуть ли не староверческой мученицей или даже спасенной святой. Реальность, однако, заключается в том, что Софья была злой гонительницей староверов, а в идейном отношении тяготела к парауниатской партии, идеологом которой был Полоцкий. В этой связи неудивительно, что ее эмиссары искали присоединения России к т. н. Священной лиге — антиосманской коалиции католических монархий — старая мечта парауниатской группировки в России, как мы помним, еще со времен Ивана IV. По этой причине, если среди стрельцов и присутствовало какое-то количество староверов, это не дает основания рассматривать Софью как представительницу их интересов, напротив, скорее они в данном случае использовались ей «в темную».

Захвативший власть — при поддержке полков нового образца и великорусского консервативного патриарха Иоахима — Петр решает смести все эти фигуры с шахматной доски. В этом смысле он напоминает Ивана Грозного, что давно является общим местом для рассуждающих на эту тему.

Патриарх Иоахим (портрет-реконструкция)

Оба начали революцию сверху против своих регулярных государств: Иван — старомосковского (Рюриковичей), Петр — новомосковского (Романовых). Как революционер Петр оказался радикальнее и успешнее Ивана — Ивану в итоге пришлось отступить от своих планов, Петр же довел их до конца.

Их обоих роднит гибеллинский, антиклерикальный характер, но все же, он у них был разный. Иван боролся с клерикальным истеблишментом, претендуя быть религиозным лидером сам — «царем Израильским», вождем «Божьего народа». Но не преуспел. Петр же был первым и весьма успешным идейным секуляристом, то есть, не просто антиклерикальным, но именно антирелигиозным лидером. И решил вопрос с церковью радикальным образом — ликвидацией патриаршества и созданием государственного органа управления ею — Священного Синода.

С этой точки зрения никонианский церковный истеблишмент, корнями уходящий в греческую партию Софии Палеолог, на первый взгляд, может выглядеть как жертва революции Петра. Но так ли это? Оглядываясь в историю отношений клерикальной партии с великорусским государством и обществом, ее идеалом никогда не был Божий народ, живущий по Божьему закону. Напротив, именно попыткам организации такового она всегда противостояла, от борьбы с «жидовствующими» до борьбы со староверами. Строго говоря, единственное, что интересовало этот церковный истеблишмент — это формальный, на уровне конфессионально-обрядовой рамки, но абсолютный в плане исключения какой-либо конкуренции, контроль за своей паствой. И Петр ей дал этот контроль, найдя для него достаточно оптимальную, устойчивую и долговечную форму — синодальную, избавляющую духовенство от ненужной и опасной для него борьбы с царской, императорской властью.

Однако что действительно верно, это то, что клерикальный истеблишмент перестает быть частью правящей группировки — асабийи.

Больше того, радикально меняется сама эта асабийя. Та, что сложилась при Романовых как консенсус части боярства и церковного истеблишмента сметается петровской революцией, вызвавшей к жизни новую асабийю — петровскую («птенцы гнезда Петрова»). И в этом еще одна схожесть Ивана с его Опричниной с Петром, который осознанно или нет запускает классическую янычарскую социальную фабрику по отбору и перековке людей разного культурного «бэкграунда» в новый правящий класс. В чем он в отличие от Ивана тоже преуспел.

Собственно, правящий род Романовых заканчивается именно с Петром, после которого на русском троне оказалась девка, взятая трофеем с войны (Екатерина), точнее, отобранная им у своего сподвижника Меньшикова. Петр II, Анна Иоановна были уже марионетками реально правящих страной иноземцев, а пришедшая им на смену внебрачная дочь Елизавета Петровна династию уже продолжить не могла. Ну, а после нее, начиная с «внука Петра I» — Карла-Петера Ульриха Голштинского под именем Романовых Россией уже правит Голштейн-Готторпская династия.

Но если Романовы, по крайней мере, поддельно-номинально продолжили существовать в качестве прикрытия реально правящей иноземной династии, то Московия и московиты как политические явления Петром были окончательно добиты. Окончательно, потому что самоубийство ими было совершено еще в результате Никоновских реформ и присоединения Украины. Впрочем, очевидно, что уже само это новомосковское государство Романовых было генетически запрограммированным на это самоубийство.

Однако, если как просто революционер Петр оказался гораздо успешнее Ивана, то с точки зрения интересующей нас темы национальной революции, к ее задачам был гораздо ближе последний. Иван, противопоставив себя истеблишменту, и оперевшись на новый служивый класс, тем не менее, стремился быть именно народным вождем, в том числе, в критические моменты обращаясь к народу как к источнику легитимности. Опричнина и Земщина во времена Ивана были разными политическими пространствами, но в духовно-национальном смысле они явно мыслились как части единого целого, объединяясь фигурой царя. Петр же, который в отличие от недолговечной Опричнины сумел создать из своих дворянских янычаров устойчивое регулярное государство, фактически разделил Россию (сейчас речь только о ее русской части) на два культурных мира — вестернизированное меньшинство и культурно маргинализированное большинство, оставшееся за рамками этой социальной фабрики.

Среди «русских националистов» есть весьма откровенная разновидность, представители которой считают точкой отсчета «исторической России» не Киевскую Русь (что, конечно, вообще смешно), и даже не Московию или 1612 год, а именно петровскую революцию. Вот, в частности, что об этом пишет современный яркий публицист Дмитрий Галковский: «В мире не было ничего фантастичнее петровской реформы. Представьте себе, что Индия ХVII века в болотистых джунглях строит Лондон 1:1, с Тауэром, Биг Беном, и начинает сама себя колонизировать, то есть создает европейское чиновничество, армию, систему образования и вообще вытягивает себя из азиатского болота за косичку, как барон Мюнхгаузен. Удивительнейшая цивилизация. И страшная».

Цитата весьма откровенная, ведь из нее ясно следует, что если варварская Московия-Индия самоколонизируется в русскую Британию, то у нее должны появиться класс колониальных белых господ в пробковых шлемах и окружающие их туземные варвары. Так в общем-то и произошло, но весьма странно, что эти господа удивляются потом тому, что это государство было уничтожено, когда туземцы пришли в движение, и считают причиной этого не его изначальную им чуждость, а исключительно происки главного конкурента «русской Британии» — Британии оригинальной. По их мнению, эти туземцы должны были дождаться того, что это государство постепенно превратит их «белых людей» в XX веке, вместо чего, кстати, оно само ввязалось в мировую войну, его похоронившую.

Впрочем, не будем забегать вперед. Революция Петра была действительно уникальным, волюнтаристским футуристическим экспериментом по созданию с чистого листа новой в культурном отношении породы людей. Два века спустя совсем в другой стране произойдет нечто, на первый взгляд, похожее — культурная революция Мустафы Кемаля, известного как Ататюрк, который начнет принудительно замещать османско-исламскую культуру миксом псевдозападного суррогата и псевдотюркистских мифов. Забавно, что сегодня даже та часть русских либералов, которая все-таки дошла до осознания того, что насаждение Петром I внешних атрибутов западной культуры при одновременном искоренении прав и свобод аборигенов не имеет ничего общего с западным путем развития, продолжает восхищаться аналогичными действиями Кемаля. По поводу последнего, впрочем, надо сказать, что относительный успех его реформ базировался не на этой произвольности, а на двух объективных факторах. Во-первых, модернизация, которую непосвященные внешние наблюдатели связывают исключительно с ним, активно шла в Османской империи уже с первой половины XIX века, и была им просто продолжена. Во-вторых, он сумел обеспечить эффективность этой модернизации тем, что поставил точку на имперском проекте, направив все ее силы на внутреннее развитие страны в границах нового национального государства, отказавшись как от завоевания, так и от удержания иноверческих провинций. Что же касается принудительного навязывания им основной массе народа чуждых ценностей, то это изначально вызывало соответствующую реакцию последнего и в итоге, спустя несколько десятилетий закончилось возвращением к власти носителей тех ценностей, которые безуспешно пытался искоренить Кемаль.

Мустафа Кемаль (фото)

Впрочем, принципиальным отличием Кемаля было то, что он все же являлся революционером снизу, а не сверху, как Петр. Кемаль был сформирован как часть определенной идейной и социальной среды, начавшей самоорганизовываться в национальный авангард на фоне коллапса империи и ее элиты. Таким образом, он прежде всего был политическим националистом, чьи реформы были направлены на создание на месте империи новой республики, а из подданных империи — республиканской нации. Петр действовал внешне схожими методами в прямо противоположном направлении — добивал остатки не успевшей сформироваться нации и с чистого листа создавал новую империю и ее подданных (по янычарской модели).

Революция Петра I стала кульминацинацией правления Романовых, вскрытием внутренних противоречий их курса и доведением до логического завершения одной из его силовых линий. До Петра Романовым была присуща вынужденная политическая и культурная великорусская национальность, первая в силу ограниченности Земским Собором и Боярской Думой, вторая — в силу гравитации почвы, на которой они утвердились. Петр покончил и с первым, и со вторым, утвердив политический абсолютизм и новый культурный центр, в котором и вокруг которого сформировалась новая асабийя. Этническим драйвером этой асабийи стали на сей раз не греки, тюрки или малорусы, а преимущественно германцы, в целом выходцы из западной (германо-романской) Европы.

Некоторые славянофилы и почитатели московской старины рассматривают петровские реформы как противоестественный разрыв с естественным ходом развития Московии. Внешне это выглядит так — столица, названия государственных учреждений и самого государства, структура государственно-церковных отношений, эстетика, фразеология, культурные атрибуты, почти все это заменяется Петром.

Однако был ли это разрыв или кульминация? А если кульминация, то чего именно? Для ответа на этот вопрос надо попытаться понять траекторию религиозно-политического развития Московии в XVII веке, в период, непосредственно предшествовавший петровским реформам. Как я уже обращал внимание, со времен оформления в Московии клерикально-церковной партии, противостоящей разным проявлениям русского низового пуританизма, ей был присущ парауниатский характер. События начала XVII века были точкой, в которой сошлись стихийное антиуниатство великорусского сопротивления малорусскому экспансионизму, и осознанное, корпоративное антиуниатство православной церкви, опасавшейся открытой католической экспансии в Московию вплоть до открытия в ней иезуитских школ. Тем не менее, достаточно укрепившись при Романовых Московский патриархат при опоре на малорусские кадры уже сам делает шаг в сторону западной традиции посредством реформ Никона. Собственно, пойдя по пути, предложенному западнорусскими богословами, было бы логично придти к тому же, к чему он привел у них на родине — унии с Римом. Для великорусского народа, у которого отняли его самобытное древлеправославие, никакой ощутимой разницы уже все равно бы не было, ведь существующий в церквях греческий обряд сохранился бы. А вот у Московского государства отпал бы религиозный антагонизм с соседней Речью Посполитой, да и в целом католическим Западом.

Однако вместо этого парауниатская романовская Московия вовлекается в антиуниатскую борьбу малорусов и запорожских казаков в Речи Посполитой. Вовлекается в значительной степени по их инициативе. В итоге романовская Московия оказывается в зависшем положении — она уже слишком западная для восточного древлеправославия, но при этом противопоставляющая себя этому Западу. Видимо, в этот момент и возникает предпосылка для того, что выдающийся русский геополитик и культуролог Вадим Цымбурский определил как стратегию «похищения Европы». Очень важно понять, что речь идет не об антизападничестве per se, то есть, желании отгородиться от Запада в принципе. Речь о стремлении быть «правильным Западом», то есть, усваивая от него все необходимое, сохранять то, что он де утратил. Отказ от унии, противопоставление себя унии после отказа от собственной национально-духовной самобытности в ходе Никоновских реформ требовали более амбициозной стратегии борьбы за превращение не просто в западную державу, а в одну из ведущих западных держав, способных диктовать Западу свои условия сосуществования.

Именно на это и были нацелены реформы Петра, начатая им колонизация России.

9. Колониальная империя и антиколониальный фронт

Портрет-реконструкция Пугачева и его флаг

В XVIII веке значительная часть русского народа оказывается в положении колонизированных туземцев. К усиливающемуся закрепощению крестьян добавляются рекрутская повинность и мобилизация на общественные работы, что сопровождается маргинализацией сформировавшихся к тому времени этнокультурных форм и засилием иноземцев в правящей верхушке.

Меж тем, оказавшись жертвами внутреннего колониализма («самоколонизации»), ранее русские выступили в качестве инструмента колониализма внешнего, классического, объектами которого стали завоеванные Русским государством нерусские народы. Эта двойственность определила весьма специфический характер реакции автохтонов — русских и нерусских — на колониальную политику петровской империи. Однако перед тем, как поговорить о ней, следует немного затронуть саму тему этнополитических отношений и их динамики в Северной Евразии и на ее стыке с Восточной Европой. Эти отношения определялись комплексом политических, идеологических и экономических факторов.

Политически, надо понимать, что Рюриковичи оказались вассалами Чингизидов с момента прихода последних на Русь, став частью раннесредневекового династическо-имперского континуума. Рассматривать их как внутренних антагонистов в духе теорий об извечном противостоянии равнины и степи или землепашцев и кочевников вряд ли правильно. Рюриковичи явно не были ни сынами равнины, ни, тем более, хлебопашцами. Они пришли с Балтики и утвердили свою власть над конгломератом местных племен посредством «крышевания» транзитных путей и в значительной степени работорговли, не сильно отличаясь в этом смысле от своих степных коллег. До момента прихода Батыя они уже имели опыт взаимодействия со степняками, и далеко не только враждебного — не редкостью были русько-половецкие браки (половчанки выходили за руських князей), а Святослав Хоробре воевал против тюрок Булгара и Хазарии в союзе с другими тюрками — огузами. К слову, благодаря молекулярной генетике сегодня мы уже знаем, что наиболее вероятные Рюриковичи являются представителями балто-фено-сканской мужской гаплогруппы, корни которой, однако, сквозь тысячелетия уходят примерно на Алтай — N1a. Ее же представителями являются правители Литвы Гедеминовичи, которые тоже вполне себе союзничали с Чингизидами.

У степняков Бату, а позже Орды совершенно точно не было цели колонизировать города и веси Русской равнины — их вполне устраивало установление политико-экономического контроля над Русью в виде утверждения ее князей посредством раздачи ярлыков, изъятия дани и ограниченного использования их военно-демографических ресурсов. Целью же Западного похода Бату, по мнению ряда исследователей, вообще было подчинение кипчаков и консолидация под своей властью сплошного степного континуума, шедшего по границам Руси и накладывавшегося на них.

Идеологически к моменту прихода батыевцев (термин более нейтральный, чем обязывающие и рискованные ошибками «монголы» или «татары») Рюриковичи уже были православными, то есть, включенными в византийский цивилизационный проект в качестве его варварской периферии. Однако надо понимать, что произошло это включение практически накануне пришествия батыевцев, после провала проекта и убийства амбициозного князя Святослава, которого византийцам удалось нейтрализовать, кстати, руками своих печенегских (то есть, степных) вассалов. В свою очередь батыевцы были религиозно всеядны, нейтральны и терпимы. Такими были и ранние ордынцы, что, видимо, позволяло греческой церковной корпорации на Руси не только не воспринимать подчинение им как трагедию и пользоваться их полным благоросположением, но и рассчитывать на их обращение по тому же принципу, как и ранее руських князей.

Однако в 1313 году византийский проект в Северной Евразии терпит тяжелое поражение — правитель Золотой Орды хан Узбек, ранее принявший Ислам, провозглашает его государственной религией. Таким образом, исламский проект выигрывает в конкуренции c православным, да и христианским в целом (учитывая интерес к Орде западных миссионеров) за одну из ведущих держав того времени. Вторым таким чувствительным, травматическим поражением, понесенным от исламского проекта для православного стало завоевание османами Византии.

Хан Узбек (портрет-реконструкция)

Для русских князей, да и для русских земель и людей, впрочем, это мало что меняло — исламская Орда сохраняла такую же терпимость к православию, как и ее «языческие» предшественники. Но у представителей церковной корпорации, особенно иностранцев, что переселялись на Русь, видя в ней новый оплот православия после падения Византии, отношение к «татарам» (с момента исламизации о них уже можно говорить, хотя и не в современном смысле) должно было поменяться совершенно точно.

Экономика, политика, демография — все они переплелись между собой в условиях т. н. «великой замятни», когда нашествие Тимура, эпидемия чумы и внутренние склоки выкосили ордынский мир. Московия же, выучившаяся у него, напротив, наливалась силой как региональный центр. Время Ивана Грозного — это эпоха радикального изменения баланса сил в русско-степных отношениях и, как уже говорилось, создания Российского государства как такового, присвоившего себе ордынское наследие.

Для православного проекта это, конечно, было триумфом и реваншем в отношении обидчика и врага — ислама. Однако многие нюансы позволяют утверждать, что Рюриковичи, будучи включенными в православный проект, окончательно возобладавший в Московии при Софии Палеолог и Иване III, все же продолжают действовать в логике династическо-имперских отношений сюзеренитета-вассалитета (конечно, не в точном западном смысле), просто поменяв роли вассалов и сюзеренов. В частности, еще Иван Калита привлекал в Московию опальных ордынцев, давая им в кормление целые русские города, такие как Серпухов, Звенигород, Кашира, Юрьев, Сурожек, Мещерский (впоследствии Касимов). Взятие Казани, резня и замещение ее населения стали колоссальной катастрофой для татар, аналогичной Батыеву нашествию для Руси. Однако такая же участь за вычетом конфессионально-дискриминационного аспекта постигла и непокорный русский Новгород. Непокорность же Казани заключалась в победе крымской партии над партией промосковских татар, что и определило соответствующие действия Ивана IV, который и свой народ укрощал с не меньшей жестокостью. К слову, и то, и другое делалось при участии лояльных татар-мусульман, которые были одной из ведущих сил армии Ивана в Ливонской войне. Степняков ногайцев и башкир Иван пытался приручать дипломатическими и экономическими методами. Схожими по форме, хотя и другими по характеру были его отношения с православными казаками Дона.

Несмотря на то, что территория брутально завоеванного Казанского ханства была включена в русское этноконфессиональное пространство, подвергшись христианизации и русификации, лояльные татары при Иване еще пользовались его ограниченной веротерпимостью. Москва активно использует в отношениях с исламским миром, от торговых до дипломатических, лояльных татар и в частности номинально-статусное Касимовское ханство, которое сохраняется и содержится ради этих целей. Верные татары используются в многочисленных военных мероприятиях и, как известно, в лице своих мурз поддерживают избрание на Земском соборе 1613 года Михаила Романова.

Однако этноконфессиональная политика Московии отчетливо начинает меняться с фактического воцарения Бориса Годунова (то есть, еще при его марионетке Федоре Иоановиче), который, как мы помним, исторически становится первым фронтменом «гвельфской партии», выдвиженцами и лидерами которой после станут Романовы. Именно тогда, одновременно с учреждением Патриаршества, власти начинают «метать мечети», то есть, сносить их. Ожесточенная внутриполитическая борьба остановила этот процесс, но уже первый же Романов продолжает открыто антиисламскую политику. Так, в 1628 году лояльным мурзам мусульманского вероисповедания запрещается иметь в качестве крепостных православных христиан, исламизации которых, видимо, не без оснований опасается церковь. В 1649 году при Алексее Михайловиче Соборным уложением мусульманским мурзам запрещается иметь уже не только православных крестьян, но и наделы, которыми их пожаловали за службу московские князья и цари — если только они не примут крещение.

В итоге, одна часть мурз крестится и ассимилируется, а другая платит за сохранение своей веры потерей экономического благосостояния. Но интересно другое — несмотря на то, что Романовы предоставляют многочисленные льготы знати и простолюдинам, переходящим в православие, исламизация немусульманских народов только усиливается, в частности, в Поволжье. По крайней мере, это констатируется в императорском указе 1729 года: «Понеже в Российской Империи многие обретаются иноверцы, а именно: Мордва, Чуваша, Черемиса, Остяки, Вотяки, Лопари и иные им подобные, из которых народов небезызвестно есть, что Магометане превращают в свою веру, и обрезывают, чего Губернатору и Воеводе накрепко смотреть, и отнюдь до того не допущать. А ежели явятся такие Магометане или другие иноверцы, которые тайно или явно кого из Российских народов в свою веру превратят и обрежут, таких брать и разыскивать, и по розыску чинить указ по Уложению 22 главы 24 статьи, а именно: казнить смертью, сжечь без всякого милосердия». Более того, очевидно, что Ислам принимали и сами русские, что под страхом смерти запрещалось тем же Соборным уложением: «А будет кого бусурман какими-нибудь мерами, насильством или обманом русского человека своей бусурманской вере принудит, и по своей бусурманской вере обрежет, а сыщется допряма: и того бусурмана по сыску казнить, сжечь огнем безо всякого милосердия».

И здесь уже требуется обратить внимание на экономические аспекты данных событий. Русские крестьяне бегут от усиливающегося закрепощения к православным казакам, и это общеизвестно. Но не только к ним. В положении, во многом схожем с казаками по отношению к Московскому государству находились башкиры — народ, пытавшийся выстраивать отношения с ним на строго-договорной основе. А именно, военная служба (на которую башкиры как мусульмане шли с меньшей охотой, так как воевать приходилось с единоверцами) в обмен на «землю и волю», а именно вотчинное землевладение и полные личную свободу и внутреннее самоуправление. Как следствие, русские крестьяне бежали не только к православным казакам, но и (хотя и очевидно в меньшем количестве) к мусульманам-башкирам.

Русский историк Фирсов Н.А (1831–1896) писал об этом: «Тяжести, наложенные на тяглых людей и в том числе на иноверцев в царствование Петра Великого, в особенности введение подушной подати, усилили, как мы уже видели, еще более против прежнего произвольное переселение инородцев за Каму к Башкирцам. Эти переселенцы между которыми попадались и Русские податные люди, конечно уносили с собой не доброе чувство к Русской власти. Преследуемые сыщиками, они без сомнения готовы были пристать ко всякому восстанию против той власти, от которой спасались и которой нужно было страшиться, поселившись даже в лесах и горах башкирских». В материалах об Оренбургской экспедиции и башкирских восстаниях 30-х годов XVIII в. содержатся следующие сведения: «…Казанской губернии многие иноверцы и русские, оставя свои дома в прежних жилищах, отбывая платежа подушных денег и корабельных работ, а иные, убегая наказания за свое воровство, ныне живут в Уфинском уезде в Башкири. Тех всех указала е.и.в. выслать на прежнее жилище, также и беглых солдат… А ежели кто утаит хотя единого человека в своей деревне, с таковыми, яко с преступниками указу, поступлено буде». Про Тайнинскую волость: «Ныне же за смятением на Уфу и ездить невозможно. Они же противо указа принимают селить и в домах своих держать много русских беглых крестьян и солдат». В связи с чем российские власти требовали от башкир, чтобы «беглых русских, живучих между ними, немедленно всех без остатка на Осу или в Кунгур отдали». В свою очередь в 1735 году И. Кирилов и А. Румянцев разработали «Рассуждение, представленное в Кабинет, об управлении населением Уфимского уезда после окончания башкирского восстания», содержащее следующий фрагмент: «А явное есть ко всякому злу подозрение на них и на мулл, и абызов, таких же пришельцов, кои во-первых, утверждают и разпространяют закон свой и обрезывают не токмо чуваш и мордву, но и русских беглых, как о том заподлинно слышал». Это в своей автобиографии подтверждает и башкирский историк Ахмед Заки Валиди: «Русские, поселившиеся среди нас как лавочники или кузнецы, очень быстро усваивали наш язык, а их дети впоследствии долго пребывали под воздействием ислама, а иные, несмотря на запреты Российского законодательства, вообще переходили в ислам».

Петербургские же природные Романовы в развитие политики своих московских предков, напротив, стремятся к максимально возможной христианизации иноверческого населения Поволжья — язычников и мусульман. Апофеозом этой политики, приданием ей институционально-системного характера можно считать создание Анной Иоановной в 1740 году Новокрещенской конторы, призванной целенаправленно стимулировать обращение в православие иноверцев и, что не менее важно, их удержание в нем посредством комплекса мер социально-стимуляционного (многочисленные льготы), принудительно-ассимиляционного (по аналогии с политикой Инквизиции в отношении морисков и моранов) и репрессивного (запрет на возвращение в прежнее состояние под страхом смерти) характера.

Однако, эта политика не дает особых успехов. Тогда по ходатайству главы Новокрещенской конторы и Синода в 1742 году уже Елизавета Петровна предписывает: «имеющиеся в Казанской и прочих губерниях татарские мечети, которые построены после запретительных о том нестроении указов, где б оныя ни были, все сломать без всякого отлагательства и впредь строить не допущать и позволения в том не давать». По официальным данным «Экстракта в правительствующий Сенат из Казанской губернии о татарских мечетях», было снесено 545 мечетей: в Казанском уезде и Татарской слободе Казани — 418 мечетей из 536, то есть, 80 % всех мечетей, в Сибирской губернии — 98 из 133 (74 %), в Астраханской губернии — 29 из 40 (72 %). 100 % мечетей были разрушены: в Казанском уезде по Галицкой дороге (17 мечетей), по Алатской дороге (91 мечеть), по Зюрейской дороге (96 мечетей, оставлена одна). На Ногайской и Арской дорогах было разрушено 83 и 127 мечетей соответственно.

Такая политика по сути мало, чем отличалась от отношения государства Романовых к религии самих старых великорусов — древлеправославию, названному «расколом». Однако если гонения против татар-мусульман и староверов носили религиозно-социальный характер, то башкирский народ вел войну буквально за жизненное пространство и выживание как этносоциальный организм. И ее причины были не столько идеологическими, сколько экономическими в виде классического капиталистического колониализма империи, эпицентром и ресурсно-промышленной базой которого стал Урал. Тут фактически — примерно одновременно с ней — формируется русский аналог британской Ост-Индийской компании в виде настоящей империи Строгановых. Развитие их производства, разработка новых источников сырья требуют присвоения земель, которые башкиры воспринимают как свои вотчинные. Хотя, следует отметить, что отношения башкир с Россией складывались негладко с самого начала, как потому, что их присоединение к ней было не таким уж добровольным (точнее, консенсусным внутри самих башкир), так и потому, что характер этого присоединения башкиры и русские цари видели по-разному. Для башкир оно, если и было приемлемо, то только как вассалитет или союз, Россия же последовательно стремилась распространить на их земли свою власть. Как следствие, чисто башкирские восстания почти не прекращаются два века: 1572, 1581, 1616, 1645, 1662–1664, 1681–1684, 1704–1706, 1707–1708, 1709–1710, 1711, 1735–1736, 1737–1738, 1739–1740 и до 1755–1756 гг.

Действия российских сил по подавлению этих восстаний зачастую сопровождались классическим геноцидом, пусть и не всего башкирского народа, но отдельных его частей. Вот как очевидец этих событий русский чиновник и историк П. Рычков описал действия российских сил (кстати, при участии верноподданных тюрок и под руководством такового — Тевкелева «Алексея Михаловича», урожденного Кутлу-Мухаммеда) в башкирской деревне Сеянтус: «…близ тысячи человек с женами и с детьми их во оной деревне перестреляно, и от драгун штыками, а от верных башкирцев и мещеряков копьями переколото. Сверх того сто пять человек забраны были в один амбар и тут огнем сожжены. …И таким образом вся деревни Сеянтус жители с их женами и с детьми от мала до велика чрез одну ночь огнем и оружием погублены а жилища их в пепел обращено». По официальным данным, после подавления восстания 1735–40 гг. было убито 16 тыс. повстанцев, продано в рабство и сослано — 14 тыс., не считая тысяч тех, кому в назидание «просто» отрезали уши, язык и нос.

Схожей, хотя, возможно, менее брутальной в силу относительной кровно-религиозной общности была история отношений России и вольных казаков до того, как их удалось жестко встроить в российский государственный механизм. Наступление на казачью вольницу начинается с Бориса Годунова и приводит к серии казачьих восстаний по аналогии с башкирскими. Именно казаки на первом этапе стали ударной силой воображаемого Дмитрия I, который мобилизовал их обещаниями восстановить прежние вольности и привилегии, существовавшие при Рюриковичах. Казаки же были ударной силой и восстания Болотникова, который и сам был, если не урожденным казаком, то в значительной степени ментально оказаченным. Казачьими же по своим природе и целям, вопреки советской мифологии, представляющей их «крестьянскими», были восстания Разина и Булавина.

Однако империя относительно успешно нейтрализует разрозненные восстания: казачьи, башкирские и смешанные мусульманские, такие как восстание Батырши. Весьма интересным по своему характеру является такое малоизвестное событие как заговор сибирского губернатора Матвея Гагарина из рода Рюриковичей, планировавшего создать в Сибири независимое королевство, воцарив в нем правящий дом своих праотцов, и казненного за это Петром I Романовым. В этой истории показательно то, что в одном (хотя, признаем, что достаточно неоднозначном) лице соединяются две столь разные идеи как русский сибирский сепаратизм и реваншизм Рюриковичей, оттесненных от правления своим родовым уделом Романовыми.

Но ни одна из этих разрозненных попыток не смогла остановить железную поступь московско-петербургской империи, максимум замедляя ее на непродолжительное время, а то и ускоряя, как в некоторых случаях. Однако в 1773–1775 гг. происходит эпохальное событие — антиколониальная война коренных народов России — Северной Евразии против Петербургской империи во главе с Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербстской, более известной как Екатерина II («Великая»).

Канва этих событий известна — первоначальное восстание части яицко-донских казаков, отказавшихся возвращать в Россию беглых калмыков, было поддержано не только башкирами во главе с Салаватом Юлаевым и многими татарами, но и массами крестьян и частью горнозаводских рабочих. Восстание охватило большую часть Великороссии, от Урала до окраин Москвы. Политическим фактором, обеспечившим такой размах, стало использование руководством восстания традиции, известной нам по истории начала XVII века — сочетания освободительных требований и целей с объявлением его лидера чудесно спасшимся царем (Петром III), который их выполнит, вернув себе власть, присвоенную узурпаторами.

Салават Юлаев (портрет-реконструкция)

Хотя восстание развернулось в результате наложения друг на друга отдельных «случайных» обстоятельств, объективные причины для него, как это было показано выше, накапливались уже давно. Наступление на вольности и права казаков, изъятие вотчинных земель у башкиров, борьба государства против ислама и великорусского древлеправославия и, конечно же, нарастающее закрепощение крестьян и усиление крепостного гнета. С 1762 по 1769 гг Екатерина раздала помещикам 600 тысяч душ государственных крестьян, что означает примерно 4 миллиона человек, которые из ограниченно-свободных превратились в рабов. В 1765 году помещики получили право ссылать крестьян на каторгу, в 1767 году крестьяне были лишены права обжаловать действия своих хозяев. Империя активно расширялась — при Екатерине были присоединены Крым и Новороссия, которые позвали осваивать сербов, греков, армян, болгар, молдаван, немцев. Большинством населения Новороссии — за счет преобладания в селах — при этом все равно были этнические украинцы (малорусы), русифицированное мультиэтническое население же концентрировалось преимущественно в городах, при этом доля этнических великорусов составляла от примерно 10 % к концу XVIII века до 20 % к началу XX. В 60-х годах в Поволжье были привлечены десятки тысяч немецких колонистов, создано свыше 100 их колоний. В далеких Альпах Суворов совершает прорыв из окружения, который вошел в анналы европейской мировой истории. Но какие задачи решались кровью забритых в рекруты русских крестьян там и в других местах, где воевала империя? Явно не задачи великорусского племени, большая часть которого была порабощена даже в своей стране, и уже в силу этого не могла интегрировать новые завоеванные земли в состав своей национальной территории, которой у него по сути не было, как не было и самой политической нации великорусов. Хотя, конечно, выгодоприобретатели у всей этой колонизации были — помимо пригретых иностранных колонистов и наемников это в первую очередь крупные крепостники-латифундисты, включая заводчиков вроде Строгановых, использовавших труд и крепостных крестьян, и в особенности дворцовая олигархия, путь которой к обогащению лежал через постель императрицы-мужеубийцы.

Колониально-олигархическая империя требовала все большего изъятия земель и трудовых ресурсов туземцев, а ее идеологическая надстройка пользовалась усилением деспотизма для того, чтобы выживать со свету представителей конкурирующих религий, будь то мусульмане или староверы, которые в отличие от диаспорно-замкнутых на тот момент лютеран воздействовали на коренное население. Поэтому ясно, какие группы стали ударными силами объединенного восстания Пугачева — казаки, староверы, башкиры. Столь массовый его размах, однако, был обеспечен вовлечением в его поток миллионов крестьян и в меньшей степени — части горнозаводских рабочих. Впрочем, важно понять структуру и характер этого движения. Его боевым авангардом были мятежные казаки (не все казаки поддержали Пугачева) и впоследствии башкиры. Массовое участие в этом движении крестьян оказывало колоссальное дестабилизирующее воздействие на существовавший порядок, который просто переставали признавать целые деревни, то сельское море, посреди которого существовали колониальные очаги, будь то в виде поместий или административных учреждений. Естественно, что это превратилось из бунта в настоящую войну на уничтожение между восставшей аборигенной стихией и романовско-петровско-екатерининской империей.

Война, так война — империя приняла вызов и начала мобилизацию всех своих сил. Выбора у нее не было, благо, для ее опоры — дворянства — уничтожение в этой войне не было аллегорией — с определенного момента Пугачев начал его поголовное физическое истребление. Ответ на вызов был адекватным — империя и дворянство мобилизовались для полноценной войны, которая и была их основным и профессиональным занятием. Чего не скажешь о крестьянах, которые воевать и не умели, и часто не горели желанием, ограничиваясь лишь изгнанием помещиков и пассивной поддержкой восстания.

Емельян Пугачёв (портрет-реконструкция)

Воевать умели и любили, так же, как и дворяне, их главные противники — казаки и башкиры — боевой авангард революционного движения. Но их сил для борьбы с хорошо вооруженной, обученной и частично возглавляемой немецкими профессионалами вроде Миниха, рекрутирующей человеческие ресурсы в крестьянской массе армии было мало. Понятное дело, что те же башкиры мобилизовать на войну русское крестьянство не могли, а на Урале их тактика сожжения заводов на отнятых у них вотчинных землях, напротив, настраивала против восставших часть рабочих. Осуществить такую мобилизацию крестьян пытались казаки и сам Пугачев, и на этом и связанных с этим вопросах надо остановиться поподробнее.

Уже Степан Разин пытается выйти за рамки чисто казачьих восстаний и вовлечь в свои ряды великорусских крестьян, что и привело к отторжению от него казачьей старшины (истеблишмента), которая предпочла «договорняк» с властями войне за непонятные цели и чужих мужиков. Пугачев продолжил линию Разина, придав ей вид завершенного и очень цельного социо-политического проекта, смысл которого заключался в заказачивании, то есть, милитаризации и организации на новых принципах всех своих сторонников. Однако крестьяне в своей массе не хотели превращаться в казаков, то есть, вооруженный, ответственный, самоорганизованный и воинственный народ, который, как показывал пример казаков и башкир, только и мог противостоять регулярным имперским силам.

Пушкин и дворянская пропаганда изобразили Пугачева как взбалмошного авантюриста. Но внимательный анализ его действий и заявлений (в виде многочисленных воззваний) позволяют предположить, что это был несостоявшийся революционер с последовательной программой учреждения нового национального государства и империи с новыми принципами межнациональных отношений. Вот, что пишет об этом современный российский историк Николай Лысенко:

«Государственное мироустройство Казацкой Руси — каким его видела повстанческая Военная коллегия и сам Емельян Пугачев — предполагалось устроить просто и целесообразно.

Венчать „властную пирамиду“ должен был „народный царь“, который не мог, по-видимому, иметь наследных прав и должен был избираться из состава казацкой старшины за проявленную политическую мудрость и военные дарования. Основанием „трона“, фактически российским „новым дворянством“, взамен поголовно истребленного русского и иноземного дворянства эпохи Романовых, должны были стать этнические казаки. За свои заслуги в военно-политическом крушении самодержавия этнические казаки навечно приобретали особый государственный статус, становились фактически „первыми среди равных“.

Великорусский народ в лице своих трудовых сословий приобретал полную гражданскую и хозяйственную свободу. Крестьяне, кроме того, получали право выбора: либо становиться казаками и нести все тяготы военно-полевой службы, либо перейти на положение неких сельских „аборигенов“, подобно финно-угорским племенам Европейского Севера, с которых и спроса никакого, и никакого их влияния на государственную жизнь.

Степные тюркские и ойратские народы Поволжья и Урала — искренние союзники Яицкого Войска в борьбе с империей Романовых — получили бы, в случае реализации проекта „Казацкой Руси“, полную автономию во внутринациональных и религиозных вопросах. Казацкая Русь должна была решительно прекратить вялотекущую, крайне непоследовательную, а оттого заведомо неудачную политику русификации и „православного просвещения“, которой терзали самобытные степные народы в империи Романовых. Логика государственно-политического процесса в Казацкой Руси неизбежно поставила бы, по-видимому, вопрос о воссоздании Башкирского и Калмыцкого ханств — как союзных, „клиентских“ (пользуясь древнеримской терминологией) государств, тесно связанных с Казацкой Русью экономическими интересами и брачными союзами политических элит.

Следует отметить, что важнейшие этнополитические черты Казацкой Руси очень сближают этот проект с фактической этнополитической реальностью Римской империи первых императоров. Идея выборности „народного царя“ казацким войском полностью соответствует практике выборности римского цезаря армейскими легионами. Статус свободного великорусского народа, не обязанного ничем Казацкой Руси, но и не допускаемого к систематическому участию в политической жизни государства, созвучна римскому статусу „союзника римского народа“, которым наделялись дружественные Риму, но чуждые по генетике и культуре народы.

Замысел воссоздания тюрко-ойратских ханств как будущих „клиентских“ государств на приграничной периферии Казацкой Руси прямо копирует римскую приграничную реальность эпохи первых августов. Как известно, клиентские царства гермундуров, свевов, квадов и языгов длительное время успешно защищали восточные границы Римской империи. Наконец, предполагаемый статус этнических казаков, который ввиду своей малочисленности мог быть в Казацкой Руси только замкнутой, привилегированной военной кастой, очень напоминает статус преторианских когорт в Риме, формировавшихся, в эпоху первых августов, в основном из коренных италиков».

Со своей стороны уральский писатель и исследователь пугачевского восстания Алексей Иванов сформулировал схожую мысль следующим образом:

«Хан Пугачёв казнил дворян от Терека до Тобола, даровал свободу веры, отменял прежние законы и иерархии. Он кажется реинкарнацией Джучи, великого чингизида. Улус Джучи простирался от Тобола до Терека, и здесь тоже царила свобода веры, прежние порядки были порушены, а власть принадлежала конной военной элите — монголам. Не отдавая себе в том отчёта, мятежные казаки Яика возрождали новый улус Джучи — улус Пугачёва. Конечно, казаки не знали истории, просто Великая Степь могла породить лишь один тип государства: как у сарматов, гуннов или ордынцев. Улус Джучи.

Пугачёвщина — дичайшая архаика для России, то есть для державы, которая выходила в мировые лидеры. Главной валютой тогда было не золото, а железо. Уральские заводы завалили им Европу. Русская армия одолела всех противников от Стокгольма до Стамбула. Русские вельможи блистали во дворцах Парижа, Вены и Рима. Екатерина стала Великой, потому что Великим был Пётр, и теперь она дружески переписывалась с Вольтером, лучшим интеллектом эпохи. Откуда же тогда взялся монгольский откат пугачёвщины?

Откат — это когда есть импульс движения, а путь вперёд закрыт. Точнее, пути вперёд тогда просто не было, потому что некому было его указать. Путь вперёд указывает элита, которая формулирует смыслы и цели общества. Элиту порождают не богатства и власть, а знания и способности. Пётр I провозгласил элитой России дворянство. Но после смерти Петра дворянство решило, что его дело — дворцовые перевороты.

Заводы Урала, модернизированные Петром, изготовили столько пушек, что все опасные враги России стали не опасны. А нации рождаются в борьбе. Когда не оказалось внешнего врага, пришлось найти внутреннего. И нация объявила своим врагом свою элиту — дворянство, которое не исполнило своей исторической задачи.

Пугачёв решил заменить дворян на казаков. Всех мятежников он верстал в казаки. Казачество он объявил идеалом России. Элитой. Монголами. Конечно, в XVIII веке улус был государством нежизнеспособным. Но ведь нужно иметь какой-то образ новой державы, когда ломаешь старую.

Бунт Пугачёва был борьбой за новую элиту, а не за свободу. Казаки были свободными. Свободными были башкиры и калмыки. И поначалу Пугачёв не думал о свободе для нации. Он давал свободу лишь тем крестьянам, которые вступали в его войско и становились казаками. Когда припекло, тогда Пугачёв и объявил свободными всех крестьян поголовно. Отмена неволи была не целью бунта, а средством борьбы мятежников со старой элитой — с дворянами.

Созревание элиты в России запоздало, потому что для дворянства не было стимула исполнять свою миссию. Дворянству и без миссии было комфортно: страна лидировала на мировых рынках, деньги текли рекой. Несовпадение целей элиты и нации — извечная драма России. В расцвете царствования Екатерины потребность нации в элите оказалась куда выше, чем потребность элиты в нации. И в этот зазор эволюций прорвался буран казачьей пугачёвщины — альтернативный проект России».

Екатерина II (портрет)

С Ивановым можно поспорить в характеристике петровского дворянства как «элиты нации» — по сути это была отдельная нация или прото-нация, для которой порабощенные туземцы были просто основанием пирамиды ее процветания и могущества. Пугачевский проект в свою очередь предполагал создание новой нации путем заказачивания великороссов под руководством потомственных казаков. Русский народ таким образом выступил ареной битвы между дворянским и казачьим проектами, в которой последний проиграл. А причины этого цивилизационного поражения Иванов как раз показывает хорошо — степной порядок уже не мог конкурировать с индустриально-городским, встроенным в западную технологическую систему, филиалом которой в Северной Евразии и была петербургская империя. Не поддержав в необходимой для этого мере казачий проект, русский народ остался в подчинении у петровской асабийи и ее государства.

Однако под впечатлением этой войны, в которой они находились на волоске от смерти, последние идут на некоторые уступки. Прекращение распространения крепостничества, прекращение принудительной христианизации и введение ограниченной веротерпимости, признание иноверческого дворянства и вотчинного землевладения, экономическая либерализация в отношении городского населения. Ну, а русское дворянство по праву победителя в этой войне отстояло личную свободу, предоставленную ему Манифестом о вольности дворянства Петра III, от попыток отмены которого пришедшая ему на смену Екатерина была вынуждена окончательно отказаться.

10. «Русская матрица» и «общерусский народ»

Почему русские крестьянские массы, роптавшие и бежавшие от крепостничества, не смогли или не захотели воевать против его системы в достаточной для этого степени, в том числе, сопротивляясь мобилизации в войска Пугачева, на что указывают многочисленные факты?

В ответе на этот вопрос можно выделить много аспектов.

Во-первых, по самой его природе наивно ожидать от любого крестьянства способности к тотальной военной самомобилизации, которая представляет собой ломку всего его образа жизни и менталитета. Воины и крестьяне — это два разных мира, два разных психотипа в любой стране, и превратить последних в первых можно только вырывая их из одной среды и помещая в другую, чаще всего репрессивными методами.

Во-вторых, примерно за два века — с конца XVI по конец XVIII — был перемолот обширный бунтарский слой великорусской популяции, который проявил себя и в событиях т. н. «смуты», и массовом сопротивлении староверов, в стрелецких бунтах, в бегстве крестьян от крепостничества, а еще раньше — исходе опальной аристократии в Литву. Непрерывную цепь этих событий так и принято называть в русской историографии — «бунташским веком». Сказать, что так вел себя народ, изначально пассивный и рабский, было бы, мягко говоря, большой натяжкой. В данный период русские, напротив, проявляют себя как народ необузданный, активный, бунтарский. И — что важно — платят за эти качества огромную цену. Так, в период с начала массовых репрессий Опричнины и до завершения цикла восстаний и войн т. н. «смуты», русские потеряли до половины своей численности. Огромная цифра, которой достаточно, чтобы переломить хребет любому этносу, но, как мы видим, остатков бунтарских сил русского народа хватает еще на век участия в восстаниях и исходах.

В-третьих, на контрасте с этим государство Романовых не только закрепостило большую часть русских и выдавило на обочину их вольнолюбивые остатки, но и обеспечило основной массе народа условия для активного размножения. С воцарения Романовых до конца XVIII века великорусское население возрастает примерно в 5 раз — с примерно 4 миллионов до примерно 20. К середине следующего века эта цифра возрастет еще на 15 миллионов, создав предпосылки для демографического взрыва, который начнется уже после отмены крепостничества в темпе 1,5 % — 1,8 % ежегодно, когда русские превратятся в самую молодую в возрастном отношении и многодетную (7 детей в среднем на семью, в крестьянских семьях — в районе 10) этно-популяцию Европы.

Фундамент для подобного размножения очевидно был заложен при Романовых. Крепостничество стало не просто ценой, которую пришлось за него заплатить, но и, возможно, его условием, учитывая то, что, обилие в популяции необузданных, «бунташных» людей не способствовало ее размножению.

В этом смысле можно сказать, что именно с поражением пугачевского восстания побеждает и утверждается социо-политическая матрица русских как этно-популяции с доминантой закрепощенной крестьянской массы, которую разводит, стрижет и периодически подрезает родное государство («Паситесь, мирные народы…»). Возникает своего рода симбиоз между абсолютистским имперским государством и «большим народом» — государство как пастух обеспечивает народу как стаду размножение, а народ обеспечивает государство ресурсами, необходимыми для его экспансии — хлебом и мясом, своим, пушечным. Вне этого симбиоза оказываются русские «малые народы» — староверы и прочие сектанты, в которые продолжается исход тех, кто не способен оценить прелести крепостной жизни. Что касается дворянства, его в принципе следует рассматривать как колонизаторов среди туземцев. Позже появляются и новые группы, выпадающие как из служивого сословия, так и из большого народа — разночинцы, интеллигенты, «лишние люди». Но о них позже.

В этот период незаметно происходит переход от реальности великороссов к реальности просто русских, в состав которых одновременно с формированием идеологии имперской народности в XIX веке включаются «великороссы, малороссы, белорусы», назначаемые тремя ветвями «одного народа». Отдельный вопрос с казаками — иногда они рассматривались как четвертая ветвь, иногда как отдельный славянский православный народ, но появляется тенденция воспринимать их как сословие наряду с крестьянами, купечеством, дворянством и т. д. К казакам вернемся позже, но рассуждая о таксономии конструируемого империей русского народа, надо понять, что он не понимался ни как строго-этническое явление, ни как гражданское, представляя собой ситуативное сочетание того и другого.

Так, безусловно, его массовым основанием были этнические великороссы, отформатированные под имперский порядок в XVII–XVIII веках. При этом любые попытки таковых предъявлять претензию на власть или даже требования к власти, как это делали славянофилы, рассматривались как фронда с соответствующим к ней отношением.

«Конституция» того времени — Свод законов Российской империи давала определение не русским, а нерусским. Так, в нем было указано: «Различныя права состоянія въ государствѣ установлены: 1) для природныхъ обывателей, составляющихъ городское и сельское населеніе; 2) для инородцевъ; 3) для иностранцевъ, въ Имперіи пребывающихъ».

Иностранцы, понятно, это лица, не имеющие российского подданства. А вот как в том же Своде законов определялись «инородцы»:

1) Сибирскіе инородцы;

2) Самоѣды Архангельской губерніи;

3) кочевые инородцы Ставропольской губерніи;

4) Калмыки, кочующіе въ Астраханской и Ставропольской губерніяхъ;

5) Киргизы Внутренней Орды;

6) инородцы областей Акмолинской, Семипалатинской, Семирѣченской, Уральской и Тургайской;

7) инородческое населеніе Закаспійской области;

8) евреи.

Высочайше утвержденные Основные Государственные Законы от 23 апреля 1906 года, которые можно рассматривать как фундамент новой, современной конституции, могущей появиться по мере развития в России парламентаризма, также не содержат понятий «русский народ» или «русская нация». В них есть только русский как государственный язык Империи и «российские подданные» и «русские подданные», которые употребляются как синонимы.

Михаил Меньшиков, один из идеологов тогдашних русских этно-националистов, писал статьи о кадровом составе ключевых имперских министерств, весьма напоминающие статьи антисемитов-антикоммунистов о засилии евреев в Совнаркоме, ВЧК, НКВД и т. д. — только вместо евреев у него речь идет о немцах. Правда, Меньшиков писал это в начале XX века, но и в первой половине XIX ситуация глазами русских этно-националистов выглядела не лучше — хорошо известно отчаянное обращение служивого русака Ермолова к Николаю I: «Государь, произведите меня в немцы». Ему же принадлежат слова: «Нет, господа русские, если хотите чего-нибудь достичь, то наперед всего проситесь в немцы».

Русский народ в Российской империи, которую в определенных кругах сегодня модно противопоставлять как Русское государство СССР/РСФСР и РФ, таким образом, был не более формализован, чем в последних двух. Если не меньше — по крайней мере, в СССР была графа «национальность», в которой писали «русские», вкладывая в это этнический смысл, а преамбула к конституции РСФСР 1978 года содержала следующую фразу: «Образование РСФСР обеспечило русскому народу, всем нациям и народностям Российской Федерации благоприятные условия для всестороннего экономического, социального и культурного развития, с учетом их национальных особенностей в братской семье советских народов». В пресловутой «Россиянии» Ельцина, в утвержденной его президентским указом 15.06.1996 года Концепции государственной национальной политики РФ русский народ юридически определен как «опора российской государственности» («Межнациональные отношения в стране во многом будут определяться национальным самочувствием русского народа, являющегося опорой российской государственности»). Изменения, внесенные в Стратегию государственной национальной политики РФ указом президента Путина от 07.12.2018 года, юридически закрепляют статус русского народа как «системообразующего звена российской государственности» и утверждают «русскую культурную доминанту» как основу «общероссийской гражданской идентичности». По сути, конечно, все это ничем не отличается от подхода, существовавшего в Российской империи, с той лишь разницей, что в законодательном пространстве последней «русский народ» как юридическая категория вообще не присутствовал.

Внутри «русских подданных» русский народ был скорее неформальным множеством, условно идентифицировать которое можно было по графам «родной язык» в переписи и «вероисповедание» в паспортах. В него, сформировав петербургский европейский стандарт русских языка и культуры, Империя включает великорусов и малорусов, рассматривая их как ветви «одного народа». Это тот случай, когда в схватке или проблемных отношениях двоих победителем становится третий. Взаимное вторжение малорусов и великорусов во внутреннюю жизнь друг друга в рамках не до конца разграниченного пространства стало фатальным для тех и других как наций, которые не успев сформироваться, были поглощены Империей. Причем, мы видим, что сперва — на стадии формирования Московии в ее духовно-политическое пространство активно вторгаются малорусские культуртреггеры, способствуя ее превращению из изолированного северо-восточного протонационального государства в прото-империю, переориентирующуюся на юго-запад. Потом, «православная партия» в Малой Руси ради противостояния униатскому вызову вовлекает Московию в ее внутреннюю жизнь, думая таким образом решить свои национально-конфессиональные проблемы. Однако после «внезапного» превращения реформированной Московии в имперскую петровскую Россию происходит неизбежное — полное поглощение в ней Малой Руси-Украины и начало ее переваривания под видом «Малороссии» и «малороссов», понимаемых уже не как отдельный народ — «черкасы», как их называли в Московии, а лишь как подвид «общерусского народа». В свою очередь это происходит на фоне разгрома остаточного сопротивления Империи старых великороссов — староверов в конгломерате национально-освободительных сил ее автохтонных народов.

Кем же были сами казаки и в каком качестве они принимали участие в этих событиях?

В Своде законов Российской империи казаки были определены как сословие. С другой стороны, реалистичное понимание их этнической особенности присутствовало даже в имперской науке. Так, в изданном в 1847 году Словаре церковно-славянского и русского языка, составленном Вторым Отделением Императорской Академии Наук, можно было прочитать следующее:

«КАЗАК. 1) Так называются люди некоторых особых племен, населявших Poссию. Донские, Черноморские, Уральские казаки. 2) Легко вооруженный воин из Казачьих Земель, Страны Казаков.

КАЗАЧКА. Женщина или девушка, принадлежащая к казацкому племени.

КАЗАЧИНА. Казацкое Войско или Страна заселенная казаками».

В чем заключалась этническая специфика казаков? В отношении их генезиса существуют две основные теории и далее два подвида одной из них. На первом уровне между собой конкурируют т. н. беглая («беглохолопская», как ее называют сами казаки) и автохтонная теории. Обе они описаны в известном диалоге большевистского агитатора Штокмана с казаком в книге «Тихий Дон» Михаила Шолохова:

«— Ведь казаки от русских произошли… Еще в старину от помещиков бежали крепостные и селились на Дону, вот их произвали казаками…

— А я тебе говорю, казаки от казаков ведутся».

На данный момент главным доводом в пользу первой теории являются практически неотличимые, согласно современным молекулярно-генетическим исследованиям, генофонды русских центральных серий со смещением на Юг (Центральная Россия — Рязанская и Тамбовская области) с генофондом донских казаков. Но тут есть нюансы. Как показывают те же исследования, генофонд донских казаков максимально близок русским именно южной части Центральной России. А вот, что писал о нем в своем фундаментальном труде «Происхождение и этническая история русского народа» академик Бунак, который охарактеризовал этот тип как дон-сурский или тип восточных великороссов:

«Сравнительно темная окраска и мезокефалия были свойственны также древнему и раннесредневековому населению Северного Причерноморья, где местами (на Кубани) и в настоящее время сохраняется сходный комплекс основных особенностей. Автор выделяет древние мезокранные и по всем данным среднепигментированные формы в группу понтийских или северопонтийских типов. Поскольку древние мезокранные типы обычно относят к средиземноморской расе, постольку понтийская группа также сближена со средиземноморской, но лишь в качестве особой ее северной ветви. Современный восточнорусский тип генетически связан с северопонтийским — через вятичей и аллано-скифские группы, что, конечно, не означает близкого сходства современного рязанского населения с черкесским». Да, о близком родстве донских казаков с черкесами говорить не приходится, но как свидетельствуют те же данные, наибольшее родство из всех кавказских народов у них существует именно с черкесами: «Все народы Кавказа все оказались генетически далеки от верхнедонских казаков — за исключением черкесов…»

Так или иначе, этнос это не только генетика, но и ряд других критериев, главным из которых является самосознание, воспроизводящееся естественным путем, то есть, через рождение и воспитание в семьях, которые членами этноса создаются преимущественно друг с другом (эндогамия). И с этой точки зрения очевидно, что казаки обладали самосознанием, отличным от русских, которое и воспроизводилось в их семьях, из поколения в поколение. А вот матерей своих детей они часто приводили из других народов, точнее, уводили, захватывали во время набегов. Причем, интересно, что если дети от черкешенок или турчанок, называемые «тумами», по умолчанию считались равными с полнокровными казаками, то к детям от русских жен, называемыми «болдырями», существовало предубеждение — им свою казацкость приходилось доказывать безупречным соответствием отцовским поведенческим стандартам, что тоже красноречиво свидетельствует об этническом самопозиционировании данной общности.

Понятно, что казаки как общность формировались и из русских тоже. Однако крайне сомнительно, что чисто русские переселенцы могли создать общность, настолько отличающуюся от русской в плане органической поведенческой культуры. Подобное отличие теоретически могло состояться и сохраниться только в том случае, если оно поддерживалось ядром общности, инкорпорирующим в себя тех же русских переселенцев, в том числе, через тщательную ассимиляцию, как показано на примере «болдырей».

Второй уровень дискуссии по этой теме — если принять за основу казачьей общности наличие нерусского этнического ядра, то что именно это было за ядро? И здесь между собой тоже конкурируют две теории. Первая — тюркская, учитывая пропитанность казацкой культуры тюркскими элементами и распространение у них в обиходе тюркских языков. Но можно ли на этом основании русское дворянство начала XIX века, с его модой на все французское и использованием французского языка порой как основного языка общения, считать французского происхождения? Или все-таки подобная инкультурация различных этносов периодически случается, особенно при наличии интенсивных пограничных контактов, да и смешанных браков, как было указано выше? И потом, с учетом вышесказанного, главное, что не подтверждает тюркскую версию происхождения ядра казачества — это уже упомянутая генетика, которая ни у одного из тюркских народов не совпадает с русскими настолько, как у казаков.

На первый взгляд это относится и ко второй автохтонистской версии — аланской. Но это только в том случае, если казачий аланский элемент считать синонимом современных народов, претендующих на аланское происхождение (выводя за скобки вопрос, насколько обоснованно в каждом случае). Иначе это будет выглядеть в том случае, если помнить, что древние аланы были одной из частей конгломерата народов, в котором наряду с разношерстными к тому моменту гуннами, а также готами шли через Причерноморье и предки будущих славян или прото-славяне во время Великого переселения народов. Этим и можно объяснить, с одной стороны, усвоенную от господствующих групп этническую атрибутику и мифологию, а с другой стороны, преобладание внутри такой общности генетики вовлеченных ей в свой поток антропотоков, как это произошло и с венграми — туранцами по языку и обычными восточноевропейцами по генетике. У казаков такой сплав, по-видимому, произошел много раньше позднего Средневековья, что и объясняет устойчивость черт их этнической культуры. Так, считал и метр дореволюционной русской историографии Николай Карамзин, писавший об этом: «Откуда произошло казачество, точно не известно, но оно, во всяком случае, древнее Батыева нашествия в 1223 году. Рыцари эти жили общинами, не признавая над собой власти ни поляков, ни русских, ни татар».

Впрочем, было бы ошибкой рассматривать казачество как этнический монолит. Разница между основными двумя их группами: запорожскими (от которых пошли кубанские) и донскими очевидна во многих отношениях, и как раз может быть объяснена и разной интенсивностью воздействия разных неславянских народов, аланских или тюркских. Те и другие при этом говорили на языках со славянской основой и были православными, что в позволяет считать их частью восточнославянско-руського континуума, той его пограничной части, которая корнями уходит во взаимодействие (прото)славянских, аланских и тюркских племенных групп в эпоху Великого переселения народов. Кстати, интересно, что в дальнейшем казаки будут двигаться на восток — к Яику и в Сибирь примерно по маршруту Половецкой Степи (Дешт-и-Кипчак), который также накладывается на маршрут миграций алано-иранских племен (см. происхождение башкирского рода бурзян и североиранский субстрат у чувашей и «мордвы»). То есть, налицо феномен с очень глубокой этнической историей, однозначную этническую доминанту в происхождении которого сейчас установить сложно, но этническая специфика которого очевидна.

Тем не менее, в рамках настоящего исследования нас казаки интересуют прежде всего как «политический народ», которым их есть все основания считать, несмотря на разные мнения о его этногенезе. В отличие от покрытой мраком древней истории влившихся в него этнокомпонентов специфика его социо-политической организации и интересов в интересующий нас период русской истории особых вопросов не вызывает. Казаки были республиканским политическим сообществом, основанным на принципах классической военной демократии, и выстраивающим свои отношения с внешними силами, будь то дружба или вражда, отталкиваясь от этого.

О роли, которую сыграли казаки в российской истории, уже говорилось. В Украине горячая преданность казаков идеалам православия и его защиты привела их к конфликту с Речью Посполитой и ее католическо-униатским истеблишментом, а его развитие в свою очередь — к союзу с Московией. При этом в самой России, на ее окраинах в тот момент казачья среда начинает бродить антимосковскими настроениями. На это противостояние накладывается и религиозный фактор — большинство казаков не приняли никоновских реформ и остались верны древлеправославию. Что неудивительно, так как в силу их автономности у властей и церковного истеблишмента не было таких возможностей, как в Московии, навязать им ее.

То есть, получается, что еще в XVII веке устремления украинских и российских казаков отличались — если первые искали союза с единоверной Москвой, то вторые отталкивались от Москвы для них иноверной. Однако к моменту, когда российские автохтонистские герильи с участием казаков достигают апогея, то есть, в XVIII веке, уже и украинские казаки начинают противостоять гегемонизму уже Петербурга, как это было с гетманом Мазепой. В итоге, и в России, и в Украине, превращенной в Малороссию, фронда казачества против Империи прекращается одинаковым образом — уничтожением его республиканской политической независимости. Но если с донскими, яицкими и терскими казаками это делается путем их постановки на службу в форме реестрового казачества, то украинские казаки просто ликвидируются как вид, путем их превращения в российских, то есть переселения запорожских казаков на Кубань (после пугачевского восстания были расселены и волжские казаки).

Собственно, на этом историю казачьего политического проекта в Российской империи можно считать закрытой. После ее краха в гражданскую войну на непродолжительное время будет восстановлено Всевеликое Войско Донское, провозглашенное в 1918 году, но в силу отсутствия у его лидеров четких национально-политических приоритетов оно станет жертвой несостоятельности Белого движения как одна из его частей. В 40-е годы смещенный глава ВВД Петр Краснов будет действовать, сделав выводы из этой истории, и ставя во главу угла борьбы против сталинского режима в составе немецких сил, исключительно казачьи цели и интересы. Однако на этот раз казачьи националисты станут заложниками уже поражения немцев.

Однако если в России казачество превращается в экзотику на периферии русской жизни, то в Украине с ним происходит интересная метаморфоза. Точнее, не с ним, а с его мифом. В XVII веке русько-украинский (малорусский в смысле нашего повествования, но не малороссийский как часть «общерусского») проект стал жертвой войны между сторонниками и противниками унии, авангардом которых выступили именно казаки, что и привело их в объятия Москвы. В итоге украинский проект самоуничтожился, а с ним и украинское казачество, фактически выступившее инициатором такого самоуничтожения. Однако когда в XIX веке возникает и начинает развиваться украинский национализм, двумя его драйверами становятся именно униаты и казаки, но если первые как законодатели мод «украинского Пьемонта» — Галиции и позже костяк бандеровского движения в нем, то вторые в качестве нациеобразующего мифа. То есть, не казачество, проигравшее само и подсекшее малорусизм, а его антагонисты создали украинское национальное движение, из которого в XIX веке возникает украинская политическая нация, но казачий миф становится ее национальным мифом, до такой степени, что в украинском гимне присутствуют слова «и покажем, что мы, братья, казачьего роду».

В свою очередь формирующееся белорусское национальное самосознание находит опору в мифе литвинизма, но не литовском в этническом смысле, а мифе Великого княжества Литовского, Руського и Жемойтского, руськая или русинская часть которого и рассматривается им как исток беларусизма. Эта связь с балтами в случае с белорусами рассматривается в контексте особого значения для них балтского фактора вплоть до утверждений о том, что беларусы это славянизированные балты, а не славяне.

Гетман Мазепа

И в случае с украинцами, и в случае с белорусами, однако, проблемой их национализмов был пассивно-приспособленческий характер крестьянского большинства соответствующих этносов. Известный идеолог украинского национализма Дмитрий Донцов на этом основании даже сформировал тезис об извечном противостоянии «казаков и свинопасов», весьма созвучный тезису такого критика украинства как Николай Ульянов, который выводил его из степного элемента, противопоставляя малороссийскому большинству, тяготеющему де к общерусскому единству. Впрочем, во время событий т. н. гражданской войны 1918–1921 гг именно украинское крестьянство стало опорой левого крыла украинского революционного национализма — петлюровцев. Массовую поддержку такому же лево-националистическому по сути бандеровскому движению оказало крестьянство Западной Украины. А вот белорусский национализм такой поддержки своего крестьянства завоевать не смог, оставшись во многом уделом элитарной прослойки, в значительной степени униатской (греко-католической) или католической (римо-католической) по своим корням.

Католический, он же польский фактор — эта тема, мимо которой нельзя пройти в рассуждениях об украинском и польском национализмах. Польские корни части его адептов используются в «общерусском» лагере для обоснования польского происхождения этих национализмов. Но с таким же успехом сам русский национализм можно было бы объявить немецко-татарским по своему происхождению. В реальности, однако, речь идет о специфике нациегенеза в пограничных зонах, как, например, чехов, значительная часть которых имеет немецкие фамилии, и немецкоязычных австрийцев, многие из которых имеют фамилии славянские. Сербы, хорваты, боснийцы — это та же история, когда национальное самоопределение и выделение происходили внутри перемежеванного пространства, иногда внутри одной семьи, где разные братья выбирали принадлежность к разным народам.

Что касается русского национализма, к теме которого мы далее будем возвращаться неоднократно, внутри него выделяются великорусское и общерусское направления. Прототипом первого можно считать часть славянофилов, которые национальным идеалом видели русскую старину Московии и негативно рассматривали петровские реформы, то есть, именно то, что и позволило слить в «один народ» великорусов, малорусов и белорусов. Второй тип национализма — общерусского — возникает в среде, которая не просто приняла петровские реформы, но и стала их прямым продуктом и выгодоприобретателем. Речь идет о дворянстве. О нем и поговорим.

11. Дворянская нация и Готторпское государство

(«Романовы»)

Замещение родового боярства новым дворянством со значительным присутствием в последнем западноевропейских эмигрантов было контрольным выстрелом Петра в голову убитой Романовыми в младенчестве великорусской нации. Вместе с тем, создание германизированного и частично германского имперского русского дворянства имело двоякие последствия для новой петровской асабийи, воцарившейся в стране.

С одной стороны, это дворянство стало самим телом, корпусом этой асабийи на фоне утраты прежних позиций церкви после ликвидации патриаршества и создания Синода. С другой стороны, дворянство, которое изначально планировалось самодержцем как очередная опричнина, по мере обретения политического влияния и экономической самостоятельности превращалось в угрозу абсолютизму.

Русскому дворянству активно прививались рыцарские германские ценности личностного достоинства и чести, которые в столь артикулированной форме сложно проследить у ориентализированного московитского боярства. Если во времена Ивана Грозного московитская культура находилась под сильным османо-персидским влиянием, которое начиная с Романовых уступает место малорусскому («славяно-греко-латинскому»), то после Петра культура русских верхов полностью открылась западной и в частности северо-западной Европе, начав, как губка впитывать от нее все, начиная с эстетики, заканчивая идейными веяниями. А учитывая то, что Запад в этот момент переживал бум т. н. Просвещения и входил в революционную эпоху, приход соответствующих идей к русскому дворянству был вопросом только времени.

Впрочем, надо вспомнить вехи политического развития этой корпорации. Разгул коррупции дорвавшихся до власти после смерти Петра нуворишей вроде Меньшикова был так же естественен как последовавшая за этим бироновщина — откровенное засилье иностранцев. При Елизавете Петровне начинается относительная коренизация правящего класса, относительная, потому что не может быть коренным то, что по сути своей замышлялось как анти-корневое и оставалось им, начиная от противопоставленности коренному населению, заканчивая культурным фасадом и происхождением монарших особ (власть династии Голштейнов была передана именно при «националистке» Елизавете Петровне). Так или иначе, в этот период появляются признаки придворной олигархии, кульминацией которой стало смещение Петра III и воцарение Екатерины II, при которой эта олигархия приобретает характер сексуальной.

Всеобщее восстание автохтонов при Пугачеве должно было лишить наивную немецкую нимфоманку иллюзий в отношении возможностей вольтерианских реформ в России и убедить ее в том, что в этой стране она может править только опираясь на сплоченную и милитаризированную дворянскую корпорацию. Однако ее нелюбимый сын — Павел I, столь же нелюбящий мать за убийство отца и являющийся ее противоположностью во всем, оказывается еще одним революционером на русском троне, на правлении которого надо немного задержаться.

Павел I — один из наиболее оплеванных как либеральным, так и имперским лагерями русских государей, был мистиком, визионером и революционером с амбициями как национального, так и континентального масштаба. Ошибочно, как это часто делается, считать его продолжателем политики Петра I, чья разнузданность сформировала культурный стиль петровской асабийи — петербургского дворянства, усвоившего худшие черты стиля французского двора. Павел по своему психотипу был куда ближе к Ивану Грозному — религиозному мистику, но как человек германской закваски проявлял этот мистицизм в сдержанных прусских рамках, обуславливающих его стиль.

Павел Первый (портрет)

Неудивительно, что главным союзником Павла I в тогдашней Европе стал другой революционер — Наполеон. Он, конечно, не был человеком аскетично-религиозного типа, но как тот, кто возложил на себя венец по образцу солдатских императоров Рима, а не испорченной крови выродившихся династий, был таким же enfant terrible тогдашних европейских элит. Логично, что Павел и Наполеон объединяются против Британии с целью удалить ее не только из Европы, но и Евразии, планируя для этого поход в Индию. Это не было амбицией из медвежьего угла — надо иметь в виду, что к тому моменту Павел уже был магистром Мальтийского ордена. Крест на этих планах ставит либеральная дворянская олигархия, она же английская партия во главе с Александром I — отцеубицей и продолжателем дела мужеубийцы Екатерины II. Война 1812 года — прямое следствие этого переворота и результат политики этой партии. Выходом из континентальной блокады она переориентирует Россию на союз с Англией в интересах английского и компрадорского капитала и против интересов капитала национального, и вынуждает Наполеона пойти войной на петербургскую англофильскую олигархию, превратившую ее в в «Отечественную».

Как и война против национально-революционного восстания Пугачева война против национально-революционной Франции консолидирует русское дворянство и усиливает его политические амбиции. «Отечественная война» кроме того естественным образом развивает в его среде национализм. Можно сказать, что в этот момент дворянство становится нацией — не только осознающей свою этнокультурную идентичность, но и стремящейся к политической субъектности и учреждению национального суверенитета.

Но как мыслится эта нация? Понять это позволяет история ее политической борьбы в виде декабристского движения, в котором выделились две линии. Одна — либеральная, представленная «Северным обществом», по сути являющаяся кульминацией чаяний дворянской олигархии, формирующейся в конце XVIII века и выступающей за конституционную монархию британского типа. Она по сути мыслит нацию как дворянство, а дворянство как нацию, препятствием для суверенитета которой является царский абсолютизм. Вторую — национально-революционную, представленную «Южным обществом» Пестеля, как ни парадоксально, можно считать развитием линии Павла I, но наложенной на якобинские идеи. Она мыслит дворянство не как синоним нации, но как ее революционный партийный авангард, призванный решать общенациональные задачи в формате республиканской диктатуры.

Оба эти проекта потерпели крах на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. И, откровенно говоря, ход событий того дня порождает резонный вопрос: были ли в состоянии реализовать столь амбициозные проекты лидеры, у которых не хватило решительности даже устроить нормальный путч (напомним, что когда либеральной олигархии потребовалось устранить Павла Петровича, она с этой задачей справилась). Или русское общество в очередной раз вручило бы власть доброму царю, на этот раз Константину, который потом сказал бы: «Всем спасибо, все свободны»? Так или иначе, выступление дворянской элиты провалилось и имперский абсолютизм восторжествовал над ее национализмом и обеими его фракциями: либеральной и революционной. В России утверждается государство Голштейн-Готторпской династии, опирающееся не на асабийю, но на полицейско-бюрократический аппарат, частью которого становится укрощенное дворянство, его служивая часть.

Однако перед тем, как дать краткую характеристику этому режиму, надо остановиться на весьма интересном эпизоде правления Николая I. Так, одним из его наиболее одиозных аспектов либеральной интеллигенцией обычно считается пресловутая аракчеевщина, а именно план генерала Алексея Аракчева по массовому превращению крепостных крестьян в военно-крестьянских поселенцев. Надо понимать, что проект развития военно-крестьянских поселений был нацелен на достижение трех задач. Помимо первой и очевидной — милитаризации крестьян, это строительство в подобных поселениях современной инфраструктуры (дороги, больницы, школы и т. д.) и введение для их жителей (кантонистов) всеобщего образования. То есть, на выходе вместо необразованных лапотных крестьян такие поселения, напоминающие кибуцы, должны были стать фабрикой образованных и вооруженных без пяти минут граждан.

В каком-то смысле можно сказать, что план Аракчеева совпадал с замыслом Пугачева по заказачиванию крестьян, с той разницей, что оно должно было быть осуществлено силами и под контролем самого государства. Надо понимать, что Аракчеев — трудолюбивый выходец из обедневшего служивого дворянства, был воспитанником Павла I, служил в его гатчинском Артиллерийском полку и доверительно общался с государем-императором, в связи с чем есть веские основания считать это проектом последнего.

Абсолютно закономерно, что бюрократическим николаевским режимом, чуждым всякой революционности, включая и революционность сверху, этот проект сперва был спущен на тормозах, а потом окончательно свернут. Оценить же его замысел можно в сравнении с последствиями освобождения крестьян от крепостного рабства Александром II, когда они были либо ввергнуты в финансовую кабалу, либо выброшены на улицу, пополнив армию пролетариата, но никак не превращены в собственников и граждан, способных быть костяком нации.

О николаевской России у практически всех фракций русского общества сложился консенсус как об абсолютном зле. О нее разбились надежды и проект несостоявшейся дворянской нации-асабийи. Претворение в жизнь при ней уваровской триады было насмешкой над романтическими мечтами славянофилов. Для западников она была кошмаром, так как не только Россию уводила в сторону от магистрального движения истории европейских народов, но и мешала развиваться по нему им самим, учитывая политику «Священного Союза».

Меж тем, поражение и фрустрация русского общества совпали со становлением регулярного государства, того, что просуществовало почти век. Русский анархист Михаил Бакунин позже метко назовет его «кнуто-германской империей», противопоставляя ему идеалы славянского народоправия. Однако эта славянская вольница существовала лишь в грезах, в реальности же славянские народы в тот момент жили в трех достаточно похожих (со всеми оговорками) империях — Австрийской, Османской и Российской. Политический скелет последней действительно был германским — это стабилизированный после века династического хаоса дом Голштейн-Готторпов, которому чопорные германцы обеспечили семейственность и порядок, и прусского типа бюрократия и полицейщина с поправкой на преобладающий на ее нижних и средних этажах славянский человеческий материал.

Объективно это было достаточно прочное государство, которое разбилось не о сопротивление бессильного и отчаявшегося русского общества и не о бунтарство окраин вроде Польши и Кавказа, то есть факторы внутренние, но исключительно о внешний фактор. Событием, которое подвело черту под николаевским правлением, стала Крымская война, воспринятая и самим императором, и русским обществом как его крах и позор. Однако надо понимать, о чем идет речь.

Здесь мы в очередной раз, начиная с раннего Ивана IV, сталкиваемся с ситуацией, когда в общем-то достаточно крепкое регулярное государство, начинающее становиться на ноги, оказывается жертвой исключительно своих непомерных внешнеполитических амбиций. Николай I унаследовал империю, которая абсолютно случайно, без объективных на то оснований, только в результате войны с Наполеоном превратилась в «жандарма Европы». Сама же эта война, напомним, была следствием того, что Россия была экономически подчиненным партнером Британии, каковая роль у нее прослеживается с самого начала, еще при ее отце-основателе Иване IV. Однако будучи вынесенной на вершину европейской политики на гребне борьбы объективно за британские интересы, Россия начинает представлять угрозу уже и для Британии — своей активностью на южном направлении. Все это происходит с отсталой во многих отношениях страной, чьи неадекватные амбиции естественным образом объединяют против нее ключевых мировых игроков того времени.

Не будь этого фактора, полицейский бюрократический порядок, сформировавшийся при Николае, мог еще долго существовать внутри страны, оппозиционные элементы которой не представляли для него никакой угрозы. Поэтому можно констатировать, что после смерти Николая I его сына Александра II на радикальные преобразования в виде отмены крепостного права и земской реформы толкают именно внешнеполитические амбиции — стремление вернуть Россию в высшую лигу мировой политики, позиции в которой у нее пошатнулись после Крымской войны.

Правление Александра II — это своеобразная стихийная славянская революция, начиная с его личного бунта против установившегося и продолжившегося после его смерти германского династического порядка посредством непризнанного брака с княжной Долгорукой, до раскрепощения славянской крестьянской массы и, наконец, начала борьбы за «славянское дело» против двух крупнейших империй того времени — Османской и Австрийской. Проблема была лишь в том, что делал это правитель такой же по сути империи — «кнуто-германской». Что ничем хорошим для нее эта «славянская революция» не закончится, понимали и гениальный Константин Леонтьев, и проницательный Достоевский. Финал этой истории был весьма символичным для Александра II — смерть от руки, точнее, бомбы поляка Гриневецкого.

А саму «кнуто-германскую империю» этот финал еще ожидал через несколько десятилетий…

12. Химера «Русской идеи» и несостоявшаяся национализация

Как уже говорилось, в «конституционном» пространстве дореволюционной России — Своде Законов Российской Империи и Основных Государственных Законах 1906 года — отсутствовали «русский народ» и «русская нация» как юридические категории и правовые субъекты. И хотя первое из этих понятий, разумеется, активно использовалось в политическом обиходе, юридически в России были только «российские подданные» и «русские подданные» как их синонимы.

Впрочем, внутри себя они были юридически неоднородны. Так, выделялись с одной стороны «инородцы», категории которых были приведены ранее, с другой стороны, «природные обыватели, составляющие городское и сельское население». Если анализировать их структуру, будет понятно, что к числу последних, то есть, русских подданных «первой категории», относились представители христианских народов Империи, как коренных, так и иноземных, вошедшие в российское подданство. «Инородцы» же фактически были синонимом «нехристей»: мусульман, иудеев, буддистов, шаманистов и т. п.

Выводя за скобки вопрос о справедливости или несправедливости такого сегрегационного деления, надо понимать, что своя логика у него была. Петербургская Российская империя утвердилась, разгромив объединенное восстание туземцев во главе с Пугачевым, будь то православных, мусульманских или даже буддистских, и утвердилась именно как государство европейских колонизаторов — асабийи вестернизированных русских дворян и западноевропейских иммигрантов. Неуклонное расширение их империи вело к столь же стремительному увеличению удельного веса соответствующего элемента, представленного немцами, остзейцами, шведами, финнами, валахами, кавказскими христианами. Часть из них была православными, часть римо-католиками, часть униатами, другие — протестантами разных номинаций или восточными христианами как армяне и ассирийцы.

Однако полноценный сплав всех этих элементов в единую имперскую общность упирался в непреодолимое препятствие — господствующую роль православной церкви. Нетрудно догадаться, что это провоцировало антагонизм в отношении к метрополии и ее имперскому проекту прежде всего представителей огромного, многомиллионного посполитско-католического мира, недавно включенного в его состав после веков не только равновесной конкуренции, но и периодического доминирования в ней. Интеграция этого мира, если и была возможна, то только посредством «нулевого варианта», то есть, обнуления взаимных претензий и объединения на равных двух бывших соперников в третьем субъекте, превышающем их обоих. И это было бы логично, учитывая, что именно такой характер имело «объединение» великорусов и малорусов в «общерусском народе», точнее, растворение (попытка такового) в нем тех и других. Ведь, казалось бы, с провозглашением Империи с центром в Петербурге, упразднением патриаршества и созданием Синода, православная церковь превратилась в сеть бюро по оказанию обрядово-ритуальных услуг.

Но… на самом деле, нет. Провозглашение неформальной государственной идеологии в виде троицы «самодержавие, православие, народность» наглядно продемонстрировало приоритеты имперского абсолютизма. И если самодержавие как воплощение чистого имперского принципа теоретически могло способствовать консолидации вокруг него единой имперской элиты, например, на основе идеи христианского рыцарства, которую культивировал Павел I, то два следующих за ним принципа делали такую задачу невыполнимой.

Граф Уваров (портрет)

Де-факто синодальное православие было идеологическим паллиативом русскости, а его доминирование — формой русификации, вдвойне абсурдной, учитывая ее синтетический характер, деэтнизацию и маргинализацию великорусов, осуществленную в романовской Московии и петербургской Империи. Однако отождествление таких русскости и православия било в самую сердцевину имперской политики создания «общерусского народа». Это староверов можно было превратить в отщепенцев среди великорусов, а среди малорусов и белорусов униаты играли весьма значимую роль. И как бы их ни пытались выписать из «русских» в «поляки», этнокультурные реалии посполитского мира были таковы, что в ряде случае грань между ними провести было нельзя. Михаил Катков, идеолог русского этатизма, озвучил, казалось бы, очевидную мысль — если Российская империя действительно хочет объединения русских подданных, и если уж так получилось, что часть из них стала униатами, то нужно добиться того, чтобы эти униаты стали русскими — полноправными носителями русского государственного и культурного сознания. Однако к тому моменту этот поезд уже ушел — своей политикой третирования и дискриминации униатов православный супремасизм добился их превращения из миноритарного сообщества «общерусского народа» в движущую силу украинского и белорусского национальных проектов.

Еще более катастрофическими были этногеополитические последствия третьего элемента этой идеологической триады — «народности», а именно, того ее понимания, которое возобладало в России. Лагерь сторонников московской старины в пику сторонникам петровской вестернизации получил название «славянофилов». Причем тут славянство и филия к нему в данном случае — тайна сия велика есть, учитывая то, что культурная самобытность Московии в значительной степени обуславливалась ордынским, византийским, персидским и османским влиянием, а проводниками ее вестернизации стали как раз славяне из западной Руси. Славянофильство без кавычек проявило себя в формирующейся российской исторической школе вместе с жупелом т. н. норманизма. Автохтонам, обряженным в платья германского покроя, заседающим в коллегиях академий в городе с немецким названием, построенным по образцу Амстердама, очень не хотелось признавать, что государственность древней Руси имеет «норманнское» или скандинавское происхождение. В пику ему потребовались «славяне» и, видимо, с этого момента началась нарастающая шизофрения империи, построенной по германским лекалам, с германскими архитекторами и прорабами, в итоге и правящим домом, но при этом рвущейся освобождать славян не только от «турок», но и от германцев — австрийских.

Нет, автор этих строк не разделяет антинаучные воззрения, согласно которым русские, великороссы — никакие не славяне, а «мокша». Славянство — это собирательная категория, в которой знаменателем, общим для народов, различных в антропологическом, культурном и цивилизационном отношениях, может быть только язык, который и делает русский народ славянским. В генетическом отношении русские при этом органически вписываются в массив т. н. северных славян (восточных и западных) как части куда более глубокого пласта и пула восточноевропейцев, включающих в себя представителей разных языковых семей, но не включающих славян южных, объединенных другим генетическим паттерном, общим с их неславянскими соседями (у северных славян и других восточноевропейцев ему соответствует доминанта мужской гаплогруппы R1a, а у южных — I2a).

Исторически, культурно истоки Северо-Восточной Руси, будущей Великороссии — северные. Да, сегодня мы знаем, что Рюрик и Варяги-Русь, скорее всего, были представителями циркумбалтийского сообщества разноплеменных венедо-балто-фено-сканов, а не моноэтническими германцами. Но так или иначе, учитывая норманнские корни таких стран как Британия и Франция, представление о норманнском происхождении России, принявшей в лице петербургской империи германскую государственно-культурную форму и стремящейся войти в соответствующий круг наций, было куда более естественным для нее, чем стремление оказаться в компании народов, к тому времени лишенных своей государственности и разбросанных по чужим империям. У поляков был в ходу миф об их сарматском происхождении, у англосаксов — представление о себе как о потерянных коленах народа Израилева, и уж если петровская Россия двигалась курсом на северо-запад, логично было не «славянизировать» происхождение первых правителей Руси, а «норманнизировать» происхождение ее основного народа или народов.

Совсем скоро в Европе получат распространение сведения об «арийских» и «индоевропейских» народах, а Х. С. Чемберлен заявит о «кельто-германо-славянской расе», предвосхитив научно-корректные термины расовой антропологии. Однако проблема в том, что «русская идея» начала формироваться и застряла в тот период, когда расы и народы отождествлялись с языками, в связи с чем был сделан вывод, что если язык русских славянский, то быть России лидером и защитником мирового славянства. Этот панславизм оказался максимально контрпродуктивен как для цивилизационного и геополитического развития империи германского покроя, так и для осознания этнических особенностей и интересов великорусского племени, славяно-балто-финского по генезису его демографических пластов и компонентов. Вместо этого им были навязаны абсолютно химерические цели вроде конфронтации с германизмом и борьбы за «дело славян» — самоубийственные для этой империи и чуждые реальным интересам ее самого многочисленного народа.

Наихудшим же вариантом конструирования русского национального самосознания стало соединение имперского православия и панславизма. В германизированной Российской империи, при немке Екатерине дается старт «греческому проекту». Конечно, надо признать, что даже эллинизм у петербургской империи был «германским» — подражанием не византийскому, но античному эллинскому стилю в духе западноевропейских тенденций того времени. Таврида, Херсон, Феодосия, Одесса — это явный неоклассицизм, имеющий не византийское, а западноевропейское происхождение. Но надо понимать, что вдохновляться эллинскими образами и архетипами, сидя у себя дома, могли какие-нибудь пруссаки. Для России же, государства, соучредителями которого были Палеологи, «греческий проект» был весьма конкретным геополитическим императивом. Теперь ей, укрепившись на Черном море, вместо того, чтобы довольствоваться ролью региональной державы, надлежало переиграть полтысячелетия и восстановить Византийскую империю.

Сделать это, однако, должны были уже славяне, которые исторически всегда были ее пасынками Византии. Николай Данилевский весьма откровенно сформулирует эту программу в своей книге «Россия и Европа», этом манифесте русского панславизма. Константин Леонтьев, хорошо знавший предмет своих рассуждений, верно укажет на зазор между славянством и византизмом, и на наличие собственных, весьма непростых интересов у греков, считающих себя носителями духа последнего. Он также укажет на другое важное обстоятельство — своей государственной, державной силой Россия обязана не славянству, которому не присущи способности к строительству мощных империй. Леонтьев считал источником этой силы византизм, тогда как другой русский аристократ — Михаил Бакунин охарактеризовал Россию как «татарскую и немецкую империю, которая никогда не имела ничего славянского».

В таких обстоятельствах делать ставку на панславизм, означало запускать процесс саморазрушения этой империи. Но его результатом не могло стать и создание русского национального государства, потому что прагматические интересы новой русской (но уже не великорусской) нации требовали не дальнейшего раздувания империи и создания новых имперских форм власти (общеславянских или неовизантийских), но сосредоточения на развитии национальной территории и национализации уже имеющихся форм. К заслуге Александра III помимо хозяйственного развития страны может быть отнесено уже хотя бы сосредоточение на внутренней, а не внешней повестке, хотя и при нем Империя в очередной раз раздулась, присоединив к себе Среднюю Азию.

Пожалуй, единственным русским националистом, оказавшимся во главе этой Империи — всего на 5 лет из ее почти двухвековой истории — стал Петр Столыпин. В наши дни рискованно расхваливать его правление, учитывая репрессивный характер последнего. Однако в тех обстоятельствах, в которых ему пришлось действовать, его диктатура имела классический (в римском смысле) характер — чрезвычайного положения, которое должно быть исчерпано с достижением его задач. Главной же исторической особенностью столыпинского правления помимо его установки на то, что России нужно достаточное время для развития без революций и войн, была политика, направленная на создание в Империи русского национального гражданского ядра, его вычленение и придание ему этнополитической субъектности. Это выразилось в политике создания класса крепких низовых собственников, поддержке переселенческого движения на слабо заселенных территориях, укреплении земства.

Курс Столыпина требовал не только времени, но и структурного реформирования Империи. Согласно последней переписи населения Империи, доля великорусов в ее населении составляла не более 45 %, а «общерусских» с малорусами, белорусами и казаками — 75 %. При этом в отношении монолитности этой «общерусскости» не питали иллюзий даже ее ярые поборники. Например, Михаил Меньшиков, нападая на идейных украинцев, считающих себя отдельным от русских народом, сетовал на то, что и малорусам, считающим себя частью русских, все равно массово свойственно особое самосознание. Петербург в таком случае надо было превращать либо в чисто общерусскую столицу, сбрасывая или переводя в статус доминионов такие нерусские окраины как Польша, Финляндия, Кавказ, Туркестан, либо делать столицей действительно имперской, в которой будет осуществлено представительство всех ее частей. Тогда формирующейся русской нации потребовался бы свой национальный центр, но скорее всего, таких центров оказалось бы два: Москва для великорусов и Киев для малорусов. В последнем со временем наверняка сформировались бы две партии: юнионистская (общерусская) и автономистская (украинская).

Адепты общерусского дела любят обвинять австрийский Генштаб в том, что это он изобрел украинцев. Правда заключается в том, что в то время, как в России запрещали украинский язык, в Австро-Венгерской империи ее народы уже имели свое представительство и шел поиск путей переформатирования империи в многонациональную федерацию. Не были исключением и русины, чей культурно-национальный центр (но также и центр поляков) — Львов был одним из крупных австрийских городов. Естественно, работая с русинским самосознанием, Вена стремилась к тому, чтобы оно было лояльным своему государству, а не соседнему. Последнее, меж тем, вело активную пропаганду не только среди русинов, но и среди всех австрийских славян, представляя Австро-Венгрию враждебной им страной, а Россию — их заступником.

Петр Столыпин (фото)

Именно эта роль, вытекающая из культивирования панславизма вовне и внутри на протяжении последних десятилетий, и привела Россию, а с ней и всю Европу к Первой мировой войне. После Берлинского конгресса России удалось добиться ухода Османов из Боснии и Герцеговины, которая перешла к нейтральной для обеих противостоящих сторон стране — Австро-Венгрии. При этом надо напомнить, что ранее не без помощи той же России свою независимость уже получила Сербия. Однако границ признанного за ними Сербского королевства великосербским националистам оказалось мало — не имея еще недавно вообще ничего, теперь они претендовали уже на австрийскую Боснию, где наряду с православными жили мусульмане и католики, лояльные Стамбулу и Вене.

В 1868 году австрийцы пошли на создание второй имперской столицы — Будапешта и превращения австрийской империи в дуалистическую — Австро-Венгерскую. Такое возвышение венгров настроило против австро-немцев славян, которые ожидали, что второй столицей станет Прага, и резко стали отчуждаться от империи, когда ею был выбран Будапешт. Однако в Вене готовили новую реформу — превращение в третью равноправную часть империи Хорватии, включающей в себя Боснию и Словению, внутри которой должна была быть обеспечена полная свобода религиозной жизни и представительство католиков, православных и мусульман.

К слову, все это иллюстрирует насколько в попытке переформатирования своей Империи под меняющиеся реалии Австрия ушла вперед России. Но вместо того, чтобы догонять ее, последняя делала все, чтобы мешать ее стабилизации и обновлению. Террорист Гаврила Принцип из великосербской организации «Молодая Босния» убивает прибывшего в эту провинцию эрцгерцога Австро-Венгрии и наследника ее престола Франца-Фердинанда. За этим следует контртеррористическая операция с ультиматумом в адрес Сербии, подстрекающей соответствующие настроения в Боснии и являющейся прибежищем соответствующих организаций. От нее требуется пресечь на своей территории деятельность антиавстрийских террористов и экстремистов, расследовать произошедший теракт и информировать об этом представителей Австро-Венгрии. Как бы поступила Россия, например, по отношению к Швеции, если бы шведский террорист в Финляндии убил прибывшего туда наследника русского престола? Однако в случае с Сербией Россия встает на сторону пособников террористов и вступает в войну с Австрией, цели которой «патриотической» пропагандой совершенно не скрываются — расчленение континентальной европейской империи с целью объединения всех славян вокруг Петербурга.

Понятно, что с курсом на строительство русского национального государства и реформирования вокруг него Империи это не имело ничего общего. Немецкий консервативный философ Эрнст Юнгер писал, что колоссальным успехом противников всех империй Старого Света стало то, что им удалось втянуть Россию, «которая на Дальнем Востоке располагала поистине целым континентом для того, чтобы беспрепятственно и плодотворно развертывать свои силы, в игру совершенно чуждых ей интересов». Впрочем, это произошло не в одночасье. Колонизационное движение великорусов, а также казаков и с определенного момента украинцев было устремлено главным образом на Восток (Урал, Сибирь, Дальний Восток), а отнюдь не на Балканы. Русские колонисты дошли аж до нынешней Калифорнии, а Аляска была Русской Америкой. Однако Александр II жертвует ей, отдавая приоритет именно балканскому направлению имперской политики — борьбе за освобождение «братьев-славян».

Единицы вроде убитого примерно за год до нее и уже два года как смещенного к тому времени Петра Столыпина понимали, что большая война станет катастрофой для страны, только входящей в процесс сложнейшей социально-политической трансформации. Русское общество было охвачено угаром милитаристского «патриотизма», желая идти на Вену, «возвращать» Константинополь, освобождать славян (своих в лице поляков уже «освободили»), попутно громя вывески с немецкими фамилиями и устраивая охоту на ведьм в лице их носителей, то есть, свою имперскую элиту.

Особо усердствовали в этом ура-патриотические, «правые» и черносотенные организации, своими руками роя могилу и своей империи, и в очередной раз не успевшей состояться и встать на ноги русской нации. Сумев остановить революционный вал начала XX века, имперские власти, нет сомнения, устояли бы, продолжись курс Столыпина на эволюционные реформы и внутреннее развитие. Однако вместо партии национальных реформ уже в который раз берет верх партия имперского угара.

Приходит время платить по счетам и пожинать горькие плоды, которые приносит «русская идея» с ее «православием» и «народностью», уничтожившими «самодержавие», что утвердилось на костях убитой им великорусской нации. Одним из вдохновителей этих идей закономерно оказалась клерикальная корпорация, казалось бы, превращенная после Петра I в государственное ведомство, но на самом деле просто затаившаяся, как приглушенный сильными препаратами вирус, и вновь давший о себе знать на фоне ослабления иммунитета организма.

Угар «патриотизма» охватил и черносотенцев и либералов, правых, и левых. Поддержали безумие даже те, кому по положению требовалось сохранять рассудок — здравомыслящие националисты, единомышленники Столыпина. Так, Михаил Меньшиков, еще недавно призывавший к национальному сосредоточению и размежеванию с инородческими окраинами, будет раздувать пламя «расовой борьбы» против германцев. Пройдет лишь несколько лет, и все эти люди понесут справедливое наказание за то, что сделали со своей империей, начиная с того, кому была вверена ответственность за нее — Николая II.

И лишь историк Степан Веселовский назовет главную причину ее катастрофы — отсутствие у нее и ее искореженного народа органического центра тяжести в себе:

«Одной из главных причин, почему Россия оказалась колоссом на глиняных ногах, который так неожиданно для многих пал с такой сказочной быстротой, мне кажется то, что мы во время величайшего столкновения народов оказались в положении народа, еще не нашедшего своей территории. То есть: мы расползлись по огромной территории, не встречая до недавнего времени на своем пути сильных соседей-врагов, растаскивали, а не накопляли хозяйственные и духовные свои богатства, и истощили основное ядро государства — великорусскую ветвь славян — на поддержание колосса на глиняных ногах».

13. Временное правительство и Учредительное собрание. Либералы, народники, большевики

Крах Российской империи стал крахом не только ее монархии, но и не в меньшей степени русских либеральных и социальных демократов, не сумевших осуществить демократическую трансформацию России и отдавших ее в руки враждебному проекту. А ведь заветная цель была так близка…

В конце февраля 1917 года на фоне продовольственного дефицита, угрожающего перерасти в голод, в Петрограде начинаются антиправительственные выступления, быстро перерастающие во всеобщие забастовку и гражданское неповиновение. После того, как армия в активной или пассивной форме переходит на сторону восставших, Государственная Дума, получив от них мандат, формирует из представителей различных партий Временный комитет. 28 февраля он объявил о прекращении полномочий царского Совета Министров, а 2 марта превратился во Временное правительство. Николай II, изолированный в своей ставке вдали от столицы, отрекается от престола (согласно одной из версий, это отречение было сфальсифицировано). Так или иначе, на тот момент это уже ни на что не влияло — власть берет правительство, состоящее главным образом из представителей либеральных партий и истеблишмента с включением в него представителей левых партий, за которыми стоят начинающие возникать новые представительные органы — советы.

Временное правительство, идя на поводу у революционных настроений, признает необходимость созыва Учредительного собрания, которое должно будет определить будущее страны. Задача эта, казалось бы, была чисто технической и до сих пор воспринимается многими именно так. Подумаешь, какая ерунда — дождаться несколько месяцев до созыва собрания, на котором народные представители сами определят лучшее новое устройство страны. Однако по сути события Февраля 1917 года были гораздо большим, чем техническая передача власти в государстве из пункта А (от царя) в пункт Б (к временному правительству) для передачи ее в пункт С (к учредительному собранию). Посыпалась сама имперская вертикаль, которая после подавления восстания 1905 года и установления сперва столыпинской, а потом и милитаристской диктатуры, утвердилась, разгромив конгломерат общественно-политических сил, добивавшихся ее передела.

А конгломерат этот был весьма широким и передела он требовал во многих отношениях. В части устройства центральной власти, в части ее отношений с территориями государства (в первую очередь, национальными окраинами), в части земельной собственности и производственно-трудовых отношений, прав граждан (подданных) и положения тех или иных их групп. Вопрос о форме правления, конституционный, национальный, крестьянский и рабочий вопросы — это были фундаментальные вопросы о том, какой должна быть страна, по которым у разных участников этого общественно-политического конгломерата, разогнанного царем, были самые разные, взаимоисключающие мнения.

В наши дни есть забавная группа поклонников Российской империи, которая считает, что «историческая Россия» прекратила свое существование в 1917 году, но в отличие от последовательных монархистов, которые считают, что это произошло в феврале этого года, полагают, что она просуществовала до разгона Учредительного собрания, ставшего ее последним легитимным органом власти. Такая позиция, конечно, лишена всякой логики, потому что сами концепты Учредительного собрания и идеализированной «исторической России», которая существовала исключительно до 1917 года, являются полными противоположностями. Ведь если государственность, сложившаяся к 1917 году, была завершенной, то какова была миссия Учредительного собрания, которое в силу одного его названия должно было решать учредительные задачи, то есть, учредить новое — гражданское, а не имперское государство? К слову сказать, круги истеблишмента не особо торопились его созывать, неоднократно сдвигая ранее утвержденные сроки выборов в него.

Еще раз надо подчеркнуть, что задача Учредительного собрания отнюдь не сводилась к выбору новой формы правления уже сложившегося государства. Уже баталии 1905 года, появление и развитие первых легальных партий показали, что разные фракции общества совсем по-разному видят то, какой должна быть сама страна или даже разные страны на ее территории. Поэтому, когда в феврале 1917 года посыпалась имперская вертикаль («Святая Русь слиняла за три дня», напишет об этом Василий Розанов), все эти заасфальтированные ей противоречия вышли наружу вместе с партиями, заполнившими новое-старое политическое пространство.

И это был отнюдь не только партийный междусобойчик в Петрограде. Краевые управления (как в Туркестане и Закавказье) и земские управления (как в Эстонии) создаются на основе представителей местных партий и во взаимодействии с создающимися ими совещаниями. В Украине возникает Центральная Рада (Совет), получившая мандат от Всеукраинского национального съезда, проведенного уже 6–8 апреля. Не получив признания от Временного правительства, 10 июня она провозглашает Украину национально-территориальной автономией в составе России. Возникают Белорусский Национальный Комитет и Великая Белорусская Рада. В сентябре Донской войсковой круг поставил вопрос о казачьей автономии, а 20 октября 1917 года донские казаки объединились с возникшим ранее Центральным комитетом Союза объединенных горцев Северного Кавказа и калмыков в Юго-Восточный союз казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей. В мае 1917 года был проведен Всероссийский Съезд Мусульман, давший старт множественной самоорганизации мусульман на различных окраинах империи — Туркестана и Кавказа, Поволжья и Сибири. В его рамках обозначились две линии: на религиозно-экстерриториальную автономию и на автономии национально-территориальные.

Надо отметить, что то ли из демократических соображений, то ли просто понимая отсутствие у него реальных сил, Временное правительство пыталось наладить с этими национально-государственным (де-факто) органами диалог, и те отвечали ему взаимностью. Об одностороннем отделении от России никто не заявлял — все ждали Учредительного собрания, представлявшего собой возможность поставить и решить эти вопросы политическим путем. Конечно, это бы вызвало серьезную дискуссию не только между нерусскими и русскими депутатами, но и среди последних, учитывая то, что многие русские партии были противниками даже федерализма и национально-территориальных автономий, уже не говоря о чем-то большем. Однако был шанс, что эти вопросы могли быть решены на основе здравого смысла или хотя бы заморожены и отложены в долгий ящик. Шанс немалый с учетом того, что на выборах в Учредительное Собрание победили эсеры, которые будучи по своему политическому генезису русскими народниками (в известном смысле национальными демократами), были наиболее толерантно настроены к революционным силам национальных окраин. Ведь последние в значительной степени представляли собой местные аналоги эсеров и меньшевиков с национальным колоритом и повестками (петлюровцы, валидовцы, мусаватисты, дашнаки и т. д.). Из этого следовала логичность коалиции эсеров, набравших примерно 40 % голосов, с национальными аналогами их и меньшевиков (российские меньшевики получили лишь 2,6 % голосов), которые все вместе взятые и могли бы создать коалицию демократическо-национально-федералистского большинства.

Но главная проблема для учредительного политического процесса возникла не на окраинах, которые соглашались принять в нем участие, а в самом центре. «Есть такая партия!», — парировал вернувшийся с прочими политэмигрантами Ульянов-Ленин на риторический вопрос-утверждение главы Петросовета Ираклия Церетели о том, что в сложившихся в стране условиях ни одна из партий в одиночку не может взять власть, а потому все они должны сложить свои усилия и искать компромисса для решения общих задач. Но в том-то и дело, что Ленин и его сторонники эти общие задачи — учреждения консенсусной политической системы не признавали. Вместо этого они собирались, воспользовавшись хаосом, установить классовую диктатуру в лице своей партии как ее выразительницы, а Россию превратить в плацдарм для ее распространения на другие страны, то есть, осуществления мировой, а не национальной революции.

Таким образом, у конгломерата учредительных сил обозначился вполне однозначный враг, опасность которого становилась очевидной с каждым днем. Ведь этот враг сумел реализовать эффективную политтехнологию революционного двоевластия в лице советов, которые он из демократического представительского института превратил в инструмент свержения Временного правительства и захвата власти.

Через год после немецкой ноябрьской революции, подобной российской февральской, схожая ситуация возникнет в Германии, где немецкое коалиционное революционно-демократическое (Веймарское) правительство столкнется с таким же вызовом со стороны тех же самых сил, их немецкой разновидности, представляющей собой единое целое с их российскими собратьями по Коммунистическому Интернационалу. Что в этой ситуации сделает правительство Веймарской республики? Возможно, уже наученное к тому времени опытом России, где в итоге власть возьмут российские коммунисты, оно в одностороннем порядке выйдет из войны и высвободившиеся силы армии бросит на подавление красной угрозы, не менее опасной, чем в России.

Веймарская республика устояла перед вооруженным восстанием коммунистов, потому что сумела определиться с главным политическим приоритетом того времени, дать правильный ответ на вопрос своей жизни и смерти. А ведь соблазн продолжать войну у нее мог быть куда большим, чем у Временного правительства, учитывая то, что тогда из нее выбыл, возможно, основной ее противник — Россия, которая по Брестскому миру передала ей существенные ресурсы. Но немецкое правительство бросило не только войну на западном фронте, но и уже завоеванное на восточном, уведя войска из Украины, Беларуси и Прибалтики, чтобы высвободить их для битвы за свою страну, над которой нависла красная угроза, продемонстрировавшая себя в полный рост.

А вот российские предшественники Веймарской республики продолжили вести войну до победного конца. И это при том, что у них не было своего Брестского мира, а была стремительно дезорганизующаяся армия, дезертиры которой пополняли ряды их противника. Более того, они это делали в условиях не мононациональной страны, как Германия, но рассыпающейся Империи, части которой фактически выходили у нее из под контроля.

К слову, надо напомнить, что первый удар по Временному правительству, оказавшийся нокдауном, за которым последовал скорый нокаут, нанесли именно сторонники продолжения войны. Первые столкновения сторонников и противников Временного правительства произошли в апреле после того, как его министр иностранных дел Павел Милюков (Дарданельский) послал правительствам Британии и Франции телеграммы с заверением о продолжении ведения войны Россией, что вызвало возмущение у революционной улицы. И это на фоне недавно опубликованных Апрельских тезисов Ленина, в которых тот откровенно обозначил курс большевиков на свержение правительства и захват власти…

Владимир Ленин (фото)

Результат не заставил себя долго ждать — в условиях распыления Временным правительством сил, утраты контроля над армией и фактически всем государством власть в столице и ряде крупных центров берет сплоченное, организованное, фанатичное меньшинство.

Может показаться, что все это стало следствием череды технических ошибок на уровне оперативной политики. Увы, будь это так, они могли бы быть исправлены в ходе последовавшей «Гражданской войны». Но их повторение ключевыми лидерами Белого движения вроде Деникина и Колчака, по сути продолжавших линию Февраля и приведших его к поражению, продемонстрирует, что проблема была куда фундаментальнее.

Итак, вспомним, что Временное правительство фактически представляло собой коалицию российских либералов и демократических левых — социал-демократов (меньшевиков) и эсеров (народников). Последние, как показали результаты выборов в Учредительное собрание, были более популярны на улице, но первоначально возглавили февральскую революции или, точнее сказать, переворот, так как в революцию он перерасти так и не сумел, именно саботировавшие систему изнутри либералы.

Что же закономерно привело российских либералов к краху в решающий момент? Чтобы понять это, надо увидеть ряд фундаментальных аспектов и родовых пятен российской разновидности либерализма.

События и 1917 года, и «Гражданской войны», и Первой мировой войны, прямым следствием которой они стали для России, показали, что главным пороком российского либерализма была политическая форма, в которой он развивался, так как либерализм в отличие от радикализма обычно не учреждает новые формы, а эволюционно развивается в существующих национально-государственных. Иначе говоря, главная проблема российского либерализма была (и остается!) в том, что он российский, то есть, развивается, мыслит и действует в российской политической форме.

То, что последняя была не национальной, а имперской — это одна часть проблемы. Скажем, Британия тоже исторически и сущностно не национальное государство, а империя, но именно она стала родиной и законодателем мод либерализма. Но проблема в том, что развитие британской и российской империй шло по разному пути. В Британии империя фактически строилась одновременно с парламентаризмом и правовым порядком внутри ее метрополии, и со временем — под соответствующим давлением — начинала выстраивать отношения на схожих принципах с подчиненными ею народами, которые либо превращались в доминионы, либо отпускались в свободное плавание, либо, как Шотландия становились соучредителями объединенного многонационального государства. Российская же империя в этом смысле была гораздо ближе к Австрийской и Османской, которые не сумели пройти такой эволюции и в итоге прекратили свое существование. В них самодержавная власть, утвердившая свое господство над ведущим народом, опираясь на него, распространяла его и на завоеванные народы, поэтому последние могли установить у себя современные политические формы, только отделившись от этих империй, после чего это происходило и с трансформировавшимися в национальные государства их бывшими метрополиями.

Российский либерализм был привязан к имперской абсолютистской, совершенно не либеральной по своей сути форме, включая ее психозы вроде панславизма и германофобии. Тот же Павел Милюков, например, поддержал вступление России в войну, несмотря на то, что она явно отбрасывала Россию с пути либеральных реформ. Разделяя с черносотенцами их внешнеполитическую повестку, либералы, однако, расходились с ними в повестке внутриполитической. Если первые были последовательны в своем «национальном» идиотизме, желая в условиях современного государства держать от 30 % до половины нерусского населения страны, компактно живущих, что важно, на своих территориях, на положении граждан второго сорта или вовсе неграждан, то либералы в этом вопросе были непоследовательны. С одной стороны, они выступали против поражения в правах граждан (подданных) Империи на основании национальности и вероисповедания, требуя уравнять нерусских в индивидуальных правах с коренными русскими, получая за это от черносотенцев обвинения в антинациональности, национальной измене, служении интересам «жидов и инородцев» и т. д. С другой стороны, соглашаясь предоставить равные индивидуальные права русским и нерусским, они отказывались признать за последними статус наций, имеющих право на самоопределение, если не в форме создания собственных государств, то хотя бы в форме автономий.

В отношении войны российских либералов на два фронта — с русскими псевдонационалистами или вернее национал-империалистами и националистами нерусскими весьма показательна фигура такого их яркого представителя как Петр Струве. Вообще, надо сказать, что Струве был нетипичным либералом, что и было его преимуществом, так как в целом классическая либеральная российская мысль характеризуется вязкостью, невнятностью и теплохладностью на фоне цельных в своей логике лагерей русского общества и мысли — реакционеров и радикалов. Струве как раз пришел в либерализм из лагеря последних, привнеся с собой его драйв. Другой аспект, которым был интересен Струве, и который сохраняет актуальность до сих пор — это его попытка национализировать российский либерализм, соединить либерализм с тем, что он считал русским национализмом, введя его таким образом в политические рамки русской нации, как он ее понимал.

Петр Струве (фото)

Хрестоматийна в этом смысле дискуссия мечтательного русского немца Струве с проницательным и практичным одесским евреем Владимиром Зеевым-Жаботинским. Последний констатировал очевидное: Российская империя, в которой великорусы составляют менее половины ее населения, не может быть русским национальным государством, как того, хотел Струве. Что же последний отвечал на этот аргумент?

«Какая-то упорная традиция, постоянно оживляемая интеллигентской политической тенденцией, скрывает от таких людей, как талантливый автор статьи о еврейских настроениях, огромный исторический факт: существование русской нации и русской культуры. Именно русской, а не великорусской. Ставя в один ряд этнографические „термины“ — „великорусский“, „малорусский“, „белорусский“, автор забывает, что есть еще термин „русский“, и что „русский“ не есть какая-то отвлеченная „средняя“ из тех трех терминов (с прибавками „велико“, „мало“, „бело“), а живая культурная сила, великая, развивающаяся и растущая национальная стихия, творимая нация (nation in the making, как говорят о себе американцы).

Русская культура, конечно, неразрывно связана с государством и его историей, но она есть факт в настоящее время даже более важный и основной, чем самое государство. Есть Пушкин, есть Гоголь, есть Толстой; есть русская наука, которая, при всей ее отсталости и слабости, есть все-таки и абсолютно, и относительно очень крупная величина; есть русское искусство, которое тоже уже сказало свое слово. Это все огромные культурные силы», — писал он в ответ.

Как видим, аргументация в стиле «русского мира» за этот век практически не изменилась. Струве постулирует создание или существование русской нации на основе русской культуры поверх этнических границ. Далее он говорит о преимуществах русской культуры как одной из высоких культур, признанных в этом качестве в мире, над узкоплеменными культурами, которые не могут встать с ней в один ряд. Занимательно, что он не задумывается о том, что полемику с ним вел публицист, блистательно владеющий русским языком со всеми его воспеваемыми Струве конкурентными преимуществами, но при этом русским быть не желающий, а обладающий собственным национальным самосознанием. Таких примеров и тогда уже было немало: Михаил Грушевский, Ахмедзаки Валидов, Гаяз Исхаки, да тот же соплеменник Струве Альфред Розенберг, как и многие другие были людьми, владеющими конкурентными преимуществами русской культуры, подобно тому, как ирландцы или индийцы могли быть приобщены к культуре английской, но частью нации, с которой она связана, себя не считали.

Интересно, что либерал Струве честно признает, что культура, на основе которой он призывает строить нацию, «неразрывно связана с государством». Скажем больше, она и сформировалась исключительно вокруг этого — исторически колониального по отношению к своему же главному народу, его основной массе. Стоит ли удивляться тому, что на такой основе не смогла сформироваться нация граждан, а не привязанный к империи и производный от нее народ верноподданных?

Не только общая английская культура, но и общее этническое происхождение не удержали в английских подданных англо-американцев — они создали новую нацию как республиканский союз в борьбе за общие интересы и ценности. Кстати, примерно такие же нации в условиях «Гражданской войны» де-факто начали возникать в ряде территорий России с вполне этнически русским населением, причем, войну с ними вели как красные, так и белые имперцы — идейные наследники Милюкова и Струве. Объединение же в единую нацию народов, уже имеющих историю своей борьбы, тем более, с теми, против кого они боролись, если и возможно, то только благодаря большому проекту и мифу, перекрывающим эти противоречия. Но как раз его-то российские либералы выдвинуть не могли.

Главной ценностью либерализма в России первоначально была идея права. Незыблемость прав, личностной свободы, индивидуальности, достоинства, собственности — категории остро дефицитные в русской политической истории. Не будь это так, русская национально-гражданская революция победила бы еще в начале XVII века, а Земский собор выполнил бы тогда те исторические задачи, которые спустя три века снова пыталось решить Учредительное собрание. Однако ни в русском народе, ни в его высшем слое не была укоренена идея прав, ограничения ими власти, договора как основы общественных и политических отношений, в силу чего воцарившаяся благодаря низовому национальному движению асабийя Романовых легко превратилась в самовольную неограниченную власть.

То, что идеи права и личностной свободы должны были получить развитие в дворянской среде зрелой петербургской культуры, даже несмотря на поражение проекта дворянской нации в 1825 году, вполне закономерно. Как, видимо, и то, какие формы они приняли. Ранее было уже указано, что нетипичным либералом позже окажется Петр Струве, который привнесет в либерализм драйв русской радикальной политической культуры. Еще одним нетипичным, но столь же ярким представителем либерально-правовой мысли стал Владимир Соловьев, более известный в качестве религиозного мыслителя. Тем не менее, именно у Соловьева ярче всего проявится концепция естественного права, которое существует независимо от государства и признание которого только и делает государство правовым. И это вряд ли случайно, так как эта идея, ставшая важным фактором развития Западной Европы, во многом питалась именно религиозной, христианской мыслью. В России она в последующем будет давать о себе знать в лице представителей христианско-гуманистического направления, таких как Н. Бердяев, С. Франк, в новейшее время — нерелигиозный А. Сахаров и Д. Лихачев. Увы, очевидная маргинальность представителей этих идей в России имеет главной причиной то, о чем уже было сказано выше — их отчужденность от политической формы, в которой развиваются право и либерализм.

Владимир Соловьев (фото)

Более «жизненен» в этом отношении в России либерализм чичеринского типа. Жизненен, впрочем, лишь в не столь кричащем противоречии между его установками и российскими реалиями. Линия Чичерина в этом смысле — это либеральный «прагматизм» и эволюционизм, корнями уходящий в гегельянство, то есть, философию этатизма. Иначе говоря, речь идет о либерализме, сознательно ограничивающем себя рамками государства, которое все равно выступает конечной инстанцией принятия решений. Государство в идеале должно обеспечивать и защищать право, и должно руководствоваться в своем правотворчестве ценностями естественного права, но при этом представляет собой нечто большее, ценность, на которую нельзя посягать в борьбе за права.

Вполне логично, что либерализм, которому в 1825 году были выбиты зубы, выступал в качестве фронды против власти, защищаемой его оппонентами — охранителями или реакционерами. Но позиция мейнстримного либерализма не устраивала тех, кто считал, что права надо не ждать, а брать и завоевывать в борьбе. Как показал Мишель Фуко, в Западной Европе именно такой подход исторически составлял содержание радикализма: «Термин „radical“ использовался в Англии (я полагаю, слово датируется концом XVII или началом XVIII в.) для обозначения — это довольно интересно — позиции тех, кто желал, перед лицом реальных или возможных злоупотреблений суверена, отстоять изначальные права, знаменитые изначальные права, которыми англосаксонское население обладало до вторжения нормандцев (я говорил вам об этом два или три года назад). Это и есть радикализм. Таким образом, он состоял в отстаивании изначальных прав в том смысле, что публичное право в его историческом осмыслении могло устанавливать права основополагающие».

Русский радикализм — третий лагерь в общественно-политической борьбе середины XIX — начала XX веков под этим углом редко принято рассматривать, меж тем, это было бы не лишено смысла.

Так, одна из первых русских радикальных организаций — «Земля и воля» — первоначально не ставит перед собой цели свержения власти, но борется за завоевание у нее прав. Тот же Михаил Бакунин, который известен как идеолог анархизма, в 1868 году в памфлете под названием «Народное дело» предлагал царю созвать Земский собор, дать народу права и фактически стать народным монархом. Лишь по мере осознания нереальности получения ожидаемых прав от власти и по мере столкновения с репрессиями радикалы переходят к борьбе против нее, выдвигая уже политические революционные требования.

На этом этапе уже появляются собственно народники из «Народной воли», предшественники знакомых нам эсеров. В идейном отношении народники были последователями французской революционной традиции, однако, в каком-то смысле, о котором будет сказано далее, они испытали на себе влияние русских почвенных народников, которых принято называть «славянофилами». Опять же, к вопросу о ярлыках, искажающих восприятие серьезнейших явлений, например, «жидовствующих», «самозванцев», «смуты» и т. п. Ведь те, кого называют славянофилами, по сути были антиколониальными националистами или великорусскими националистами, хоть и в зачаточной форме. Да, русские народники были теоретическими последователями французской революционной традиции, но не будем забывать, что среди участников последней также был распространен этнический взгляд на нее как на восстание угнетенного гальского меньшинства против чуждой франкской элиты. Эта линия ярко проявилась в идеях Михаила Бакунина, не классического народника, а анархиста, объединившего в своих воззрениях западно-революционные идеи и почвенный антиколониальный русский национализм. К похожему синтезу позже придет один из лидеров эсеров Борис Савинков.

Программа народников имела два явных измерения: демократическое и социалистическое. Первое предполагало свержение самодержавия и созыв Учредительного собрания на основе всеобщего и равного избирательного права, а также необходимость представительской демократии и местного и областного самоуправления. Второе — социализацию земли и содействие социализации промышленности. В логике Бакунина (не народника в строгом смысле этого слова, напомним) подобные меры кроме целей социальной революции должны были решить и цели революции национальной — преодолеть отчуждение бесправного русского народа от колониального государства («кнуто-германской империи»), а сама его апелляция к Земскому Собору явно указывает на близкое «славянофилам» восприятие допетровской Московии как русского национального государства.

Михаил Бакунин (фото)

Однако надежда народников на «народ», он же простой народ и в первую очередь крестьянство, не оправдала себя уже в конце XIX века. «Хождение в народ» с целью его агитации бороться за свои права не давало нужных результатов, на фоне чего происходит их эволюция под влиянием идей бланкизма к доктрине революционного авангарда — профессиональных революционеров, которые должны бороться за народ в условиях его пассивности. Это предвосхитило доктрину Ленина (чей брат, напомним, был казненным за покушение на царя народником) о создании партии профессиональных революционеров, которая, впрочем, по своим целям будет существенно отличаться от народнической.

Практическое (но не идейное!) разочарование в народе, точнее, в его готовности к борьбе за свои права, толкало революционный авангард народников на беспрецедентных масштабов террор. Эту войну не на жизнь, а на смерть с государством, войну кровавую и тяжелую для обеих сторон, будут десятилетиями — с перерывами и вспышками — самоотверженно вести сперва народовольцы, а потом их преемники эсеры.

Почему же получилось так, что при явном превосходстве эсеров в прямых акциях, героизме и жертвенности, победили не они, а куда более осторожные и циничные большевики? Причин много, и если мы попытаемся рассмотреть их тут разом, это уведет нас слишком в сторону от нашего основного повествования. Поэтому, будем делать это по частям, постольку, поскольку эти причины соотносятся с темой настоящего исследования.

Как уже было отмечено, разочаровавшись в «народе» практически, народники, те, кто остались ими (потому что, масса людей по мере этого разочарования перестали ими быть), сохраняли верность его идеалу. Конечно, так можно сказать не обо всех — среди профессиональных террористов, заговорщиков, типажи которых были описаны Достоевским, помимо провокаторов и двойных агентов, была масса чистых нигилистов, для которых целью революции был не народ, а сама революция. Но, если говорить о народничестве как об идеологии, на которую эти люди должны были опираться и которой они вольно или невольно служили, то эта идеология считала целью своей борьбы именно благо народа.

Но что такое народ? Я не зря упомянул опосредованное влияние почвенного народничества «славянофилов» на идеал последователей французского радикализма, которыми были народники. И для тех, и для других было характерно восприятие стереотипных проявлений «народности» или представлений о ней в качестве некого идеала. Общинность, мiр, вольнолюбие — именно такими представлениями о мудром народе руководствовались народники, которые видели свою миссию в одном — отнять власть у угнетателей этого народа и передать ее ему.

Совсем другая логика была у Ленина. Он не признавал никакого народа как всеобщего самостоятельного политического субъекта, считая, что реальными интересами обладают классы, которые пытаются навязать их друг другу, в том числе, под видом народных или национальных, камуфлируя таким образом их суть. Ленин в данном случае был учеником Маркса, который создал классовую методологию. Ну а что она сама, ничего нам не напоминает? Например, халдунианскую парадигму конфликта асабий, в которой тоже нет места таким идеализированным социальным конструктам как «народ» или «нация»? Есть между ними и отличия, разумеется. Концепция Ибн Халдуна родилась в до-модерный период, когда подобные общности действительно были неведомы политической истории, которая знала лишь династии и группы их сторонников или сплоченные, компактные племена. Марксистская парадигма развивается уже в условиях позднего, ускоряющегося модерна, в эпоху масс и их мобилизации, когда история творится именно апелляцией к массовым общностям — нациям и народам. И тем радикальней был классовый, партикулярный подход в этот момент, когда в отличие от раннего средневековья он фактически требовал плыть против течения.

Ленин в отличие от народников делал ставку на конфликт классов, на классовое расслоение, на усиление антагонизма, которые они считали злом для идеального народного единства и уклада, а он благом — по принципу «чем хуже, тем лучше». Но и на этом его партикуляризм не заканчивался. Верил ли Ленин в класс так, как народники верили в народ, то есть, как в некий идеальный субъект, который требуется всего лишь освободить от угнетения, передав ему власть? На словах, на первый взгляд — да, но при более внимательном рассмотрении — ничего подобного. На этом и разошлись Ленин и его большевики с меньшевиками уже на стадии создания Российской Социал-Демократической Рабочей Партии. В этом конфликте меньшевики проявили себя как действительно демократические социалисты или как негегемонистские социал-демократы, вполне схожие по своим ключевым установкам с народниками (социалистами-революционерами, эсерами), не считая расхождений теоретического характера. Начав с разногласий с большевиками по сугубо техническим вопросам, в конце концов они сформировали всеобъемлющую альтернативу политической философии Ленина, смысл которой заключался в необходимости эволюционного перехода к социализму в условиях либеральной демократии. Ленин же сформулировал понятие класса как конструкта в полном смысле этого слова, то есть, того, что должно конструироваться — его сознательным политическим авангардом, который не только борется ради его интересов, но и просвещает его и руководит претворением в жизнь его классовой гегемонии.

Но не то же ли это самое, что и народническая доктрина революционного авангарда? Нет, между ними была принципиальная разница. Если народники и эсеры смотрели на революционный авангард как на техническое средство, а на народ как на цель, то для большевиков это средство превратилось в перманентно подменяющее собой цель — в виде класса — отождествляемого с ней и, более того, определяющего ее через себя. Иначе говоря, «рабочим» или «пролетарским» в понимании большевизма становилось то, что определялось и назначалось в этом качестве их сознательным авангардом — «орденом меченосцев», как позже назовет его Сталин.

И вот какой интересный аспект есть у этой проблемы. Казалось бы, национализм как холлистская идеология должен быть полной противоположностью партикулярному подходу, не признающему народного единства и выдвигающего на первое место конфликт классов. Он и был таковой до определенного момента, пока был представлен идеалистами вроде «славянофилов» и их коллег в других странах. Однако на рубеже первых двух столетий XX века новый национализм создает никто иной как… горячий поклонник Ленина и в недавнем прошлом его единомышленник — Бенито Муссолини. Собственно, правильнее будет сказать, что он не создает этот тип национализма, который на практике существовал и до него, например, у Мустафы Кемаля, действующего схожими методами, но открыто называет вещи своими именами. А именно провозглашает нацию таким же конструктом как ленинский класс, то есть, тем, что создается «инициативным меньшинством» и проявляет себя через него.

По сути, и у Ленина, и у Муссолини класс и нация это типы воображаемых сообществ, которые подлежат мобилизации под руководством асабий, оседлывающих таким образом модернистскую волну, «восстание масс». Но почему в России побеждает асабийя класса, а не нации, как в Италии, Германии и других европейских странах, где они столкнулись между собой в непримиримой борьбе, или как в кемалистской Турции? Совершенно однозначно, что это непосредственно связано с характером России как империи, а не национального государства, которыми были или стремились быть указанные страны.

Острота социальных проблем внутри не только развивающихся, но и развитых капиталистических стран на тот момент была такова, что требовала колоссальных усилий и максимальной консолидации сил, чтобы не стать жертвой коммунизма. Не только в развивающихся странах этот вопрос был решен посредством фашизма в широком смысле этого слова, то есть, установлением национально-социально-корпоративных режимов, но и в такой развитой капиталистической стране как США при Рузвельте были использованы отдельные его аспекты. Британия с колоссальным трудом не сорвалась в фашизм, фактически, благодаря тому, что взяла курс на войну с фашистской континентальной Европой, которая в значительной степени велась руками СССР. Но и она вышла из этой войны, потеряв большую часть своих колоний.

Серьезные социальные проблемы русского общества, порождаемые запаздывающим и наверстывающим это опоздание развитием капитализма могли быть решены в режиме мягкого фашизма рузвельтовско-муссолиниевско-кемалистского типа. Для этого требовалась система социального солидаризма, основанная на идее единства нации. Однако ее-то в России и не было. При 45–75 % русских в России и целых огромных иноэтнических кусках ее территории создание такой нации требовало либо отделения вторых от первых, либо их слияния на некой общегражданской платформе, нивелирующей конфессиональный и этнополитический антагонизм. Элиты и большая часть общества русских не хотели ни первого, ни второго, напротив, находясь во власти идей, углубляющих эти противоречия и таким образом мешающих консолидации собственно русского ядра.

То, что Российскую империю убила именно первая мировая война, абсолютно очевидно. Но даже после крушения ее прежней политической формы — монархии, русское демократическое общество, правое (либералы) и левое (социалисты), не хотело, как сделали турки при Кемале, отказаться от империи и учредить русскую национальную республику на территории преобладания русских. Вместо этого русские хотели сохранения/воссоздания империи, но учитывая всю ее историю, эта задача требовала появления новой энергичной имперской асабийи, только рожденной уже не сверху — царем, а снизу — в результате революции поздне-модерного типа.

Такой революционной, имперской по сути асабийей и стали большевики.

14. Великая война асабий и рождение Красной империи

«Гражданская война» — еще один не самый удачный термин из употребляющихся для обозначения ключевых событий российской истории. В данном случае применительно к военно-политическому противостоянию, имевшему место в бывшей Российской империи около второго десятилетия XX века.

Да, в общем виде понятие «гражданская война» принято использовать для обозначения войны «братоубийственной» или «междоусобной», то есть, внутри каких-то страны или народа. И в этом смысле данное понятие для конвенционального определения этих событий с рядом оговорок использовать можно — в отличие от таких сусальных и тенденциозных понятий как «жидовствующие», «воры», «раскольники» и т. д.

Но все же, его некритичное принятие и восприятие весьма существенно сбивает оптику рассмотрения этих событий. Особенно с учетом того, что в пакете с этим определением почти всегда идет ее рассмотрение как «войны красных и белых», разве что с добавлением таинственных или экзотических «зеленых», а на периферии еще и всяких петлюровцев, мусаватистов, дашнаков и басмачей.

Говоря строго, эта война случилась на развалинах страны, где не было граждан — в Российской империи, как мы помним, были подданные, и в отличие от какой-нибудь Британии того же времени, разница в этих понятиях была далеко не только формальной. Чисто юридически граждане появились в последние полгода существования этого государства или, точнее, предсуществования нового — которое должно было быть создано Учредительным собранием. Причем, уже в период его подготовки стало понятно, что хотят этого не все. Одни — большевики ориентировались на альтернативный представительный орган — советы, решив, что вся власть должна принадлежать им, и таким образом, новое государство должно стать советским. Другие — февралисты, то есть, силы, изначально оседлавшие восстание и переворот, свергнувшие царя, тоже, как могли откладывали этот момент, понимая, что решающий голос на Учредительном собрании может оказаться совсем не у них. Новое, гражданское государство пытались создать получившие большинство голосов на выборах в Учредительное собрание социал-демократические, федералистские и национальные силы: народники (эсеры), социал-демократы (меньшевики) и аналогичные им партии национальных окраин. Благодаря их большинству Учредительное собрание провозгласило новую Россию демократической федеративной республикой и призвало к ее выходу из идущей войны, которую «февралисты» собирались продолжать до победного конца.

Однако создать новое гражданское государство не получилось. Одни его противники — большевики, захватившие власть в Петрограде и ряде других городов, заявили о непризнании решений Учредительного собрания и разогнали его. Другие воспользовались этим как поводом для создания вооруженных сил, противостоящих большевизму, но отнюдь не с целью возвращения власти Учредительному собранию, хотя на словах и апеллировали к нему. Инициаторы создания этих вооруженных сил еще до захвата власти большевиками также были нацелены на достижение своих политических целей вооруженным, а не парламентским путем, что проявило себя и на съезде офицеров в Могилеве еще в мае 1917 года, и в попытке военного переворота генерала Корнилова в августе того же года.

Первая группа военных антагонистов получила известность как красные, вторые как белые. Но надо понимать, что кроме военного сопротивления большевикам, лидеры которого, иногда формально признавая необходимость созыва Учредительного собрания, планировали наводить порядок сами, было еще и гражданское сопротивление. Не в том смысле, что мирное или ненасильственное — нет, оно тоже было вооруженным, так как иначе сопротивляться тем, кто вооруженным путем пытался установить свою диктатуру было нельзя — а в том смысле, что его точкой сборки был не офицерский корпус, а гражданское общество.

Первым подобным ответом на большевистский переворот стал созданный в июне 1918 года Комитет членов Учредительного собрания (Комуч) — политически общероссийский по своему статусу, но фактически локализованный в Волго-Уральском регионе. На фоне неудач Комуча в сентябре 1918 года в Уфе было созвано Государственное совещание, на которое прислали своих представителей многочисленные региональные и национальные государственные образования, отказавшиеся признавать власть большевиков. Оно сформировало новое Временное правительство — до созыва Учредительного собрания — известное как «Уфимская директория». Политическими инициаторами и руководителями этих проектов изначально были эсеры, а вот ударными военными силами — Чехословацкий легион и антибольшевистские русские офицеры. Последние в итоге осуществили против этого Временного правительства переворот, поддержав в качестве «верховного правителя России» адмирала Колчака.

Помимо общероссийского Комуча победители на выборах в Учредительное собрание и носители идеи гражданского государства в ответ на захват власти большевиками начали создавать республиканские образования в ряде регионов. Таковы были, в частности, Вятская республика, созданная теми же эсерами на территории второй по численности губернии бывшей Российской империи или Северная область, созданная на территории Архангельской и Мурманской губерний эсерами при участии кадетов, опираясь на лояльных русских офицеров, кавказскую Дикую дивизию и экспедиционный корпус Антанты, а также Временное областное правительство Урала (В. О. П. У.), созданное в Екатеринбурге эсерами, кадетами и меньшевиками и контролировавшее Пермскую и части Вятской, Уфимской, Оренбургской губерний.

Это государственные образования республиканского или регионального характера, возникшие в великорусских землях.

Казаками были созданы свои государственные образования, а также образования, союзные с соседними народами: Донская республика (Всевеликое Войско Донское), Кубанская народная республика, Южноуральская республиканская федерация казаков, башкир и казахов, в которую влилось Оренбургское казачье войско.

Национально-государственные автономии были провозглашены в Туркестане, Башкирии, забулачной Казани (штат Идель-Урал).

А вот ряд народов уже провозгласил независимые от России национальные государства: независимое Королевство Финляндия, Польскую Республику, Украинскую Народную Республику, Белорусскую Народную Республику, Эстонскую Республику, Латвийскую Республику, Литовское государство, Молдавскую Демократическую Республику, Горскую Республику, Грузинскую Демократическую Республику, Демократическую Республику Армения, Азербайджанскую Демократическую Республику. Поэтому, как минимум по отношению к последним об этой войне куда уместнее говорить как о национально-освободительной, а не гражданской. Гражданами Советской России они не были, Российская империя прекратила существовать, демократическая федеративная Россия, частью которой они были готовы стать, не состоялась. В итоге они создали свои независимые государства, и то, что последовало после этого, с полным основанием можно квалифицировать как их борьбу за свою независимость, а после поражения в ней — как оккупацию. И возразить на это тем, что в них тоже были свои большевики, будет сложно — ведь последние победили не во внутринациональной борьбе, а утвердившись на штыках российской Красной армии.

Итак, если говорить о сути этих событий, вполне уместно говорить о Великой войне асабий, членов которых во многих случаях едва ли можно рассматривать как сограждан, а также войне проектов, учитывая то, что речь идет о реалиях массового поздне-модерного общества.

Эти асабийи и проекты были как национальными, так и интернациональными. И начнем мы их рассмотрение с последних.

Казалось бы, тут все просто — это асабийя и интернациональный проект большевиков. О нем отдельный разговор еще впереди, поэтому здесь укажем, что нет — не только он. По сути, в борьбе с интернациональным коммунистическим проектом и его асабийей формируются не менее интернациональные антикоммунистические асабийя и проект.

Следует понимать, что для проекта чисто национального партийные или идеологические соображения вторичны по отношению к национальным. Подобными проектами, например, были проекты генерала Маннергейма, который, будучи противником коммунистов, добившись от них независимости Финляндии, прекратил против них войну, или Ахметзаки Валидова, который вступил в союз с советской Россией, чтобы сохранить автономию Башкирии от посягательств Колчака (в отличие от башкирских сил Курбангалиева, которые продолжили воевать с последним против них и далее присоединились к антикоммунистической эмиграции), таковы были соображения т. н. «национал-коммунистов» вроде Михаила Грушевского или Ованеса Качазнуни, которые после поражения их независимых национальных проектов присоединились к российским коммунистам, чтобы добиться своих национальных целей.

Схожие соображения были у русских экс-белых, которые перешли на сторону большевиков, признав в них в итоге «собирателей и защитников России» — позиция, которая получит название «сменовеховства» или «национал-большевизма». Другая часть белых, таких как генерал Деникин, не приняв власти красных, из тех же соображений все же будет воздерживаться от противостояния им на стороне тех, кого будет рассматривать как «врагов России». А вот представители начавшего формироваться в той войне интернационального антикоммунистического проекта поставят на первое место борьбу с коммунизмом, и любые национальные проекты будут рассматривать только под ее углом, считая их реализацию возможной и уместной только после победы над коммунизмом — в союзах с кем угодно и на вытекающих из них условиях.

В принципе, ровно так на стадии революционной борьбы и до захвата власти в России думали и сами последовательные, идейные красные — представители их большевистской асабийи. Могущество России, расширение и сохранение ее территорий, ее успехи не только не будут представлять для нее никакой ценности, напротив, они будут рассматриваться как препятствия для достижения их целей, методом которого будет избран девиз: чем хуже (для этой России), тем лучше (для большевиков, и их России социалистической). Представители радикальной антикоммунистической асабийи станут зеркальным отражением такого подхода, сформулировав свой аналог ленинского тезиса в старорусском стиле. Когда принявший власть коммунистов патриарх Сергий заявил советским властям, что будет молиться за них, ибо «ваши радости — наши радости», непримиримые антикоммунисты в зарубежной русской церкви вывели по отношению к советской России обратную формулу: «ваши радости — наши горести, ваши горести — наши радости».

Формирование двух этих антагонистических интернациональных асабий и проектов на полях их великой войны в России и на ее окраинах будет иметь весьма важное значение для политической истории XX века. В частности, с ним связано зарождение фашизма не как простой совокупности национальных проектов, но как интернационального проекта, имеющего радикально-антикоммунистическую направленность. Это обстоятельство крайне важно понять в контексте размышлений о русских эсерах или их нерусских аналогах вроде петлюровцев или валидовцев как представителях национальных проектов. Политическая, республиканская локальность, национальность — в пику коминтерновской мегаломании и догматизму, помноженные на социализм — это разве не то же самое, что национал-социализм или фашизм? Нет, не то же самое — это отправная точка, из которой можно было прийти к данному пункту назначения, и на примере таких людей как русский эсер Савинков, восхищающийся уже фашистом Муссолини, мы видим, что это было возможно. Но, все же не обязательно.

Кемализм, сионизм, польский социализм Пилсудского и даже сам итальянский фашизм Муссолини периода его политического одиночества в Европе — все они были национальными революционными проектами. Реальность же фашизма как интернационального проекта возникнет с созданием Антикоминтерновской лиги, что стало возможным только после появления нацистской Германии. Само же ее появление стало результатом антикоммунистической мобилизации, на первом этапе которой захват Германии красной интернациональной асабийей сорвало коалиционное правительство руками добровольцев — идейных антикоммунистов, а на втором этапе из их числа и в результате их радикализации и политического и идеологического оформления возникла асабийя национал-социалистов.

Так вот, драйвером этих событий выступила именно Великая война асабий в бывшей Российской империи, а зачинщиками соответствующей асабийи в Германии в немалой степени были представители родившейся на фронтах этой войны асабийи немецких и русских антикоммунистов. Будь то немецкие фрайкоровцы, которые вместе с русскими военными в составе армий прибалтийских государств или гетмана Скоропадского сражались против коммунистов в Балто-Черноморском регионе, или самих русских белоэмигрантских кругов в Германии, которые в тесном общении с немецкими антикоммунистами, своими недавними братьями по оружию, будут способствовать радикализации их антикоммунистических и антиеврейских установок. Русские радикальные антикоммунисты (непримиримые белые) становятся частью именно интернациональной асабийи — Белого или Черного Интернационала, авангардом которого в 30–40-х гг. XX века станет нацистская Германия, как большевистская Россия станет авангардом Красного Интернационала (на первом этапе — Коминтерна). И именно под этим углом следует воспринимать то обстоятельство, что такие русские придут в Россию вместе с немцами воевать против красных русских, как в первую «гражданскую войну» красные немцы в виде «латышских стрелков» пришли в нее, чтобы воевать с красными русскими против белых русских (немалая часть которых была немцами в этническом отношении).

Иначе обстояло дело с представителями национальных проектов — как нерусских, так русских. Их, как уже было указано, характеризует концентрация именно на национальной, иначе говоря, локальной повестке и противостояние интернациональным идеологическим фанатикам в лице большевиков. Такие силы де-факто следует рассматривать как национал-демократические или республиканские, причем, как в тех случаях, когда они сами выпячивали свою национальность, так и в тех, когда она не была ими прямо обозначена, но следовала из их ориентации на решение локальных задач и противостояние интернационалистическому гегемонизму большевиков.

Демократические силы на русских территориях, которые становятся синонимами великорусских в условиях, когда украинские и белорусские силы (и даже казачьи, как видно) явно обозначили свою нерусскую национальность, являются примером второго рода. Но что интересно и показательно — платформа этих сил была регионально-республиканской, а не этническо-общерусской. Если республики на нерусских территориях прямо определяли себя как Украинская, Белорусская и т. п., то республики на русских территориях позиционировали себя как Вятская или Сибирская. Ни одной «Русской» республики — ни общерусской, ни региональной не создали ни белые, ни красные русские. И те, и другие позиционировали свои государственные формирования как российские, подразумевающие их мультэтнический характер. Но даже буферное («гибридное», как сейчас бы сказали) государство, созданное коммунистами из тактических соображений — Дальневосточная Республика — не было названо русским (как например «арабские республики» Египет, Сирия, Ирак и т. д.).

Это, конечно, факт фундаментальнейшего характера, особенно если сравнивать его с событиями, разворачивавшимися в то же время на обломках другой схожей империи — Османской, где в борьбе возникла и отстояла свое существование именно национальная Турецкая Республика.

То есть, как видно, этнический русский национализм, несмотря на наличие в недавнем прошлом представлявших его партий вроде Всероссийского Национального Союза, в критический момент для проявления субъектности нации в принципе отсутствует как самостоятельная сторона военно-политического противостояния. Поэтому государственные и военно-политические образования, русские по своему фактическому наполнению, позиционируют себя либо как имперско-российские, либо как республиканско-региональные в отличие от национальных республик нерусских народов. Это верно и в случае с формированиями, в названии которых присутствовали эпитеты «русский» или «национальный», вроде Русской армии или созданного уже в эмиграции Русского совета или подпольного Национального центра, которые подразумевали под ними имперские задачи, а не цель построения пост-имперского национального государства, как это делал Мустафа Кемаль.

В таких условиях победа центростремительных русских сил над локальными русскими силами может показаться безальтернативной. Но не все так очевидно.

Не будем забывать, что по сути эти центробежные силы, представленные создавшими локальные республики русскими эсерами и их инонациональными аналогами, победили на выборах общероссийского масштаба в Учредительное собрание, в то время как большевики получили на них лишь 24 % голосов.

Соотношение военных сил большевиков и их противников на первом этапе можно оценить примерно аналогично. Но проблема заключалась в том, что если большевики действовали как единая сила, то их противники были разобщены. Но что же было главной причиной этого разобщения?

Маршал Маннергейм — создатель независимой Финляндии, который как бывший русский офицер был небезразличен к судьбе России, лоббировал предоставление белым для похода на Петроград финских сил, которые могли составить от нескольких десятков тысяч до ста тысяч бойцов, критически важных на этом направлении. Условием этой помощи, особенно с учетом того, что Маннергейм не был единоличным правителем страны, а зависел от ее коллективного руководства, было однозначное признание белыми лидерами независимости Финляндии. Однако Русское политическое совещание не только отказалось это сделать, но и потребовало от Парижской мирной конференции не признавать независимости государств (кроме Польши), выделившихся из границ России по состоянию на 1914 год.

Генерал Маннергейм (фото)

Переломным моментом в войне стало установление большевиками контроля над Украиной. Ее независимость провозгласили те же силы, что ранее провозгласили автономию — украинские национальные коллеги российских эсеров. И как в случае с российскими эсерами в Комуче царские военные, призванные защищать новую республику, в лице генерала Скоропадского, совершают переворот. При поддержке немцев Скоропадскому удается на непродолжительное время создать свой Гетманат, но первый клин между военными и украинским национально-революционным движением уже был вбит. В свою очередь русские офицерские кадры, на которые планировал опереться гетман Скоропадский, рассчитывая на их благоразумность, этих надежд не оправдали и начали саботаж любой украинской государственности вообще в пользу имперско-реваншистского проекта генерала Деникина. После ухода немцев гетманат Скоропадского свергается сторонниками Украинской Народной Республики, но в этой череде переворотов происходит дезорганизация сил, способных защитить Украину от поглощения большевиками. К примеру, в упомянутой ранее Финляндии этого не произошло — там генералу Маннергейму, несмотря на его армейское прошлое, консервативные взгляды и расхождения с лево-демократическими финскими националистами, хватило мудрости не устраивать путчи, рассчитывая на имперское офицерство, а сохранить национально-государственное единство перед лицом смертельной угрозы.

На восточном фронте фатальными оказались последствия разрушения коалиционного потенциала республиканско-национально-областнических сил в результате военного переворота Колчака, вошедшего в роль «верховного правителя России». Так, когда силы сибирских регионалистов и эсеров, воевавшие в союзе с ним, но под своими бело-зелеными знаменами и под оперативными командованием своего лидера генерала Пепеляева, выбили большевиков из под Перми и планировали развить наступление на советскую Россию, Колчак, не доверяя их идейно чуждому настрою, сорвал эти планы. Его же попытка упразднить Башкирскую Республику, силы которой воевали в составе антибольшевистской коалиции, приведет к их переходу на сторону большевиков, которые оперативно признали Башкирию и после этого стали признавать другие республики, чтобы развить этот успех. Тем временем, Деникин не только не хотел и слышать о подобном признании, но недвусмысленно давал понять лидерам и сторонникам всех подобных республик, что займется ими тут же, как только покончит с большевиками.

Действуй белые военные в первую очередь как антикоммунистическая сила, и они могли бы стать боевым костяком армий и гарантами победы широкой антибольшевистской коалиции. Собственно, в такой логике действовали тысячи русских офицеров, сражавшихся в составе армий региональных и национальных государственных образований, подчиняясь их политическому руководству. Однако такие люди среди русского офицерства, принявшего участие в этой войне, составляли явное меньшинство. Авангардом же белых сил были лидеры и офицеры вроде Деникина и Колчака, которые рассматривали Белую армию как силу не просто антикоммунистическую, но имперской реставрации — необязательно монархической, но непременно имперской. Собственно, именно эти силы в свое время поддержали февраль, рассчитывая сохранить империю ценой монархии, попросту не понимая глубинного характера начинающейся революции, которую они пытались оседлать.

Эта революция — русская в первую очередь — могла быть либо регионально-национальной, либо централистско-имперской. Первое требовало поддержки широкой коалиции гражданско-республиканских сил кадровым офицерством, как немецкие военные в тот момент поддержали Веймарскую республику. Во втором же формате одним имперским гегемонистам — белым пришлось конкурировать со вторыми — красными.

Что же обусловило победу красных над белыми в нише русского имперского проекта? Рассмотрим три основных фактора в порядке возрастания их значимости.

1. Социальная база

Мы помним, что в Пугачевском восстании крестьяне не играли роли решающей боевой силы повстанцев, в силу чего характеризовать его как крестьянское неуместно, однако, стали колоссальным фактором, дестабилизировавшим систему. В т. н. гражданской войне они сыграли примерно ту же роль, но только пугачевцы воспользоваться этим фактором не смогли, точнее, его было мало для их победы, а большевики смогли, потому что у них присутствовали и другие факторы.

Крестьянство должно было и могло стать социальной базой партии ориентированного на него народнического социализма — эсеров. Однако эсеры из соображений сохранения демократической учредительной коалиции отказались от немедленного безвозмездного изъятия всех земель у помещиков. Этим не преминули воспользоваться большевики для наступления на их социальную базу, в том числе, используя для этого своего троянского коня — т. н. левых эсеров или социалистов-интернационалистов. Бродящее, вышедшее из берегов крестьянство, особенно его наиболее обездоленная часть во все еще крестьянской стране оказалась серьезным дестабилизирующим фактором в стане противников большевиков. Это прямо играло им на руку, хотя надежной опорой их власти после ее установления, крестьянство тоже не стало. Впрочем, они его в этом качестве никогда и не воспринимали, в чем и заключалось их отличие от эсеров. Большевики делали ставку на городских промышленных рабочих и беднейшие слои крестьянства, рассматривая последних как троян рабочего класса в крестьянской среде и фермент ее разложения. Столкнувшись с политикой военного коммунизма и продразверсток, те крестьяне, которые еще недавно могли испытывать иллюзии на сей счет, поймут отношение к себе большевиков, и тогда начнутся крестьянские восстания вроде Тамбовского, поднятого «левым эсером» Антоновым. Но будет поздно — использовав крестьянство для разложения враждебного порядка, после установления своего большевики найдут на них управу продразверстками и карательными операциями с применением боевых газов. В дальнейшем крестьянство станет для них ресурсом — экономическим, через изъятие хлеба для осуществления индустриализации, и демографическим — для пополнения пролетариата и как пушечное мясо в будущей мировой мясорубке. Соответствующим будет и отношение крестьян к этой власти — если крестьянские «янычары», воспользовавшиеся запущенными для них социальными лифтами, станут одной из надежных опор этого режима, то носители корневой крестьянской ментальности, и даже зачастую их потомки, затаят по отношению к ней чувства, которые выразят писатели-деревенщики вроде Астафьева.

2. Свежая кровь для новой империи

Этнический фактор большевизма часто является предметом спекуляций со стороны тех, кто пытается выставить его не как феномен русской истории, но как некое чужеродное явление. Конечно, в первую очередь речь идет о еврейском вопросе. Весьма существенное присутствие этнических евреев в среде большевистских функционеров всех уровней и руководителей карательных структур даст многим основания говорить о коммунистической революции как о еврейской, а не русской.

О роли, которую евреи сыграли для революции, достаточно откровенно скажет сам Ленин, который, к слову, имея одного еврейского прадеда-выкреста, евреем считаться не может ни по галахическим, ни даже по Нюрнбергским расовым законам:

«Евреи составляли особенно высокий процент (по сравнению с общей численностью еврейского населения) вождей революционного движения. И теперь евреи имеют, кстати, ту заслугу, что они дают относительно высокий процент представителей интернационалистского течения по сравнению с другими народами.

…Большое значение для революции имело то обстоятельство, что в русских городах было много еврейских интеллигентов. Они ликвидировали тот всеобщий саботаж, на который мы натолкнулись после Октябрьской революции… Еврейские элементы были мобилизованы после саботажа и тем самым спасли революцию в тяжелую минуту. Нам удалось овладеть государственным аппаратом исключительно благодаря этому запасу разумной и грамотной рабочей силы».

Так является ли это основанием, чтобы отрицать «русскость» большевистской революции? Что ж, если так, то пусть те, кто из-за этого отказываются считать ее русской, откажут в праве на русский характер и Московскому государству, создававшемуся при активном участии десанта Палелог и Траханиотов, зачистивших русских вольнодумцев; и государству Ивана Грозного, значительную часть Опричнины которого составляли крещенные тюрки, усмирявшие русских бояр и простолюдинов; и Романовым, искоренявшим великорусский уклад с черкасами и литвинами; и Петру I, строившему свою Империю руками западноевропейских специалистов, и фактически оставившему русский престол иностранцам. О Готторпском государстве нечего и говорить — его правители уже не были ни представителями мужского русского рода, ни носителями русской крови в принципе, учитывая то, что их отцы из поколения в поколение женились на германках — так что в последнем представителе их династии русской крови было не больше, чем в Ульянове-Ленине.

Евреи, начиная с Ленина играли в Империи ту же роль этнического драйвера новой имперской асабии, что и германцы, начиная с Петра I. Что на 100 % является следствием русской «имперской ситуации» — включения в состав России сперва Украины с Белоруссией, а потом и Польши как крупнейших центров восточноевропейского еврейства. Ведь в Великороссии многочисленного еврейского населения, ставшего поставщиком кадров для большевиков, не было, а значит, не могло быть и никакой «еврейской революции», останься она в своих прото-национальных (ранне-национальных) границах.

Германское присутствие в правящем классе поздней Империи объективно шло на спад по двум взаимосвязанным причинам: во-первых, из-за иссякания германской эмиграции в Россию в связи с созданием объединенной Германии и бумом немецкого государственного патриотизма (вместо прежнего земельно — диаспорного сознания), во-вторых, из-за идеологической славянизации Российской империи. При этом германский элемент был частью имперского истеблишмента, оказавшегося исторически несостоятельным и отчужденного, как показали дальнейшие события, от основной массы коренного населения страны. К слову, по этой причине в белом движении этнические германцы на руководящих позициях бросаются в глаза не меньше, чем этнические евреи в красном. А то, что последние оказались и были востребованы именно в нем, абсолютно понятно — будучи пораженными в правах, евреи ощущали себя антисистемным элементом, но в отличие от тех же поляков они не сгруппировались в отдельном национальном проекте (пресеченном деятельными усилиями Ленина), а поддались на соблазн стать элитой новой России.

Следующим, хотя и с большим отрывом, этническим драйвером нового правящего класса оказались кавказцы, точнее, представители той части христианских кавказских народов (грузин, армян и в меньшей степени осетин), которые сделали ставку на российских большевиков, а не свои национал-меньшевистские проекты. Впрочем, в отличие от евреев, которые составляя в Империи примерно 5 % населения, заняли в верхнем слое советской системы непропорционально большое место за счет замещения старой не только политической, но и культурной германо-славянской элиты, представительство кавказцев в новой системе было куда более скромным, ограничиваясь в основном административными структурами.

Троцкий, Ленин и Каменев (фото)

3. Меченосцы Империи

Однако для победы в войне решающую роль сыграло то, что в распоряжении большевиков оказалась старая — новая армия, армия Российской империи, революционизированная благодаря мировой войне и при их активном участии, но сохранившая ядро кадровых офицеров, которые пошли не за белыми, а за красными.

Весьма интересны в этом смысле результаты выборов в Учредительное собрание. Если эсеры, как мы знаем, побеждают на них благодаря крестьянам, а кадеты получают голоса зажиточной части городского населения, то большевики получают поддержку не только от рабочих, но и от армии — еще не красной, а вполне себе российской. Так, за них проголосовало 67 % военнослужащих Западного фронта, 58,2 % Балтфлота и 56 % Северного флота.

Конечно, можно сказать, что в основном это были солдаты и матросы. Однако начальником штаба и Верховным главнокомандующим армии РККА был дворянин и царский генерал-лейтенант Бонч-Бруевич. В 1918 году главкомом стал бывший начальник Оперативного штаба 1-й императорской армии полковник Каменев. Его помощником, начальником Полевого штаба РККА был генерал-майор царской армии Лебедев. Начальником Всероссийского Главштаба — другой царский генерал-майор Самойло. На восточном фронте действиями РККА против Колчака руководил бывший генерал-лейтенант барон фон Таубе, которого после его смерти сменит генерал-майор Ольдерогге, добивший «верховного правителя России». На южном фронте Деникину противостояли генерал-лейтенанты царской армии Егорьев и Селивачёв. Большинство основных директив, приказов, распоряжений фронтам разрабатывал полковник царской армии Шапошников.

Всего на стороне большевиков воевали 746 подполковников, 980 полковников и 775 генералов царской армии. Численность младшего офицерского состава царской армии, перешедших в РККА, составляла около 70 000 человек. Итого, если говорить о царских офицерах, принявших участие в этой войне, в рядах антибольшевистских сил ориентировочно воевало порядка 60 % таковых против порядка 40 % в рядах красной армии.

Наглядным разоблачением мифа советской пропаганды о рабоче-крестьянском характере красной армии стала история подавления крестьянского тамбовского восстания не просто генералом царской армии и ветераном первой мировой войны, а потомком смоленских шляхтичей Тухачевским, который в белошизоидных кругах, конечно же, проходит как «еврей».

Что же толкало большую часть этих людей в ряды красных? По многочисленным признаниям с обеих сторон, это был именно великодержавный рессантимент противостояния «сепаратизму» и «иностранным интервентам», то есть, региональным и национальным республикам и воинским контингентам, гарантирующим их безопасность. Те же соображения, но с другой стороны — в рядах белых — толкали их бывших сослуживцев на заявления и действия, разрушающие коалиционное антибольшевистское сопротивление. Поэтому с полной уверенностью можно сказать, что при всем внутреннем антагонизме внутри русской офицерской корпорации, преобладающий в ее рядах имперский настрой стал одним из решающих, если не решающим фактором победы красных в этой войне.

Февраль 1917 года открывал перед Россией две реалистичные альтернативы: республиканской федерализации под руководством разнонациональных социал-демократических сил и новой имперской мобилизации, которую могли осуществить только красные, а никак не белые. Ведь это у красных была для этого энергичная асабийя со «свежей кровью», обладающая грандиозным модернизационным проектом и способностью вовлечь в него широкие людские массы всеми необходимыми методами — от пропагандистских до гипер-репрессивных. Увидев в них эту силу, за ними и пошла значительная часть имперского офицерства, осознавшая, что альтернативой этому пути может быть только «раздробление и зависимость России от иностранных держав».

Большевики, таким образом, спасли империю, вдохнув в нее новое дыхание и обеспечив ей развитие на новой основе, а меченосцы этой империи пошли за большевиками, чтобы воссоздать ее под их властью. Но планы у большевиков были куда более масштабными, чем просто воссоздание этой империи.

15. Новая религия, церковь и инквизиция

Религиозный характер, религиозные корни большевистской революции являются общим местом у многих, рассуждающих о ней, начиная с Бердяева и поколения «Смены вех». Но нас интересует не констатация этой религиозности, которая, конечно, должна быть очевидной, а выявление ее политической формы, «политической теологии», как ее понимал Карл Шмитт.

Так как в ранних главах достаточно много внимания было уделено фактору великорусского староверия и вообще специфической великорусской религиозности, интересно рассмотреть гипотезу о том, что русский коммунизм как раз и стал их реваншем над западнической романовской Империей, закатавшей их в асфальт. Считаю столь же принципиально обоснованным ход этой мысли, сколь принципиально неверным такой вывод из нее.

Начну с последнего. В отношении природы коммунизма, русского в том числе, но не только его, есть две полярные точки зрения — взгляд на него как на явление бескорневое и антипочвенное или как на явление корневое, почвенное, но облеченное в обманчивые интернациональные одежды. К этой теме мы еще планируем подробно обратиться далее, но пока укажем на то, что взвешенную оценку соотношения интернациональной и почвенной ипостасей коммунистических проектов дал немецкий политический философ Карл Шмитт в своей «Теории Партизана». В ней он писал о том, что коммунизм оседлывает то, «что было реакцией стихийной, теллурической силы против чужого вторжения», которое после этого попадает «под интернациональное и наднациональное центральное управление, которое помогает и поддерживает, но только в интересах совершенно иного рода всемирно-агрессивных целей».

Эта формулировка верна и в отношении религиозного фактора русского коммунизма. Действительно, колониальная Романовско-Готторпская империя закатала в асфальт живую великорусскую религиозность, которая стала существовать в мутировавших формах в подполье. Неудивительно, что в условиях отверженности и обездоленности ее носителей среди них до предела развились именно «гностические» (анти-мирские) и апокалиптические силовые линии. Это касается как эсхатологического настроя в целом, так и ненависти к социальной самореализации, которую чаще всего считают следствием некой общинности, якобы исконно присущей русским как антибуржуазному народу.

Последний тезис представляет собой наиболее явную форму фальсификации и карго-культа, так как абсолютно очевидно, что эта «общинность» является крепостническим конструктом, тем гетто, в котором спрессовывали закрепощенных крестьян для удобства управления ими и их эксплуатации. Сами крестьяне при этом толпами пытались из него бежать, что проявляло себя и в феномене массового бродяжничества, и в исходе на чужбину (будь то неизведанная Сибирь, православный Дон, соседняя мусульманская Башкирия или далекая Турция), и в сохранившихся среди крестьян поговорках о тех многовековой давности временах, когда еще существовала возможность переходить с места на место и сожалении об ее утрате («Вот тебе бабушка и Юрьев день»).

Осознанный низовой русский коллективизм или, вернее сказать, кооперативность и коммуникативность воплощались не в общине, которая была навязанной сверху и без этого навязывания быстро рассыпалась, но в форме артели — временного объединения в команду на сезонной основе с последующим возвращением к самостоятельному быту. Что абсолютно закономерно — ведь среди русских как этноса с существенными балтской и финской составляющими весьма распространен т. н. эпилептоидный (в пику шизоидному и истероидному) психотип, который характеризуется, напротив, крайним индивидуализмом и ослабленностью групповых связей. Это продемонстрировал и советский опыт разворовывания «общественной собственности» и стихийного саботажа «социалистической экономики», показавший, что русские не воспринимают всерьез коллективистских абстракций.

Соответственно, то агрессивное общинное антисобственничество русской пост-крепостной массы, проявившееся на рубеже XIX–XX вв, которое пытаются выдать за исконное свойство русского менталитета, скорее следует воспринимать как его стрессовую реакцию на отчуждение от этой собственности и нахождение на протяжении поколений в противоестественных для ее представителей условиях жизни. Более того, если можно говорить о производительно-накопительной культуре, которая формируется и воспроизводится поколениями, то вполне можно говорить и о закрепляемой поколениями демотивационной «культуре отчуждения», которая в стрессовой ситуации вроде ломки старого уклада и формирования не менее жестокого нового способна проявлять себя максимально разрушительным образом.

Возвращаясь к проблеме русской религиозности, как мы писали ранее, начиная еще с обновительского движения в раннем средневековье, уничтоженного и заклейменного как «ересь жидовствующих», у великорусов дает о себе знать линия североевропейского пуританского антиклерикализма, которую типологически можно квалифицировать как низовой, республиканский (в том числе и тогда когда он апеллировал к архетипу царя как главы божьего народа) протестантизм. Эта линия в принципе не противоречит левым тенденциям — такой характер она приобретает и в движениях Мюнцера и Флориана Гайера, что на марксистском языке можно охарактеризовать как мелкобуржуазный социализм.

Русское революционное движение начала XX века в этом смысле действительно могло стать проявлением подобной великорусской религиозности (хотя надо помнить, что в Империи на нее уже не могли не накладываться и чаяния других этнокультурных компонентов). И воплощением такой религиозно-политической линии могла бы стать горизонтальная модель советов, консолидирующих вокруг себя республиканскую нацию через политическое включение в нее всех активных граждан, без различия вероисповедания, национальности и партийной принадлежности.

В качестве выразителей этой линии миллионы и восприняли большевиков, громогласно провозгласивших лозунг «вся власть — советам». Однако в действительности советы воспринимались большевиками не как движущая сила революции, но исключительно как ее орудие на стадии захвата ими власти, а в дальнейшем ширма для ее легитимизации. Реальным же руководителем революции для Ленина была партия, которая и воспринималась им как выразитель классового сознания пролетариата, своего рода магический демиург, трансформирующий несознательные массы в движущую силу истории.

Но если советы имели потенциал стать политической формой квазипротестантской народной религиозности, то чем тогда стала партия? И тут надо вспомнить, что в религоведении принято говорить об организованных и неорганизованных религиях. И если последние принято понимать как сетевые сообщества с множеством автономных низовых участников, гибкой системой авторитетов и их обратной связи с низовыми общинами, то первые представляют собой вертикально интегрированные структуры, в которых и воплощается данная религия и вне которых она не может существовать.

Большевизм в этом смысле оказался типичной «организованной религией» с крайне централизованным управлением и определением критериев ортодоксии и ереси, при которых фактически исключен плюрализм. В политическом отношении он оказался противоположностью протестантизму, на что указал пореволюционный религиовед Федор Степун, писавший: «Протестантизм будет выдавать себя за религиозное движение, но окажется движением политическим; коммунизм будет выдавать себя за движение политическое, но окажется движением религиозным». На мой взгляд, правильно воспринимать эту мысль надо так, что в низовой протестантской модели (с которой не стоит путать государственный реформизм, имевший место в Англии и странах Скандинавии) религиозность станет вдохновляющей силой и этической рамкой политики, что мы видим по США вплоть до недавних времен, в то время как в коммунизме накал идеологического догматизма и фанатизма, наложившегося на нереализованную потребность людей в живой религиозности и отсутствие опыта ее проявления превратит политическую идеологию в квази-религию.

Это будет гипермодернистская политическая религия, телом которой станут не советы, не общины, но собственная церковь с орденом меченосцев и инквизицией. Разительно в этом отношении выглядит отличие большевиков от конкурирующих фракций русского радикализма. И речь не столько о пресловутой организационной дисциплинированности первых, сколько об их идеологической монолитности. Те же эсеры отличались тем, что внутри них кипели постоянные дискуссии, возникали различные группы и фракции, которые при этом оставались под одной партийной крышей — ситуация сродни современным Демократической или Республиканской партиям в США. Совершенно иной картина была у большевиков, чей лидер — Ленин был крайне нетерпим к любым доктринальным оппонентам и свои дискуссии с ними вел как войны на уничтожение. Причем возражение о том, что это было необходимо для победы революционной партии в борьбе за власть явно не работают — уже после прихода к власти и победы в гражданской войне даже на фоне начинающейся экономической либерализации никто иной как Ленин жестко пресек развитие фракционности в партии на X съезде РКП(б).

Разумеется, в условиях установления однопартийного руководства советами через полный контроль партии над своими делегированными в них членами, советы, которым на словах должна была принадлежать вся власть, превращались не более чем в приводной ремень догматической партии. Это было понятно уже в 1921 году, когда кронштадтские матросы, ранее обольщенные большевиками, подняли против них восстание под лозунгом «За советы без коммунистов», имея в виду отсутствие партийного контроля над советами.

С точки зрения политической теологии, учитывая квазирелигиозный характер последней, установление диктатуры догматической партии можно считать торжеством принципа клерикализма на новом витке истории, причем, в невиданном ранее для России виде. А вот победу этой партии над советами после использования последних для захвата власти можно считать повторением сюжета с использованием Земского собора как воплощения воли низового русского движения для захвата власти клерикальной асабийей Романовых.

Весьма интересно в этом смысле еще одно показательное событие, правда, на момент его происшествия скорее символическое — восстановление Патриаршества. Оно происходит на поместном соборе, созванном церковниками в конце декабря 1917 года, то есть, в самый разгар борьбы за власть в стране. Поэтому было бы неправильно говорить, что патриаршество восстановлено большевиками, как часто делается — им в тот момент явно было не до церковных дел. Скорее, это клерикальная корпорация старой церкви, воспользовавшись эмансипацией от государственной власти, решила вернуть себе самостоятельность и субъектность, что в долгосрочной перспективе, конечно, не входило в планы «новой церкви».

Впрочем, показательно, что в итоге большевики, боровшиеся с православием (да и всеми остальными религиями) как конкурентом в борьбе за людские умы и души, признали патриаршество и решили иметь дело с ним, используя его как инструмент контроля над церковной средой. А ведь будь они действительно выразителями низовой русской религиозности, они бы способствовали децентрализации церковной среды на протестантский манер, чтобы точкой ее сборки стали советы. Но они исключают «идеологических неверных» — религиозных людей из политической жизни, централизуя их вместо этого в религиозном гетто. Это им было нужно из чисто практических соображений — для контроля над православными, который раньше осуществлял Синод, в связи с чем не желающие признавать контроль атеистической власти православные уходят в катакомбную церковь.

Итак, вся власть оказывается в руках церкви новой политической религии. Но какова же генеалогия и природа последней?

Ее цивилизационно-исторический бэкграунд запечатлен уже в подзабытом сегодня названии — марксизм-ленинизм. Марксизм был универсалистской доктриной западного происхождения и этот методологический и мировоззренческий универсализм был сохранен во всех его версиях, став основой для политического интернационализма, отдельный разговор о котором нам еще предстоит. Однако на Западе доминирующим умонастроением марксизма стал демократический эволюционизм, представителем которого в России была проигравшая версия русской социал-демократии — меньшевики, в то время как версии марксизма, победившие в незападных обществах: ленинизм, маоизм, энверходжизм, чучхе и т. д., отличались иным характером.

Впрочем, перед тем, как обратиться к этой незападной специфике, надо сделать замечание о самом западном марксизме. Возобладавшая в нем в итоге мягкая версия едва ли была безальтернативна для западного марксизма именно как марксизма, и это важно понять в контексте спекуляций о том, что де в незападных обществах просто не поняли настоящий марксизм, а на Западе его поняли и реализовали (в форме социал-демократии) как надо. На самом деле, марксистская мысль содержит в себе все необходимые предпосылки, для того, чтобы сделать из нее ровно те выводы, которые сделали незападные марксисты, доктрины которых, с этой точки зрения, не менее «ортодоксальны», чем мягкий марксизм, восторжествовавший на Западе.

Темы политической религии это касается в том числе, потому что само фундаменталистское мировоззрение научно-исторического материализма, которое является основой основ любого марксизма, имеет ярко выраженный метафизический характер. Это касается и диалектики Гегеля, которую как метод заимствовал марксизм, заменив ее идеалистическую интерпретацию — прогресса как самораскрытия духа, на материалистическую — прогресса как результата развития материи. Но как это ни парадоксально, марксова интегральная «материя», включающая в себя «ипостаси» и «бытия», и «сознания» характеризуется куда большей метафизической глубиной, чем до предела профанизированный логоцентризм Гегеля. Конечно, не хотелось бы скатываться в конспирологию, но в этом месте вряд ли будет правильно пройти и мимо бэкграунда самого Маркса — внука раввина, который, вполне возможно, мог быть причастен к традиции иудейского эзотеризма — каббалы, что может объяснить метафизическую глубину этой доктрины, совершенно нехарактерную для рационалистического умонастроения Запада того времени. Именно наложение друг на друга этих парадигм — мистическо-метафизической и профаническо-рационалистической и могло дать эффект, который в известных кругах определяется как «контр-инициация», что уже является темой для совсем иного разговора…

Карл Маркс (фото)

Впрочем, определенное отношение к нашей теме эта проблема имеет. Этот контр-инициатический посыл марксизма наиболее отчетливо выразился именно в его радикальных версиях, которые первоначально дали о себе знать и на Западе, главным образом, в подходящей для этого стране — Франции. Именно здесь возникла Парижская коммуна, вдохновившая Маркса назвать свое учение коммунизмом, при том, что практический французский коммунизм опирался на традиции якобинства и бланкизма.

Так вот, именно эта парадигма и проявила себя сильнее всего в возобладавшей в России версии марксизма — марксизме-ленинизме. Порой русский большевизм считается развитием «оригинальной мысли русского народничества» на том основании, что Ленин был носителем нечаевско-ткачевской ментальности. Но позвольте, что же в ней оригинально русского — это классическая традиция якобинства и бланкизма, развившаяся на той почве, которая и вдохновила Маркса назвать свое политическое учение коммунизмом. Оригинальной в русском народничестве с известными оговорками (потому что такой народнический романтизм также встречается в других странах) была как раз идеализация народа и его уклада, источником инспирации которой можно считать скорее «славянофильство» (то есть, русское почвенное народничество). А вот якобинство с бланкизмом было продуктом западной радикальной традиции, под которую Маркс пытался подвести фундаментальное теоретическое обоснование в виде своего научно-исторического материализма.

Ленин развивает именно эту радикальную линию в марксизме, которая на Западе упирается как раз в то самое «бытие», по Марксу определяющее «сознание» — развитую правовую и гражданско-городскую культуру, которая встает на пути у нигилистического метафизического (контр-инициатического) устремления. А вот в России она не только не сталкивается с такими препятствиями, но все ее реалии, весь ее дух, пронизанный нигилизмом, способствуют развитию этой линии в предельном виде.

Вопрос об «ортодоксальности» или «гетеродоксальности» ленинской версии марксизма непосредственно связан с проблемой «формы политической религии», той ее «церкви, которую создал Ленин в виде своей „партии нового типа“». Действительно, в этом многие критики Ленина увидели бланкистское искажение марксизма. Ведь созданный Марксом Первый Интернационал не представлял собой вертикально интегрированное объединение структуралистских партий, но, скорее, как сказали бы сейчас, был типичным «сетевым сообществом». Был бы Маркс рад тому, чем, претендуя на преемственность с его детищем, Интернационал стал в его ленинском изводе? Тут остается только гадать — с одной стороны, он мог бы ужаснуться полному испарению из него плюралистической европейской культуры, с другой стороны, порадоваться тому, что ему удалось в расширенном виде реализовать и мультиплицировать модель Парижской коммуны, чья борьба так вдохновила его, и чего не удавалось при существовании Коммунистического Интернационала в рыхлом, «сетевом» виде.

Получилось так, что коммунизм смог победить именно как «религиозный» коммунизм, но вопрос в том, почему он оказался «церковным», а не «общинным» (советским в подлинном смысле этого слова). Дело в том, что спонтанные, демократические коммунальные революции возможны, но только как локальные или национальные, какими в общем-то и были французские — и якобинская революция, и Парижская коммуна. Запрос на такую революцию зрел и в России, и впервые был озвучен не марксистами, а народниками, в том числе в лице их авангардистского крыла. Однако придя к пониманию капитализма и империализма как единой (при всех внутренних противоречиях) гегемонистской системы, радикальные марксисты пришли к выводу, что и сопротивление ей должно быть таким же единым. А так как опыт той же Парижской коммуны и аналогичных ей восстаний показывал, что локальные спонтанные движения с собственной повесткой вроде народничества на эту роль не годятся, из этого следовала необходимость создания интернациональной структуры с единой идеологией и методологией, которой должны следовать ее национальные подразделения.

Конечно, это была уже идея «церкви», причем, не «поместной», а «вселенской», универсальной. Создателем этой «церкви» и стал «аятолла Ленин», как его метко окрестил один русский публицист, учитывая очевидные параллели в политических биографиях между ним и его иранской «реинкарнацией».

Ленин — не «пророк» коммунистического «бога», вещающий откровениями, а харизматический «клирик», которому приходится формировать «ортодоксию» в постоянном разоблачении «еретиков». «Есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах, как будто истоки разрух он ищет в „Поморских ответах“», — писал об этом Николай Клюев, но принципиальная разница заключается в том, что русское староверие в итоге как раз эволюционировало в национальную сетевую систему, что особенно ярко проявилось в его беспоповских согласах, в то время как Ленин создал мегаломанскую вселенскую «церковь» римского типа. Ленин в общем-то и держал солидную интеллектуальную планку «вселенской церкви», подразумевающую свободу дискуссий, которые чрезвычайно любил и использовал как средство утверждения своей «ортодоксии». Другое дело, что вел он их на полное морально-интеллектуальное уничтожение противника. При этом физически Ленин уничтожал противников все же не за их идеи, а только за их дела, то есть, противодействие его революции. Таким образом политическое насилие у него было еще отделено от идейного насилия, и если первое уже было массово-физическим, то второе скорее моральным. Но грань была весьма тонка, и на практике, конечно, начала стираться уже при нем, а если еще поддерживалась то только благодаря тому начавшему таять европеизированному культурному слою, представителями которого были и сам Ленин, и первые русские марксисты-ленинцы.

За ними, однако, уже шли те, кому их революция, по идее и должна была открыть дорогу — «широкие народные массы». Для их представителей дискуссия и ее свобода уже не представляли собой никакой ценности, а уничтожение оппонента понималось и чаялось как полное и физическое. Новым «папой» этой «вселенской церкви» после Ленина станет закомплексованный «варвар», плохо владевший даже ее «латынью», уже не говоря о догматике, и испытывавший к подобным дискуссиям отвращение. Поэтому, опираясь на таких же как он, он запускает конвеер Инквизиции, искореняющий все, что способно иметь свое мнение и отстаивать его в свободных дискуссиях.

Само ядро «ортодоксии», сформированной еще Лениным, конечно, остается и используется и при нем, но совершенно начетническим образом, что лишает ее возможности развиваться и адекватно реагировать на мировые интеллектуальные вызовы. Впрочем, ее новым последователям это будет и не нужно, вследствие чего интеллектуальная составляющая марксизма-ленинизма начнет все больше выхолащиваться и замещаться культовой — созданием массовых ритуалов и обрядов новой «религии».

16. Интернационализм, империя, идеократия

Одним из результатов интеллектуальной примитивизации марксизма-ленинизма, начиная со смерти Ленина и далее по нарастающей вплоть до позднесоветских времен, стала мгновенная утрата понимания его базовых постулатов в считанные годы после крушения СССР. В частности, это касается такой его базовой категории как коммунистический интернационализм, смысл которой сегодня уже мало кому понятен.

Для большинства постсоветских людей, причем, не только его противников, но и его «сторонников» (которые по отношению к его реальному содержанию от первых могут не отличаться), характерно его понимание как дружбы людей разных национальностей главным образом внутри одной страны, максимум — как абстрактной «дружбы народов». В первом случае такой «интернационализм» оказывается фактически расширенным национализмом, только не этническим, а государственным, во втором — своего рода проявлением гуманизма.

Меж тем, напомним, что марксизм-ленинизм не признавал ценности абстрактных народов и исходил из приоритета классовых интересов и классовой борьбы над национальными. Соответственно, для марксиста-ленинца не русские должны дружить с евреями и грузинами или с немцами, а русские пролетарии с еврейскими, грузинскими и немецкими пролетариями, чтобы вместе бороться против русской, еврейской, грузинской и немецкой, в конечном счете — мировой буржуазии.

Далее, при том, что Ленин на словах признавал право нерусских народов России на национальное самоопределение, к чему мы вернемся чуть позже, главным адресатом его интернационализма были не они. Ленин все же был представителем европейского интеллектуального пространства, в котором и тогда, и сейчас — за вычетом таких случаев как колониальные империи — нации понимались как страны. Поэтому ленинский интернационализм был ориентирован не на дробление России или копошение в ее национально-племенных проблемах, а на объединение с трудящимися и представляющими их политическими силами других стран.

Если Маркс, провозгласивший первый Коммунистический Интернационал, сформулировал необходимость интернационализма для коммунистов в общем, теоретическом виде, то большевики, взяв власть в России и учредив на ее территории третий Коммунистический Интернационал (Коминтерн), сформировали его уже как оперативную политическую практику. Наиболее выпуклое ее обоснование содержится в подготовленном Львом Троцким «Манифесте Коммунистического Интернационала к пролетариям всего мира», в котором он обосновывал, что в условиях империализма, учение о котором как о кульминации капитализма сформулировал Ленин, борьба коммунистических сил и сил, провозглашающих поддерживаемые ими исторические задачи, например, национально-освободительные, имеет шансы только при условии ее эскалации и распространения поверх национально-государственных границ.

Лев Троцкий (фото)

Таким образом, большевистский интернационализм был ничем иным как оперативным политическим глобализмом, призванным претворять цели «вселенской церкви» большевизма поверх государственных границ и среди всех народов, в которых есть ее адепты. В этом смысле он был одной из разновидностью религиозно-политического универсализма, однако, разновидностью уже позднемодерной. Это бросается в глаза, если сравнить ее с традиционным религиозным универсализмом Османской империи, которая не сумела ответить на модернистский вызов национализации и проиграла не в последнюю очередь из-за того, что игнорировала его. Так, на Балканах, с которых и начался ее распад, среди многих покоренных народов была масса людей, принявших ислам. Однако проблема в том, что они воспринимались соплеменниками и сами часто воспринимали себя уже как «турки», потому что в системе миллетов (политических религиозных сообществ, но в точном значении этого слова — «наций») религиозная идентификация была равноценна национальной, и поэтому мусульмане считались «турками», как православные «греками». Османы не сделали ничего, чтобы, опираясь на мусульман-болгар, греков, сербов и т. д. способствовать их превращению в национальные элиты соответствующих народов и проводников национальных версий ислама — такой процесс происходил только в Боснии и Албании в силу компактности и консолидированности автохтонного исламского населения, чьи элиты принимали ислам сами. Для других же народов исламизация была синонимом туркизации (потурчения), поэтому, когда наступила эпоха национальных движений, они, оказавшись в руках у антиисламских сил (даже в случае с преимущественно мусульманскими албанцами, где во главе этого процесса оказалось их католическое меньшинство), были закономерно повернуты против мусульман и их общеисламского универсального государства.

На контрасте с этим, вопреки тому, что принято считать, коммунисты не противопоставляли себя национальному фактору, а понимая, что он представляет собой восходящую тенденцию истории, стремились взять его под контроль своей «вселенской церкви» и большевизировать его, где это возможно, либо сделать политически союзным большевизму, когда первое было невозможно. «Культуры национальные по форме и социалистические по содержанию» — такова была универсальная формула коммунистического интернационализма, позволявшая ему реализовывать задачи, поставленные и навязанные им извне, из наднационального уровня, но изнутри наций, оказывающихся под контролем его адептов.

Неверно, как принято считать в антикоммунистических кругах, что коммунизм противостоял национальному как таковому. Да, в долгосрочной перспективе историософия марксизма-ленинизма подразумевала отмирание наций. Но не ранее, чем отмирание государств и принуждения к труду. Однако если посмотреть на этот процесс глазами русского консервативного философа Константина Леонтьева или многих идеологов «фашизма», то к тому же процессу отмирания наций в долгосрочной перспективе неизбежно ведут и капитализм с либеральной демократией. И, откровенно говоря, если сравнивать развитие коммунистического интернационального лагеря и лагеря капиталистического, например, после Второй мировой войны, можно будет констатировать, что последний в куда большей степени подвергся деэтнизации, чем первый, поделенный на национальные клетки, закрытые для свободной миграции (выводим за скобки переселение в нацокраины русских как часть «имперской ситуации»). Впрочем, на это можно возразить, что на Западе процессы этнического размывания происходили не в последнюю очередь в результате перехода «культурной гегемонии», по рецептам Грамши, к представителям т. н. «культурного марксизма».

Итак, возрожденный в символическом смысле преемственности с «апостольской церковью» первого Интернационала Маркса и фактически созданный заново на фоне краха второго Интернационала третий большевистский Инернационал стал той идеальной формой, в которой обрела завершенность идея коммунистической «вселенской церкви». Но как идеальное в данном случае соотносилось с реальным?

Третий Интернационал хоть и создавался в 1919 году на коленке, в военных условиях, но создавался с весьма амбициозными целями. Здесь снова надо напомнить, что т. н. гражданская война была прямым продолжением мировой, и политический гений, визионерство Ленина во многом, если не в решающей степени выразились в том, что он сумел разглядеть роль последней как «повивальной бабки революции», сформулировав стратегию революционного пораженчества как превращения войны империалистической в войну гражданскую. Немного отматывая назад и забегая вперед, отметим, что это универсальная революционная технология, которую взяли на вооружение большевики, но которую потом так же пытались использовать против них их антиподы из интернациональной антикоммунистической асабийи. Но вернемся к нашему тезису — если революция и гражданская война вытекали из войны империалистической, а та в свою очередь была мировой, то и революция с гражданской войной также должны были стать мировыми.

Собственно, они имели весьма высокие шансы ими стать, что наглядно иллюстрируют возникновение Баварской и Венгерской советской республик. То, что к моменту создания Коминтерна Баварская советская республика уже примерно год как была раздавлена, ни о чем не говорит — на протяжении тяжелейшей войны русских асабий бывали моменты, когда и в самой России большевики висели на волоске. Собственно, если говорить о российских большевиках, то к 1919 году тоже уместнее говорить не о Советской России, а о Советской Московии, подобно советской Баварии, или советской республике в Венгрии, контролировавшей лишь 23 % ее территории. Примерно такую же часть будущей РСФСР контролировала на тот момент Советская Московия, уже не говоря о территории всей Российской империи.

То есть, большевикам было нечего терять, и если они бились за победу своей революции на просторах России, которую не контролировали, то с таким же успехом, видя возникновение советских очагов в послевоенной Европе и надеясь на развитие в ней кризиса, они собирались драться и за дело мировой революции. Ленин активно работал и на азиатском направлении, однако, как для марксиста, то есть западника и европоцентриста, конечно, ключевое значение для него имела Европа. И в этом смысле решающую роль должен был сыграть поход Тухачевского в Польшу, призванный пробить красный коридор, создаваемый совместными усилиями российской Красной армии и местных советских сил в Европе.

Михаил Тухачевский (фото)

Однако именно на Польше Красная армия и обломала зубы. До нее ей с успехом удалось насадить на своих штыках советские республики в возникших к тому времени национально-демократических государствах, однако, все эти государства были провинциями Российской империи. Номинально таковой была и Польша, однако, к 1917 году в русском обществе уже сложился консенсус в отношении того, что это «отрезанный ломоть». Так, Временное правительство, рассматривая в отношении других окраин максимум возможность предоставления им автономий, только для Польши, на тот момент фактически не контролируемой в условиях войны, учредило Польскую ликвидационную комиссию, призванную привести ее к независимости. И даже упертые деникинцы в лице их Русского политического совещания, которое потребовало от Парижской конференции не признавать независимость постимперских государств, для Польши делало исключение. То есть, Польша «русскими патриотами» — ни белыми, ни красными — частью России уже не воспринималась. Может быть, именно с этим и связан провал похода на нее Красной армии в 1920 году? Так или иначе, вне зависимости от мотивов или желаний организаторов и исполнителей польской кампании, реалии таковы, что русский имперский «deep state», включая его армейскую составляющую, сумел справиться с задачей восстановления контроля над пространством, которое рассматривал как свое историческое, и не сумел, или не захотел добиться успеха именно в той войне, победа в которой была необходима для превращения российской революции в мировую, общеевропейскую.

Как следствие, государство, которое начинает строиться в условиях определившегося в тяжелейшей войне баланса сил (ее зачинщиком, напомним, со стороны антибольшевистской коалиции был другой осколок мировой войны — Чехословацкий легион, опять же, к вопросу об ее интернациональном характере с обеих сторон) фактически возникает в границах Российской империи за вычетом совсем уж безнадежных Финляндии, Прибалтики и Польши.

Но что же это было за государство и как его предстояло строить? Тут еще раз вернемся к вопросу о процессе самоопределения наций и роли в нем большевиков. Нет большего идиотизма считать, что это большевики «поделили единую Россию на искусственные республики» — как уже было показано ранее, процесс их создания активно шел, начиная с коллапса царской власти и ускорился на фоне разрушения общепризнанной всероссийской власти и начала внутрирусской межпартийной войны (асабий). Белым, в частности, из-за таких их лидеров как Деникин и Колчак дорого стоила попытка противодействия этому самоопределению в условиях войны, а вот красные приняли тактически очевидное решение — заручиться их поддержкой или нейтралитетом. Но принципиально далеко не все российские коммунисты даже в тот момент были с этим согласны. Так, на VIII съезде РКП(б) курс на признание национальных республик и заключение с ними соглашений, как было сделано с Башкирией, встретил серьезное сопротивление в партийных рядах, в том числе, со стороны таких видных партийцев как Дзержинский, Бухарин, Пятаков. Сегодня уже известны факты противодействии созданию республик со стороны местных русских (в имперском, как обычно, смысле) коммунистов вроде Ходорковского в Татарстане и Эльцина в Башкирии.

Тем не менее, не признать национальные республики, достаточно быстро после этого советизированные (по принципу «национальное по форме, социалистическое по содержанию») было уже нельзя. Но вот что с ними было делать дальше? Как всем этим управлять? Как укреплять единый социалистический лагерь и готовить его к обороне и наступлению, к неизбежным — в рамках марксистско-ленинской доктрины мирового классового антагонизма — новым войнам с враждебным капиталистическим лагерем? И вот тут возникает хорошо известная дискуссия об автономизации.

Сталин выступил за вхождение советизированных национальных республик в качестве автономных республик в состав федеративной России, что стало известно как план автономизации. Собственно, само по себе это никаким шовинизмом тогда не было — так оно воспринимается уже сейчас, из совсем другой перспективы, возникшей в результате победы ленинского видения. К тому же моменту, например, к февралю 1917 года, создание автономий в составе федеративной России было предельным требованием большинства национально-демократических сил. Почему же тогда против этого плана так резко выступил Ленин?

Одна, известная причина, что он таким образом встал на сторону национальных сил в соответствующих республиках, которые после отделения от России в условиях гражданской войны, даже приняв советскую власть, не хотели идти на понижение своего национально-государственного статуса. Однако, учитывая фактические реалии в этих советских республиках, можно усомниться, что дело было только в этом. Скорее, Ленин не хотел расставаться со своей мечтой о мировом, подлинно интернациональном характере своей революции, угрозу которому увидел в предложении Сталина — того самого, который через пару десятилетий реализует второй ее этап посредством превращения мировой войны в коммунистическую революцию в странах, что окажутся под властью коммунистической Москвы. Для Ленина искомой политической формой была не Россия, рассматриваемая им лишь как плацдарм мировой революции, а «Земшарная республика», в которой бы объединились советские республики без национальных ограничений, «национальные по форме, социалистические по содержанию». Поэтому включение таких республик, добытых коммунистами в революционной войне, в состав России, явно обесценивало и их потенциал, и саму эту идею, ставя в глазах окружающих народов знак равенства между всемирным делом коммунизма и русским великодержавным делом. И именно это в его глазах было и примитивным шовинизмом, и попросту диверсией, вдвойне для него как человека русской европейской культуры возмутительными, так как исходили от выскочки, с акцентом говорившего по-русски, «обрусевшего инородца, пересаливающего по части чисто русского настроения», как он о нем выразился.

В итоге, как известно, победил план Ленина, предполагавший вхождение советизированных республик, ранее отложившихся от России, в состав не РСФСР, а СССР — вместе и на равных правах с ней. Что до сих пор переживается как трагедия скорбящими о последней утраченной возможности сохранить «Большую Россию». Но был ли Ленин последователен в контексте сформулированных им же самим задач? Ведь тот же Сталин совершенно верно в полемике с ним указывал на нелогичность дублирования союзных и российско-федеративных структур, а также на асимметрию, которая возникала между республиками, оставшимися автономными в составе России, и теми, кто наравне с ней вошел в СССР. И Сталин предлагал решить это противоречие по-своему логичным способом — включением всех советских республик в состав России. У Ленина же внятного решения этой проблемы не было. Однако оно было у другого члена коммунистического руководства, альтернатива которого выпадает при освещении полемики Ленина и Сталина — Мирсаида Султан-Галиева, татарского коммуниста и сторонника т. н. «исламского социализма», а попросту говоря, дальнейшей советизации мусульманских народов, то есть, распространения мировой революции на Юг и на Восток.

Мирсаид Султан-Галиев (фото)

Султан-Галиев считал, что не будущие союзные республики должны были войти в качестве автономных в федеральную Россию, а автономные республики федеральной России должны стать союзными и напрямую войти в СССР. А федеральная Россия… она попросту исчезала за ненадобностью. Зато появлялась Русская республика — такая же по характеру и статусу, как и все остальные, которая так же, как и они вошла бы в равноправный Союз. И вот что интересно — если на Сталина Ленин обрушивает весь свой полемический гнев, то на Султан-Галиева он словно не обращает внимания. Чего никак нельзя сказать о Сталине, который через несколько лет именно с этого человека начнет свои политические репрессии в стране. Расстрелянный Султан-Галиев впоследствии будет заклеймен советской историографией как «национал-уклонист», но в реальности все было ровно наоборот — именно он один из этих трех в данной дискуссии последовательно стоял на платформе революционного интернационализма, ставящего универсальный коммунистический проект в равное ко всем нациям положение.

Ленин же, отвергший сталинскую автономизацию, фактически ушел от нее недалеко. В федеративном по замыслу СССР существовала такая же федеративная по замыслу РСФСР, являющаяся его явной территориальной доминантой, и историческая столица которой становилась его столицей. При таком дисбалансе равенство союзных республик могло быть только фикцией, каковой в общем-то и было. Де-факто со временем эти союзные республики превратились в автономии большой красной России, как и хотел Сталин, а сама РСФСР превратилась в фикцию, лишенную многих атрибутов, имеющихся у других союзных республик (своя академия наук, компартия и т. д.). Диалектика, которая исчерпывающим образом описана Абдурахманом Авторхановым в его книге «Империя Кремля: советский тип колониализма».

В чем же была причина этой непоследовательности Ленина, который формально инициировав создание интернациональной политической структуры, законсервировал внутри нее явно имперское ядро, ставшее ее сутью в результате стабилизации границ СССР? Почему он не принял столь логичную и при этом соответствующую идее глобалистского интернационализма идею Султан-Галиева о создании Русской республики, которая вместе с другими республиками РСФСР, минуя ее как лишнее звено, прямо вошла бы в состав СССР?

Ответ здесь по-видимому стоит искать в личностной и мировоззренческой специфике Ленина. Возможно, будь на его месте человек вроде Бакунина, который считал русский народ таким же порабощенным чуждой «кнуто-германской империей» народом, как и другие народы, у плана Султан-Галиева были бы шансы. Однако Ленин, выросший в привилегированной дворянской русской среде посреди «инородцев» Поволжья, видимо, не мог отделять русское от имперского, но при этом, будучи человеком разноэтнического происхождения, включая и «инородческие» корни, близко к сердцу принимал национальное угнетение завоеванных Империей народов. А вот с этническими великорусами, чьих корней у него, как выяснилось, не было, такого резонанса у него не возникало — их в лице их обездоленных слоев он тоже был готов признавать угнетенными, но только в классовом качестве, в национальном же — лишь угнетателями.

Принимая эту имперскую роль русских как безальтернативную данность, Ленин, однако, собирался изменить минус на плюс. Иначе говоря, если раньше, в царской России русские выступали угнетателями нерусских народов, то теперь, в России советской, они должны были искупать перед ними свою вину, в том числе, обеспечивая своими силами и извлекаемыми из них и их земель ресурсами их ускоренное развитие на пути социалистического строительства. Русские должны были искупить свою вину не только перед заключенными «тюрьмы народов», но и всеми прогрессивным силами мировой истории, которым Россия как «жандарм Европы» противостояла, начиная с Николая I с его «Священным Союзом». Они должны были без остатка посвятить себя служению коммунистическому интернационализму, отказавшись на этом пути от собственных национальных целей и интересов, полагающихся другим народам. В итоге, однако, это дело коммунистического интернационализма закономерно оказалось заложником имперской наоборот роли русских, которые превратились в его миссионеров и проводников и стали составлять основную массу его адептов. С учетом же того, что плацдармом Коминтерна стал глубинный русский имперский геополитический комплекс, сам он превратился в хрупкую надстройку над ним.

Впрочем, в оправдание Ленина надо сказать, что это отождествление русского и имперского, русского и российского было вполне объяснимо. Если оно имеет место даже сейчас, то чего можно было ожидать в то время, когда само понятие русских как отдельного этноса не было конституировано — напомним, что официально в Империи были русские подданные, русский народ же использовался как идеологическая конструкция для мобилизации верноподданных. Сам Ленин, впрочем, говорил и о национальной гордости великороссов, и вообще в своих рассуждениях на межнациональные темы отталкивался от наличия великороссов и других народов, не пытаясь скопом записать их всех в русские. На практике, однако, он изначально действовал в имперской логике, начиная с того момента, когда объявил войну БУНДу за стремление обособить евреев-революционеров в отдельную национальную фракцию революционного движения. Ленину евреи были нужны как неотъемлемая часть русского революционного движения, и то же было верно уже после его победы, когда такой же частью центральных государственных и партийных структур, по сути действующих на сохраненной русской имперской базе, он хотел видеть многочисленных латышей, поляков, грузин, осетин, армян и т. п. Что, учитывая объединяющую их всех на практике роль русской культуры, было воссозданием хрестоматийной «имперской ситуации» с идеологическим ребрендингом, при котором «комиссары» выступили в роли новых опричников как в московский период или новых цивилизаторов, как в петербургский.

Не приходится удивляться тому, что Коммунистический Интернационал, задуманный Лениным как руководящая сила будущей мировой революции, быстро превращается в декорацию. Его значение в этой композиции не следует ни преувеличивать, ни преуменьшать, как обычно делается. Нет, сама политическая религия интернационального марксизма-ленинизма не стала простой декорацией для империи, как иногда ошибочно принято считать, полагая, что последняя руководствовалась чисто прагматическими (геополитическими) соображениями. Она стала той идеологической рамкой, железным обручем, который связывает систему при таком специфическом политическом строе как идеократия. Это была новая религия, организованная в новую церковь, как уже было сказано — правящую догматическую партию. Однако провалилась попытка этой партии приобрести действительно вселенскую форму в виде Коминтерна, распространяя свою власть на все царства, не принадлежа при этом ни одному из них.

Править, господствовать эта церковь смогла, только опираясь на империю, и в итоге закономерно превратилась в имперскую церковь, сохранив вселенскость только в качестве вдохновляющей идеи, но не институционально-кадрового содержания. Ликвидация Коминтерна в 1943 году и его превращение в отдел ЦК ВКП(б) символически продемонстрировали эту давно сложившуюся к тому моменту реальность интернационального коммунистического проекта.

17. Русская эмиграция в поисках «Национальной России»

Именно освежение в памяти забытого значения «интернационализма» позволяет понять и смысл его антипода — родившегося в сопротивлении ему термина «национальная Россия». Под ней ее сторонники имели в виду Россию, освобожденную от власти Интернационала и предоставленную самой себе. Это важно понимать сегодня, когда термины «национальная», «национальное государство» понимаются как антиподы «империи». Именно такой смысл имел уже в те годы концепт «национальной Турции», который противопоставлялся как исламской идеократии Османов, так и их имперской парадигме — объединения под ее сенью мусульманских народов и распространения ее власти на народы немусульманские. В отличие от этой «национальной Турции» кемализма понятие «национальной России» противопоставлялось только коммунистической идеократии, от которой она должна была эмансипироваться, но не имперскому характеру «исторической России» в ее дореволюционных границах (за вычетом Польши и Финляндии), который воспринимался как незыблемый.

Понятно, что подобная альтернатива коммунистическому тоталитарному режиму могла свободно обсуждаться и пропагандироваться лишь за пределами территории, на которой была установлена его власть. Такой средой была массовая пореволюционная, белая, как она еще называется, русская эмиграция — явление, пройти мимо которого при обсуждении русской политической истории XX века никак нельзя.

Белая русская эмиграция — это не только количество, не только до 5 миллионов человек, оказавшихся за пределами своей родины. При сопоставлении их с примерно таким же количеством постсоветских русских (в том же широком смысле этого слова), проживающих за пределами бывшего СССР в наши дни, бросается в глаза другое — их качество. Белой русской эмиграции оказалось по силам создать и на протяжении нескольких поколений удерживать фактическое государство в государстве, точнее, экстерриториальное русское государство во множестве иностранных государств. Это «экстерриториальное государство» охватывало собой сотни организаций и структур, воспроизводящих на чужбине русскую жизнь во всех ее ключевых аспектах: общественно-политическом, религиозном, интеллектуальном, культурном, образовательном, информационном и даже военном. Последний проявлял себя в военизированных структурах кадровых военных (вроде Русского Обще-Воинского Союза) — ветеранов гражданской войны, а также их молодой смены, которая готовилась в скаутских и других молодежных эмигрантских организациях (Национальная Организация Русских Скаутов, Национальная Организация Русских Разведчиков, Национальная Организация Русской Молодежи и др.).

Пожалуй, единственное, чего не хватало для полноценного существования этой России в изгнании в качестве действительно государства в рассеянии — это общепризнанного Русского правительства и, возможно, парламента, рассматриваемого в качестве законной власти «национальной России». Но последнее было обусловлено политической разношерстностью белой эмиграции, восходящей еще к истории гражданской войны, где на одной, условно «белой» стороне сражались силы с существенно отличными взглядами на будущее страны. Если одни из них признали «Февральскую революцию», Временное правительство и идею Учредительного собрания, то значительная часть белой эмиграции стояла на позициях осуждения февральского переворота и необходимости восстановления монархии. Таковые были как «легитимистами», то есть, сторонниками возвращения престола «Дому Романовых» в лице конкретной ветви «Кирилловичей», так сторонниками избрания царя Земским собором, либо из числа представителей «Дома Романовых», либо из других соответствующих требованию к монаршей особе претендентов. Понятное дело, что эта часть русской эмиграции не могла найти общий язык с теми, кто исходил из прекращения в России монархии до большевистского переворота и передачи законной власти Временному правительству и Учредительному собранию. Последние, однако, не потрудились создать консолидированных структур, являющихся их легитимными преемниками. Собственно, такая линия поведения у них обозначилась почти сразу после свержения Временного правительства и разгона Учредительного собрания большевиками — серьезных попыток сохранение бренда легитимной республиканской российской власти ее представителями предпринято не было, а инициатива Комуча — Комитета членов Учредительного собрания — явно не имела ни должной представительности, ни необходимой для успеха поддержки. Поэтому в политическом отношении белая русская эмиграция представляла собой пеструю палитру сил, которых объединяла та или иная степень отвержения большевизма и, следовательно, приверженность «национальной России».

Да, именно та или иная, потому что достаточно быстро в эмиграции оформились две линии отношения к «советской власти» и еще два принципиальных подвида внутри последней из них. Первая линия получила название «сменовеховства», восходя к сборнику «Смена вех», в котором видные представители русской эмиграции попытались переосмыслить причины победы коммунистической революции в объективистском ключе. Совершенно однозначно она набрала обороты при активной поддержке советских спецслужб и в значительной степени представляла собой их идеологический инструмент по нейтрализации потенциала сопротивления белой эмиграции и разрушения ее изнутри как целостного феномена. В этой связи следует пояснить, что лишь в самом начале проявив «либерализм» в виде высылки из России ряда своих противников вместо их расстрела («философский пароход»), советские спецслужбы быстро оценили потенциал сопротивления белой эмиграции и принялись за активную борьбу с ней. Это была полноценная «гибридная война», от агентурной и дезинформационной до физически-истребительной (убийств и похищений), причем, с обеих сторон, учитывая то, что не только чекисты наводнили своей агентурой русское зарубежье, но и русская эмиграция создавала свои контрразведывательные структуры по их выявлению и нейтрализации, и более того, периодически атаковала врага на его территории (засылка диверсионных групп, минирования и подрывы, например, Ленинградского партклуба и общежития ОГПУ и т. д.). В таких условиях сменовеховство, смысл которого в общем заключался в том, что «национальная Россия» существует ни где-нибудь, а именно в виде России реальной, просто под обманчивой вывеской интернационального марксизма, было одним из основных средств разложения эмиграции и вербовки в ее среде агентов влияния или обычных информаторов. Однако помня об этом факторе, надо признать и другое — объективный характер этого умонастроения. Столкнувшись со сложностями изгнания, теряя с каждым годом надежды на победоносное возвращение домой и освобождение России от коммунистов, немало людей начинали задаваться вопросом: а может быть, коммунисты это и есть Россия, ее новый лик, который тем не менее скрывает за собой ее вечную сущность, а они не сумели этого разглядеть, противопоставили себя ей и таким образом превратились в отщепенцев русской истории? И мыслям таким способствовали не только активная агитационно-вербовочная деятельность чекистов, но и объективная реальность. Ведь сложно спорить с тем, что именно коммунисты сумели собрать почти всю территорию Российской империи под властью Москвы, тогда как их противники сплошь и рядом выступали с центробежных позиций и опирались на поддержку иностранных держав.

Николай Устрялов (фото)

Сменовеховцам, они же примиренцы или попросту соглашатели, противостояли непримиримые — те, кто, несмотря ни на что, не соглашались признавать советскую Россию «национальной» или «исторической». Но они разделялись на два направления, которые ироническим образом соответствуют аналогичным подходам, сформировавшимся по отношению к данной проблеме тоже в русской эмиграции, но дореволюционной — оппозиционной к прежнему государственному строю. Тогда, как мы помним, русская оппозиция, и в том числе ее самая левая часть, разделилась на тех, кто, противостоя власти, тем не менее, поддерживал свое государство в борьбе с внешними врагами — они получили название оборонцев, и тех, представленных главным образом Ульяновым-Лениным и его сторонниками, кто выступал за его поражение — они получили название пораженцев.

В новых условиях оборонцы стояли на позициях освобождения России от коммунистов либо исключительно русскими силами, либо допуская сотрудничество в этом со странами «союзников», которые должны оказать содействие русским антибольшевистским силам на условиях ведущей роли последних и отказа от притязаний на российские территории. Характерный образчик такого мышления представлял собой уже знакомый нам генерал Деникин, который не только не поддержал вторжение в СССР сил Антикоминтерновской лиги, не соответствовавших этим условиям, но и призвал дать им отпор под лозунгом «нет красной армии, нет белой армии, есть русская армия, и она победит».

Вопреки им пораженцы делали ставку на разгром СССР внешними силами как на необходимое условие возвращения русских антикоммунистических сил на освобожденные от «советской власти» территории. Неприкосновенность российских территорий не то, чтобы не волновала их, но просто не считалась возможной и имеющей какой-либо смысл, пока они находятся под контролем СССР, Совдепа, который рассматривался не как преступная, но российская власть, а как Анти-Россия. С этой точки зрения, напротив, чем меньше территорий контролировал СССР, чем большего их количества он лишался, тем для сторонников этого взгляда было лучше, ибо среди всех чуждых государств Совдеп рассматривался как абсолютный враг России, которая в свою очередь могла существовать лишь на тех землях и среди тех русских, что были неподвластны ему. Соответственно, любая сила, которая шла войной на Совдеп и соглашалась привлечь к ней русские антибольшевистские силы, воспринималась либо как благо в условиях отсутствия надежд на освобождение всей России чисто или преимущественно русскими силами, либо как меньшее зло по сравнению с режимом, лишавшим белых русских их страны.

Впрочем, надо сказать, что вопрос о выборе оборонческого или пораженческого курса встал ребром лишь в 1941 году, отдельный разговор о котором нам еще предстоит. До этого же момента единство русской эмиграции так или иначе сохранялось не только между (будущими) оборонцами и пораженцами, но зачастую и с теми, кто был подвержен сменовеховским настроениям. Логично, что таковые в последующем оказались оборонцами, которые не желали свержения коммунистического режима ценой утраты единства российских территорий и перехода их под иностранный контроль.

В идейном отношении среди русской эмиграции были представлены все стандартные для того времени течения, шел активный поиск ответов на злободневные и вечные вопросы, и русская мысль порождала своих философов, которые разрабатывали темы, будоражащие не только их соотечественников, но и все мыслящее человечество. Однако в политическом отношении по понятным причинам на коне в русской эмиграции были правые мыслители и идеи. По не менее понятным причинам с 20–30-х годов эти мыслители и умонастроения отчетливо сдвигались от монархизма или абстрактного реакционного милитаризма в сторону фашизма в широком смысле этого слова, охватывающего самые разные, порой жестко оппонирующие друг другу движения, которым однако были присущи общие черты: активизм, вождизм, милитаризм, национализм и ненависть не только к коммунизму, но и либерализму и капитализму, разлагающим народы изнутри и разоружающим их перед разрушительными силами.

Надо пояснить, что в начале этой фашизации соответствующие умонастроения и стиль, носившиеся в воздухе, не были жестко увязаны с определенной страной, лидером и идеологией, а оставляли широкий простор для поиска их идеала. Свою форму этих настроений искала и активная часть русской эмиграции, и если одни ее представители пытались, не мудрствуя лукаво, просто адаптировать к русским реалиям готовые идеологические формы вроде фашизма или национал-социализма, то другие пытались выработать самобытные русские формы их воплощения. Среди первых можно отметить Всероссийскую Фашистскую Партию, Российское Освободительное Национальное Движение, Российское Национал-Социалистическое Движение, группами же второго типа были национально-трудовые солидаристы и младороссы.

Надо сказать, что самозваный российский фашизм, а тем более национал-социализм белой эмиграции при внимательном рассмотрении производят впечатление абсолютно подражательных явлений, лишенных аутентичности и цельной логики своих прототипов. Показательно в этом смысле и то, что многие их ключевые представители не видели принципиальной разницы между собственно фашизмом (в узком смысле этого слова, итальянским) и национал-социализмом, пытаясь подражать сразу им обоим. А ведь их идейные расхождения, несмотря на политический союз на почве противостояния коммунизму и либерализму, были хорошо известны: итальянский фашизм отталкивался от государства и считал, что оно создает нацию, которая существует только в нем, в то время как немецкий национал-социализм исходил из того, что государство это надстройка, которая должна стоять на прочном органическом базисе народа (Volk) и совпадать с ним в границах. Понятное дело, что даже в эмиграции, даже после поражения в гражданской войне, даже после распада Российской империи, территория которой была собрана обратно именно интернационал-коммунистами, «русские патриоты» продолжали ориентироваться на ее границы и ее государственность. На такой почве, если и была возможна какая-то общность, то только с фашизмом итальянского типа, а никак не национал-социализмом немецкого, доктрина которого, напомним, была сформулирована бывшим австрийским подданным Адольфом Шкльгрубером-Гитлером, перво-наперво отказавшимся от своего государства, куда более великого, чем Германия, в пользу лояльности немецкому этносу и идее его этнического государства (Volksstaat). Само собой, ни в одной русско-белоэмигрантской голове не могло родиться ничего подобного, поэтому даже те, кто именовали себя национал-социалистами, в своей программе продолжали лепетать, что «культурно-государственное возрождение России возможно лишь как результат тесного и дружеского сотрудничества отдельных этнических элементов, входящих в состав Российского Государства, и свободного самораскрытия отдельных народных культур, объединенных в рамках единого государства по принципу соборности» (программа РОНД). То есть, воззрения русских подражателей соответствующих европейских движений были максимум фашистскими в итальянском смысле, ставящими на первое место Российское государство и рассматривающими русский народ как производное от него. Поэтому вполне логично, что они и позиционировали себя как российские национал-социалисты, а в программе Всероссийской Фашистской Партии четко артикулировалась идея «российской нации», понимаемой как «организм объединяющий все народы России на основе единства исторической судьбы, общей культуры и сознания общих интересов».

Такой же была установка и самобытных русских фашистов — младороссов и национально-трудовых солидаристов. При этом первые продолжали традицию революционных «сменовеховцев» конца XIX — начала XX века вроде Тихомирова и Зубатова, которые пришли к выводу, что народническое, социалистическое движение должно признать царя, а тот в свою очередь должен именно в нем найти свою опору. «Русский царь во главе социалистического движения», — так сформулировал эту идею Лев Тихомиров, а младороссы сформулировали ее как лозунг: «Царь и Советы!». В итоге воплощение этой формулы их идеолог Александр Казем-Бек нашел в красном царе Сталине с его советами после того, как в войне, начавшейся между фашистской Антикоминтерновской Осью и Советской Россией, младороссы как давние оборонцы окончательно перешли на сменовеховские позиции. Путем Казем-Бека последовал и другой российский государственник — лидер Всероссийской Фашистской Партии Константин Родзаевский. Но ему, как и отцу-основателю сменовеховства Николаю Устрялову, повезло меньше — если Казем-Бека пристроили на должность консультанта Отдела внешних церковных сношений РПЦ МП, то Родзаевскому и Устрялову по возвращению, несмотря на гарантированное прощение пришлось «искупать вину перед Родиной» у советской стенки.

Национал-трудовые солидаристы (НТСНП, НТС) также отталкивались от идеи «российского национализма», но при этом выделялись наиболее серьезным отношением к христианским ценностям не просто как формальному культурному атрибуту государства или нации, а как к этическому стержню своей политики. Думается, именно этот стержень в отличие от государствопоклонников вроде Казем-Бека и Родзаевского, и дал им иммунитет к признанию безбожного фараонического режима, сопротивление которому они продолжили и после войны, уже в Западном лагере.

Константин Родзаевский (фото)

В целом же, надо отметить, что практически для всех государственнических, фашистских или парафашистских групп белой русской эмиграции был характерен идеализм, а именно рассмотрение России, ее государственности, национальности и культуры как неких идеальных категорий, существование которых не нуждается в обосновании. Единственной попыткой отклониться от этой парадигмы и понять органику ее «духа, крови и почвы», чтобы сформулировать соответствующую ей новую политическую и идейную платформу, было т. н. евразийство.

Идеологи евразийства интересны тем, что подняли ряд ключевых вопросов, которые оставались за пределами интересов остальной русской эмиграции и попросту игнорировались ими. Вопреки тому, что принято считать, отталкиваясь от их названия, в первую очередь это были даже не вопросы о взаимоотношениях русских с другими народами, совместно образующими некий этногеографический континуум Евразии. Эти вопросы, игнорируемые хрестоматийными «русскими патриотами», собиравшимися сохранять государство в границах и с населением, в которых русские составляют менее его половины, также критически важны, однако, прежде всего, ценность этого направления мысли заключается в постановке вопросов о генезисе самих русского народа и государственности, без ответов на которые бессмысленно рассуждать об их взаимоотношении с другими народами.

Евразийцы вновь вернулись к вопросу, который в свое время разделил «славянофилов» и западников — о характере до- и послепетровской русской государственности и культуры, и о последствиях петровских реформ. Казалось бы, какой в этом был смысл уже в середине XX века, в условиях когда страна оказалась под властью принципиально нового режима и нуждалась в практических действиях по ее спасению, а не рассусоливании чисто теоретических вопросов прошлого века? Однако именно XX век и сделал этот вопрос остро актуальным в связи с другим, практически и стратегически важным вопросом — украинским. Именно в противостоянии украинскому национализму, евразийцы обосновывали и акцентировали очевидное — не только начиная с Петра I, но еще и начиная с Алексея Михайловича, Россия перестает быть органическим великорусским государством и подвергается «украинизации» ее «высокой культуры», которая становится прологом полномасштабной петровской вестернизации.

Казалось бы, это должно было нейтрализовать украинский национализм, доказав малороссам, что Россия это в такой же (если не в большей) степени их государство, а не только великорусское. Однако именно в XX веке, когда в условиях ослабления центральной российской власти возникла независимая Украина, вернуть которую под российский контроль удалось лишь признав ее хотя бы формальную национальную самостоятельность, и когда в эмиграции и в подполье набирал силу украинский национализм, борющийся за превращение этой самостоятельности в полноценную, было ясно, что аргумент о малорусском происхождении «общерусской культуры» не в силах этого остановить. В том же XX веке стало очевидно и то, что отчуждение между европеизированной имперской прослойкой и великорусскими низами так и не было преодолено, став одним из факторов краха колосса на глиняных ногах под названием Российская империя.

Евразийцы попытались сформулировать решение этой проблемы отчуждения от безжизненной имперской формы как украинской, так и великорусской органических общностей посредством концепции двухэтажной культуры. Согласно ней, разносоставная культурная общность типа русской должна иметь как низовую, органическую культуру, укорененную в конкретных «крови и почве», так и высокую культуру, устремленную в «небо», «дух». И вот в этом последнем пункте их доктрина отличалась и продолжает отличаться амбивалентностью, наличием двух ипостасей, каждая из которых подвергается жесткой критике с противоположной сторон.

Так, с одной стороны, для сторонников русского православного доминирования в российском имперском пространстве категорически неприемлем созданный евразийцами конструкт «общеевразийского национализма». Его необходимость евразийцы в лице их идеолога Николая Трубецкого определяли следующим образом: «Для того чтобы отдельные части бывшей Российской Империи продолжали существовать как части одного государства, необходимо существование единого субстрата государственности. Этот субстрат может быть национальным (этническим) или классовым. При этом классовый субстрат, как мы видели выше, способен объединить отдельные части бывшей Российской Империи только временно. Прочное и постоянное объединение возможно, следовательно, только при наличии этнического (национального) субстрата. Таковым до революции был русский народ. Но теперь, как указано выше, уже невозможно вернуться к положению, при котором русский народ был единственным собственником всей государственной территории. Ясно также, что и никакой другой народ, проживающий на этой территории, не может исполнить роли такого единственного собственника всей государственной территории. Следовательно, национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской Империей, а теперь называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемая как особая многонародная нация и в качестве таковой обладающая своим национализмом. Эту нацию мы называем евразийской, ее территорию — Евразией, ее национализм — евразийством».

Однако при внимательном рассмотрении «общеевразийский национализм» евразийцев оказывается мыльным пузырем. Так, Трубецкой недвусмысленно формулировал, что надэтническим уровнем, объединяющим великорусов, украинцев, а также белорусов, должно быть ничто иное как православие: «После переживаемой ныне эпохи владычества коммунизма, когда духовная опустошенность безрелигиозной (а потому и антирелигиозной) культуры предстала в своем обнаженном виде и дошла до кульминационной точки, несомненно должна (уповая на помощь Господню) наступить решительная реакция. Будущая русская культура должна стать в идеале оцерковленной сверху донизу. Православие должно проникнуть не только в народный быт, но и во все части здания русской культуры, вплоть до высших вершин этого здания».

Николай Трубецкой (фото)

Однако какой смысл оставаться в государстве с доминантой тотально воцерковленного народа, скажем, мусульманским народам, особенно, учитывая, что речь шла о стране, включавшей в свой состав не только нынешние российские республики Северного Кавказа и тюрко-исламского Поволжья, но и многомиллионные Среднюю Азию и Азербайджан? Ведь совершенно очевидно, что в логике Трубецкого православизации восточных славян должна соответствовать исламизация тюрок, а ее следствием неизбежно становится взгляд на Россию не как на евразийский симбиоз славяно-тюркских народов, а как на государство — завоевателя и оккупанта исламских земель (Дар уль-Ислам).

В этом смысле евразийцы не видели очевидного — коммунистам удалось заново собрать все эти народы именно благодаря нейтрализации их национально-религиозного самосознания и религии как его стержневого фактора. Ставка же на религию, которую они предлагали для сплочения русских племен, неизбежно вела и ведет к ответной реакции в виде конфессионально-интегристского самосознания у неправославных народов. При этом, история показала, что постулируемая евразийцами общность верхнего этажа основанной на православии культуры, не перекрывает отчуждения между низовыми пластами великороссов и украинцев, стремящихся к обретению национальной целостности.

Впрочем, надо отметить, что взрывной потенциал украинского национализма евразийцы видели уже тогда. Более того, Трубецкой в одном из своих произведений даже предполагал, что политически Украина может отложиться от России, однако, обосновывал объединительный потенциал общерусской культуры и ее привлекательность как высокой культуры для украинцев, призванной нейтрализовать их политический национализм: «В связи с проблемой реформы русской культуры в указанном выше направлении возникает вопрос: должна ли эта новая реформированная культура быть общерусской, или же общерусская культура вовсе существовать не должна, а должны быть созданы новые реформированные культуры для каждой отдельной разновидности русского племени?

Вопрос этот с особой остротой ставится именно перед украинцами. Он сильно осложнен вмешательством политичеcких факторов и соображений и обычно соединяется с вопросом о том, должна ли Украина быть совершенно самостоятельным государством, или полноправным членом русской федерации, или автономной частью России? Однако, связь между политическим и культурным вопросом в данном случае вовсе необязательна. Мы знаем, существует общенемецкая культура, несмотря на то, что все части немецкого племени не объединены в одном государстве, знаем с другой стороны, что индусы имеют вполне самостоятельную культуру, несмотря на то, что давно лишены государственной независимости. Поэтому и вопрос об украинской и об общерусской культуре можно и должно рассматривать вне связи с вопросом о характере политических и государственно-правовых взаимоотношений между Украиной и Великороссией».

Тут, конечно, мы видим уже почти готовую конструкцию современного «Русского мира», и в целом очевидно, что по большинству параметров именно евразийцы были его идейными творцами. «Общеевразийский национализм» в ней играет в одни ворота, по сути будучи признанным внушать нерусским, и особенно неправославным, мусульманским народам, что Россия для них является не завоевателем, а их домом и правопреемником Орды, в то время как русские (великорусы, украинцы, белорусы) должны быть объединены вокруг церкви, что обеспечит им естественное доминирование в этом «евразийском единстве». Именно церковь — при допущении формального государственного суверенитета Украины и России мыслится как гарант их единства и по сути идейный гегемон «Русского мира», включающего их в себя. И по этой причине адепты этого «Русского мира» могут признать ограниченную, условную независимость украинского государства, но никогда — украинской церкви.

Весьма интересно и то, как идеолог евразийства видел практическую реализацию своих идей, то есть, превращение их в «идею-правительницу», как он называл господствующую идеологию. В своей полемической работе «Наш ответ: евразийство и белое движение» Трубецкой категорически отвергал обвинения в сменовеховстве и примиренчестве с красными. Он заявляет о приверженности евразийцев Белому движению, но при этом настаивает на отделении в последнем военной составляющей от идейно-политической:

«В писаниях этих врагов евразийства термин белое движение берется, так сказать, в нерасчлененном виде. Между тем понятие белое движение — сложное. Когда кто-нибудь говорит, что приемлет или отвергает белое движение, надо определить, какое именно содержание вкладывается в этот термин. Белое движение в первоначальном смысле этого выражения родилось из патриотического порыва лучших представителей русской армии. Эти люди не рассуждали, не выдумывали. Они ясно почувствовали, что отдать Россию без боя на растерзание коммунизму недопустимо, что лучше умереть, но исполнить свой долг до конца. Эта была не идеология, а живое всепроникающее чувство, непоколебимая воленаправленность. И носители этой „белой стихии“ оказались способными на подвиги совершенно исключительного героизма.

Но для того чтобы белое движение стало подлинно организующим началом русской жизни, необходимо было создание известной идеологии, установление известных принципов строения, управления и политики. Все это надо было выработать, выдумать. Тем, кто с винтовкой в руках сражался против превосходящего своей численностью неприятеля, или тем, кто благодаря своему стратегическому таланту и боевому опыту руководили этой героической борьбой, конечно, некогда и невозможно было заниматься всем этим. К тому же русская военная сила была воспитана вне политики и не была подготовлена к решению тех сложных задач, которые выдвигала жизнь. Поэтому необходимо было обратиться к каким-то другим, невоенным людям, специалистам по этим вопросам — публицистам, общественным и государственным деятелям. Перед этими невоенными людьми стояла задача создать и оформить идеологию, которая по своей действенной силе соответствовала бы силе патриотического порыва бойцов на фронте, по своему размаху не уступала бы противопоставленной ей идеологии коммунизма, органически вошла бы в русскую жизнь и способна была бы послужить фундаментом для нового строительства русской жизни.

И вот этой-то поставленной перед невоенными участниками белого движения задачи выполнить не удалось. Среди этих людей не оказалось ни одного даровитого идеолога, ни одного государственного ума крупного масштаба. Все, что они придумывали и высказывали, было расплывчато, неопределенно и идейно бессодержательно. Во всей их идеологической установке проявлялась какая-то беспомощность и робость. Получалась поразительная, бросающаяся в глаза картина полного несоответствия между беззаветной храбростью бойцов, сражавшихся на фронте, и идеологической робостью идейных руководителей движения».

Логика понятна — евразийцы признают военную составляющую белых, но не их политических лидеров и представителей, и претендуют на то, что их новой руководящей силой должна быть их «идея-правительница». Однако ведь по той же логике можно и в красном движении отделить военных патриотов от «комиссаров», возглавивших их и подчинивших своей «идее-правительнице», которую евразийцы считали порочной. Основания для подобного развития суждений в евразийском идеологическом комплексе, очевидно, были в силу его «оборончества», то есть, поддержки советской власти там, где она решала государственнические задачи. То есть, дело было за малым — ликвидировать идейную гегемонию интернациональной (глобалистской) доктрины. И ориентация на армию в этом смысле понятна — ближе к войне эта надежда становится популярной в русской эмиграции в виде мифа о «комкоре Сидорчуке» — собирательном образе советского военного, который сбросит власть коммунистов и восстановит «национальную Россию», в которой русские патриоты воссоединятся, преодолев искусственное разделение на белых и красных. К слову, занимательно, что даже на уровне образов «русские патриоты» остались верны себе, назвав мифического комкора-освободителя не Сидоровым, а Сидорчуком, то есть, продолжая оставаться в «общерусской» парадигме.

Об этих надеждах и попытке их реализации нам еще предстоит разговор в следующей главе, но забегая сильно вперед, хочется сказать, что интуиция евразийцев относительно пути превращения их доктрины в господствующую действительно оправдалась в части надежды на силовиков. Правда, этими силовиками оказались не военные, а чекисты, сросшиеся с мафией, но идеологическую рамку их социальной гегемонии задала именно церковь, причем, в лице захватившей над ней контроль политизированной, клерикальной группировки, в основе придерживающейся доктрины, сформулированной именно евразийцами и сменовеховцами. Кстати, весьма символично, что брат лидера этой группировки — патриарха Кирилла Гундяева был дружен с Александром Казем-Беком и, судя по его отзывам о нем, находился под влиянием его идей.

Владимир Путин и Кирилл Гундяев (фото)

Однако вернемся к существу их доктрины. Совершенно очевидно, что несмотря на то, что евразийцы смелее всех поставили ряд принципиальных вопросов о национально-государственных идентичности и развитии «Русского мира Евразии», честного ответа на них они дать не смогли. Это видно при сопоставлении их непоследовательно-органистического взгляда на характер государственно-этнических отношений в Российской империи с воззрениями тех мыслителей, которые были в этом органицизме последовательны. Правда, это были мыслители нерусские, по крайней мере, в том, что касается их самоидентификации, хотя проблемы русских они (возможно, благодаря этому) видели лучше самих русских.

Так, например, Альфред Розенберг, русский немец, смотревший на русскую жизнь как изнутри, так и со стороны, и фактически сформировавший отношение Адольфа Гитлера к российской государственности, считал культуру петербургской европеизированной прослойки органически чуждой российским автохтонам и сформированной благодаря формообразующему участию в этом процессе западноевропейского элемента. Схожим, как известно, на нее был взгляд у Освальда Шпенглера, рассматривавшего ее как характерный образчик псевдоморфоза, то есть, принятия внешней оболочки культуры без усвоения ее содержания — своего рода культурной мимикрии. Шпенглер считал такой псевдоморфозой вестернизированную русскую культуру, а органической русской культурой — допетровскую московитскую.

Подобных взглядов придерживался и идеолог украинского национализма Юрий Липа, который, как и евразийцы видел точкой бифуркации для русской культуры реформы Никона и последовавшую за ними петровскую вестернизацию, однако, в отличие от них рассматривал эти события не как амбивалентные (что в целом присуще «славянофильской» школе, проявлявшейся, например, в воззрениях Ивана Солоневича), а как терминальные в плане разрушения органики великорусской культуры и народности. Взгляды Липы в их сопоставлении со взглядами евразийцев особенно интересны для сравнения прототипных методологий «русского мира», с одной стороны, и украинского национализма, с другой. Если тот же Трубецкой считал, что высокая культура, несмотря на ее оторванность от органических корней, способна нейтрализовать «голос крови», то Липа отводил решающее значение последнему, считая, что этногеография Московии, имеющей многослойное северное происхождение, и южной, причерноморской Украины неизбежно приведут к расторжению их противоестественного единства и созданию органических государств и народов на основе «крови и почвы». Эта заочная полемика Савицкого и Липы явно перекликается с ранее упоминаемым спором Петра Струве и Владимира Зеева Жаботинского, отстаивавших схожие взгляды.

Интересно, однако, что большевики, явно не желая того сами, кто бы чего ни говорил, под давлением этих прорвавшихся стихий признали правоту органического, а не культурного принципа нациестроительства. Действуя от обратного, а именно посредством признания нерусских национальных республик с целью их приручения, они фактически впервые в истории российского имперского строительства выделили и собственно Великороссию в лице РСФСР (минус автономии) и великороссов — в отдельном от украинцев и белорусов качестве. Понятно, что ничего общего с идеями великорусского национального строительства это не имело — и из истории с реакцией на план Султан-Галиева, и из последующего разгрома Ленинградского обкома ВКП(б), которому было вменено в вину стремление создать Русскую республику, мы знаем, что национально-политическое выделение русских из советской конструкции было страшным сном интернационально-имперских коммунистов. Однако вынужденно признав нерусских в рамках своей политики интернациональной большевизации, коммунистам от обратного пришлось признать и оставшихся русских как по сути великороссов (казаков включили в их состав, потому что в отличие от других партикулярных проектов казачий проявил себя не как национальный, а как чисто антибольшевистский, что и привело к тотальному расказачиванию). А объединялись эти русские-великороссы с другими народами официально в рамках коммунистической идеологии — не посредством русской культуры, но посредством интернациональной надстройки и доктрины коммунизма. В этом смысле можно констатировать, что национально-политические процессы, пусть и фактически купированные в условиях тоталитарного режима, формально продвинулись в СССР куда дальше, чем в представлениях белой русской эмиграции, которая продолжала витать в облаках «высокой общерусской культуры».

18. Вторая мировая война и попытка русской национальной революции

Война 1941–1945 гг, до сих пор воспринимаемая в России в отрыве от Второй мировой войны, вне контекста которой ее понять невозможно, являлась столкновением как глобальных, так и национальных проектов и сил, наложившихся друг на друга.

Ранее уже было отмечено, что на полях т. н. гражданской войны в России схлестнулись и формировались не только внутринациональные, но и интернациональные политические антагонисты. Коммунистический Интернационал, с одной стороны, и Антикоминтерновская Лига, лидером и авангардом которой стала национал-социалистическая Германия, были двумя антагонистическими не только национальными конгломератами, но и интернационально-идеологическими, подчинившими себе соответствующие народы. По своему глобальным был и третий конфликтующий блок — либерально-капиталистический. В пользу этого свидетельствует и то, что лидеры этого блока в 1938 году пошли на неформальный союз с Черным Интернационалом, отдав ему демократическую Чехословакию. Почему же тогда попытка Гитлера повторить эту историю с Польшей, от которой он требовал Данцигский коридор, обернулась мировой войной? Решающую роль в этом сыграло изменение политики по отношению к Германии со стороны Британии, внутри которой произошли серьезные политические сдвиги. Политика Невилла Чемберлена была не «беззубой», как это принято считать, а просто прагматической и преследующей чисто британские интересы. Чтобы понять это, нужно знать, что идеальным европейским и мировым устройством для Гитлера был союз между Германией и Британией, которые уступали друг другу море и сушу соответственно. В рамках этой доктрины Германия должна была получить возможность создания континентального европейского Großraum (Большого пространства), но зато Британия сохраняла все свои морские колонии, от борьбы за которые немцы в таком случае отказывались. Так что, для целей сохранения Британии как мировой колониальной державы, союз с Германией был не унизительным, а вполне разумным и выгодным решением. Причем, надо понимать, что Гитлер рассматривал его не просто как прагматический, а как братский в высшей степени, потому что считал англосаксов частью семьи германских народов и был англофилом, что достаточно четко видно по его книге «Моя борьба». Поэтому, неудивительно, что и в самой Британии была прогерманская партия, олицетворяемая некоронованным королем Эдвардом, смещенным с престола — ведь строго говоря, эта партия была не столько прогерманской, сколько британско-прагматической. Однако выдвижение во внутренней политике Британии на первое место антигерманской партии во главе с Уинстоном Черчиллем знаменует собой вытеснение британских прагматиков демократическими фундаменталистами с глобально-миссионерскими задачами. Какие конкретно группы и силы были скрытыми пружинами этой партии — вопрос археополитики и конспирологии, которые не являются предметами рассмотрения этой работы. Из того, что лежит на поверхности, можно говорить о силах, которые питали принципиальное отвращение к фашистским (в широком смысле) режимам, а также непримиримых британских империалистах, чьи амбиции делали для них неприемлемым равноправный союз с «немецким выскочкой». Ну и — из песни слов не выкинешь — свою роль сыграло еврейское лобби, которое активно боролось за смену прагматического отношения к Германии на Западе на непримиримо-воинственное, что в свою очередь способствовало ужесточению в последней репрессий против местных евреев.

Гитлер и Чемберлен после подписания Мюнхенского соглашения (фото)

Нападение Германии на Польшу в 1939 году, учитывая это, было вызовом не столько Британии как стране, сколько идейно-политическим силам, лоббирующим ее вступление в полномасштабную войну с Третьим Рейхом. Но дела это не меняло, потому что война с Британией, сперва начавшаяся как «странная», неизбежно вела Германию к геополитическому развороту, если не подрывающему, то подвергающему серьезному испытанию ее идеологические основы. И вот тут очень важно понять, что закладывая в своей книге «Моя борьба» идеологический фундамент будущей национал-социалистической Германии, в том числе и во внешней политике, анализируя причины поражения кайзеровской Германии, Гитлер сформулировал очень простую и действенную геополитическую формулу, впоследствии полностью оправдавшуюся на его же примере. А именно, что Германия в силу своего геополитического положения категорически, ни в коем случае не может вести войну одновременно на два фронта — против сухопутной России и морской Британии. Поэтому она должна выбирать между союзом с морской Британией против сухопутной России и союзом с сухопутной Россией против морской Британии.

Гитлер, как известно, всеми фибрами желал союза с Британией, что позволило бы ему сконцентрироваться на той внешнеполитической цели, которую обычно приводят в качестве обоснования причин его нападения на СССР, умалчивая об условии, которое он ставил для ее реализации. А именно, речь идет о завоевании «жизненного пространства» на Востоке, которое, в соответствии с «Моей борьбой», было возможно только при мире и союзе Германии с Британией. Но если Германия вступила с тотально мобилизовавшейся против нее при Черчилле Британией в полномасштабную войну, что это означало, согласно формуле Гитлера? Ответ очевиден — необходимость союза с Россией. Очевиден тем более, что такой союз и был заключен — в виде пакта Молотов-Риббентроп, предшествовавшего вторжению с двух сторон в Польшу.

Теперь зададимся вопросом — если к 1941 году война Германии с Британией была в самом разгаре, что могло побудить Гитлера, предельно четко сформулировавшего в свое время, что война на два фронта означает самоубийство для Германии и во избежание этого заключившего союз с Россией, пойти на такое самоубийство? Вернемся к этому вопросу чуть позже, а пока поговорим о том, почему сам союз не с абстрактной Россией, а с конкретной сталинской, советской был в высшей степени проблемным, с точки зрения идеологии национал-социализма.

Нет, дело не в ненависти к России как к России. В той же «Моей борьбе» Гитлер сочувственно пишет о ней как о стране, где «евреи в своей фанатичной дикости погубили 30 миллионов человек, безжалостно убив одних и подвергнув бесчеловечным мукам голода других. И всё это только для того, чтобы обеспечить диктатуру над великим народом небольшой кучке еврейских литераторов». И надо понимать, что он при этом не лукавит, потому что согласно воззрениям его и Розенберга, величие Российской империи было создано ее германским правящим слоем. В связи с этим надо адекватно понимать отношение национал-социализма к славянам. Немецкие нацисты совершенно точно не были славянофилами, но при этом приписывать им планы поголовного уничтожения славян и их превращения в неких илотов, как это рисует антинацистская пропаганда, некорректно. В рамках расовых законов Третьего Рейха славяне в целом и русские эмигранты в частности имели те же права, что и германцы, включая право на вступление в браки с последними, отношение же к славянским народам и странам на практике определялось их политической ориентацией. Так, Болгария, Хорватия и Словакия были идейными союзниками Германии и представляли собой ее военно-политических вассалов. Противостоявшая ей до Мюнхенского соглашения, но сдавшаяся без серьезного сопротивления Чехия была лишена населенных немцами Судет и превращена в протекторат с марионеточным национальным правительством. А вот оказавшая наиболее ожесточенное сопротивление и ставшая причиной войны с Британией Польша пострадала больше всего, впервые дав основания говорить о геноцидных установках нацистов в отношении славян. В целом, согласно расовой философии национал-социализма, славяне рассматривались как общность, не способная к самостоятельному строительству великих государств, которая может находиться под контролем либо германцев (и соответствующая идеология союза с германцами внедрялась властями прогерманских протекторатов), либо — в условиях истребления германской элиты — евреев. Это тем более касалось России, которая будучи многоплеменной империей, рассматривалась ими как искусственное образование, удерживать единство которого способен либо германский элемент (продолжительное время), либо еврейский (непродолжительное).

Так что же, получается, что в 1939 году Германия как «авангард борьбы против мирового еврейства» заключила союз с «бастионом еврейского большевизма» в лице СССР? Да, это был крайне проблемный момент для идеологии национал-социализма и всех, кто воспринимал ее всерьез. Поэтому под этот пируэт предпринимались попытки подвести идейное обоснование. В частности, в рамках сближения с СССР отдельные представители нацистского режима вроде Риббентропа и даже вождь итальянского фашистского режима Муссолини (со слов Чиано) начинают говорить о том, что при Сталине характер коммунистического режима изменился и он больше не является интернационалистским кроме как по вывеске, а является национал-большевистским, еврейский же элемент в нем вытесняется славянским. То есть, фактически перед нами сменовеховство, но только международного масштаба, в самой Германии на ура встреченное кругами, отстаивающими союз со «здоровой национал-большевистской Россией» против «еврейско-плутократического Запада».

Иоахим фон Риббентроп в Москве (фото)

Ну что ж, союз, который можно было представить таким образом, состоялся. Но… что-то пошло не так. Что именно и как именно — читатель может узнать сам из содержания двух деклараций, в которых руководство национал-социалистической Германии открыто и откровенно, по пунктам разъясняет причины начала войны против СССР: Ноты германского МИД правительству СССР от 21 июня 1941 года и Обращения Адольфа Гитлера к немецкому народу в связи с началом войны против СССР. Помимо обвинений Гитлером Сталина в том, что он переметнулся на сторону англичан и вступил с ними в сговор, основной мыслью этих деклараций является невозможность мирного сосуществования с государством, которое притворяясь национальным, на самом деле является орудием мировой революции: «Когда правительство Рейха, движимое желанием найти баланс интересов между Германией и СССР, обратилось летом 1939 года к советскому правительству, оно отдавало себе отчет в том, что взаимопонимание с государством, которое, с одной стороны, принадлежит к сообществу национальных государств с вытекающими отсюда правами и обязанностями, а с другой стороны, управляется партией, которая, как секция Коминтерна, стремится к мировой революции, т. е. к ликвидации этих национальных государств, будет нелегкой задачей. Отбросив эти тяжелые сомнения, которые определялись этим принципиальным различием политических целей Германии и Советской России и диаметральной противоположностью мировоззрений национал-социализма и большевизма, правительство Германского Рейха предприняло эту попытку. Оно руководствовалось при этом той мыслью, что предотвращение войны благодаря взаимопониманию между Германией и Россией и обеспечение этим путем реальных жизненных потребностей двух народов, издавна дружественно относящихся друг к другу, будет лучшей гарантией против дальнейшего распространения в Европе коммунистических доктрин международного еврейства. Это предположение основывалось на том, что определенные процессы в самой России и определенные меры русского правительства на международной арене позволяли считать, по меньшей мере, возможным отход от этих доктрин и от прежних мотивов разложения других народов. …К сожалению, быстро выяснилось, что правительство Рейха в этом своем предположении глубоко заблуждалось.

…Никогда немецкий народ не испытывал враждебных чувств к народам России. Только на протяжении двух последних десятилетий еврейско-большевистские правители Москвы старались поджечь не только Германию, но и всю Европу. Не Германия пыталась перенести свое националистическое мировоззрение в Россию, а еврейско-большевистские правители в Москве неуклонно предпринимали попытки навязать нашему и другим европейским народам свое господство, притом не только духовное, но, прежде всего, военное».

Идеократическое государство под руководством интернационалистической догматической партии, в качестве цели которой заявлена и обоснована мировая революция, несмотря на сокращение числа евреев и увеличение числа славян и представителей других местных народов, так и не превратилось в их национальное государство, а осталось авангардом Красного Интернационала, стремящегося к захвату Европы и мира? Так ли это? И что представлял собой СССР при Сталине в конце 30-х годов? И как следует воспринимать его явную русификацию и вытеснение ленинских кадров с решающей ролью евреев, которые рассматриваются как проводники мировой революции? Следует ли это воспринимать как отказ Сталина от целей мировой революции, его переход на позиции национал-большевизма (евразийской нации, как мечтали евразийцы) и превращение СССР в обычную империю с ничего не значащей идеологической вывеской?

Снова вспомним уже приведенную цитату Карла Шмитта о том, что коммунизм оседлывает то, «что было реакцией стихийной, теллурической силы против чужого вторжения», которое после этого попадает «под интернациональное и наднациональное центральное управление, которое помогает и поддерживает, но только в интересах совершенно иного рода всемирно-агрессивных целей». Именно в ней раскрывается истинное содержание интернационализма, понять которое инфантильным юдофобам не позволяло его отождествление с еврейством и противопоставление всему национальному. На самом же деле, в отличие от первоначального христианства, особый статус в котором еврейства зафиксирован в посланиях апостола Павла к Римлянам (11:11–18), в самой доктрине марксизма евреи не то, что не наделяются какой-то эксклюзивной положительной миссией, но в статье Маркса «К еврейскому вопросу» фактически объявляются социальным злом, которое должно исчезнуть. Поэтому роль евреев в строительстве СССР была не большей и не меньшей, чем это было сформулировано Лениным, из цитаты которого, приведенной ранее, следует, что они как выходцы из мелкобуржуазной среды, исторически более прогрессивной, нейтрализовали саботаж реакционных русских правящих классов. Но потом пришла пора уже дать дорогу тем, ради кого эта революция и делалась — рабочим и крестьянам, которые в СССР были славянами и прочими «аборигенами». То есть, смена этнического состава коммунистического руководства никак не отменяла его целей и сути, и то же касается использования им русского патриотизма, особенно перед войной, потому что задача интернационал-большевизма заключается не в уничтожении национальных самосознаний ради мифической цели захвата мира евреями, а в их постановке на службу дела Коммунистического Интернационала.

Теперь что касается размежевания с Троцким и его «перманентной революцией», в качестве альтернативы которой рассматривается сталинское «построение социализма в отдельно взятой стране». Расхождение этих двух подходов действительно является принципиальным, но только в плане тактики, а не идеологии, как это пытались представить сами троцкисты как проигравшая сторона. О том, что Сталин не был идиотом, готовым поверить в то, что государство, провозгласившее целью мировую революцию, сможет отсидеться в своей берлоге, свидетельствуют как его внутренняя, так и его внешняя политика.

Конечно, можно объяснять массовые репрессии Сталина его психопатологиями, как это модно сегодня делать во фрейдистско-фроммовском ключе. Но у них был и абсолютно рациональный смысл. Просто увидеть его не позволяют мифы о национализации большевизма, переходе к мирному сосуществованию систем и построению социализма в отдельно взятой стране. Ведь в рамках такой картинки, которая могла сложиться после видимого завершения гражданской войны и перехода к НЭПу, происходила определенная либерализация большевистского режима. Не только внутрипартийные диссиденты, но и разные левые попутчики-оппоненты большевистской революции, а также примкнувшие к ней из прагматических соображений национал-приспособленцы, отказавшиеся от борьбы против «советской власти», спокойно себе жили под ней и даже пристраивались ею на те или иные работы. Ее откровенным противникам давали уезжать, как это было с «философским пароходом» или фактически не мешали бежать в силу слабого контроля за госграницей. Другие сидели в щадящих по сравнению с ГУЛАГом условиях на Соловках, и только с теми, кто не хотел признавать свое поражение и продолжал борьбу, «советская власть» обходилась соответствующе. Почему же с определенного момента это начинает резко меняться?

Популярное объяснение гласит, что просто власть после харизматичного лидера, не боявшегося утверждать ее в непримиримых, но свободных дискуссиях, оказывается в руках у закомплексованной посредственности, которая в силу неспособности к идейному уничтожению оппонентов, начинает их физическое уничтожение. Доля правды в этом, безусловно, есть, но кое что тут не сходится. Ведь как раз в момент наиболее тяжелой для Сталина схватки за власть, то есть, в конце 20-х — начале 30-х годов, репрессии были наиболее мягкими, когда большинство осужденных отделывались небольшими сроками, а расстрелы были весьма редким явлением. А вот когда этой власти Сталина уже ничего, казалось бы, объективно не угрожало, запускается массовый конвеер отправки в лагеря, расцветающие по стране пышным цветом, и расстрелов, то есть, самого настоящего физического и психологического террора. Логика? Она есть. Дело в том, что объективно власти Сталина ничего не угрожало внутри страны, и то, что внутренних сил у русских и нерусских антисталинистов для свержения его надежно закрепившегося режима уже не было, понимали все. Однако этот режим, с одной стороны, опасался попыток свержения извне, на которые была вся надежда у его непримиримых противников, с другой стороны, не собирался пассивно ждать, когда за ним придут, но в соответствие со своими происхождением, сущностью и заявленными целями сам готовился и старался бить врага в его логове.

Сталин с соратниками (фото)

Массовые репрессии в СССР, которые фактически были возобновлением большевиками гражданской войны против неблагонадежных элементов, безобидных, на первый взгляд, но весьма опасных в случае войны (что потом и произошло), происходили одновременно с начавшейся индустриализацией, проводившейся методами, которые могут быть оправданы только подготовкой к войне, и в совокупности такой подготовкой к войне и были — мировой войне. Эту подготовку сталинским режимом к мировой войне может не видеть только слепой равно, как и то, что режим готовился к войне «малой кровью на чужой земле», а отнюдь не к войне «отечественной», которую никак не ожидал получить от Гитлера в 1941 году. Не ожидал же не потому, что де наивный Сталин верил своему другу Гитлеру (миф советско-либеральных инфантилов), а потому что Сталин рассчитал свои действия, исходя из понимания вышеописанной геополитической логики Гитлера, сформулированной им в «Моей борьбе».

Вступив в войну с Британией, Гитлер, по логике Сталина, а точнее, по своей собственной логике, должен был стать заложником последнего, исходя из того, что войну на два фронта Германия себе позволить не может. Этим простым обстоятельством и объясняется, почему коммунисты, доселе противостоявшие фашизму, внезапно вступают с ним в сговор, без которого Гитлер, очевидно, не решился бы на оккупацию Польши и войну с Британией, ставшие для него точкой невозврата и началом конца. Этим, а отнюдь не отказом от мировой революции и переходом к политике национал-большевизма и объясняется то, что Сталин посредством немецких коммунистов разрушает левый антифашистский фронт в Германии, фактически открывая Гитлеру путь к власти. Последнее было весьма рискованным ходом, потому что Гитлер хотел и в принципе мог договориться с Британией и США, и тогда у советской России, которая даже с их помощью еле устояла против воюющей на два фронта Германии, не осталось бы никаких шансов. Но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского, и свою бутылку Сталин откупорил в результате реализации этой рискованной стратегии, хотя, возможно, с шампанским не того качества и не той цены, на которые рассчитывал (половина Европы вместо всей).

Тут еще надо понимать — возвращаясь к теме о соотношении сталинизма и троцкизма — что Сталин был убежденным милитаристом и не верил в революцию, за которой не стоит армия. В Германии, даже при сложении всех левых сил, армия была настроена против них, а к чему ведет такая политическая конфигурация, Сталин уже видел по войне в Испании, которая была не просто «гражданской войной», а мировой гражданской войной, ее репетицией. Именно на ее примере, когда мощные регулярные армии в клочья разнесли республиканские силы демократических левых со всеми их собранными со всего мира интербригадами, была видна несостоятельность троцкистской стратегии перманентной гражданско-советской революции против противника принципиально нового типа — мобилизованного милитаристского фашизма. Да, и опыт войны на просторах бывшей Российской империи убедительно показал, что успешная советизация происходила именно на штыках Красной армии, там же, где коммунисты не имели ее поддержки, они не сумели закрепиться.

Поэтому Сталин, конечно, ни в коем случае не отказался от мировой революции, он просто считал, что она будет следствием мировой войны и победит там, где ее на своих штыках насадит Красная армия. Так это и произошло в половине Европы, что на фоне разгрома сил демократических левых в Испании наглядно свидетельствует о преимуществе сталинистской стратегии милитаристского интернационализма, опирающегося на собственную империю, перед троцкисткой перманентной революцией советов, зависающей в воздухе.

Сталин просчитался, точнее, относительно просчитался (потому что из прочих большевистских стратегий его стратегия все равно оказалась наиболее успешной) лишь в одном — он считал, что Гитлер, ставший жертвой своих амбиций и эмоций, обрекших его на зависимость от СССР, будет безысходно, как он это делал два года с момента заключения пакта Молотов-Риббентроп, смотреть, как коммунисты продолжают свою экспансию в Европе и готовят свою армию к перевооружению под наступательную войну.

Когда констатируются эти вещи, забавно наблюдать за реакциями тех, кто с выпученными глазами и пеной у рта пытается убедить себя и других в том, что «мы ни на кого не хотели нападать». Но кто «мы» — вот ключевой вопрос во всей этой истории. Мы — Россия? Но никакой абстрактной России тогда не было — была Россия «советская», в конструкции которой Россия как страна и народ были подчинены политике и целям захватившей ее догматической глобалистской партии. И эта партия никогда не скрывала своих целей и не отказывались от них — распространить свою утопию на весь мир, начиная с Европы. Поэтому, если эти возмущающиеся хотят доказать, что «они» ни на кого не собирались нападать, пусть они прежде всего перестанут рассуждать с позиций абстрактной России и встанут на позиции правивших ей коммунистов-интернационалистов, а потом объяснят, почему для партии, изначально родившейся из борьбы за мировую революцию и во всех трудах своих идеологов обосновывавшей неизбежность продолжения классовой войны против мирового капитализма и фашизма, в том числе военной силой, было неприемлемо готовиться к такой войне, создавая для этого соответствующие армию и военную индустрию?

Ясно, что к риторике Отечественной войны, с апелляцией к «братьям и сестрам», «Александру Невскому, Дмитрию Донскому, Минину и Пожарскому» и т. д. коммунистам пришлось перейти только тогда, когда идеократическая империя была почти сокрушена неожиданным для них и самоубийственным, по его же логике, ударом Гитлера.

Но какие цели преследовал Гитлер, нападая на СССР? На этот вопрос есть два апологетических ответа от представителей антагонистических лагерей: первый — согласно которому Гитлер стремился завоевать на Востоке жизненное пространство с целью его беспощадной германизации и вытеснения с него славян, второй — согласно которому он всего лишь пытался отвести нависшую от Германии и Европы угрозу и, если и не желал освобождения народов России от коммунизма, то по крайней мере, не строил в отношении них колониальные планы. По итогам многолетних размышлений на сей счет я сегодня склонен считать, что истина находится где-то посередине.

С одной стороны, понимание геополитической логики Гитлера не позволяет воспринимать всерьез версию, согласно которой лидер, считавший для Германии самоубийственной войну на два фронта, решился на нее с целью завоевания нового жизненного пространства, условия для которого у него отсутствовали. На такой рискованный шаг Гитлер, конечно, мог решиться только по военно-стратегическим соображениям крайней необходимости, убедившись в том, что коммунисты готовятся к наступательной войне. Эти цели Гитлера в общем-то понимал и еще в 1945 году — до того, как в оборот вошла установка о колониально-геноцидных мотивах начала этой войны — признавал и сам Сталин.

Вот, что он говорил 9 мая 1945 года в обращении к советскому народу: «Три года назад Гитлер всенародно заявил, что в его задачи входит расчленение Советского Союза и отрыв от него Кавказа, Украины, Белоруссии, Прибалтики и других областей. Он прямо заявил: „Мы уничтожим Россию, чтобы она больше никогда не смогла подняться“. Это было три года назад. Но сумасбродным идеям Гитлера не суждено было сбыться, — ход войны развеял их в прах».

Конечно, ничего такого Гитлер «прямо», то есть, публично не заявлял. Официально нацистская Германия провозгласила своей целью «спасти весь культурный мир от смертельной опасности большевизма». Однако с формулировкой Сталина, безусловно, можно согласиться, учитывая то, что в ней речь идет не о германизации русской этнической территории, а о ликвидации России как империи и отторжении от нее указанных национальных окраин — эти цели разделяли все представители нацистского руководства, независимо от расхождений между ними, о которых пойдет речь далее.

Чуть позже, в своем знаменитом тосте за русский народ, произнесенном 24 мая 1945 года, Сталин будет еще более откровенен: «Какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Это могло случиться, имейте в виду. Но русский народ на это не пошел, русский народ не пошёл на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству».

То есть, как видно, тут он не просто не говорит, что русские в этой войне защитили себя от физического уничтожения и порабощения, как стало утверждаться после, а прямо считает, что вполне возможным исходом этой войны был сценарий, при котором русские свергли бы советскую власть и успешно договорились о мире с нацистской Германией, надо полагать из его предыдущих слов, на условиях отказа от национальных окраин.

Что же именно он имел в виду, говоря об этом?

Массовый саботаж в тылу «советской власти» и коллаборационизм на оказавшихся под властью немцев русских территориях в первые месяцы войны уже так же хорошо известны, как и невиданные доселе цифры сдавшихся в плен советских военнослужащих. Все это наглядно свидетельствовало о том, что значительная часть русского населения не считала «советскую власть» своей, несмотря на десятилетия промывания мозгов, а просто терпела ее, не имея сил противостоять ее террору. Однако помимо этого глухого отчуждения, саботажа и коллаборационизма проявило себя и активное, непримиримое сопротивление, воспрявшее на фоне крушения ненавистного режима.

Так, на территории Брасовского района Орловской области за две недели до прихода немецких войск власть установили местные антикоммунисты, которые встречали немцев не как пассивное население, а как самоорганизованная территориально-политическая единица. В результате на территориях части Орловской, Брянской и Курской областей размером больше Кипра или Ливана возникло «Русское государственное образование — Локотское окружное самоуправление», официально признанное Германией 15 ноября 1941 года. В нем были созданы своя правящая партия — Народная Социалистическая Партия «Викинг» и Русская Народная Освободительная Армия (РОНА), впоследствии влившаяся в состав немецких сил и растворившаяся в них по мере их отступления.

Схожей, хотя и гораздо меньших масштабов была автономная республика под руководством Михаила Зуева, возникшая в нескольких староверческих великорусских деревнях на территории Беларуси. Автономная самоорганизация донских казаков под протекторатом немцев и другие похожие инициативы уже нерусских народов в данном случае останутся за пределами нашего рассмотрения, однако, факты их наличия и их масштабы тоже давно и хорошо известны.

Тем не менее, если говорить о русской (великорусской) этнографической территории, такие русские военно-политические образования под немецким протекторатом характеризовались ярко выраженной локальностью. В силу чего они, уже не говоря о коллаборационистских административно-полицейских структурах в зонах непосредственной немецкой военной оккупации, никак не тянули на роль русской национальной альтернативы интернациональному советскому режиму, то есть русского аналога правительств Виши, Квислинга или Анте Павелича. Меж тем, очевидно, что сценарий, описанный Сталиным в его тосте, а именно заключение почетного мира с Германией, могла реализовать только общенациональная русская структура, на роль которой не тянули ни локальные русские образования, ни тем более русские коллаборационисты немецких оккупационных структур.

Чего же, судя по его тосту (и не только), так боялся Сталин, если такой структуры даже не было? Боялся он того, что она появится, потому что в этом случае на фоне дезорганизации советских структур у отвергших их русских могла появиться собственная некоммунистическая и в то же время не немецко-оккупационная, а национальная альтернатива. Но какие силы могли ее организовать?

Первый претендент очевиден — это антисоветская русская эмиграция, обладающая для этого необходимыми структурами и кадрами. Однако именно в силу этого немецкое руководство запретило русским эмигрантским организациям и кадрам (за отдельными исключениями) доступ на русские территории, с которых были выбиты коммунисты. Почему? Об этом позже, а пока о втором претенденте на указанную роль — русских советских военных, оказавшихся у немцев в плену, согласившихся на сотрудничество с ними и ставших известными как «власовцы» — по имени их лидера генерал-лейтенанта РККА Андрея Власова.

Феномен Власова и власовского движения, безусловно, требует обстоятельного изучения и освещения множества его аспектов, которые в силу ее ограниченного характера невозможны на страницах данной работы. Поэтому, читателям, не знакомым с фактологической стороной этой проблемы или знакомым, но исключительно через призму просоветской пропаганды (что есть одно и то же) лучше всего будет ознакомиться с фундаментальной работой современного российского историка Кирилла Александрова «Генералитет и офицерские кадры вооруженных формирований Комитета Освобождения Народов России 1943–1946 гг», фактически запрещенной в РФ.

Если очень кратко, важно понять, что боевой офицер, кавалер высших орденов, участник двух войн, защищавший от немцев советский Киев и успешно вышедший из окружения, потом оборонявший Москву, генерал-лейтенант Власов, согласившись на сотрудничество с немцами (и важно, какими именно, о чем дальше), отнюдь не выбрал для себя самый легкий путь, то есть, смалодушничал, как это обычно представляется. Как показывает Александров, большинство советских генералов, получивших и отвергших подобные предложения, пережило плен, дождавшись окончания войны, и благополучно вернулись и устроились в СССР. В отличие от них генерал Власов и другие последовавшие за ним высшие советские офицеры ставили на кон все при крайней сомнительности своих перспектив, учитывая что Власов даже в период наибольших успехов немецкой армии не верил в ее победу, если ставка в борьбе со Сталиным не будет сделана на сам русский народ. К слову, сам Власов не сдавался в плен немцам — он был захвачен местными жителями деревни Туховежи во главе с русским старостой, перешедшими на сторону немцев и потом выдан им, что для генерала стало одной из многочисленных иллюстраций «народной любви» к «советской власти», которую он не раз наблюдал. Не сдавался он в плен и советским войскам, а, находясь в полулихорадочном состоянии из-за болезни и высокой температуры, будучи разоруженным американцами не мог дать отпор вырвавшей его из под носа американцев в Чехии советской группе захвата.

В плену Власов оказался одним из множества советских боевых офицеров, которые будучи собранными вместе и более не опасаясь террора НКВД, впервые получили возможность открыто говорить и обсуждать — в жарких спорах друг с другом — происходящее со страной. И вот тут, в этих условиях фактически проявляет себя то, чего еще до войны смертельно боялись Сталин и коммунистический режим — военная оппозиция.

Генерал Власов (фото)

Напомню в этой связи, что перед войной Сталиным и чекистами был устроен настоящий террор против комначсостава РККА, от самых низших его звеньев до маршалов и командующих армиями. Поводом послужило дело маршала Тухачевского, обвиненного в том, что он и его военные соратники-заговорщики собирались организовать поражение РККА в войне с немцами, чтобы на этом фоне осуществить военный переворот, свергнуть режим и установить бонапартистскую диктатуру. Дело Тухачевского считается сфальсифицированным, но современный российский историк Даниял Туленков на основе анализа как ряда существенных фактов, так и самой личности и политической биографии Тухачевского, на мой взгляд, убедительно показал, что под этими обвинениями были реальные основания. Так или иначе, это не особо принципиально — ведя бой с реальными заговорщиками и саботажниками или просто тенями таковых, режим фактически обозначал своих потенциальных внутренних врагов, одним из которых была военная или бонапартистская оппозиция. Ведь в свое время именно армия, кадровое офицерство, как мы показали, обеспечили коммунистам победу в гражданской войне. Но если для режима, основанного на тотальном подчинении и терроре, представляли угрозу те, кто имел опыт политического противостояния властям и гражданской самоорганизации, будь то эсеры, меньшевики или старые большевики, то что можно сказать о тех, кто имел опыт борьбы за власть с оружием в руках, как те амбициозные командиры, что участвовали в гражданской войне и при этом имели и высказывали свое мнение, а значит, могли иметь и политические амбиции?

Так вот, Власов как высокопоставленный советский генерал, участвовавший еще в гражданской войне на стороне красных, фактически и попытался осуществить то, в чем ранее обвинили Тухачевского — использовать поражение РККА в войне для свержения партийно-чекистского режима и его замены военным, который заключит мир с немцами. Его опорой в этом стали прежде всего примерно 140 представителей комначсостава Красной армии, ВМФ и других военных ведомств. 7 высших офицеров РККА, произведенных в генералы власовской Русской Освободительной Армии, были кавалерами советских орденов, равно как обладателем высших наград СССР — орденов Ленина и Красного знамени был сам Власов. Немало из этих людей с доблестью участвовали в различных войнах, как в самой в советско-немецкой войне на начальном этапе, так и в советско-финской, советско-польской, гражданской, первой мировой и даже русско-японской войнах. На основании всего этого Кирилл Александров и делает вывод, что «власовская армия создавалась кадровыми советскими командирами, составившими её основное профессиональное и организационное ядро».

Не менее важно и то, кто первоначально убедил этих людей встать на путь борьбы с режимом Сталина вместе с немцами. А это были те немецкие военные, из кругов которых впоследствии родилась такая же военная оппозиция, только уже Гитлеру, ярчайшим представителем которых позже стал полковник Штауфенберг, организовавший покушение на него в 1944 году, которое должно было увенчаться взятием власти военными и заключением мира с западными правительствами. Согласиться на сотрудничество Власова убеждал никто иной как полковник Рейхард Гелен, который после войны предложит сотрудничество американцам и, получив их поддержку, станет одним из создателей послевоенных спецслужб и армии ФРГ, а также участником общезападного проекта ГЛАДИО по противостоянию коммунизму.

Получив ограниченную поддержку этих кругов при неприятии его проекта нацистско-партийными, СС-овскими и частью военных кругов генерал Власов предпринимает попытку создания Русской Освободительной Армии и Русского комитета как прототипа национального Русского правительства. Но почему, как и организованной русской эмиграции, немцы оказывают Власову противодействие в создании антикоммунистических русских военно-политических структур? Этот вопрос снова возвращает нас к тому, каковы были военно-политические цели войны против СССР, начатой руководством Рейха 22 июня 1941 года.

В силу уже изложенных соображений должно быть очевидно, что целью этой войны, начало которой противоречило геополитической аксиоме Гитлера о недопустимости для Германии войны на два фронта, не могло быть завоевание на Востоке колоний или жизненного пространства «германским мечом» для «германского плуга», условием чего он считал мир и союз с Британией. С другой стороны, то, что к войне на Востоке Третий Рейх побудили не колониальные аппетиты, а военно-стратегические соображения, не означает, что такой аппетит к нему не мог прийти во время еды, то есть, успешно разворачивающегося наступления. Это явно и происходило, на что указывают многочисленные свидетельства участников этой кампании, среди которых стали широко распространяться подобные настроения.

Такие планы можно усмотреть уже на стадии подготовки этой кампании. Однако в этом вопросе надо разделять две составляющие. Стандартное разграбление вражеской территории, изъятие из нее ресурсов или их уничтожение с целью лишить их врага не являются для войны чем-то уникальным и новым. Этим в той или иной степени занимались все немецкие военные и хозяйственные ведомства, как потом занимались и советские на территории Германии. Иное дело — долгосрочные планы по колонизации территорий. Так вот, если критически анализировать имеющиеся источники о таких планах немецкого руководства на стадии подготовке к войне, как с точки зрения их достоверности, так и с точки зрения их ведомственного характера и юридической силы, можно будет констатировать, что однозначно согласованными были два типа планов: военно-политические — по разгрому советской военно-партийно-административной системы вплоть до линии Архангельск — Астрахань, и хозяйственно-административные — по извлечению материально-технических ресурсов с захваченной территории с целью обеспечения индустрии тотальной войны.

Колониальные планы на будущее также генерировались среди определенных кругов партийного, хозяйственного и военного руководства, и особенно внутри СС, но определенности с ними не было по двум причинам. Во-первых, в условиях войны это был дележ шкуры неубитого медведя, который мог быть скорректирован в зависимости от ее хода, что, как мы увидим дальше, и происходило. Во-вторых, потому что внутри нацистского руководства присутствовал и другой подход, представленный рейхсминистром восточных оккупированных территорий и одним из идеологов нацистской «восточной политики» Альфредом Розенбергом. В отличие от указанных выше кругов его подход заключался в ставке не на колонизацию, а на геополитику — создание системы сдержек и противовесов в виде цепи буферных государств на восточных рубежах Рейха, ни одно из которых не сможет встать вровень с Германией и угрожать ее господству на этих пространствах: «Я хочу способствовать тому, чтобы на Востоке не началось политическое развитие, которое в определенных обстоятельствах опять противопоставит немецкий народ централизму какой-либо формы, охватывающему все народы Востока. Смысл нашей политики может, на мой взгляд, состоять лишь в том, чтобы содействовать органическому развитию, которое не даст новой пищи великорусскому империализму, а, напротив, ослабит его с учетом других, справедливых нерусских интересов, и ограничит русский народ подобающим ему жизненным пространством. Ни в коем случае не нужно, чтобы это происходило через оскорбление русской народности; если при этом ей, как и другим народам, будут обещаны социальная справедливость и крестьянская собственность, то именно эти моменты особенно привлекательны и для русских». В рамках этого подхода Розенберг активно пытался выстроить взаимодействие с местными союзниками Германии, отдавая предпочтение нерусских народам (включая казаков), хотя и русские союзники по борьбе также им курировались. Теоретически розенберговский подход мог быть совместим с умеренной реализацией колониальных планов — так, еще до войны один из создателей и лидеров пореволюционной Украинской Народной Республики Владимир Винниченко в обмен на поддержку восстановления государственности Украины предлагал предоставить в ней привилегированные условия для привлечения немецкого капитала и немецких аграрных колонистов. Поэтому, строго говоря, были возможны разные варианты сочетания буферной украинской государственности с аграрно-демографической экспансией на эти территории немцев. Что касается Великороссии, даже при развитии ситуации в подобном ключе, она объективно представляла наименьший интерес для германской аграрной колонизации, поток которой должен был обмелеть еще на Украине.

Альфред Розенберг (фото)

Но в целом очевидно, что общий настрой нацистского руководства в первые годы войны совершенно не располагал к появлению под его эгидой консолидированной русской военно-политической силы, имеющей шанс осуществить кошмар Сталина. А именно стать национальной альтернативой интернациональному коммунистическому режиму и договориться с Германией о взаимоприемлемых принципах сосуществования. Ничего приемлемого русским в тот момент немцы предлагать не хотели. Впрочем, верно и обратное — то, что хотели получить от немцев имевшиеся в наличии претенденты на создание этой русской национальной альтернативы, было категорически неприемлемо не только для лоббистов колониального подхода, но и для сторонников геополитического.

Что касается русской эмиграции, которую нацисты знали не понаслышке, ее концепция «национальной России» предполагала восстановление после свержения коммунистического режима «исторической России», то есть, государства в границах Российской империи (за вычетом Финляндии и Польши), освобожденного от власти Интернационала. Часть этой эмиграции, не считая тех, кто прямо поддержал СССР во время войны как Деникин, стояла на идейно антинацистских позициях и изначально собиралась использовать немцев для того, чтобы потом повернуть оружие против них, как это делали члены НТС. Однако даже та часть эмигрантов, которая искренне была лояльна гитлеровской Германии и видела Россию после освобождения от коммунистов ее союзником, по умолчанию рассматривала их в будущем как равноправные и равновеликие европейские державы. Вот что говорил пришедший с немцами на восточный фронт и впоследствии возглавивший трансформированную в Русскую Национальную Армию дивизию «Руссланд» подполковник Смысловский: «Победа германских армий должна привести нас в Москву и постепенно передать власть в наши руки. Немцам, даже после частичного разгрома Советской России, долго придется воевать против англо-саксонского мира. Время будет работать в нашу пользу и им будет не до нас. Наше значение, как союзника, будет возрастать и мы получим полную свободу политического действия». То есть, как видно, после решения задачи демонтажа коммунистического режима немцам планировалось сказать: «всем спасибо, все свободны», после чего ситуация для них вернулась бы к состоянию если не 1917 года, когда между Германской и Российской империями шла война, то к состоянию до июля 1914 года. Однако в планы нацистского руководства это не входило ни с какой точки зрения. Ни с геополитической, исходя из доктрины Großraum, согласно которой Германия должна была стать безусловным лидером континентальной Европы, ни с идеологической, с учетом того, что Российская империя рассматривалась идеологами нацистов как искусственное образование, обязанное своим существованием германской элите, которая таким образом служила чужому проекту в условиях отсутствия своего. Теперь же, когда у германцев появился свой центр притяжения, исходя из установок о геополитической неспособности славянства играть такую роль, Россия как империя могла удерживаться только какой-то азиатской силой, амбиции которой в Европе рассматривались как совершенно неприемлемые.

Однако с этой точки зрения генерал Власов представлял собой не меньшую проблему, чем русская эмиграция. Ведь это только согласно советской пропаганде он был бесхребетной маринеткой немцев, согласившейся им служить верой и правдой. В реальности, однако, строптивый генерал, не получив поддержки своему политическому проекту, находился не у дел вплоть до 1944 года, когда отношение немцев к нему вынужденно изменилось из-за перелома хода боевых действий. А одна из немногих его практических акций в этот период — несанкционированная вылазка на подконтрольные немцам русские территории в 1943 году, где он выступил перед местным населением и получил массовую поддержку, была расценена как попытка выйти в свободное плавание, после чего он на год был посажен под домашний арест.

Что же делало для немцев власовский проект Русского правительства и Русской Освободительной Армии неприемлемым? Даже если вывести за скобки те нацистские круги, которые в принципе были против любого самостоятельного общенационального русского проекта, это геополитические установки и политические амбиции генерала. Как показывает анализ его заявлений, после свержения сталинского режима Россию и Германию он рассматривал как равноправных союзников и членов европейской семьи народов, в бисмарковском духе. При этом еще в 1943 году в переписке с Розенбергом он заявлял, что участие Украины и Кавказа в семье европейских народов не будет означать отказа от них русских. Конечно, такой подход был неприемлем даже для самого умеренного и согласного на признание национальной русской альтернативы крыла нацистского руководства.

Взаимоприемлемая формула сосуществования будущей власовской России и Третьего Рейха была нащупана Власовым и встретившимся с ним Гиммлером, замкнувшим на себя все отношения с ним, в 1944 году. Она была сформулирована в проекте соглашения между правительством Рейха в лице Гиммлера и Розенберга и Русским Освободительным Движением в лице Власова, подготовленным после их встречи 16 сентября 1944 года (согласно материалам обергруппенфюрера СС Бергера): «1. После свержения большевизма Россия станет свободным и независимым государством. Российское население самостоятельно изберет форму государственного устройства; 2. Основание для государственной территории определяется границами РСФСР 1939 года. Изменения определяются специальными соглашениями; 3. Русское Освободительное движение отказывается от территории Крыма; 4. Казаки получают широкое самоуправление. Их будущая форма правления определяется специальным соглашением; 5. Нерусские народы и этнические группы в России получают широкую культурную автономию; 6. Правительство Рейха и Русское Освободительное движение заключают соглашение по общей военной защите Европы. Эти соглашения должны сделать невозможными повторение большевистской угрозы и новые европейские гражданские войны».

Впрочем, и этот документ в итоге подписан не был, и скорее всего, из-за нежелания Власова, который хотел оставить себе пространство для маневра в этом вопросе. Так, на проведенном им в 1944 году Праге съезде Комитета Освобождения Народов России (КОНР) был оглашен его манифест, согласно которому гарантировалось «равенство всех народов России и действительное их право на национальное развитие, самоопределение и государственную самостоятельность». Это было явным политесом в сторону нерусских национальных движений, однако, наличие в КОНР украинского и белорусского национальных советов, уже не говоря о его стремлении к поглощению казачьих сил, лидер которых Петр Краснов стремился к автономии казаков с непосредственным подчинением только Рейху, свидетельствуют о том, что этот проект оставался в рамках концепта «Большой России».

Слева направо: генерал А. Власов, начальник главного управления пропаганды КОНР генерал Г. Жиленков, обергруппенфюрер СС В. Крюгер, рейхсминистр Й. Геббельс

Сейчас можно только гадать, как бы сложилась история, если бы Власов и его соратники, оказавшись в немецком плену и приняв предложение о сотрудничестве, сразу бы предложили немецкому руководству четкую и недвусмысленную формулу двухсторонних отношений, так и не скрепленную его подписью в 1944 году, предполагающую создание некоммунистической России в границах РСФСР 1939 года, то есть, без союзных республик СССР, без Крыма, с широкой автономией казачьих земель и нерусских коренных народов. Возможно, такой проект не был бы принят сразу в 1941 году, когда немцам могло показаться, что «не по Сеньке шапка», но с высокой вероятностью он мог быть принят еще тогда, когда у Власова была возможность повлиять на ход боевых действий на территории России — в 1942 или 1943 гг. В конце концов, отказавшаяся от Украины и Крыма Россия с внутренними автономиями, гарантом которых была бы Германия, уже не представляла бы угрозы для Рейха, который в 1939 году был готов даже на признание за Москвой всей территории СССР с западными Беларусью и Украиной в придачу. Однако природный великорус из под Нижнего Новгорода, генерал Власов, сражавшийся за Киев и имевший украинскую «походно-полевую жену», был носителем имперского русского сознания слишком долго, а немецкое руководство в свою очередь так же долго оставалось заложником своих расистских химер, чтобы союз Великой Германии и национальной (не имперской) России мог состояться.

Поэтому, когда Сталин, поднимавший тост за русский народ, отвешивал ему похвалу, говоря, что «какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой», тогда как «русский народ не пошёл на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству», он был только отчасти прав. На самом деле, массовая поддержка, которую встречал генерал Власов во время встреч с русским населением в том же Смоленске в еще в 1943 году (уже не говоря о настроениях первых двух лет войны), говорит о том, что и русский народ теоретически мог поступить именно так, как боялся Сталин. Однако такой возможности ему не дали ни немецкие нацисты, ни свои вожди, в лице как представителей эмиграции, так и лидера военной оппозиции Власова, чьи геополитические установки были неадекватны моменту и несовместимы с использованием выпавшей им возможности использовать немцев для освобождения России от коммунистов.

Сталин блестяще воспользовался этой неадекватностью немцев, чтобы перетянуть русский народ, его решающую часть, на свою сторону. В ход шли и кнут, и пряник — от введения заградотрядов и разворачивания диверсионно-террористической войны в тылу у немцев, успешно спровоцировавшей их зверства против местного населения, до мобилизации массового русского патриотизма всеми возможными средствами. В войне «за Родину, за Сталина», кто-то, конечно, воевал и за то, и за другое, то есть, именно за советскую, коммунистическую Россию, но война была выиграна явно не их силами. Для этого интернациональному режиму потребовалось придать ей характер отечественной, мобилизовав тех, кто был готов воевать за Родину даже вопреки Сталину. Их отечественная война была таковой в человеческом смысле, но не была ей в смысле политическом, так как плодами победы в ней воспользовался режим, не собиравшийся меняться, несмотря на наивные надежды патриотов. Те же русские, у кого таких надежд и иллюзий не было, и кто пытался воспользоваться единственным реальным шансом для освобождения от тирании, оказались в трагическом одиночестве. Ненужные тем, на кого они рассчитывали как на своих союзников, они не были поняты и своим народом, в очередной раз вручившим свою судьбу абсолютистской власти без всяких условий и оговорок.

На этом фоне то, что пытался сделать генерал Власов, представляло собой спонтанную (и обреченную в тех условиях) попытку национальной революции. Сама возможность совершения которой при поддержке иностранной армии в принципе не отличается от сценария победы коммунистических революций в послевоенной восточной Европе в обозе у Красной армии. И свою историческую миссию генерал Власов, который отнюдь не был идеологом и не обладал необходимыми для этого знаниями и качествами, формулировал именно так. Будучи эклектичным в определенных вопросах, как русский крестьянин, поддержавший коммунистов, ставший кадровым военным и разочаровавшийся в режиме, устроившем истребление как крестьянства, так и офицерства, свою задачу он определял куда более адекватно, чем представители эмиграции, мечтавшие о реставрации прежних порядков. «История не поворачивает вспять. Не к возврату к прошлому зову я народ. Нет! Я зову его к светлому будущему, к борьбе за завершение Национальной Революции, к борьбе за создание Новой России — Родины нашего великого народа», — писал он, отмежевываясь таким образом как от коммунистического, так и от дореволюционного режимов.

Однако особенность момента заключалась в том, что своими силами русский народ осуществить такую революцию был не в состоянии. Для этого в тот момент ее лидеры должны были признать господствующую геополитическую роль той единственной силы, которая могла решить задачу сокрушения тоталитарной мощи большевиков. При этом, конечно, в будущем можно было надеяться на изменение внешней конъюнктуры в случае победы Западного блока или, по крайней мере, не сжигать для этого мосты, как делал Франко. На самом деле, под занавес войны власовцы сделали именно это — попытались нырнуть под американский зонтик. Для этого они даже поддержали чешское восстание в Праге, которому помогли выбить немцев до прихода РККА, не получив от его лидеров никакой благодарности, но потеряв драгоценное время, отсутствие которого не позволило им уйти в американскую зону. Это наглядно демонстрирует то, что никакой гитлерофилии у них не было и в помине, более того, как это видно из многочисленных свидетельств, содержащихся в работе Кирилла Александрова, власовское движение было чуть ли не поголовно охвачено германофобией.

Собственно, в отличие от меньшинства идейных нацистов и гитлерофилов в их рядах, для большинства участников национальных соединений Вермахта и СС они были призваны решать не интернациональные задачи создания Нового мирового порядка, но национальные, которые иначе решить не представлялось возможным. При этом даже на радикальных украинских националистов из ОУН (б), одновременно воевавших как против Сталина, так и против Гитлера, до сих пор пытаются наклеить ярлык «гитлеровских коллаборационистов». Но то, что удалось — пусть даже в виде героической попытки — бандеровцам, было настоящим чудом, видимо, связанным с тем, что подпольную деятельность они начали разворачивать под относительно мягким (хотя и репрессивным, что впоследствии вылилось в Волынскую резню) режимом Пилсудского, тогда как режим непрерывного красного террора в России за два десятилетия выкосил все силы, необходимые для независимого национально-революционного сопротивления.

В такой ситуации решение генерала Власова попытаться выстроить русский национальный проект на основе отторгнувших коммунизм военных кадров и под эгидой Германии было в тот момент единственной реалистичной попыткой русского национального сопротивления интернационал-партократическому режиму. В его рамках инициатива создания Комитета Освобождения Народов России, не отменяя сказанного о ней выше, так же представляла собой куда более зрелый подход, чем установки Белого движения, пытавшегося противостоять коммунистам с позиций «единой и неделимой России». Вообще, надо сказать, что в идейном смысле Власов, говоривший про «освобождение народов России от большевистской системы и возвращение народам России прав, завоёванных ими в народной революции 1917 года» явно продолжал эсерскую традицию. При этом в крестьянине по рождению и кадровом военном в его фигуре устранялось проявившееся в гражданской войне противоречие между гражданской ориентацией эсеров и устремлениями офицеров, на которых им приходилось опираться. В этом смысле он был типологически близок лидеру, с которым как советский военный атташе в Китае в свое время немало общался — генералу Чан Кайши, сменившему на посту лидера левонационалистической партии «Гоминьдан» демократа Сунь Ятсена.

На схожих, левонационалистических позициях стояло и бандеровское движение в Украине. Однако в отличие от последнего, сохранившегося в эмиграции даже после убийства Бандеры и передавшего эстафету постсоветским украинским националистам, русское антисоветское движение, воплощенное в фигуре Власова, оборвалось с его пленением и казнью. Русская эмиграция, не имевшая в своей среде фигур такого масштаба и политической легитимности, постепенно сходила на нет, замещаясь новыми волнами еврейской и колбасной эмиграции, а основная масса русского народа осталась заложником коммунистического режима, выстоявшего и окрепшего благодаря его (и других народов СССР) патриотическому порыву и борьбе.

19. CCCР — от триумфа до распада

Победа СССР в войне против Третьего Рейха стала торжеством трех императивов, воплощенных в сталинской империи.

«Советский» (марксистско-ленинский) проект с геополитически оборонительных перешел на геополитически наступательные позиции. С точки зрения мировой революции в сферическом вакууме, это было понижение планки, однако, по факту под контролем «Советов» оказалась восточная Европа, включая половину Германии, и началось наступление коммунистов в восточной Азии.

В Китае коммунисты побеждают в гражданской войне гоминьдановцев-чанкайшистов, которым, однако, в отличие от русских антикоммунистов удалось уцелеть и закрепиться на Тайване. Без включения Запада, начавшего консолидироваться на антикоммунистической платформе и создавать мировой антикоммунистический фронт, та же участь ждала бы и Корею, гражданская война и интервенция в которой закончились ее разделением на коммунистическую и антикоммунистическую части. Уже позже вьетнамским антикоммунистам, несмотря на массированную поддержку США (а может быть, «благодаря» тем методам, которыми она осуществлялась), не удалось отбить ни половину страны, ни свой аналог Тайваня. Неподалеку, в стране с наиболее многочисленным мусульманским населением мира — Индонезии коммунистов остановила диктатура генерала Сухарто, надо сказать, что достаточно брутальными методами.

Коммунистический проект разворачивал свою внешнюю экспансию даже тогда, когда в самой его метрополии после XX съезда КПСС и прихода к власти Никиты Хрущева начался процесс, который можно рассматривать как начало его идеологического демонтажа. К нему мы еще вернемся, однако, надо отметить, что несмотря на начавшийся кризис коммунизма в самом СССР, в мире красная экспансия продолжала нарастать. Тут, правда, возникает весьма интересный вопрос — в какой мере она организовывалась СССР, как принято считать у антикоммунистов, а в какой, напротив, последний подставлял паруса под объективно дующие ветры истории и даже, как это принято считать у троцкистов и альтернативных левых, мешал их распространению. Как бы то ни было, факт остается фактом — коммунистический проект в мире вышел на принципиально иной уровень практических возможностей именно по итогам Второй мировой войны. Одним из которых был, кстати, распад Великобритании как колониальной империи, частично трансформированной в «мягкую силу», но во многом сдавшей свои позиции США и просоветскому лагерю (как в арабских странах, где к власти пришли левые националисты).

Никита Хрущев (фото)

Триумф коммунистического проекта стал и триумфом той геополитической базы, которая с самого начала была его плацдармом — имперской России, принявшей форму СССР. Показательно, что Сталин включил в состав СССР земли западной Украины и Беларуси, включил в состав малой России (РСФСР) откусанную у Финляндии Карелию и уже находившийся под ее властью кусок Восточной Пруссии. Но оказавшиеся под контролем у коммунистов государства Восточной Европы в задуманный Лениным как государство мировой революции Союз включать не стал. Для контроля над ними были созданы расширенные имперские формы — Организация Варшавского Договора, Союз Экономической Взаимопомощи, но СССР Сталин, проигравший Ленину дискуссию об автономизации, фактически оставил как аналог расширенной, Большой России.

При этом ни у кого в мире не было сомнений в том, где находится центр принятия решений мирового коммунистического лагеря и его сателлитов в лице различных антиколониальных режимов и движений. «Кремль», «Москва», «Россия», «русские идут», «русский медведь», «русская угроза» — распространение в антикоммунистическом лагере этих названий и образов (в последние десятилетия на уровне массовой культуры «Рэмбо», «Рокки» и т. д.) стало показателем превращения «России» и «русских» в гегемонов коммунистического проекта, а с ним и почти половины мира. Учитывая территориальный охват коммунистического лагеря и то, что все решения в нем (до его раскола, о чем позже) действительно принимались в Москве, можно констатировать, что никогда за всю его историю влияние и могущество геополитического комплекса России не было большим, чем в этот период, когда он принял форму СССР.

Сталин по итогам ВМВ не получил приза, к которому стремилась в ПМВ царская Россия — Константинополя, возможно, потому, что на этот раз и Турция не дала для этого повода, заняв позицию нейтралитета и оперативно уйдя под зонтик НАТО. Однако за вычетом Константинополя Сталин во ВМВ практически решил все задачи, к которым ура-патриоты стремились в первой. Больше того, именно при Сталине были достигнуты практические цели панславизма — третьего восторжествовавшего императива. Вся Восточная Европа была объединена в союз, управляемый из Москвы (а не германизированного Петербурга). Все германские правящие династии в странах Восточной Европы были ликвидированы, как и массированное присутствие в них немцев. Немцы лишились Восточной Пруссии и Судет. Половина Германии, включая половину Берлина, была оккупирована преимущественно славянской державой, подверглась разграблению, а сотни тысяч немецких военнопленных фактически использовались в ней как рабы несколько лет.

Весь этот панславистский триумф, тем не менее, в глазах антикоммунистических панславистов нивелируется тем, что во главе этой славянской державы стояли пусть уже и не евреи, но кавказцы в лице Сталина, Берии, Микояна и т. д. При этом их не смущает то, что во главе Российской империи, которая по их мнению должна была осуществить «настоящую панславистскую программу», стояла куда более германская элита, чем советско-сталинская была кавказской. На самом же деле, если смотреть вглубь истории, то первый триумф будущих славян над германцами, которые в ходе Великого переселения народов были выдавлены из Восточной Европы (что помогло им сконцентрироваться у границ Римской империи и впоследствии стать обладателями ее наследия) также состоялся под руководством внешней силы — гуннов, в конгломерате с которыми они шли на Запад. Причем, если долгое время считалось, что гунны или авары непременно были азиатами с «раскосыми и жадными очами», то сегодня благодаря данным молекулярной генетики уже понятно, что это был конгломерат племен с участием в нем как восточно- и североазиатских этногрупп, так и вполне европеоидных, причем, похоже, с существенным присутствием генетического компонента, схожего с кавказским. С этой точки зрения, спустя примерно полторы тысячи лет славяне под руководством новых гуннов повторили тот успех, который тогда и породил глубокую травму в сознании и подсознании германцев, побуждая их к реваншу в виде «натиска на Восток», в земли, из которых они были вытеснены (а это территории вплоть до Причерноморья).

Однако панславистский триумф оказался недолговечным. Впрочем, отметим, что вне его изначально осталась южная часть славян, чей амбициозный лидер Йосип Броз Тито сумел создать свою малую славянскую империю в зазоре между западным и восточными блоками. Пражская весна, движение «Солидарности» в Польше достаточно быстро покажут, что славянские страны, чья культура сформировалась при решающем влиянии германо-римо-католического мира, обладают слишком сильными самобытностью и национализмом, чтобы считать естественным для себя доминирование варварской в их понимании России. В самом СССР, несмотря на разгром бандеровского движения, продолжавшего сопротивляться вплоть до 50-х годов, Западная Украина также была чем-то вроде Прибалтики — формально советской, но глубоко антикоммунистической и антироссийской в душе.

Поэтому ядром славянского единства фактически оставалось «общерусское единство», теперь уже понимаемое как единство «трех братских народов» — русского, украинского и белорусского, а не трех ветвей одного, как раньше. При этом кавказскую группировку у власти в лице Берии после смерти Сталина добивает этнический украинец Хрущев, использовавший для этого русского Жукова и избавившийся от него потом за ненадобностью. Но и после отстранения Хрущева позиции выходцев из Украины в советском руководстве остаются доминирующими: уроженец Днепропетровской области Брежнев, сибирский украинец Черненко, выходец с Юга России с украинскими корнями Горбачев. С учетом того, что происхождение другого выходца из Ставрополья — Андропова неизвестно (по распространенной версии — еврейское), можно сказать, что собственно представителей великорусской глубинки и среды среди фактических (партийных) лидеров СССР так и не было. Само же их положение в красной империи отличалось двойственностью. С одной стороны, именно они были ее главными строителями и скрепляющим разные ее народы цементом — «старшим братом», «великой Русью, сплотившей навеки союз нерушимый республик свободных», «руководящей силой Советского Союза среди всех народов нашей страны», как их назвал Иосиф Сталин. С другой стороны, призванные играть эту роль объединяющей и руководящей силы, русские не могли иметь того, что полагалось другим народам — своей республиканской партии, академии наук и ряда других национальных атрибутов союзных республик.

В 60–70-е годы на фоне оттепели (предыдущей попыткой, судя по всему, была история с Ленинградским обкомом ВКП(б), разгромленным Сталиным за предложение создать российскую компартию) в русской среде начинается критическое осмысление своего положения в СССР. Проблемы «неперспективных деревень», планы поворота сибирских рек в Среднюю Азию, неравномерный экономический обмен между республиками, становятся поводами для такого осмысления. Еще одной важнейшей составляющей «русского вопроса» становится демографический кризис, а точнее надлом русских, получивший у демографов название «русский крест», который начался в 70-е годы. Его причиной стали даже не столько колоссальные потери, понесенные за XX век, но разрушение этносоциально-демографической матрицы, позволявшей их восполнять — крестьянского патриархального уклада и большой многодетной русской семьи.

В такой ситуации национально озабоченные русские умы, не видя решения этнических проблем русского народа в официальной идеологии и политике, снова начинают искать «русскую идею». Двумя претендентами на эту роль становятся легально-фрондерские писатели-деревенщики и откровенно антисоветские православные монархисты («белогвардейцы»). В некоторых случаях, как это было с Владимиром Солоухиным, эти установки могли совмещаться, но сущностно, конечно, они были разными. Основной пафос деревенщиков, их радикального крыла как у сибиряка Михаила Астафьева был антиимперским, подразумевая усталость русских от имперских нагрузок и необходимость позаботиться о своей земле и решении насущных проблем своего народа. Понятно, что это применимо как к советскому, так и к дореволюционному периодам русской истории, хотя во многих случаях лубочное представление о дореволюционной России как государстве русского народа мешало это осознать. Впрочем, если русский патриотизм деревенщиков шел снизу, от земли и ее проблем, то в случае с идейными «белогвардейцами» он был устремлен вверх, к некому духовно-политическому идеалу. Соответственно, и приоритетом для них был не разворот к нуждам русской глубинки от великодержавных задач, а изменение культурно-идеологической направленности последних. С учетом же того, что реальных непримиримых белых кроме как в колониях и психушках в СССР быть не могло, речь шла о тех или иных вариациях уже известного нам сменовеховства.

Стихийно сочетал народническую и белогвардейскую силовые линии Александр Солженицын. С одной стороны, на примере «Красного колеса» мы видим у него идеализацию дореволюционной России, с другой стороны, как народник он говорит об усталости русских от империи не только применительно к советским временам, но и подвергает критике расширение империи на юг, начиная с XIX века, и даже обращается к теме раскола как точке отсчета русского кризиса и отчуждения нации от империи.

Александр Солженицын (фото)

Самиздат, журналы «Наш Современник» и «Молодая Гвардия» становятся площадками распространения подобных идей, а легальными формами практической активности их сторонников — движение по восстановлению памятников искусства (начиная с церквей), экологическое движение, трезвенническое движение, культурная деятельность.

Впрочем, до начала коллапса коммунистической системы основную массу русских отведенная им ею почетная роль «старшего брата» вполне устраивала, и СССР они ощущали своим государством. Благо, внешне эти система и государство становились более народными во многих отношениях. После осуждение культа личности и политики большого террора Сталина на XX съезде КПСС пришедшим к власти Хрущевым вместо концепции диктатуры пролетариата в стране «победившего социализма» была провозглашена доктрина общенародного государства и единства, в которых преодолен классовый антагонизм. До коммунизма оставалось рукой подать — при нем, согласно обещанию Хрущева, данному в 1961 году, должно было жить уже «нынешнее поколение советских людей».

Впрочем, именно такой оптимизм привел к первому геополитическому расколу внутри единого лагеря марксизма-ленинизма. Новый курс Хрущева, как и осуждение им Сталина, не приняла вторая по территории и первая по численности населения коммунистическая страна — Китай под руководством Мао Цзедуна. В развернутой идеологической дискуссии китайские коммунисты, обвинили руководство КПСС в ревизионизме и предательстве идеологии и дела марксизма-ленинизма-сталинизма. Насколько обоснованными были аргументы сторон в этом споре, оставим судить товарищам марксистам-ленинцам. С практической же точки зрения, ситуация в Советском лагере выглядела амбивалентно. Идеологический фанатизм и экспансионизм ленинского и сталинского периодов имел своим источником пассионарность особого человеческого типа — контрэлиты, характеризующейся принадлежностью к высокой культуре при осознанном противопоставлении себя ее идеологическому и политическому мейнстриму. В своей борьбе с ним эта контрэлита опиралась на отчужденные от нее простонародные массы, которые шли за ней, надеясь кардинально изменить свое положение. Однако после победы, в условиях развития советского строя прослойка контрэлиты планомерно стиралась вместе с породившей ее высокой культурой, а представители масс, выдвинувшиеся в руководящий слой, становились новой «элитой», вполне довольной своими социальными завоеваниями и не обладающей мотивами и качествами, которые делали их предшественников «пламенными революционерами», посвятившими свою жизнь служению сверх-идее.

Однако по этим же социально-психологическим соображениям такой советской элите не было смысла выходить за рамки установленной предшественниками политической и идеологической системы, пока она могла существовать. И именно поэтому вплоть до ее коллапса эта система так и оставалась идеократической, в которой партия выполняла роль политической церкви, вынужденной формально следовать своим догматам при нарастании лицемерия и беспринципности в своих рядах.

Следование этим догматам не позволило советским руководителям, несмотря на очевидную стагнацию советской плановой системы, пойти на допущение элементов рыночной экономики хотя бы в нэповском формате, как это сделали после смерти Мао Цзедуна их китайские коллеги-антагонисты. Идеократически-миссионерской оставалась и внешняя политика государства — лидера коммунистического лагеря и его антиимпериалистических сателлитов. Уже Хрущев, инициировавший оттепель и отказ от классовой борьбы, ясно обозначил их пределы — Карибский кризис, который чуть не привел к ядерной войне между СССР и США, случился именно при нем и именно в результате поддержки Москвой прокоммунистического режима на Кубе. Вообще Латинская Америка становится новой ареной схватки двух мировых лагерей — коммунистического и антикоммунистического, которая, впрочем, распространяется и на другие континенты. Первый лагерь включает в себя собственно коммунистов и тяготеющих к ним интернациональных и левонациональных социалистов, второй — рыночников-неолибералов, правых националистов, консерваторов и фундаменталистов.

Неэффективность тотально-плановой экономики, ее истощение холодной войной и гонкой вооружения, лицемерие правящего слоя, превратившегося в привилегированное сословие в формально эгалитаристском обществе, рядовые члены которого не имели доступа к элементарным потребительским благам, приводят к разложению и кризису коммунистической системы. Фронда начинает распространяться в ее культурной элите. Здесь следует отметить, что на месте уничтоженной высокой культуры петербургской империи, достижения которой стали материально-техническим фундаментом развития раннего СССР, в его русскоязычной части (за вычетом иноязычных культур) сформировалась новая квази — высокая культура. В отличие от сконструированной советско-русской народной культуры, носителями которой обычно были интеллигенты в первом — втором поколениях с крестьянскими корнями, создателем элитарной советской русскоязычной культуры была «старая советская аристократия» — «дети Арбата», родители или дедушки-бабушки которых, как правило, из бывшей черты оседлости, заняли нишу, высвободившуюся после избиения и исхода дореволюционной культурной элиты. Позже в той или иной степени эта «советская элита» стала жертвой сталинских репрессий и начала тесниться новой, рабоче-крестьянской интеллигенцией, которую она воспринимали примерно так, как римские патриции воспринимали новый нобилитет, наводненный плебеями.

Оттепель Хрущева вкупе с осуждением им сталинизма родили в этой среде надежду на «возвращение» к демократическому социализму, растоптанному вождизмом и бюрократией после смерти Ленина, культурным и политическим авангардом которого должны были стать они — продолжатели дела своих репрессированных отцов. В Чехословакии схожие надежды вылились в «Пражскую весну», которую советской империи пришлось наматывать на гусеницы танков, но это потому, что там коммунисты не успели провести массовую антиселекцию и в стране существовала многочисленная прослойка активных граждан (горожан, бюргеров). В СССР же «советская весна» закончилась с разгоном выставки художников-авангардистов, который произвел на «детей Арбата» куда более драматическое впечатление, чем кровавый расстрел рабочих в Новочеркасске в том же 1962 году.

«Дети Арбата», в основном с кукишем в кармане внутри системы, реже открыто диссидентствующие — это одна из асабий, формирующихся внутри позднесоветской системы, не имевшая в тот момент доступа к распределению ресурсов, но претендующая на культурную гегемонию и во многом овладевающая ей наперекор бюрократическо-народному мейнстриму.

Другие мощные асабийи — это партноменклатура и силовики, главным образом, чекисты (гебисты). Что касается армии, советское офицерство оказалось хронически неспособным к проявлению корпоративной политической субъектности, что очевидно стало следствием последовательной антиселекции: во-первых, отсева из него политически амбициозного русского офицерства, ушедшего в Белое движение, во-вторых, сталинских чисток амбициозных советских офицеров старой закалки, в-третьих, их замещения рабоче-крестьянским офицерством, лишенным качеств, позволяющим кадровым военным влиять на политическое развитие страны и брать власть в свои руки. Маршал Жуков был человеком, которого партийный приспособленец Хрущев использовал для ликвидации гегемонии МГБ во главе с Лаврентием Берией, после чего этому несостоявшемуся советскому Бонапарту было указано на дверь.

Начиная с Хрущева и особенно после его отстранения, управление партией становится коллегиальным, но будучи отказом от сталинской модели, это, конечно, не было возвратом к модели, оставленной и завещанной Лениным. И главное отличие заключалось даже не в форме, а в содержании — партийцы были уже не революционной контрэлитой, а забронзовевшей и лицемерной «элитой», социальный характер и психология которой были блестяще описаны польским диссидентом Михаилом Восленским в книге «Номенклатура».

Однако власть партии и партийной номенклатуры, полностью превративших советы в свою декорацию, была властью открытой и в силу этого неполной. Да, после смерти Сталина партии удалось предотвратить открытый переход власти к спецслужбам, который произойдет несколько десятилетий спустя при Владимире Путине. А тогда спецслужбы будут поставлены под политический и идеологический контроль партии, который и будет обуславливать специфику «советского» коммунистического строя. Однако в силу неэффективности, кризиса и разложения официальных «советских» структур, сфер и принципов, будет усиливаться теневая сфера, контролируемая именно спецслужбами. Это и т. н. «теневая экономика», и упорядоченный криминал, и империя секретных партийных финансовых операций (теневая касса партии, золото партии). КГБ же контролирует и форматирует среду потенциальных врагов партии и потенциальную альтернативу ей: политическую диссидентуру и церковь. Таким образом, к началу открытого кризиса и коллапса коммунистической системы складывается теневая анти-система, включающая в себя представителей коррумпированной номенклатуры, теневого бизнеса, диссидентствующей интеллигенции, незримым хабом которой являются именно чекисты.

В этой связи т. н. проект Андропова — тема столь же актуальная в наши дни, сколь и чреватая спекуляциями в силу ее закрытого, непубличного характера. Принято считать, что речь идет о контролируемых реформах сверху и перезагрузке отношений с Западом на идейной платформе т. н. конвергенции, то есть, синтеза капитализма с коммунизмом. В таком случае надо понимать, что в западном антикоммунистическом лагере местных левых, лоббирующих эти перезагрузку и конвергенцию, рассматривали как агентов влияния КГБ. Этот план был сорван ястребами-неоконами, фронтменами которых стали такие политики как Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер, выигравшими, как принято считать, у советского лагеря или «империи зла» холодную войну. Действительно, если рассматривать действия Горбачева в таком контексте, то они выглядят как полная капитуляция советского лагеря — сдача геополитических позиций в Европе и демонтаж коммунистических политико-идеологических структур. Как они соотносились с пресловутым планом Андропова, сказать, однако, сложно, потому что есть версия, что демонтаж этой системы был задуман именно в теневых кругах чекистов и прошел по их плану, что позволило им на новом этапе игры выйти на более выигрышные позиции, о чем еще предстоит отдельный разговор.

Юрий Андропов и Михаил Горбачев (фото)

Если же говорить о финальном отрезке существования СССР, то именно он в лице т. н. Перестройки выглядел как попытка создания принципиально нового государства, причем, по отношению не только к предшествующей практике коммунистического режима, но и четырехвековой истории романовской России. «Гласность», «демократия», «кооперативное движение» как форма легализации предпринимательства давали обильные плоды — как сладкие в виде невиданной ранее свободы, так и горькие в виде начавшихся межнациональных конфликтов. Официально этот курс декларировался как возврат к истинному ленинизму, понимаемому как новый НЭП в сочетании со свободой платформ и критики внутри партии. Фактически абсолютно ясно, что НЭП для большевиков был вынужденной уступкой, платформы были осуждены еще при Ленине на X съезде партии, а относительный демократизм внутри нее был наследием еще оппозиционной поры, когда они противостояли прежней власти (в том числе с позиций борьбы за права и свободы), а не были ей сами. Поэтому, строго говоря, создание страны на новых — демократических, федералистских принципах было возвратом не к ленинизму, а к повестке Февраля 1917 года, а именно ее эсерскому изводу, подробно описанному ранее.

Почему же попытка создания такого государства сорвалась и на этот раз? Видимо, потому, что была рассчитана на новую «цветущую сложность» в то время как претендующие с противоположных сторон на гегемонию силы, как и в 1917 году стремились к упрощению управляемых ими структур. Прежде всего это касалось национального вопроса, который в отличие от Китая с его 90 % ханьским большинством стал решающим фактором крушения СССР, не позволив ему преобразоваться в обновленный Союз, создания которого добивался Горбачев. Идейная платформа для такого нового Союза в свое время была сформулирована академиком Сахаровым в виде проекта Соединенных Штатов Евразии, которые должны были сформировать все союзные и автономные республики. Однако этот проект в духе идей «Европы регионов» явно опережал развитие пространства, в котором, как только ослаб идеократический диктат правящей партии, буйным цветом расцвели многочисленные национализмы, желающие вырваться из империи на свободу.

Решающее значение этот фактор, непредвиденный витавшими в интернационалистских иллюзиях романтиками, сыграл не только и не столько в «национальных окраинах», но и в центре СССР — никогда не имевшей своей субъектности малой России (РСФСР). В ней партаппаратчик Борис Ельцин, оседлавший массовое недовольство партократией, стал центром сборки внутриэлитных сил, сделавших ставку на создание не сложного государства, как предлагал поздний Горбачев, а понятного — восстановленной формально и фактически России в урезанных границах РСФСР. Установить над ней контроль Ельцину удалось из-за раскола внутри союзного руководства, противостоящие фракции которого взаимоуничтожили друг друга в ходе событий 19–21 августа 1991 года, во многих смыслах напоминавших корниловский путч тоже августа 1917 года.

Борис Ельцин с телохранителями, сверху — Виктор Золотов (фото)

После этого Ельцину оставалось, как большевикам взять валявшуюся в грязи власть, что он и сделал, совместно со своими украинским и белорусским коллегами — Леонидом Кравчуком и Станиславом Шушкевичем, добив в Беловежье превратившийся в фикцию СССР.

20. Ельцинизм-путинизм как приватизация России

Владимир Путин и Борис Ельцин (фото)

Большая Россия в форме СССР была неустойчивой конструкцией, основанной на партократии и идеократии, пронизывающих номинально независимые союзные республики, поэтому как только эта единственная скрепа сломалась, последние от нее отломились. Словом, произошло ровно то, о чем предупреждали евразийцы, которые за полвека до этого писали, что предотвратить такой исход можно внедрением общеевразийской идеи, способной объединить народы Большой России — Евразии, то есть, СССР.

Такой идеи ни провозгласить, ни тем более внедрить Горбачев не успел, если это вообще входило в его планы. Он пытался лавировать между той частью партийно-гебистского руководства, которая хотела сохранить имперские формы контроля, стремительно утрачивающие свое идеологическое содержание, и демократическими силами и институтами. Однако последние в случае с Горбачевым оказывались в вакууме, так как не опирались на тот фундамент, на котором исторически повсеместно и формировалась демократия — национальную идентичность. Она, эта идентичность, была своя у демократических сил в союзных республиках, и такая же своя идентичность стихийно появилась в центральной республике Союза — РСФСР, где в борьбе с союзным руководством выдвинулся лидер, поднявший на щит лозунг независимости России.

Но была ли революция Ельцина национально-демократической? Как это было неоднократно в русской истории, именно эти энергию и устремления русских она использовала, чтобы поставить ее на службу совершенно другим целям.

Демократическая революция кончилась так и не начавшись, когда в августе 1991 года Ельцин остановил толпу, собиравшуюся идти на Лубянку, чтобы разрушить ее, как французская революция разрушила Бастилию. И дело не только и не столько в символах. Взятие несостоявшимися революционерами бастиона чекизма вело бы к открытию архивов КГБ и, как следствие, люстрации, как это было после аналогичных революций в странах Восточной Европы. Однако именно это и противоречило сущности ельцинской псевдореволюции или чисто административной революции, в результате которой была упразднена власть партноменклатуры общесоюзного уровня над номенклатурой российской, просто перекрасившейся в новых демократических управленцев.

О сущности оседлавшего массы аппаратного переворота Ельцина недвусмысленно свидетельствует и его отношение к действительно революционно-демократическим силам в их борьбе с местной партноменклатурой. Настоящие диссиденты Гамсахурдиа, Эльчибей, Тер-Петросян, Ландсбергис были чужды новому хозяину Кремля, изначально сделавшему ставку не на сохранение у власти этих демократов и сотрудничество с ними, а на возвращение к власти партийных, а в случае с Шеварнадзе и Алиевым — гебистских кадров. Точно также «демократический» Кремль сделал ставку на поддержку не демократическо-исламских сил в Таджикистане, настойчиво искавших союза с ним, а партаппаратчика Рахмона, опирающегося на откровенный криминал. О генерале Дудаеве, возглавившем революцию в одной из республик РСФСР, не признавшей над собой власть новой, отдельной от Союза России, нечего и говорить. О причине и последствиях войн в Чечне еще предстоит отдельный разговор, однако, в данном случае следует отметить, что Дудаев, помимо прочего, явно был неприемлем для Ельцина по тем же причинам, что и Гамсахурдиа — изначально бывший секретарь Свердовского обкома КПСС делал ставку на отношения с проверенными партийными кадрами, будь то в союзных республиках или внутри самой России.

Джохар Дудаев (фото)

Говорить о ельцинской аппаратной революции как о русской национальной также не приходится. Да, действительно, Ельцин высоко поднял бело-сине-красный флаг, передав его потом чекисту Путину, что, скорее всего, окончательно убило его как национально-революционное знамя, в частности, власовского движения, использование которого ему не могли простить советские реваншисты. Однако русской национальной революцией ельцинский аппаратно-популистский переворот не был ни в одном из двух возможных смыслов.

Первый такой смысл, крайне уязвимый идеологически, предполагал демонтаж всего советского как нароста на теле «исторической России», подлежащей восстановлению. По примеру восточноевропейских революций это требовало лидерства в них действительно антисистемных лидеров — диссидентов и политзаключенных, а также проведения не только люстрации но и реституции. В таком случае советской элите пришлось бы уступить и власть, и собственность действительно свежей крови, а именно местным антисоветчикам и потомкам русской белой эмиграции. Естественно, это было совершенно невозможно в ситуации, когда «революцию» возглавил партаппаратчик, собирающийся править, опираясь на таких же перекрасившихся партаппаратчиков и в союзе с ними, а советские диссидентские круги были замкнуты на теневую власть КГБ, а не зарубежную антисоветскую эмиграцию. Справедливости ради, надо отметить, что последняя не проявила никакой инициативы в возврате себе своей страны, что и понятно — это было уже не первое-второе ее поколение, а третье, ассимилированное на чужбине, не желающее что-либо кардинально менять, да и не знающее, как это делать. В ней на тот момент был человек, обладавший потенциалом возглавить такую борьбу — Александр Солженицын, но он упустил свой шанс остаться в истории чем-то большим, чем автором антисоветской беллетристики, закончившим свою жизнь подпевая неосоветскому чекистско-мафиозному режиму.

Второй — это понимание и строительство новой России как национального государства русского народа, впервые за всю ее историю и аналогично тому, как большинство других союзных республик стали строиться как национальные государства их титульных наций. В случае с РФ оснований для этого было не меньше, так как удельный вес русских в ней был большим, чем в ряде других союзных республик вроде Казахстана — 82 %. Конечно, можно услышать немало возражений против этого сценария, начиная с того, что в составе РФ было множество национальных республик. Однако из 22 таковых менее, чем в половине титульные нации составляли явное большинство, и как раз в тот момент, на волне романтического оптимизма, отталкиваясь от честной национальной логики, с ними можно было определиться, исходя из желания или нежелания этих наций оставаться в составе России, а также численности в них русских. Если бы Россия поставила интересы последних во главу угла, с теми республиками, где они составляют значительную часть населения, можно было договориться об особом статусе при условии их внутренней двухобщинности, в республиках с чисто символической численностью титульной нации им можно было дать широкую общинную автономию, в то время как республики с минимальной численностью русских вроде Чечни не было никакого смысла удерживать в новом национальном государстве, за вычетом районов компактного проживания в них русских.

Словом, при абсолютном доминировании русских в структуре населения РФ и подавляющем большинстве ее регионов, включая и большинство республик, вопросы национального разграничения можно было вполне мирно решить. Можно их было решить и с соседними государствами, в частности, в отношении территорий компактного проживания русских, будь то посредством обмена, особого статуса, гарантий местному населению, в целом сделав ставку на репатриацию в свой национальный дом большинства русских не только из бывшего СССР, но и из дальнего зарубежья. Однако концепт русской нации и России как ее государства изначально был чужд движущим силам ельцинской «революции». Ее культурными гегемонами в силу описанных выше причин оказались «дети Арбата», которые были травмированы советской практикой «пятого пункта», хотя именно отталкиваясь от него в новой России можно было конституировать русскую нацию как ее основу и выстроить нормальные отношения с ее коренными народами, заинтересованными в транспарентности в этом вопросе. Что касается Ельцина, то возможно он, оценив значение для себя «детей Арбата», решил не играть с огнем, которым они считали русский этнонационализм, но также возможно, что в силу каких-то личных причин акцентирование русской национальности претило и ему самому. Можно строить конспирологические догадки на сей счет, считая фамилию Ельцин видоизмененной от Эльцин (кстати, вполне реальная фамилия лидера советских коммунистов Урала в годы гражданской войны), можно рассматривать под лупой имя его жены Наины, однако, факт остается фактом — лидер новой России всегда говорил только о «россиянах», максимум о «русскоязычных» в постсоветских республиках, но никогда о русских.

По сути, строительство Ельциным нового государства было возвратом к сталинскому плану автономизации, но в усеченных границах, уже не СССР, но РСФСР. Больше того, как известно, на финишной прямой Горбачев, чтобы сохранить Союз, собирался включить в него автономные республики, изъятые из РСФСР, что представляло собой возврат к идее Султан-Галиева на новом витке истории и в новом формате. Сброс контроля союзного уровня с этой точки зрения был не децентрализацией, а напротив, централизацией, но уже в масштабах имперского ядра. Джохар Дудаев был согласен на то, чтобы Чечня осталась республикой такого Союза, да и другим республикам вроде Татарстана тоже был выгоден этот сценарий. Ельцину же были не нужны союзные республики, которые он не мог контролировать, однако, после сброса с себя контроля союзного уровня он начал теми или иными методами устанавливать контроль над всем, что принадлежало ему де-юре, то есть, границами бывшей РСФСР.

В самом этом государстве ее новая политическая система строилась по принципу «демократия — это власть демократов, воплощенная в фигуре их вождя». Поэтому для нее была идеальной ситуация, когда нишу оппозиции, востребованность которой росла с каждым днем, под себя подмяла ненадолго запрещенная, но быстро разрешенная и воссозданная компартия. У большинства населения существовала еще стойкая аллергия на коммунистов, поэтому отождествление оппозиции с коммунистами, которые сперва сумели внедриться в ряды начавших создаваться тогда национал-патриотов (Славянского Собора и Русского Национального Собора, в который вошли Зюганов, Илюхин и другие коммунисты), а потом, воссоздав КПРФ, расколоть их, замкнув большую часть на себя (через Фронт Национального Спасения), позволяла новой власти беспрепятственно использовать манихейскую дихотомию «демократы против коммунистов» или «демократы против красно-коричневых». Поэтому разгон Ельциным парламента с оппозиционным большинством с попутной отменой конституции указом президента был эффектно представлен стране и миру как подавление «красно-коричневого», «коммуно-фашистского» путча демократической передовой властью. А согласившиеся с этим и занявшие в новом декоративном парламенте места «красных» и «коричневых» КПРФ и ЛДПР стали соучастниками создания и сохранения этой системы, в чем их роль заключается и по сей день.

На словах эта власть провозглашала превращение России в государство и общество западного типа, что предполагало отделение собственности от власти, создание независимых судов, работающих правоохранительных органов, обслуживающей населению бюрократии, и как следствие рыночной экономики и правового государства. На деле собственность была присвоена теми, кто захватил власть и стоял поблизости от нее, причем, самым варварским паразитарным способом с обрушением предприятий и целых отраслей ради использования их имущества для непроизводственного обогащения, с выбрасыванием на улицы людей. Суды, силовые структуры, государственный аппарат все это было приватизировано тем же кругом людей, превратившись в составные части мафиозной системы — тотальной коррупции, цинизма, кровавого криминального террора в отношении тех, кто стоит на ее пути.

Идеологически эту систему в тот момент обслуживала «демократическая интеллигенция» с ядром из «детей Арбата» — часть, потому что удачно встроилась в нее не только в качестве обслуживающего персонала, но и как новые олигархи (советские завлабы), а часть, потому что видела в ней противовес «коммунистическому реваншу» и «приходу к власти красно-коричневых». Однако именно нарастающее недовольство социальной базы «красно-коричневых», то есть, обобранного и начинающего прозревать относительно истинной природы «рыночников» и «демократов» большинства, медленно, но верно вынуждало власть к идеологической и культурной эволюции.

Геннадий Зюганов в 90-е (фото)

Уже в середине 90-х годов режим приходит к выводу, что лучшим способом нейтрализации «красно-коричневых» будет перехват их идей. С этой целью начинается активный поиск «национальной идеи». В его ходе используются не только отдельные символы дореволюционной России, но и «идеологически нейтральные» активы советского патриотизма, в первую очередь, конечно, дискурс Великой Победы. В тот момент он еще подавался как «победили не благодаря Сталину, а вопреки ему, разгромившему перед войной армию и т. п.» Однако уже на этом этапе обозначился первый откат от антисоветизма, о котором, впрочем, толком и не приходилось говорить в стране, на главной площади которой стоял мавзолей вождя мирового коммунизма, повсеместно оставались его памятники, а именами его и его соратников продолжали называться улицы и различные объекты. Но то символы, а по отношению к идеологии Победы была сделана принципиальная вещь — официально отказано в реабилитации людей, которые с оружием в руках выступили против режима Сталина в той войне: Власова, Краснова и им подобных.

Советский рессантимент начинает все сильнее проявляться и во внешней политике. Отделившаяся в свое время от СССР Россия с какой-то радости объявляет союзные республики сферой своих особых интересов, а их включение в НАТО — вызовом себе. Российская армия в Приднестровье и российские военные советники и парамилитарные формирования в Абхазии и Южной Осетии мешают Молдавии и Грузии, которым эти регионы формально принадлежат, установить над ними свой контроль, хотя сама Россия заливает кровью и превращает в руины Чечню, чтобы сделать с ней именно это. Становится понятно, что распад СССР Ельцину был нужен, чтобы сбросить с России, в которой он захватил власть, ошейник общесоюзного руководства, однако, бывшие союзные республики он воспринимает не как независимые государства, равные России, а как ее протектораты. Это приводит к конфронтации с Западом, воспринимающим эти республики именно как независимые государства, имеющие право на вхождение в его структуры отдельно от России. Аппетит приходит во время еды и кульминацией этой политики становится уже демарш в виде разворота самолета премьер-министра Примакова, летевшего в США, после бомбардировок американцами Югославии из-за войны в Косово.

«Новый патриотизм» во внешней политике становится фактором, консолидирующим власть и оппозицию, однако, не способным отменить их внутренние противоречия. Поддержка и авторитет Ельцина, ассоциируемого с окружающими разрухой и беспределом, неуклонно падают. В то же время помимо одиозных «красно-коричневых» появляются новые претенденты на роль реальной и серьезной оппозиции ему.

Среди них стоит отметить харизматичных военных — генералов Александра Лебедя и Льва Рохлина. К слову, в 1993 году одним из лидеров оппозиции Ельцину тоже стал харизматичный в тот момент генерал — его бывший соратник и вице-президент Александр Руцкой. Лебедя Ельцин взял на борт своей системы после первого тура президентских выборов 1996 года, в котором тот получил третье место, назначив его секретарем Совета безопасности, но впоследствии сместил, обвинив в бонапартистских планах. Рохлин же, не скрывавший своих планов по силовому свержению власти, был убит в 1998 году в своем доме.

Генерал Лебедь и Ельцин (фото)

Помимо военных недовольство властью проявляют региональные лидеры и связанный с ними производственный капитал — промышленный и аграрный. Осенью 1998 года Ельцин назначает премьер-министром Евгения Примакова, чье правительство в значительной степени проводит политику, отражающее интересы этих кругов, однако, почувствовав угрозу перехвата ими власти, отстраняет его весной 1999 года. Именно в этот период решается судьба будущей власти. Новым премьер-министром Ельцин назначает чекиста Сергея Степашина, первым заместителем которого становится директор ФСБ Владимир Путин. Непопулярность власти и популярность оппозиции в тот момент, однако, такова, что никаких шансов на победу преемника Ельцина на приближающихся выборах не было. Но в качестве джокера, позволяющего кардинально изменить ход игры, используется чеченская карта. Замороженная в 1996 году подписанием Лебедем и президентом Чеченской Республики Ичкерии Асланом Масхадовым Хасавюртовского соглашения война вовремя расконсервируется после того, как Борис Березовский заманивает неподконтрольные Масхадову формирования в Дагестан, что представляется Кремлем как нападение на Россию. Одновременно с этим в Москве происходит серия взрывов жилых домов, которые по свидетельству бывшего сотрудника ФСБ Александра Литвиненко, позже убитого в Лондоне, организуются этим ведомством. Назначенный в этих условиях премьер-министром Владимир Путин, возглавивший военную кампанию в Чечне, изображается как спаситель Отечества, настоящий полковник и олицетворение твердой руки, одновременно с чем происходит беспощадное медийное избиение оппозиции методами самого черного пиара.

Именно в этот момент власть из рук одряхлевшего секретаря обкома передается чекистам, которые выступают гарантами интересов ельцинской «семьи» и тех замкнутых на Кремль групп интересов, что соглашаются принять этот трансфер власти в обмен на сохранение своих кормушек, которым угрожала нацеленная на передел власти и собственности оппозиция. Однако было бы наивно думать, что чекисты вдруг оказались на властном Олимпе из ниоткуда. В действительности, незримыми кураторами всего процесса криминального передела собственности и власти были именно они с другими силовиками. Это они вели ОПГ и криминальных авторитетов, продвигая одних и устраняя других, они возглавляли службы безопасности у олигархов, обеспечивая им поддержку посредством своих коллег в ведомствах, они обменивались между собой закрытой информацией и координировали друг с другом свои действия, одновременно работая на несколько сторон.

Революция часто имеет свойство пожирать ярких лидеров первого этапа и на последующих этапах выдвигать на первый план серость. Так и в данном случае, по мере отсева в естественном отборе ярких политиков демократической волны вроде Собчака, олигархов и криминальных авторитетов, на первый план выдвигались их серенькие сподручные и советники, поддерживающие связи между собой и продвигающие друг друга через теневые структуры и механизмы.

Впрочем, у сереньких чекистов было объективное, историческое преимущество. Нейтрализовав в интересах своих хозяев немногих опасных военных, они по сути заняли в общественном сознании нишу последних — защитников Родины, стражей интересов государства, крепких мужчин, а не каких-то там демагогов и торгашей. Точнее, это произошло с конкретным человеком, реальная деятельность которого до этого заключалась сперва в выслеживании диссидентов, потом в охране посольства в ГДР, затем в курировании черного сектора криминальной столицы РФ, но которому эффектно создали образ укротителя террористов и сепаратистов, мочителя в сортирах и наводителя порядка в стране.

Анатолий Собчак и Владимир Путин (фото)

В том, что касается развития государства преемник в целом продолжил курс, заданный Ельциным. Как бы его идеолог сейчас ни пытался выставить своего нынешнего шефа создателем «долгого государства Путина», вымарывая из истории имя подлинного отца-основателя такового, правда заключается в том, что его каркас был создан именно Ельциным. Победи в 1991 году ГКЧП или получись у Горбачева сохранить обновленный Союз, окажись другой развязка противостояния в 1993 году, стань в 1996 году президентом реально победивший на выборах, но отдавший свою победу Геннадий Зюганов, наконец, окажись власть в 1999–2000-м году в руках у коалиции регионалов, военных и хозяйственников во главе с Примаковым, никакого Путина и «его государства» сегодня бы не было. Теми, кто они есть, их сделал Борис Ельцин, заложивший основы государства, в котором существуют Путин, Сурков, Золотов (стоявший с ним на танке в августе 1991 года), и прочая, прочая, имя им — Легион. Этого он добился, развалив СССР, над которым Путин и его почитатели сегодня льют крокодиловы слезы, расстреляв парламент, создав суперпрезидентскую модель власти, подтасовав результаты выборов 1996 года, а потом поочередно нейтрализовав Лебедя, убив Рохлина и, наконец, выбрав преемником не публичного политика вроде Бориса Немцова, а отобранного на основе его «заслуг» Путина, под передачу власти которому была устроена «маленькая победоносная война» с поводом для нее в виде взрывов домов.

Приняв переданное ему хозяйство, Путин просто сделал то, что объективно не было возможности сделать у Ельцина, действовавшего в тяжелейших условиях распада прежних властных структур, обрушения экономики, низких цен на нефть и пустого бюджета. Путин же принял у него уже худо-бедно склеенную страну, причем, в складывающейся благоприятной конъюнктуре: политической (борьба с мировым террором) и экономической (рост цен на нефть). В этих условиях ему и его коллегам по цеху оставалось просто сделать то, что они делали всю сознательную жизнь — «замочить в сортире» всех, кто представлял угрозу их господству, что они безотлагательно и начали делать с захвата оппозиционных телекомпаний и арестов, отстрелов и отравлений непонятливых олигархов, политиков и журналистов.

В целом, можно констатировать, что начиная с Ельцина и далее при Путине в России завершается становление неосоветской системы — не эволюционного продолжения советской и не ее отрицания, но ее реконфигурации сложившимися внутри нее элитными и околоэлитными группами, решившими таким образом задачи эмансипации от ее обреченных структур для установления своего контроля над ее основной территорией и ресурсами. Не построение демократии и рыночной экономики, пародия на которые была использована только как средство, а захват власти и собственности в чистом виде — вот, что было целью режима Ельцина, выдвинувшего для удержания этих власти и собственности на первый план доселе теневых чекистов.

А им теперь уже предстояло решить, как всем этим распорядиться.

21. Ориентиры эпохи путинизма: российская нация, неосоветизм, русский мир, евразийство

Первый стратегический вопрос, который предстояло решить новым — старым хозяевам России после обретения власти над ней — во что конвертировать воинственный ура-патриотический подъем, вызванный второй чеченской войной, и какое государство строить на его основе.

Практически сразу после прихода к власти наряду с нейтрализацией неподконтрольных СМИ и политиков Путин начал сворачивать имевшиеся у регионов свободы, добытые в те годы, когда российская власть была слишком слаба, чтобы прижать их к ногтю. Отмена прямых выборов губернаторов и президентов, пересмотр республиканских конституций, принудительный перевод алфавитов всех народов страны на кириллицу — все это подавалось как «борьба с сепаратизмом» и «недопущение распада России». Что, конечно, было полным фарсом, учитывая то, что чекисты выхватили власть у оппозиции, опиравшейся во многом именно на коалицию региональных лидеров, которые пытались не отделиться от страны, а объединиться для наведения порядка в ней и прекращения ее разграбления.

Это все практика, а предстояло определиться и с теорией. Вообще, надо отметить, что накануне запуска Кремлем операции «преемник», растущий оппозиционный русский национализм имел скорее антисемитскую, чем антикавказскую направленность. Об этом свидетельствовала высокая популярность лозунгов Альберта Макашова, которого коммунисты включили в предвыборный список Движения в поддержку армии, позже нейтрализованного, когда на первый план в нем был выдвинут бесцветный Виктор Илюхин, ранее прикрывавший убийство главы этого движения Льва Рохлина. То же касается и популярности блока «СПАС» во главе с Александром Баркашовым и Борисом Мироновым, снятым из-за этого Кремлем с выборов. Надо понимать, что антисемитизм оппозиционных национал-патриотов был скорее социальным и политическим и не мешал им поддерживать этнического еврея Евгения Примакова, как ранее — полуевреев Рохлина или Руцкого. И тем не менее в силу того, что это были скорее исключения, он угрожал позициям могущественных гегемонистских кругов в провластной финансовой олигархии, СМИ, «демократическом» политическом и интеллектуальном классе.

Александр Баркашов (фото)

Новая война на фоне античеченской пропаганды и актов террора, направленных против мирного населения, помогла перенаправить стихийный русский национализм, выпущенный как джинн из бутылки, с «еврейских олигархов» на «чеченских террористов» и с «мирового сионизма» на «международный исламизм». На гребне волны этого «нового русского национализма» теперь оказались те, кто еще вчера опасались быть сметенными его прежней версией. Но, как гласит известная поговорка, куй железо, пока горячо. Ведь война и порыв масс — явления исключительные и непостоянные, поэтому требовалось закрепить этот эффект в длительной перспективе, зацементировав соответствующие установки в общественном сознании. Речь шла ни много, ни мало о создании нации или, по крайней мере, ее паллиатива, необходимость чего объективно стояла на повестке дня перед недавно возникшим государством.

Но о какой нации могла идти речь, если в конституции России говорилось о «многонациональном народе», при Ельцине в официальных обращениях фигурировали только «россияне», а у значительной части архитекторов нового — старого режима само использование понятий «нация» или «русские» вызывало фантомный страх перед советским «пятым пунктом»?

По существу, выбор вариантов был невелик. Теоретически можно было признать конструкцию «русская нация и другие коренные народы России», как предлагали национал-патриоты, однако, учитывая ее явную этничность, за ее пределами в таком случае как раз оказывались новые гегемоны, которых она бы поставила в один ряд с иностранными диаспорами вроде корейцев, немцев, грузин и т. д. Поэтому для этих архитекторов оптимальной была доктрина культурной, а не этнической русской нации, что давало им как культурным гегемонам, с одной стороны формальное равноправие с этническими русскими при фактическом преимуществе над ними, с другой стороны, превосходство над туземными народами от имени русских. При этом концепция русской нации как политически организованной русской культуры позволяла им сохранять двойную идентичность и внутреннюю солидарность, так как русский в таком смысле может быть русским и евреем, русским и грузином, русским и татарином и т. д. (хотя после первого «и» остальные нужны только для приличия, то есть, для создания соответствующего общего ряда). Неудивительно, что одним из создателей и проводников такой концепции стал Глеб Павловский, взявший за ее основу сильно примитивизированную доктрину своего бывшего учителя Михаила Гефтера. В контексте данного исследования в этом можно углядеть своего рода историческую иронию — если в начале XX века русскому немцу Петру Струве, отстаивавшему понимание русской нации как русской культуры, оппонировал одесский еврей Владимир Жаботинский, то в начале XX века околовластным идеологом этой концепции стал земляк и соплеменник последнего Павловский. Впрочем, тут все как раз понятно — если в начале прошлого века такая концепция работала на естественных культурных гегемонов «русской нации» русских немцев, то в начале XXI она должна была закрепить уже привилегированное положение тех, кто сменил их в этом качестве.

Глеб Павловский (фото)

Другой альтернативой было взять курс на строительство «российской нации», как это еще с начала 90-х годов предлагал ельцинский идеолог национальной политики академик Валерий Тишков. Однако она требовала дать ответ на ряд вопросов, как практических, так и доктринальных.

Концепт российской нации предполагал, что все граждане одного государства должны составлять одну нацию, названную его именем. Но как в таком случае быть с национальными республиками, которые генеалогически родились в результате самоопределения их титульных наций и во многих случаях фиксировали это в своих конституциях, соответствующих в этом смысле российской, в которой говорится о «многонациональном народе России», а не одной «российской нации»?

Наиболее последовательные адепты доктрины российской нации предлагали упразднить республики, перейдя к единообразному территориальному делению страны, как это делал лидер ЛДПР Владимир Жириновский, ещё в начале 90-х годов призывавший отменить и республики, и графу национальность в паспортах. Но такой подход наталкивался на сопротивление в республиках, национальное самосознание в которых на тот момент было весьма сильно. Что неудивительно, ведь тот же Жириновский никогда не скрывал, что предлагаемая им губернизация и денационализация, точнее, деэтнизация России, имеет целью превратить всех россиян в русских в культурно-государственном смысле. Именно такое понимание российской нации со временем де-факто возобладало, хотя де-юре на момент написания этого текста российские республики продолжают существовать, сохраняя свои национальные атрибуты.

Была ли возможна модель развития «российской нации», альтернативная ее пониманию как «нации русской культуры и языка»? Теоретически, да, если бы она выстраивалась снизу по американскому типу как конгломерат представленных в ней сообществ со своими идентичностями и интересами, которые объединяются через общественный договор, конституцию и согражданство. Надо сказать, что когда в середине нулевых годов идеолог Кремля Владислав Сурков начал создавать широкую коалицию сопротивления фантомному для тогдашней России Майдану, могло возникнуть впечатление, что он видит российскую нацию именно так.

По крайней мере, тогда наряду с лояльными Кремлю русскими национал-патриотами, была предпринята попытка диалога с неформальным исламским движением на платформе развития исламской общины в рамках российского государства и гражданского общества. В один из лагерей на Селигере приезжал читать лекцию идеолог украинских националистов Дмитрий Корчинский, а на конференцию евразийских традиционалистов, устроенную в Москве, естественно, с санкции Кремля, прибыл один из участников первой чеченской войны и идеолог независимой, но негосударственной, а родоплеменной Чечни Хож-Ахмет Нухаев.

Владислав Сурков (фото)

Могло показаться, что Кремль в противостоянии с глобалистскими «цветными революциями» выступает за многоцветную Евразию и союз различных национал-традиционалистских сил в диапазоне от русско-православных и российско-исламских до чеченско-изоляционистских и украинских национал-христианских. Однако очень быстро те русские националисты, которые рассчитывали на сотрудничество с властью, попали в опалу, заигрывания с российским исламскими активистами закончились их исходом из страны, Нухаева обвинили в финансировании чеченских террористов и убийстве Пола Хлебникова, а Корчинского объявили в международный розыск.

Процесс редукции сурковской «российской нации» до восторженных верноподданных Кремля без своих ценностей и интересов совпал с курсом на ресоветизацию российского общества, точнее, на утверждение неосоветизма. И тут важно понять, о чем идет речь.

В советизме надо выделять две составляющие — то, что он хотел делать и то, что он делал объективно. О целях советизма уже говорилось достаточно — они были глобальными, мессианскими и утопическими. Однако так как его машина и режим в полной мере утвердились и работали в СССР, то есть, на территории бывшей Российской империи, на ней и в отношении ее населения они решали исторические задачи вне зависимости от того, как те соотносились с марксизмом-ленинизмом.

Надо понимать, что объективно переход от условно традиционного общества к современному характеризуется централизацией, стандартизацией и унификацией. Процесс этот повсеместный, и вопрос заключается в том, насколько жестко, последовательно, бескомпромиссно он происходит, сколько занимает времени, какими средствами достигается. В германоязычных и в первую очередь англо-саксонских странах ему были заданы достаточно ограниченные рамки, видимо, сочетанием традиций общего права и протестантизма. Во Франции была обкатана максимально радикальная для своего времени якобинская парадигма такой модернизации, в которой и черпали свое вдохновение Ленин и другие русские большевики. Ее им удалось довести до апофеоза в стране, в которой в отличие от Франции вообще практически отсутствовала правовая традиция в ее западном понимании, то есть, как традиция признания права, а не просто формального законнического регулирования.

Человеческой базой модернизации в России было большинство веками бесправных людей — вчерашних крепостных. Причем, если в Российской империи ростки, зачатки права прорастали хотя бы в верхних слоях общества, то тоталитарная система смыла их, оперевшись именно на бесправные массы, которые заполнили ее и в совокупности образовали целостность — советский тип общества и личности, советский гештальт. Со временем его идеологическая надстройка сгнила и обрушилась, но база на которой она существовала, осталась. Теоретически Перестройка, а потом и демократическая революция в России (изначально симулированная) должны были реформировать ее, что во многом уже начало происходить. Главное, что для этого требовалось — демонтировать ее гомогенность и обеспечить развитие общества на максимально децентрализованных, плюралистических принципах и основаниях. Кстати, интересно, что начало 90-х выдвинуло на авансцену истории тип человека, который был призван стать полной противоположностью советскому — «нового русского». Увы, преступная политика ельцинизма, который использовал выпавший стране шанс на реформацию исключительно в паразитическо-грабительских целях, превратив их в общенациональный ориентир, в считанные годы привел к дискредитации этого образа и его превращению в синоним нувориша, который через десятилетие легко мутировал в тип неосоветского человека — «ватника».

В конце 80 — начале 90-х годов, пока основные асабийи были заняты переделом власти и собственности, предоставленное самому общество начало самоорганизовываться во всех возможных формах и направлениях. Появилось множество конкурирующих объединений и проектов, расцвели всевозможные субкультуры, и в целом в этот момент Россия стала самой свободной за всю свою историю. Однако решив свои задачи, ее властители принялись за искоренение этой вольницы. Облегчало им это то, что большинству населения — ментальным заложникам крепостнической матрицы свобода была не только не нужна, но и откровенно претила. Даже став собственниками, а то и бизнесменами в техническом, экономическом (но не правовом — в условиях отсутствия правового государства) смысле, эти люди не стали буржуазией, бюргерством, пресловутым «средним классом», как его называли туземные карго-либеральные сказочники. Они легко и с энтузиазмом согласились с необходимостью поступиться своими правами ради «наведения порядка в стране» и «возрождения ее величия». Благо, этих прав они так и не обрели — для обездоленной гайдаровскими реформами части населения «рыночная экономика» стала синонимом нищеты и борьбы за выживание, и даже те, кто сумели добиться успехов, в большинстве чувствовали себя беззащитными перед криминалом и коррупцией, уже не говоря о дефолтах. «Возрождение величия страны» как антитеза этому «беспределу 90-х» была эффектным политтехнологическим ходом с учетом того, что ставка была сделана на память о войне, в которой почти у каждой российской семьи были свои жертвы и герои.

Культ «Победы в Великой Отечественной войне» начал использоваться еще при Ельцине для демонстрации как мощи России внешней аудитории, так и «патриотичности» власти аудитории внутренней. Но тогда это делалось еще в достаточно разумных рамках, а вот где-то с начала второго срока Путина эта демонстрация стала основой главного государственного и общенародного культа, причем, явно религиозного характера. И надо отметить, что и масштабы этого празднования, и его накал значительно превосходят советские и отличаются от него по характеру. В реально выигравшем эту войну СССР это был «праздник со слезами на глазах», причем, чем ближе он был к реальным событиям и чем свежее была память о них, тем больше было этих слез, вплоть до того, что когда было живо большинство фронтовиков эти празднования были максимально скромными. Что и понятно — уж очень многие не понаслышке знали и про изнанку этой войны, и цену этой победы, задаваясь вопросом о ее адекватности. В путинской же России после десятилетия неопределенного положения страны победа в войне семидесятилетней давности была возведена в неоспоримый культ на фоне «вставания с колен» благодаря притоку нефтедолларов.

Путинский Культ Победы не был праздником победы СССР в войне 1941–1945 года. Страна, выигравшая ту войну, прекратила существовать в 1991 году, и сделано это было именно ельцинско-путинской элитой для решения своих задач. Выбранный для нового государства флаг в этом смысле был весьма показателен. Новые правители России, конечно, не были идейными власовцами, но их в каком-то смысле можно было считать власовцами поневоле. Впрочем, как и самого Власова, который встал под это знамя, когда оказался в плену. В каком-то смысле и их можно было считать пленниками Запада, который помог им ликвидировать коммунистическую систему и осуществить передел власти и собственности в стране. Однако уже и Ельцина к середине — концу его правления сильно напрягала его вторичность в отношениях с Белым домом — как известно сегодня, он считал, что его, разрушившего СССР, американцы должны воспринимать в качестве равного партнера и чуть ли не отдать ему всю Европу. А в 2003–2004 гг. в течение года произошли два события, вселившие экзистенциальный ужас в тогдашнюю российскую элиту: революция роз в Грузии и первый Майдан (оранжевая революция) в Украине.

Обе эти революции характеризовались всплеском национально-демократических идей и курсом на дальнейший разрыв с советским наследием. Они не были направлены против постсоветской России, однако, истеблишмент последней воспринимал их как дурной пример, который может оказаться заразительным для русских. И вот тогда вместо того, чтобы перехватить повестку обновления страны и запустить революцию сверху, власть разворачивает агрессивную контр-революцию на всех направлениях. А так как Майдан бросал вызов советскому наследию, именно его было решено превратить в основу массовых антимайданных настроений. После восстановления музыки гимна СССР в качестве гимна России сильнейшим средством символической ресоветизации стала популяризация георгиевской ленточки, ставшей символом главной советской победы. Война и победа в ней как события, эмоционально затрагивающие миллионы семей, были превращены в основание для политико-религиозного культа вроде Холокоста или геноцида армян, характеризующиеся тем, что их нельзя ставить под сомнения. Отныне любой, кто задавался вопросами о причинах, цене и целях этой войны, уже не говоря об оправдании тех соотечественников, кто воевали по другую линию фронта, превращался в «власовца» или «бандеровца», образы которых снова начали демонизироваться. А так как именно эти национальные аналоги власовцев (бандеровцы, латышские легионеры и т. д.) начали реабилитироваться и почитаться национально-историческими мифологиями ряда постсоветских стран, в ресоветизирующейся России это было воспринято как святотатство (покушение на свой религиозный культ) и проявление русофобии.

Так различие в оценках событий семидесятилетней давности превратилось в предлог для холодной гражданской войны неосоветского мейнстрима с «национал-предателями» внутри России и «русофобами» в соседних странах — вместо прежних прагматичных отношений новых постсоветских государств, каждого со своей историей и ценностями. Теперь же заявлялось, что не только россияне, но народы этих государств должны принять исключительно советский взгляд на эти события. Все это, с одной стороны, можно воспринимать как чистый абсурд, если учесть, что сама Россия и ее правители были могильщиками той советской системы, что вела и выиграла эту войну, и по ряду ключевых параметров, от экономики до отношения к бывшим советскими республикам, была скорее антисоветским государством. С другой стороны, именно это позволяет понять природу неосоветизма как проекта, основанного не на цельной идеологии, что имела место в СССР, похороненном правителями России, а на квазинациональном мифе, имперской политической религии, но уже не идеологического, а чисто магического свойства. При этом, общность адептов этой религии была в решающей степени порождением социальной инженерии, создавшей советский тип человека и общества, фрустрация и рессантимент которых вызвали к жизни призрак исторического мертвеца.

И тут надо вспомнить, что доктринальный марксистко-ленинский интернационализм с самого начала сосуществовал с имперским взглядом на СССР как на Большую Россию, вплоть до сталинского плана автономизации или даже противников создания автономий вообще на VIII съезде партии. Де-факто с определенного момента именно русское, ранее беспощадно отформатированное под советское, становится проводником и основой последнего. В СССР, где русские составляли всего половину населения, этому всегда существовала сильная оппозиция «национал-коммунистов» в союзных республиках, но в «малой России» с ее 80 % процентами русских она отпала, а собственные «власовцы» были маргинализированы уже при Ельцине и окончательно на втором сроке Путина. Так имперский неосоветский культ стал искомой властями «национальной идеей», что российской «гражданской нации», что русской «этнической».

Советское стало пониматься как российское, российское как русское в широком смысле, однако, внутри него требовалось закрыть вопрос с идентичностью и собственно русских. Уже в 2000-м году, выступая на похоронах генерала Михаила Малофеева, Путин в отличие от Ельцина отчетливо делает акцент на «настоящем русском генерале», «простых русских людях», «русской армии». В 2003 году власть решается наряду с правящей «Единой Россией» допустить на выборы отдельную партию национал-патриотов «Родина». Однако ее успех в виде полученных 9 % голосов и собственной фракции в Госдуме встревожил руководителей внутренней политики Кремля. Как бы лидер партии Дмитрий Рогозин, позже разменявший ее на должность путинского чиновника, ни называл свою партию «спецназом президента», допустить существование в публичной политике амбициозной силы, оспаривающей право Кремля эксклюзивно представлять основной народ страны и предлагающей себя власти в качестве контрагента на этом поле, в Кремле не могли. Тем более это было верно в отношении многочисленных русских националистических организаций с откровенно или плохо скрываемым оппозиционным отношением к власти.

Дмитрий Рогозин (фото)

Поэтому, примерно к концу десятых годов происходит зачистка политического русского национализма, пытавшегося стать альтернативой правящей партии в начале — середине нулевых. Однако сам его мобилизационный потенциал власть решает поставить себе на службу, а силой, которая успешно заполняет высвободившуюся нишу аккумулятора русского самосознания, в этот момент становится новая — старая асабийя — Русская Православная Церковь Московского Патриархата. Но чтобы понять, почему это произошло именно в этот момент и как это произошло, нужно отмотать ленту повествования немного назад.

В перестроечные годы внутри РПЦ оформились две конкурирующие фракции — интеллигентского православия, часто обновленческого толка, и народного православия, де-факто черносотенного, ставшего враждебным ельцинской власти в 90-е годы. Отдельно надо отметить появление внутри интеллигентского православия прослойки «детей Арбата», центром притяжения которой становится Александр Мень, таинственно убитый, как и близкий к черносотенной партии Игорь Тальков. Фигурой, удерживавшей вместе эти две фракции был тогдашний патриарх РПЦ — обрусевший балтийский немец Алексий Ридигер. Во взаимоотношениях с властью уже при нем во многом оформилась нынешняя политика РПЦ, заключающаяся в постепенном возврате церкви дореволюционных позиций, но делалось это относительно осторожно, без претензий определять политику государства, которая оставалась прерогативой неосамодержавной (суперпрезидентской) власти.

Однако по мере усиления РПЦ в ней все больше давала о себе знать новая амбициозная партия, не принадлежавшая ни к интеллигентскому, ни к народному православию, но близкая к власти и делающая ставку на сильных мира сего — в политическом классе, бизнес сообществе, спецслужбах. Нейтрализовав фронду церковному истеблишменту и власти со стороны народного православия, она поставила себе на службу основные массовые умонастроения последнего, как Кремль поставил себе на службу умонастроения русского национализма. При этом данная группа абсорбировала оппортунистов интеллигентского православия, а в оформлении ее идеологии приняли активное участие лица с откровенно сионистским бэкграундом вроде Аркадия Малера, еще в 90-е годы называвшего себя красно-коричневым сионистом, а в начале нулевых ставшего глашатаем «политического православия». Эти люди наследовали меневские представления об особой роли и миссии евреев в христианстве и в частности «русских евреев» в «русском православии», но в этот момент политической платформой для их реализации должен был стать уже не перестроечный прогрессивный романтизм, а «новый консерватизм». По сути, эти процессы повторяли то, что к тому времени уже произошло в США — вытеснение «старых консерваторов» (палеоконов) «новыми консерваторами» (неоконами), со значительным присутствием внутри последних вчерашних либералов и леваков, а также евреев в роли авангарда «иудеохристианской» цивилизации. В России эти круги добиваются утверждения политического господства православия, главный вызов которому исходит со стороны трех сил: извне — от «исламизма», изнутри, в том числе со стороны фрондирующей части «арбатских» кругов — от постмодернистского «либерализма» (то, что на Западе называется «левым либерализмом»), и совсем изнутри, со стороны активной части националистов основного народа — от «неоязычества» как основы «нацизма».

Точкой сборки этих церковных кругов становится опытный функционер — митрополит Кирилл Гундяев, которого давно и лично знающие его люди характеризуют как «православного паписта». Не будем забывать, что это не «народное православие», поэтому «православный папист» Гундяев опирается не на субъектность православных масс и рядовых прихожан — братств, союзов как аналог католических экклезий, но на то, что можно рассматривать как аналог католических орденов — воцерковленных элитариев, адептов религиозно-политической доктрины «Русского мира». После смерти патриарха Алексия, причины которой у многих вызывают вопросы, и избрания Кирилла новым патриархом, главным образом, благодаря воинственным клирикам из Украины и Беларуси, РПЦ из религиозно-хозяйственной корпорации превращается в религиозно-хозяйственно-политическую, c явными клерикальными, квазипапистскими установками.

Патриарх Кирилл Гундяев (фото)

И снова напомним в связи с этим то, о чем уже говорилось применительно к клерикальному проекту в России периода борьбы за власть во время т. н. Смуты. Тогда его успешным лидером стал не типичный клирик Гермоген, но Филарет Романов — человек с политическим мышлением, превративший церковь в инструмент политических мобилизации и влияния прежде всего. Поэтому, когда речь идет о клерикализме в русских условиях, этот термин употребляется не в этимологически буквальном смысле власти клира, но в общем — как господства над государством и обществом церкви, воплощением воли которой является не весь клир, но своеобразные религиозно-политические ордена или ложи и клубы, состоящие из части клира и влиятельных мирян — адептов доктрины «Русского мира». В этом смысле частью клерикальной партии не будет какой-нибудь скромный аполитичный иегумен, но будут такие люди как генерал-лейтенант КГБ — СВР и основатель think tank-а русских неоконов РИСИ Леонид Решетников, кошелек «Русской весны» Константин Малофеев и т. п.

Регулярным массовым собранием таких кругов при Кирилле стал Всемирный Русский Народный Собор (ВСРН), в основе которого лежит идеология объединения всего «Русского мира» вокруг РПЦ. В принятой им в 2014 году на фоне т. н. «Русской весны» Декларации Русской Идентичности уже открыто провозглашалось, что русский помимо прочего (языка и т. п.) это человек, «признающий православное христианство основой духовной культуры» и что «отрицание этого факта, а тем более поиск иной религиозной основы национальной культуры свидетельствуют об ослаблении русской идентичности, вплоть до ее полной утраты».

Как уже было сказано, тремя главными угрозами для «клерикальной партии русского мира» были светские либералы, мусульмане и неоязычники. Показательной расправой над первыми, впрочем, равносильной демонстративности брошенного вызова, стало дело Pussy Riot, на примере которого РПЦ показало своим противникам «кто здесь власть». Что касается «исламской угрозы», она виделась не в воинственном религиозном сепаратизме — джихадизме, а в тех мусульманах, которые противостояли ему, имея при этом внутрироссийские амбиции. Источником соответствующей угрозы виделись два фактора — изменение демографического баланса и солидарность мусульман поверх национальных границ, как в России, так и в мировом масштабе. Они позволяли мусульманам претендовать на роль равноправной с РПЦ религиозной общины и требовать признания России не чисто православной, а православно-мусульманской страной. Подобные требования исходили со стороны провластного, но не признающего гегемонию РПЦ Совета Муфтиев России, который апеллировал к надконфессиональному государственничеству и евразийству.

В качестве квинтэссенции «исламской угрозы» клерикальной партией был воспринят проект «русского ислама», представленный, с одной стороны, инициативой методолога Сергея Градировского, с другой, Национальной Организацией Русских Мусульман (НОРМ) и предшествовавшей ей общиной «Прямой путь», созданной бывшим православным священником и помощником Гундяева Вячеславом Полосиным и переводчицей смыслов Корана на русский Валерией Пороховой. В проекте Градировского увидели стремление к исламизации русских, хотя он не раз повторял, что его «русский ислам» это «не русские, принимающие ислам, а ислам, принимающий форму русского», то есть, переходящий на русский язык и объективно интегрирующий российское исламское сообщество поверх национальных перегородок. Процесс этот неизбежно происходит, и констатация этого, а также рекомендации, что с этим делать, в случае с Градировским исходили из рационального государственнического резона, однако, под давлением ястребов из РПЦ проект в итоге был свернут. А вот «Прямой путь» и особенно НОРМ представляли собой «русский ислам» именно как феномен русских, принимающих Ислам, но сохраняющих при этом русскую этноидентичность с претензией на расширение этого явления. И это было воспринято в кругах РПЦ как опаснейший вызов, учитывая как возможность склонения чаши весов в пользу исламского проекта, получающего таким образом «троянского коня» внутри русских, так и оспаривание монополии на них церкви. Для противодействия исламскому фактору во всех его амбициозных проявлениях РПЦ отвела экспертов вроде Романа Силантьева, входящего в руководство ВРНС, и целые институты вроде РИСИ православного чекиста Решетникова, ставших наводчиками репрессий спецслужб против российского исламского сообщества.

Али Вячеслав Полосин (фото)

Что же касается оспаривания монополии РПЦ на русских, угрозу ей представляют как многочисленные религиозные движения вроде Свидетелей Иеговы и протестантов, не имеющие самостоятельного политического проекта, так и альтернативные национальные проекты на религиозной почве, в частности, славянские неоязычники. По массовости последние, возможно, еще уступают баптистами и иеговистам в масштабе всего русского населения, но возможно уже превосходят православных в среде идейных русских националистов. А это представляет угрозу гегемонии не только РПЦ, но и всей государственной мифологии, включая Культ Победы, учитывая ревизионистский взгляд национал-религиозных диссидентов на историю российской государственности, в том числе, периода войны 1941–1945 гг.

Перечисление основных вызовов «русскому проекту» РПЦ позволяет понять содержание последнего. Речь идет об идее «Русского мира», но не в религиозно-нейтральном смысле, в котором одноименный концепт первоначально продвигал методолог Петр Щедровицкий, а как русское языковое и культурно-историческое единство, источником и ядром которого объявляется православие. В таком понимании ты можешь быть причастен к «Русскому миру», будучи не воцерковленным или даже неправославным, однако, только если признаешь господствующую роль православия в нем. В политическом отношении «русский проект» РПЦ мог быть не откровенно антисоветским, учитывая его сергианский генезис (то есть, коллаборационизм по отношению к коммунистической власти), а только сменовеховским, неосоветским. Для истеблишмента подсоветской церкви, который только и мог оказаться у руля церкви постсоветской (как и в целом во главе ее системы оказались советские функционеры) это не представляло проблемы ни доктринально, ни практически. Проблемой в этом смысле была только остающаяся независимой Российская Православная Церковь За рубежом (РПЦЗ), но она была успешно поглощена в ходе т. н. объединения РПЦЗ с РПЦ в 2007 году под личным руководством Путина. К слову, следует отметить, что генерал Лебедь, таинственно разбившийся в авиакатастрофе в 2002 году, видел в РПЦЗ альтернативу РПЦ МП, но его политическая, а после и физическая нейтрализация, видимо, покончила с последней надеждой на субъектное участие потомков русской белой эмиграции в политической и общественной жизни России. После этого на православном поле конкурентами РПЦ остаются только мелкие группы вроде РПАЦ, связанной с либералами, или православных катакомбников (ИПХ), стоящих на позициях антисоветской непримиримости.

Мейнстрим же РПЦ полностью принял идею СССР, Советской России как формы и продолжения исторической России, перемоловшей в итоге коммунизм как временное наваждение. Фактически, именно таким — сменовеховским — путем, а не через победу Белого движения, на которую возлагал надежды Николай Трубецкой, в идейной борьбе за постсоветскую или неосоветскую Россию победу одержало евразийство русских эмигрантов. Взятая на вооружение властью доктрина «Русского мира» включила в себя все ее ключевые постулаты: 1) после крушения коммунизма единство пространства бывшего СССР, должно быть воссоздано под эгидой новой «идеи-правительницы»; 2) народы бывшего СССР представляют собой исторически сложившуюся общность, ядром которой является единство русских, украинцев и белорусов; 3) основой единства русских, украинцев, белорусов является православие, принадлежность к которому делает народы евразийского пространства частью ядра «Русского мира», в то время как на его периферии остаются неправославные народы, признающие господствующую роль русского православия.

Говоря о евразийстве в России, надо, однако, отличать два его типа, путаница в которых часто была причиной недоразумений с 90-х годов прошлого века до конца десятых нынешнего. В советские годы евразийские идеи русской эмиграции развил советский русский ученый Лев Гумилев, которому был свойственен ярко выраженный тюркоцентризм. Неудивительно, что его идеи взяли на вооружение представители отдельных позднесоветских или постсоветских элит в тюркских республиках вроде Нурсултана Назарбаева, настаивающие на равной роли в Евразии славян и тюрок, а также православия и ислама. Подобные идеи вызывали аллергию у всех поборников «исторической России» — белых, красных и сменовеховских, хотя ситуационно к ним иногда апеллировали отдельные их представители вроде Александра Проханова, ставящие во главу угла единство пространства и народов Северной Евразии. Однако в середине — конце нулевых годов в РПЦ победили круги, наследующие де-факто евразийские установки русской эмиграции, для которых характерен ярко выраженный православоцентризм. Оптимальной формой развития тюркских народов в его рамках считается их обращение в православие, с целью чего активно поддерживаются проекты вроде православных татар (при беспощадной борьбе с русскими мусульманами). В свою очередь оптимальной формой «евразийского ислама» считается его максимальная фрагментация, фольклоризация и секуляризация на фоне консолидации и политизации православия как основы «Русского мира».

Надо сказать, что с приходом в патриархи Кирилла Гундяева и потом с возвращением Владимира Путина на третий президентский срок, опять похоронившим надежды околовластных либералов, в частности, на религиозно нейтральную и прагматичную власть, в России — абсолютно вразрез с ее конституцией — формируется гибридный режим, в котором РПЦ фактически берет на себя идеологические, комиссарские функции КПСС. Единственное отличие этой конструкции от советской заключается именно в ее гибридности, в том, что она является не открытой идеократией, в которой все решения проходят официальную оценку идеологического отдела КПСС перед их принятием, но криптократией, в рамках которой подавляющее большинство лиц, принимающих сегодня такие решения на всех уровнях власти, являются адептами РПЦ и ее «Русского мира», а многие из них членами клерикальной партии — кавалерами орденов РПЦ, членами различных ее клубов, послушниками духовников и т. д.

Почему же именно РПЦ как базис и старое евразийство как надстройка заполнили освободившуюся с крахом КПСС нишу политико-идеологической гегемонии? Тому есть несколько причин.

Во-первых, на фоне разгрома всех конкурирующих на русском поле сил с политическими амбициями, явно или потенциально представляющими опасность для власти, РПЦ оказалась наиболее массовой и организованной силой в русской среде, которая стоя «над политикой», попросту заняла расчищенное пространство. Во-вторых, безусловно, в отличие от более свежих конструктов, даже отформатированное КГБ, а до него романовско-готторпским Синодом русское православие, было самой древней массовой русской традицией, при этом сумевшей использовать преимущества как своей формальной традиционности, так и фактического неофитства большинства обращающихся к ней людей. В-третьих, немаловажно то, что по сути мафиозному истеблишменту, родившемуся из конвергенции чекистов, цеховиков, коррупционеров и криминальных авторитетов, органически была близка именно клерикальная версия новой национальной идеи — сугубо магическая, а не более-менее рациональная как предлагали методологи и даже не рационализированная политическая религия вроде марксизма-ленинизма.

По существу характер нового «Русского мира» лучше любых социологов и культурологов описали два современных русских писателя — Владимир Сорокин и Виктор Пелевин. Если подыскивать ему мировые аналоги, наиболее близким, пожалуй, окажется современная «хиндутва» — не «тысячелетняя духовная традиция», а достаточно современный идеологическо-политический конструкт, идейные корни которого, кстати, уходят примерно в ту же эпоху, в которой в XIX веке рождалась пресловутая «русская идея». Учитывая то, что т. н. индуизм в реальности представляет собой множество, порой догматически антагонистических традиций, основная идея политического концепта хиндутвы заключалась в объединении ее адептов на политической почве, от обратного — в пику местным мусульманам и христианам. Также и «Русский мир» сегодня может гротескно сочетать в себе почитание Николая II и Сталина, противопоставляя весь этот винегрет цельным политическим и религиозным доктринам, будь то внесистемные либералы, националисты, мусульмане, протестанты, родноверы, альтернативные православные и т. д., адепты которых не хотят принимать его шизофренических культов. Впрочем, надо отметить, что энтропийная сила «Русского мира» такова, что он умудряется в индивидуальном порядке окислять в себе и отдельных представителей этих гештальтов, как произошло с национал-демократами или родноверами, отправившимися воевать за «Новороссию».

Тут мы закономерно подходим к событиям т. н. «Русской весны», которые и стали апогеем проявления «Русского мира» — тот наглядный случай, когда онтология некоего явления выявляется через его генеалогию. «Русская весна» стала ответной реакцией на вызов Майдана и его восстания, укорененных в казачьем мифе политического украинства, которое бросило демонстративный вызов трем онтологическим столпам «Русского мира»: 1) криминально-олигархической системе (донецкие), защищенной полицейщиной, олицетворяемой «Беркутом»; 2) Культу Победы, на который посягали «бандеровцы»; 3) сакральному статусу русского языка и «канонической церкви», то есть, монополии русскоязычной культуры и РПЦ на постсоветском пространстве и особенно в такой центральной для них точке как Украина.

Не будет ни малейшим преувеличением сказать, что именно борьба за Украину была, есть и будет важнейшей для выживания «Русского мира», как с символической (метаполитической), так и с практической точек зрения.

На символическом уровне это борьба за его историческую легитимность, а точнее претензии быть «тысячелетней исторической Россией», то есть страной — преемницей не только Московии, но и Киевской Руси. Отсюда и символическая роль Крыма как ее «крещельной купели», возвращенной в «родную гавань». Лишь такая постановка вопроса оправдывает не только нынешнюю политику России, но и весь ее исторический нарратив — никоновские реформы, подготовившие объединение Московии с Украиной в единой Империи, ее экспансию на Кавказ и Балканы под руководством как императоров, так и генсеков, вызванное этим участие в мировых войнах. Отказаться от Украины и Беларуси и признать, что генеалогически Россия происходит не из Киевской Руси, а из Московского княжества, сформировавшегося в тени Золотой Орды, под сильным культурно-политическим влиянием Востока и в зоне поздней колонизации славянами финских и балтских территорий с их креолизацией и северо-восточным менталитетом, проявившим себя в особой религиозной традиции, значит проблематизировать весь ее исторический путь, начиная с Романовых, как путь имперский, а не национальный.

Не менее важна Украина для «Русского мира» и с практической — геополитической и демографической — точек зрения. Геополитически, несмотря на контроль над Крымом и Черным морем, пока между Россией и балканским регионом вбит сухопутный клин как минимум вдоль Причерноморья (т. н. Новороссия), не может быть и речи о реализации панславистских и неовизантийских амбиций, замкнутых на Москву. На этом фоне возвращение в это пространство греческого Фанара загоняет русское православие в ту нишу, из которой его архитекторы так старательно пытались выбраться, начиная с никоновских реформ.

С геополитикой и мета-политикой непосредственно связана и демография, так как отрезанная от Украины и славянского мира, вдавленная в Среднюю Азию и Китай Россия оказывается пространством, в котором стремительно размывается и замещается демографическая основа православной гегемонии с ее «русской идеей» и «русским миром». Если в позднесоветские годы попадание в русские сдерживалось принципом определения паспортной национальности по родителям или одному из них, то нынешняя русскомирно-россиянская система стремится перемолоть население страны в россиян как русских в широком смысле этого слова, пока увеличение в их массе удельного веса неславянского, прежде всего мусульманского населения не поставит под сомнение культурные основы такой «российской нации». Отсюда и курс на языковую русификацию номинально сохраняющихся национальных республик, и раздача российских паспортов жителям донецкой и луганской «республик».

В ходе незаметного перехода от квазилиберально-западнической ориентации к идеологии «Русского мира» у новой культурной гегемонии появился еще один ревнитель — армяне, все больше замещающие «детей Арбата» в нише провластной пропаганды и «производства массовой культуры». Этот процесс закономерен, так как XX век подорвал демографический потенциал «русских евреев», а именно ашкеназов и прежде всего сам источник воспроизводства их этнической среды в виде местечек и кагалов, уничтоженных нацистами и добитых коммунистами. Поэтому «русские евреи» будут превращаться в реликт, в своей массе все больше становясь русскими с еврейскими корнями, в то время как верноподданные армяне в России какое-то время еще будут переживать демографический подъем, вызванный их притоком в нее после распада СССР. При этом и «русские армяне», и «русские евреи» в неоимперском истеблишменте равно едины в неприятии перспектив «исламизации» России, пугающих их на фоне демографического упадка русского этноса и роста численности этносов кавказско-азиатских. Однако в качестве оптимальной альтернативы этому первые тяготеют к эскалации экспансионистской политики «Русского мира» («Не было бы Сирии, не было бы Антиохии, не было бы православия и не было Руси. Это наша земля», — Семен Багдасаров), тогда как значительная часть вторых тяготеет к примиренчеству и перезагрузке отношений с Западом и в целом возвращению России на рельсы, с которых она сошла после прихода Путина на третий президентский срок в 2012 году.

Семен Багдасаров (фото)

Партия войны, партия мира и партия балансирования между ними — вот развилка из трех путей, перед которыми оказалась Россия позднего путинизма с ее «Русским миром». Последний вполне соответствует оруэлловской формуле «мир это война», так как «Русский мир» может быть утвержден только при победе в таковой и обрушении нынешнего статус-кво, которое работает на его медленную экономическую, демографическую и политическую деградацию. Целями этой войны является в глобальном масштабе обрушение западного истеблишмента и порядка, а в региональном — объединении вокруг России славянских и православных народов, в первую очередь Украины и Беларуси на платформе «Русского мира». Начавшись с Крыма, вся эта эпопея чревата повторением истории с Крымской или Первой мировой войной, порожденной ровно теми же амбициями — ведь потенциал распилочной путинской России явно не выше России николаевской, ни первой, ни второй. Альтернатива же мира вовне и новой перестройки внутри явно больше несовместима со сформировавшимся в стране режимом. Проблема в том, что для потенциально настроенных на них кругов внутри этой системы в отличие от прежней перестройки непонятно, ни под какую новую конструкцию внутри страны эту систему можно демонтировать или обрушить, ни чьей поддержкой извне для этого можно заручиться, учитывая происходящую на глазах трансформацию мировой системы. Поэтому «прагматики» внутри существующего режима будут пытаться действовать по формуле Троцкого «ни мира, ни войны», но только армию при этом не распускать и завоеванных позиций не сдавать — по крайней мере, пока развитие ситуации не потребует от них выбрать или одно, или другое. Вопрос в том, как долго у них это получится делать.

22. Русские альтернативы и русский тупик

Драматизм данного момента русской истории заключается в том, что несмотря на очевидную тупиковость «Русского мира», все существующие альтернативы ему на поверку оказываются несостоятельными.

В свое время «Русский мир» заместил нишу, которую был нацелен занять русский национализм. И это, и предшествовавшие этому события, и их дальнейшее развитие продемонстрировали несостоятельность русского национализма как политически-субъектного явления, его инструментальный характер. Стихийный русский национализм использовали и цари, и поздний Сталин, использует его и Путин, сам себя объявивший «главным русским националистом». И всегда это происходило по формуле, выведенной грузинским философом Мерабом Мамардашвили: «Россия существует не для русских, а посредством русских», при том, что сама «Россия» выступает как синоним контролирующей ее асабийи.

Исторические реалии таковы, что русский фактор может быть только приложением к чему-то и работать только опираясь на что-то, что в свою очередь его использует, будь то Императорский дом, Коммунистическая Партия, Церковь, КГБ-ФСБ, Администрация Президента или сложный конгломерат таковых как сейчас. Имея собственное этническое измерение, русская стихия не выстроена как этносистема, не центрирована вокруг собственных этнической элиты, низовых и срединных институтов самоорганизации, а потому реактивна, а не проактивна, и в силу этого легко манипулируема политическими субъектами, ей внеположными.

На этом фоне только гражданский национализм теоретически мог бы быть жизнеспособной альтернативой использованию русского фактора правящими асабийями исчерпавшей себя империи. Гражданский не в смысле отрицания им этничности, а в смысле проявления таковой в сообществе граждан, образующих нацию в классическом новоевропейском смысле и осуществляющих ее суверенитет. Именно на этот вариант нацелены сегодня демократические оппозиционные силы от Алексея Навального до Михаила Ходорковского, заявляющие об идентичности повесток создания политической русской нации и ее государства и создания гражданского, демократического, правового государства и общества.

Но с этим проектом есть серьезные проблемы. Одна из них — внешняя. В принципе, в отличие от СССР Россия в нынешних границах представляет собой страну, достаточно гомогенную в культурном и этническом отношении. Самый обособленный блок внутри нее представляет собой Северный Кавказ, причем, внутри него можно выделить западную часть с относительно высокой долей русского населения и восточную, где оно осталось в минимальном количестве. В последней бельмом на глазу российских демократов является Чечня, которая де-факто просто встала в свое время на тот же путь национально-государственного самоопределения, что и другие союзные республики, но не имела статуса таковой, за что и заплатила огромную цену. Но ведь ее заплатила и сама Россия, решившая воспрепятствовать самоопределению Чечни любой ценой. Фактически именно в двух чеченских войнах в ней и родилась та привыкшая действовать вне закона истребительно-репрессивная машина, которая со временем распространила свои методы и на остальную страну, подмяла ее под себя, как рак сожрав изнутри не успевшее развиться и встать на ноги российское демократическое общество.

Мераб Мамардашвили (фото)

Сегодня Чечня представляет собой почти моноэтнический регион, подчиненный на основе лично-коллективного вассалитета Рамзана Кадырова и его асабийи Владимиру Путину как вождю правящего пула российских асабий. Российские демократы вроде бы хотят разрушить систему последних, хотя не все с этим очевидно, но в таком случае снова возникает вопрос, а что же делать с Чечней? Алексей Навальный как-то сказал, что Рамзана Кадырова можно отстранить от власти в Чечне так же, как это было сделано с Саидом Амировым в Дагестане, которого захватил высадившийся с вертолета спецназ и транспортировал в Россию. Но все же силовой ресурс Кадырова и кадыровцев (!) несопоставим с амировскими, в связи с чем подобные рассуждения напоминают заявления министра обороны России Павла Грачева о возможности захватить Грозный «за два часа, одним парашютно-десантным полком». Но главное, для чего вообще идти на все эти риски? Захочет ли население Чечни влиться в процесс строительства российской гражданской нации? Такую готовность, кажется, демонстрирует Ингушетия с ее гражданским движением, живым благодаря тому, что в отличие от Чечни она не была раскатана в асфальт в войнах, в масштабе небольшого народа сопоставимых с масштабом войны 1941–1945 гг для русского народа. Но это только в том случае, если российская гражданская нация будет мыслиться в первую очередь как гражданское общество, с возможностью проявления и представительства внутри него групп с разными внутренними идентичностями, при широком федерализме, то есть, как нация американского типа, а не французского, гомогенизируемая на основе господствующей культуры.

Однако и в этом случае неочевидно, что моноэтническая Чечня, насильно лишенная сперва де-факто суверенной дудаевской государственности, а затем кадыровской квазигосударственности захочет оставаться в России. В отличие от Ингушетии та часть ее общества, которая находится в оппозиции к нынешним властям республики, практически консолидирована на позициях необходимости восстановления собственной государственности. Препятствовать этому силой для гипотетической молодой демократической России 2.0. будет означать встать на тот же путь, который в итоге привел к летальному исходу демократическую Россию 1.0. Вставать же на путь переговоров с Чечней о ее отделении, означает возможность в будущем постановки такого вопроса с другими республиками, начиная с остального восточного Кавказа — Дагестана и Ингушетии. Далее эти риски уже будут снижаться по мере уменьшения в республиках доли титульных наций и возрастания доли русского населения, удельный вес которого, по идее, и должен определять безусловность или условность сохранения тех или иных регионов в составе России на тех или иных принципах, которые уже можно обсуждать.

Однако главная проблема такой гражданской нации это не проблема сохранения контроля над спорными регионами, которая исторически в России решается имперской системой. Главная проблема — это изменение самой этой системы, без которого гражданская нация так и останется фикцией и приложением к империи, как это есть сегодня с провозглашенной Кремлем «российской нацией».

Как мясные котлеты не приготовишь без мяса, так и гражданскую нацию не создашь без граждан, а именно без их необходимого количества. И проблема тут в русских гражданах с упором не на русских, а именно на гражданах, то есть, в том, сколько среди русских (в широком смысле) настоящих граждан, способных быть создателями, владельцами и хранителями республики, то есть, общего политического дела. Пока картина выглядит так, что таковых меньшинство даже в крупных городах, которые по уровню своего развития могли бы жить в гражданской республиканской системе, однако, аморфное или враждебное ей большинство, благодаря пассивности и поддержке которого господствует имперская система, не позволяет ему этого.

Если проблема сил, выступающих за республику и гражданское общество, заключается в том, что они могут рассчитывать только на меньшинство активных и сознательных граждан, то т. н. «левые силы» рассчитывают сегодня на поддержку снова нищающего в результате «гениальной» внешней и внутренней политики Кремля большинства.

Рамзан Кадыров на смотре своих сил (фото)

Однако помимо чисто практической проблемы с ведущей из этих сил — КПРФ, которая всю свою историю была и остается инструментом нейтрализации сопротивления власти, а отнюдь не свержения последней, их сущностным пороком является поддерживаемый ими социально-исторический нарратив. Главной историко-генеалогической проблемой советизма является то, что будучи зачатым в борьбе за обретение гражданской и национальной субъектности, в своей партийно-идеологической утробе он изначально сформировался и появился на свет в том виде, который исторически несовместим с этими задачами. По мере его развития этот генетический порок проявлял себя все более явно. Еще при Ленине советско-партийная среда бурлила живыми дискуссиями и низовыми инициативами, что было наследием периода революционной борьбы до установления однопартийной диктатуры, которая впоследствии свела их на нет. Но показательно, что наивный дискурс возврата к ленинскому наследию и преодоления наследия сталинизма, так популярный (и даже в каком-то смысле официальный) в позднесоветские годы, в нынешней российской левой среде почти невостребован. Напротив, доминирующим архетипом и ориентиром современных российских левых является именно сталинизм, то есть, культ «сильной руки», массовых репрессий, экстенсивного развития, отношения к человеку как к винтику механистической системы.

Понятно, что в таком виде российская левая не является левой в современном западном понимании. Она представляет собой советский реваншизм, то есть, стремление к восстановлению советизма как продукта не социал-демократического мышления, носителями которого в российской истории остались невостребованные ею меньшевики и эсеры, а магистральной для нее «политической культуры» всесилия власти и бесправия граждан.

Зачастую приходится слышать, что не стоит зацикливаться на историческом символизме, а потому следует принять советскую ностальгию как данность, своего рода миф, который можно наполнить нужным практическим содержанием, используя активы советского наследия и не принимая его пассивов. Да, в практическом отношении нации и представляющим ее политическим субъектам, формирующим пригодный для их целей исторический нарратив, нет смысла отказываться от конкретных достижений тех или иных эпох, что равно относится как к советскому, так и к предшествовавшим ему периодам русской истории. Однако реваншизм это ведь не про использование достижений, которых остается все меньше, а про возврат к самой матрице, то есть, попытку доказать, что этими достижениями она обязана тому, к чему нам снова предлагают вернуться. И это при том, что история продемонстрировала полную несостоятельность советского проекта, разложившегося изнутри и утилизированного им же порожденной элитой. Поэтому, если говорить об исторически перспективной версии русской левой, то таковая должна будет вести свое происхождение от эсерства, народничества или бакунинского анархизма, но никак не из реального советизма, представляющего собой очередной извод имперской магистрали русской истории.

Есть и другая разновидность «красного дискурса», на которой следует отдельно остановиться — т. н. «национал-большевизм», представленный разными группами и персоналиями, которым свойственно воспринимать «советский проект» как русский национальный, в радикальной версии — противопоставленный колониальной по своему характеру «романовской» (романовско-готторпской) империи. Такой взгляд породило сочетание двух мыслительных парадигм, особенно распространенных среди «русских патриотов» — склонности выдавать желаемое за действительное, потом подгоняя под это желаемое аргументы, порой, самые фантасмагорические, и крайний конспирологизм, вытекающий из нее же, то есть, нежелания принимать суровую реальность, как она есть, вместо чего у нее ищется «второе дно».

Очевидная же реальность советского проекта с момента его утверждения и до его падения была недвусмысленно, открыто и аргументированно обоснована его официальной идеологией — марксизмом-ленинизмом. Из нее следует, что советский проект от начала и до конца мыслил себя как проект интернациональный, то есть глобальный, основанный на вероучении его жрецов — Маркса и присвоившего себе право быть его толкователем Ленина. То, что оставленные последним адепты в сжатые сроки примитивизировали это вероучение, сведя его к культу, а последние их поколения в большинстве не только не верили в него, но и толком его не понимали, дела не меняет — «советский проект» утвердился вместе с идеологией марксизма-ленинизма и потерпел крах тоже одновременно с ней.

В русском большевизме, конечно, можно находить реальные или мнимые «национальные» корни — коллективизм, общинность, мессианство, неотмирность, жажду справедливости и т. д., и т. п. Однако надо очень четко понимать — все это было присуще широкому революционному и освободительному движению на рубеже XIX и XX веков, особенно его «народнической» части. Однако в «естественном отборе» внутри этого движения победила сплоченная партийная секта со своей фундаменталистской идеологией, точно так же как в Германии в 20–30-х годов в аналогичном отборе внутри широкого националистического (фелькише) движения победила вождистская партия с не менее фундаменталистской идеологией, непримиримая к конкурентам. Только если в Германии она была условно национальной (почему условно, см. в главах 14 и 18), а в России интернациональной, глобалистской и абсолютно западной по своему идейному генезису.

То, что эта идеология в лице ее носителей оседлала какие-то стихийно национальные элементы и мотивы не только не отменяет субординации между ними, но и не противоречит ее интернационализму, как мы это показали в главах 15 и 16. Конечно, можно понять «патриотов» красного извода, которым хочется верить, что на смену трехвековому колониальному западническому правлению в 1917 году пришло истинно национальное, но что поделаешь — это абсолютно не соответствует действительности. Силы, взявшие власть в 1917 году, были не менее западническими и колониалистскими по отношению к туземцам и их отличие от «Романовых» в этом смысле можно усмотреть в том, что они не хотели примиряться с ролью России как периферии в мир-системе с западным ядром, но пытались создать вместо нее новую, где она будет центром. Но ведь и вступление «Романовых» в первую мировую войну можно объяснить тем же желанием, как и предшествующие этому три четверти века соревнования с Англией — разгромившая на континенте Германию и Австрию, взявшая под контроль столь желанные «проливы» Россия тоже из сырьевой периферии могла бы превратиться в центр мира — и именно срыв этой программы белые «булкохрусты» вменяют в вину красным, чуть ли не обвиняя их в работе на Англию.

В действительности предпосылки для национальной революции в России благодаря империалистической авантюре «Романовых» к 1917 году были, как была и сила, объективно представляющая соответствующую повестку — эсеры. О том, почему у них не получилось, а у большевиков получилось мы уже не раз писали и повторяться не будем, но надо четко осознать — в этот момент национальная революция потерпела поражение и победил интернациональный догматический проект западного происхождения, оседлавший и нейтрализовавший ее.

Но самые драматические последствия для «русского фактора» имел сталинизм, который взял его на вооружение. В отношении к Сталину обычно принято исходить из антагонизма двух видений — «интернационалистского» (троцкистского) и «национал-большевистского». Первый вменяет Сталину в вину то, что от интернационализма ленинской поры он перешел к «великодержавному русскому шовинизму», второй же именно это ставит ему заслугу. При этом упускается из виду, что в отторжении мейнстримных форм имперского исторического нарратива и культуры, которые без разбора рассматриваются как «русофобия» из-за отождествления с последними «русского», присутствовали две составляющие. Что свой мотив отторжения этого «русского» был у идейных коммунистов, представляющих завоеванные или дискриминируемые им народы вроде поляков и евреев, это понятно. Однако был не менее мощный поток, отторгающий это «русское» изнутри, проявивший себя в частности в творчестве поэтов и мистиков Серебряного века, императивом которых было обновление русской культуры и жизни и создание их новой формы (Хлебников, «Скифы», в известной мере даже Маяковский, а также Андреев, Мережковский, А. Толстой и т. д.).

Свергая господствующий исторический и культурный нарратив, революция, изначально общая, реализовывала устремления обоих этих направлений, но дальше уже наступала развилка. Победившие национальную революцию интернационал-большевики свергли ненавистных обоим революционным направлениям имперских кумиров, но тут же установили на их место новых, собственных. Как же понимать произошедшую после этого и осуществленную Сталиным «реабилитацию русских истории, культуры и патриотизма»? Это была самая настоящая конттреволюция, но по отношению не к интернациональной революции, как это представляют троцкисты, ибо как мы показали в соответствующих главах, постановка ей на службу «русского фактора» была необходима для ее выживания и последующей экспансии. Это была конттреволюция именно по отношению к несостоявшейся русской национальной революции, победа которой предполагала бы деконструкцию «романовских» нарративов и форм с национально-революционных русских позиций. Сталин же вместо этого просто восстановил эти формы, покрыв их марксистким лаком — ведь русские были нужны ему в прежнем, удобном для использования виде имперского народа, тружеников, воинов и культуртреггеров-колонизаторов. Так что, перекрыв русскую национальную революцию в целях своего интернационального проекта, в итоге коммунисты осуществили имперскую реставрацию, отформатировав под них русский фактор и лишив его собственной субъектности.

Стремление рассматривать догнивающие остатки этого интернационал-имперского проекта как основу русского национального мифа — безумие. Но таким же является и противопоставление ему мифической «исторической России», якобы существовавшей только до победы большевизма, а после нее исчезнувшей, а не мутировавшей, как это на самом деле было. Среди сторонников такой ретро-ориентации выделяются два направления: февралисты и префевралисты. Несостоятельность дискурса первых, рассматривающих демократическую революцию и Учредительное собрание последними формами такой «исторической России» очевидна. Как уже было отмечено, фактически Учредительное собрание, что следует как из его названия, так и из состава победивших на нем сил и принятых ими решений, пыталось учредить не просто новую форму правления, но новое государство — на принципах, противоположных предшествующей «исторической России». Поэтому куда логичнее в этом отношении префевралисты, то есть, те, кто понимают, что отрицанием «исторической России» был не только Октябрь, а уже Февраль, по крайней мере, в том виде демократического революционного движения (а не верхушечного кадетско-октябристского переворота), кульминацией которого должно было стать Учредительное собрание.

Однако какую «историческую Россию» до февраля 1917 года можно взять за основу строительства нового или восстановления старого государства? «Дом Романовых»? Ну так он вполне уютно устроился уже в путинской неосоветской России, получает в ней всякие почести и привилегии и раздает права дворянства ее истеблишменту, так что даже формальное приведение его к власти уже было бы вписано в «сменовеховский» сценарий. Дореволюционные государственные институты? Но они невозможны без своего наполнения — бюрократии Готторпского государства со специфическими внутренними культурой и этикой, которые поддерживали в них жизнь. Нет уже в целом и того правящего класса с германской закваской, который уже давно сменили другие этноэлитные группы, как нет и того офицерства, того купечества, мещанства и даже тех рабочих и крестьян, без которых восстановление России до февраля 1917 года обречено быть химерой.

Если же говорить о монархизме как форме традиционализма, то для этнических русских брать за его основу Дом Романовых — это такое же безумие как брать советский проект за основу русской левой или рассматривать сталинизм как кульминацию русского национального самосознания. Романовское правление было не просто антинациональным по отношениям к великорусам, оно было инверсивным по отношению к их княжеско-царскому легитимизму, веками завязанному на создателей и правителей Руси — Рюриковичей. В 1612 году не сумела победить не только великорусская национальная революция, не произошло и восстановления традиционно-легитимной власти дома Рюриковичей, при множестве живых и достойных представителей которых на трон возвели явных авантюристов и проходимцев. Даже если принять их официальную версию о родстве по женской линии с Рюриковичами через первую жену Ивана IV Анастасию «Романовну», это уже является попранием княжеско-царских принципов наследования рода по прямой мужской линии, запечатленной в Y-ДНК. Не мудрено, что с таким подходом уже и сама династия Романовых, начиная с Анны Иоановны превращается в фикцию, последние полтора века прикрывающую правление Готторпской династии (серьезные люди, но причем тут русские?). Однако в реальности как показал русский историк и генеолог Иван Яковлев, даже такое «седьмая вода на киселе» родство Романовых с Рюриковичами основано на фальсификации, так как никакой Романовой жена Ивана Анастасия не была. То есть, перед нами непрерывный многовековой шахер махер, являющийся сплошным издевательством над не только национальными, но и традиционалистскими принципами знающих свою историю русских.

Если обращаться к краху т. н. «исторической России до 1917 года», есть еще одно направление в рамках русской мысли, которое совершенно верно выводит его из ее же парадигмы развития, которая закономерно привела ее к Октябрю. Конкретно речь идет об империалистической, панславистско-царьградской парадигме, результатом которой стала Первая мировая война, коллапс петербургской империи и — добавим от себя — создание империи коммунистической, в значительной степени эту парадигму реализовавшей на основе модернизированной мессианской политической религии. Осмысляя катастрофу «исторической России», Александр Солженицын логично пришел к признанию порочности экспансионистского южного и западного векторов политики империи последних двух веков, что в свою очередь привело его к вопросам, поставленным еще т. н. славянофилами — о ломке никоновских и последовавших за ними петровских реформ, трансформировавших Россию из (прото) национального государства в бескорневую империю.

Человеком, который развил солженицынские интуиции в цельную концепцию русской геополитики на рубеже XX–XXI веков, стал Вадим Цымбурский, автор доктрины «остров Россия». Именно он постулировал в свое время распад СССР как шанс, но не с либерально-западнических, а с русско-национальных позиций, требующих, однако, осмысления возникших в результате него реалий как в ретроспективе русской истории, так и в перспективе истории мировой. Цымбурский констатировал, что крах мессианского советского проекта поместил русских в границы накануне петровских реформ, но если подавляющее большинство «русских патриотов» видело в этом «отбрасывании к границам XVII века» катастрофу, то он видел шанс вернуться на рельсы органического национального государства, с которых Россия сошла, поддавшись соблазну «похищения Европы». Чтобы покончить с этим соблазном окончательно, он призывал осознать, что ныне центр тяжести этой новой-старой или «второй Великороссии» находится не в Москве или Петербурге, которые в качестве столиц тянут ее на имперское дно, но в ее «урало-сибирской скрепке», куда он призывал перенести политический центр страны, чтобы из него смотреть на ее реальное положение на карте мира.

В пересменке между раннеельцинским «дерибаном» и путинским разворотом к сменовеховскому неосоветско-имперскому реваншизму «русского мира» Цымбурский оказался невостребованным «пророком» своего Отечества, гласом вопиющего в пустыне, концепция которого, пожалуй, была единственно возможным прочным фундаментом под существование и развитие государства, механически возникшего в границах РФ. Под конец своей жизни, уже будучи больным терминальной стадией рака, он подвергся травле со стороны «ястребов» за призывы действовать максимально осторожно в ходе военного конфликта в Южной Осетии в 2008 году и, чтобы не скатываться к прямой конфронтации с Западом (от ориентации на который он был далек) привлечь в нее миротворческие силы ЕС. Была и еще одна позиция, которая принципиально разводила его с ними — до своих последних дней он считал правящую в России верхушку паразитическим классом ликвидаторов ее наследия и потенциала, называя их ликвидационной комиссией ЗАО РФ, в то время как «младопатриоты» вовсю приветствовали путинское «вставание с колен».

Однако нельзя не признать, что был один принципиальнейший пункт, в котором концепция Солженицына-Цымбурского не выдерживала проверки на прочность, что в последующем показала т. н. «Русская весна». При всем их нео-великорусизме и признании расхождения исторических путей великорусов и украинцев, их вцепленность мертвой хваткой в т. н. русскую часть Украины в виде пресловутой «Новороссии» или левобережной Украины, уже не говоря о Крыме, должна была привести и в итоге привела их парадигму к нейтрализации «Русским миром». Трудно спорить с путинскими «младопатриотами» и «неоконами» в том, что доживи Солженицын и Цымбурский до 2014 года, и они бы приветствовали и «Крымнаш», и «Русскую весну», хотя и вряд ли были бы довольны итогами последней. Однако это ровно тот случай, когда сказав А, приходится говорить и Б, потому что из «Русской весны» вытекает уже сменовеховско-евразийская реальность «Русского мира», предполагающая возврат к той имперско-экспансионистской и панславистской парадигме, которую нео-великорус Цымбурский считал гибельной для России как (несостоявшегося) национального государства.

Вадим Цымбурский и его книги (фотокомпозиция)

Размышляя о причинах, не позволивших нео-великорусам Солженицыну и Цымбурскому разорвать имперскую пуповину, нельзя не прийти к выводу, что они так и не сумели преодолеть свой собственный полуукраинский бэкграунд, не позволивший им пойти до конца в оценке структуры и соотношения великорусской и украинских идентичностей. Неудивительно, что у русских с украинскими корнями был велик соблазн воспринимать т. н. Новороссию и Донбасс, являющиеся зоной русско-украинского пограничья, в качестве продолжения выбранного ими русского, а не отторгнутого украинского начала.

Впрочем, на этих русских территориальных претензиях к Украине следует остановиться. Все ясно с т. н. «Новороссией», а именно прилегающими к Крыму землями северного Причерноморья, завоеванными при Екатерине II. Как уже писалось, их «русская колонизация» осуществлялась с привлечением лояльных будущих русских подданных с миру по нитке — сербов, греков, армян, молдаван и т. д., и в этом ряду и великорусов, которые в т. н. Новороссии не составляют этнического большинства ни сейчас, не составляли они его и в Российской империи накануне ее падения. Все это была колониальная городская русифицированная прослойка пестрого этнического состава, которую Иван Ильин апологетизировал описанием ее типичного представителя — «папа — турок, мама — грек, а я — русский человек». Но окружена она была этнически украинским сельским морем, которое закономерно начало затапливать эти колониальные городские островки, хотя в силу их языковой русифицированности этот процесс долгое время оставался закамуфлирован. Та же история с большей частью Донбасса, которая является этнически украинской территорией, русифицированной в языковом отношении и разбавленной в демографическом мультиэтническими российскими колонистами в дореволюционный и советский периоды.

С Крымом ситуация иная — он не был этнически украинским, как и «Новороссия» он стал объектом имперской демографической колонизации, начиная с Екатерины II, с той существенной разницей, что в нем продолжали держать демографическую оборону кырымлы — крымские татары, та их часть, которую России не удалось выдавить в Турцию. Однако что не сделали цари, доделал Сталин — кырымлы, вместе с рядом других «неблагонадежных» автохтонов Крыма вроде крымских болгар, немцев и т. д. массово депортируют в 1944 году, после чего начинается новая история Крыма.

Вроде бы этот Крым русский по такому же принципу и такому же праву военного трофея как и завоеванный, вычищенный от немцев и заселенный осколок Восточной Пруссии — Калининградская область. Но есть несколько «но». Во-первых, в отличие от немцев кырымлы не воевали против Советского Союза, а наоборот были его гражданами и многие из них воевали за него. Коллаборационизм в их среде, даже если встать сейчас на строго советскую точку зрения, был никак не больших масштабов, чем среди русских (в том же Крыму, где немцы назначали бургомистров из их числа) или украинцев. То есть, за что в отличие от немцев наказывать за поражение в войне крымских татар как народ совершенно непонятно. Но это не единственная, хотя и важная проблема «русского Крыма». Его передача из состава РСФСР в состав УССР не была «подарком» Украине, как принято считать — пришедший в упадок после выселения коренных жителей полуостров повесили на баланс союзной республики, снабжающей его водой и энергией, по естественным, географическим причинам. Которые заключаются в том, что Крым прилегает к Украине, а не Великороссии, с коей теперь он соединен искусственным Крымским мостом. Все это хорошо понимают русские имперцы, которые признают, что сам по себе Крым — это чемодан без ручки, что присоединять его имеет смысл только вместе со всей Новороссией, то есть, в рамках возврата к общерусскому имперскому проекту.

Единственной этнической великорусской территорией, на которую Великороссия могла бы предъявить претензии с позиций этнического национализма является часть Донецкой и Луганской областей, в которых великорусы осели еще во времена Московского государства. Однако во-первых, будем называть вещи своими именами — путинская, неосоветская Россия содержит сегодня ДНР и ЛНР не в качестве этнических великорусских территорий (напомню, что Путин считаем русских и украинцев «одним народом»), а в качестве бастионов «русского мира», которые он на своих условиях стремится обратно впихнуть в Украину, чтобы разложить ее как национальное государство и вернуть в орбиту империи. Во-вторых, если при создании союзных республик к УССР была прирезана часть великорусской территории, то к РСФСР было прирезано куда больше территорий, которые либо не являются великорусскими в принципе, либо являются объектами украинских этнических притязаний. В первую очередь речь идет, конечно, о Кубани, и я даже не о ее автохтонном населении, выдавленном при завоевании Россией — черкесах, а о том, что жило в нем на момент создания союзных республик. Кубань примерно до 30-х годов прошлого века была этнически украинской или как минимум казачьей, если выделять казаков в отдельный этнос, хотя надо помнить, что кубанские или черноморские казаки это главным образом переселенные запорожские казаки — отсюда там такое обилие людей с фамилией на «-ко». То есть, в принципе даже одна Кубань обнуляет великорусские этнические претензии к Украине в связи с международно признанными границами двух стран. А ведь есть еще и Северщина — территории Белгородской и Курской областей, населенные потомками северян — этнообразующего украинского компонента, и тот же Белгород входил на этом основании в состав Украинской державы Скоропадского и позже УНР до 1919 года.

Поэтому по уму, рассматривая Россию в логике великорусского проекта, не стоило бы поднимать эти вопросы, как не поднимали их между собой Украина и Беларусь, государственная граница которых проходит по этнотерриториальной украинско-белорусской чересполосице. Но среди «русских патриотов» оказалось слишком много людей, чьи комплексы «русских украинцев» слишком дорого обошлись для собственно русского, великорусского проекта, в очередной раз не состоявшегося и соскользнувшего в имперскую пропасть.

В свое время, в начале 90-х годов уроженец первой столицы независимой Украины по фамилии Савенко, более известный миру как Эдуард Лимонов эпатажно предложил законопроект, требующий от кандидатов на пост президента России иметь обоих русских родителей, сделав исключение только для тех, у кого один из родителей принадлежит к другому народу «общерусского древа». Лимонов таким образом тогда хотел отсечь от борьбы за лидерство в русской политике представителей ее «ближневосточного» сегмента, однако, как показала практика (в том числе и его собственный пример), для великорусского национального становления оказались наиболее проблемными именно те, кто в силу неспособности разделить и отрефлексировать собственные русские и украинские корни, делают русскую политику заложником своих полуукраинских сантиментов. При этом, надо оговориться, что, конечно, решением этой проблемы являются не «нюрнбергские законы» и требования к отсутствию у великорусского идеолога или лидера украинских или каких-то других корней (на примере того же Путина, считающего русских и украинцев «одним народом», видно, что это не панацея), но четкое осознание таковым характера своей великорусской идентичности, ее генезиса и этнографического ареала.

В этом смысле проблема несостоявшегося великорусского возрождения тесно связана с другой темой — несостоявшегося возрождения старообрядчества в целом и политического старообрядчества в частности. Если точкой отсчета кризиса и перерождения Великороссии рассматривать Никоновские реформы (хотя на самом деле, ей следует считать победу асабийи Романовых над несостоявшейся великорусской национальной революцией), то именно возврат к московскому древлеправославию должен был стать религиозной программой великорусского антиимперского национализма, а политические выводы из него — основой новой национальной политической теологии, по сути сформулированной Цымбурским. Однако именно этот потенциал старообрядчества как платформы великорусской национальной реставрации был нейтрализован, в том числе теми, кто увел его в сторону белого или даже красного имперства. В итоге вместо великорусской теологии сопротивления империи отчуждения, как в ее белой, так и в ее красной формах, старообрядчество превратилось в фольклорную «духовность», которую можно пристегивать хоть к мифологии «исторической России до 1917 года», хоть к откровенному сталинизму.

Тот факт, что великорусское возрождение не сумело состояться тогда, когда для этого представилась оптимальная возможность, а «русскую идею» снова унесло в имперство и «русский мир», заставляет задаться принципиальным вопросом о «национальной годности великороссов». Сформировавшееся в зоне колонизации выходцами из древней Руси северо-восточных окраин Европы новое креольское население уже отличалось от обоих субстратов, на основе которых оно формировалось — древнеруського и автохтонного. Стихийно в этом миксе формировалась этнокультурная специфика того, что было принято называть великорусской народностью. Владимиро-суздальская и впоследствии московская княжеская («гибеллинская») модель политической организации, усиленная вассальной зависимостью от ордынских ханов, дававших великорусским князьям карт-бланш на абсолютное господство над своими подданными и требовавших обеспечивать их абсолютную покорность как причина всесилия князя и слабости родовой аристократии и горожан; северная специфика будь то в отношении климата и хозяйствования, лингвистического развития (теория Зализняка), этнообразующих элементов (балто-финских со скандинавским влиянием), особого типа религиозности; культурное и политическое влияние Востока на стадии формирования централизованной государственности (Орда, Османы, опосредованно Персия) — все это делало Великую Русь самобытным феноменом, отличающимся от Малой Руси не меньше, чем американцы отличаются от англичан, а скорее даже, чем латиноамериканцы отличались от испанцев и португальцев.

Эдуард Лимонов-Савенко (фото)

Однако в отличие от северо- или латиноамериканцев великорусы так и не смогли разорвать пуповину духовного колониализма своего «Эспанидада» и сформироваться в качестве самостоятельной нации. И попытаться понять причины этого сегодня крайне важно.

Вспомним в связи с этим, что единство изначальной Руси на месте конгломерата различных автохтонных племен, которую она покрыла, обеспечивалось двумя сетками: княжеской, а впоследствии церковной. Княжеская, варяжская асабийя изначально была «колониальной» по отношению к местным племенам с их самоуправлением и знатью, вхождение же ее в другую «колониальную» по отношению к ним сеть — церковную, еще больше усилило этот характер. Это, впрочем, является нормальным процессом для того времени, более того, его принято называть исторически прогрессивным. Поэтому важно понять, куда могут вести его пути.

Одну такую возможность демонстрировал Новгород, где и локальное городское сообщество, и князья и церковь, являющиеся частью транслокальных сетей, веками могли сосуществовать, не уничтожая друг друга. Причиной тому, очевидно, является республиканизм, а именно то, что местный люд в лице его зажиточной части сумел сложиться в демос или пополо (со своими грандами — боярами) и установил правила не только своего самоуправления, но и отношений с пришлыми институтами князей и епископов. Интересно в этом смысле рассмотреть аналогию Новгорода с итальянской подестой, на которую Эдуард Надточий указывает как на зачаток всего будущего западноевропейского стато. В подесте подестата выступал как пришлый менеджер, внешний управляющий, но нанятый городским сообществом для выполнения хозяйственных функций. В Новгороде же, напротив, хозяйственные функции выполнял местный посадник, а пришлый князь со своей дружиной приглашался как своего рода ЧВК с дипломатическими функциями. То есть, организованное локальное сообщество вступало в отношения с варягами-русами как по сути экстерриториальной асабией, диаспорой, и делало это на договорных принципах — именно за счет того, что само обладало субъектностью. В остальных же частях Руси происходит слияние власти с землей, а точнее превращение последней в объект княжеской колонизации. Укрупнение и централизация такой власти присущи процессу складывания национальных государств, но тут тоже есть важные нюансы.

В Центральной Европе национальные государства состоялись на основе Вестфаля, о котором нам еще предстоит отдельный разговор. Сейчас же укажем на то, что технически это происходило в результате эмансипации местных князей от римского центра, будь то в форме разрыва с римской церковью или еще большего ограничения власти императора Священной Римской Империи германской нации, которая изначально была достаточно рыхлой. В ареале Великороссии, как уже было сказано, естественным путем происходило складывание новой национальности (народности), возглавить и завершить которое имели все шансы ее великие князья. Однако такой национализации княжеской власти в ней не произошло — идеологически она так и осталась колониальной, связывающей себя с центрами, находящимися за ее пределами. Важной причиной этого стала победа колониально-греческих «гвельфов», которые выбили духовный фундамент из под этой национализации и таким образом из под княжеской власти как власти национальной, натравив ее на массовое движение т. н. «жидовствующих» — русский прототип северных пуританских реформистов.

Вторым поворотным моментом стали события на рубеже XVI–XVII вв, когда «гибеллинская» царская власть попыталась эмансипироваться от «гвельфов», но в результате своих неуемных внешнеполитических амбиций ввергла страну в хаос, которым «гвельфы» воспользовались для взятия власти при Годунове. Это, однако, ввергло страну в еще больший кризис, известный как Смута, который фактически обнулил власть и «гибеллинов», и «гвельфов». И вот тут происходит самое интересное — отталкиваясь от апелляции не к реальной гибеллинской власти, но к ее мифу и архетипу, предпринимается попытка обретения национальной политической субъектности, характерная для разворачивающихся по всей Европе движений. Однако на выходе из чехарды появления и исчезновения лидеров, создания и распада внутренних и внешних союзов, кризиса легитимности действующих игроков происходит не учреждение национальной власти, но ее узурпация «гвельфской» партией, ориентированной на культурную гегемонию Малой Руси, а не самобытность Великороссии, защита которой была мотивом значительной части участников этих событий.

Именно победа Романовых, этих могильщиков Великороссии становится прологом к ее растворению в самоколонизирующейся империи. То, что потом происходит с великорусами, начиная с Никоновских реформ, является уже превращением мяса потенциальной нации в имперский фарш, причем, с его многократным прокручиванием: Романовыми-Готторпами, коммунистами, русскомировцами.

Поэтому, то что в итоге многократно прокрученные на фарш великороссы не сумели воспользоваться случайным образованием государства почти в границах Великороссии неудивительно. Ведь сама структура советских русских как великороссов была сконструирована, отталкиваясь не от их утраченной органической идентичности, а от обратного — в результате признания почти всех возможных наций (разве что за вычетом казаков, чей нациегенез был оборван), а уже не попавших в них — русскими. Стоит ли удивляться тому, что эти случайные великороссы, получив не менее случайный шанс на самодостаточное развитие, не смогли им воспользоваться, ибо не понимали, кто они и что им с собой делать? Подобная историческая ретроспектива позволяет говорить не только о том, что в романовской, готторпской, советской и путинской империях произошла денационализация великороссов, но и о том, что как нация они и не успели возникнуть по описанным выше причинам, хотя объективные предпосылки для этого были.

Нельзя в этой связи не остановиться и на такой теме как национальная столица. «Москва, Москва, как много в этом слове для сердца русского слилось, как много в нем отозвалось», — писал Лермонтов. Но писал о совсем другой Москве — почвенной, великорусской. Или, по крайней мере, ставшей восприниматься так на фоне учреждения чисто имперской, колониальной столицы в Санкт-Петербурге. Такой почвенный, великорусский, мещанско-купеческий характер Москвы накануне революции давал ей шанс в условиях крушения империи стать для русских тем, чем для турок в условиях крушения империи с ее столицей в Стамбуле-Константинополе стала Анкара — столицей национального государства. Но в России происходит прямо противоположное — из почвенного великорусского символического центра Москва превращается в монструозную столицу новой империи, центр глобального мессианского проекта. Драматически меняется и архитектурно-культурное, и социально (да и этно-) демографическое лицо города. Непрерывное присоединение к нему соседних маленьких городов и столь же непрерывный приток новых жителей радикально размывают московскость. С крушением СССР и отменой «прописки» эти процессы еще более усиливаются, вовлекая в себя на этот раз и миллионы выходцев из Средней Азии и Кавказа.

Теперь уже Москва, а не Петербург — крупнейший колониальный центр. От национального великорусского города остались лишь отдельные фрагменты, растворенные в постсоветском мегаполисе. В такой ситуации не приходится удивляться тому, что вненациональная агломерация может генерировать что угодно, но не великорусскую национальную политику. Для этих целей Цымбурский, напомним, предлагал перенести столицу куда-нибудь в Сибирь или на Урал, но если говорить о старой Великороссии, это мог бы быть старый русский город вроде Ярославля, Суздаля, Ростова или Владимира, но никак не Москва, уже давно превратившаяся в вещь в себе, агломерацию латиноамериканского типа.

На этом фоне вполне естественным выглядит возникновение и развитие у части русских националистов не только антисоветского и антиромановского, но и антимосковитского дискурса. Если вывести за скобки как не имеющий отношение к великорусскому пространству украинско-руський дискурс о Руси как синониме Украины (возможно с Беларусью) и Московии как «Мокшании», ничего общего с Русью не имеющей, внутри русского антимосковского дискурса можно будет выделить два направления: альтерцентричное и полицентричное.

В первом случае проблема будет видеться в том, что в борьбе за собирание великорусских земель, в принципе неизбежной, победил не тот центр — «ордынская» Москва, а не европейские Новгород или Литва. Во втором же проблема видится в самом этом собирании, а именно в том, что вместо развития множества самобытных русских культур и земель (по аналогии с немецкими) произошли их разгром и унификация, в результате чего русские были превращены в лишенную органических корней государственную тягловую массу.

Проблема обоих этих подходов, однако, заключается в том, что независимо от степени их исторической обоснованности в части прошлого, осуществить реставрацию утраченного русского «золотого века» они неспособны так же, как и те, кто видит его в советской, дореволюционной или дораскольной эпохах. И Новгород, и другие русские княжества были растворены и перемешаны в московской бетономешалке, однородным цементом которой были залиты территории и старых русских земель, и новых земель, колонизированных русскими. По этой причине ни стремление восстановить утраченную государственность, ни защита культурной самобытности и идентичности поглощенных Москвой «земель русских» не могут быть основой борьбы жителей нынешних «русских регионов» за свои субъектность и интересы. Что, впрочем, не означает, что не будет самой этой борьбы…

23. Российский Вестфаль: Соединенные Нации или Тридцатилетняя война?

Россия как империя — сложносоставное пространство, которым правит неподконтрольная его населению и относящаяся к ее территории как к своему домену власть, доживает свой исторический срок. Впрочем, не только она — мир, несмотря на сопротивление противящихся этому сил, вошел в фазу трансформации, из которой не выберутся многие крупные государства, даже выглядящие компактными и монолитными, не говоря уже о многосоставных. Однако трансформация мировой системы не является предметом этого исследования, хотя по касательной данный вопрос и будет затронут в его завершающей главе. Потому сосредоточимся на России.

Несмотря на то, что российский имперский истеблишмент в условиях буксующей трансформации глобальной системы достаточно успешно продает свои геополитические функции вовне, проекта развития пространства 1/8, уже не говоря об 1/6 части суши у него больше нет — это очевидно. Коммунистическое руководство на три четверти века подчинило стратегию развития этого пространства глобальной утопии, и их крах стал катастрофой для целых отраслей экономики, групп населения и даже территорий, лишившихся перспектив. Плотно заселенные нерусскими народами окраины империи попросту отложились в новые государства, хотя и весьма проблемные в большинстве случаев в смысле их экономических перспектив и политического развития, но не демонстрирующие желания вернуться под юрисдикцию Москвы.

Северный Кавказ, особенно его восточная часть, остается окраиной России с высокой концентрацией и доминированием автохтонного населения. Российский имперский истеблишмент мучает их уже минимум два десятилетия, подавляя все поползновения активной части этого населения к самостоятельности и принуждая его оставаться в стране, большинство жителей которой весьма условно воспринимают кавказцев как своих соотечественников. Еще одним таким окраинным и этнически монолитным массивом является Тыва, присоединенная не только к СССР, но и зачем-то к «малой России» в 1944 году, и граничащая с куда более близкой ей Монголией. В отличие от Кавказа она, правда, не воспринимается в российском обществе как источник серьезных проблем, если, конечно, не считать таковой ее видного представителя в имперской группировке Сергея Шойгу. Но в долгосрочной перспективе не очень понятно, что может воспрепятствовать превращению в самостоятельное государство территории и народа, имеющих для этого все необходимое.

Сергей Шойгу (фото)

К северу от этих регионов уже идут территории либо сплошного русского доминирования, либо чересполосного проживания русских и местных коренных народов, либо нерусских анклавов в русском и смешанном окружении. Их отделение уже было бы достаточно болезненным как для русских, так и для самих этих народов, учитывая ответную реакцию, которую бы это вызвало. Но еще большей проблемой является то, что субъектностью на территориях своего проживания в путинской России не обладают не только нерусские народы, но и их русское население, что делает их всех своеобразными колониями.

В общем-то, уже Урал можно считать достаточно условной окраиной российской имперской метрополии, которая в силу истории ее освоения, географического положения и состава населения имеет тенденцию к отслаиванию от нее, проявившуюся в проекте Уральской Республики при губернаторе Эдуарде Росселе.

Сибирь и все что на восток от нее всегда было колонией в чистом виде и является ей до сих пор. Изначально в нее шли даже не из центральной России (Московии), а сперва новгородские ушкуйники, потом донские-яицкие казаки за тогдашним «золотом» и «нефтью» — пушниной. За ними тянулись великороссы-старообрядцы, бегущие в дикие земли от контроля и преследований «своего» государства. То есть, если сама исходная Великороссия в свое время была креольской зоной наложения друг на друга мигрирующих балто-славянских и местных фино-балтских пластов населения, то Сибирь уже была зоной вторичного колониального креольского синтеза, где друг на друга накладывались, в одних случаях перемешиваясь, а в других поколениями сосуществуя рядом, великороссы, казаки, местные коренные народы. Уже с конца XIX века в Сибирь и на Дальний Восток пошли ощутимые польские (в основном принудительные) и украинские миграции, а во время Гражданской войны в Уссурийском крае возникла даже украинская республика Зеленого Клина. Украинская и в меньшей степени белорусская миграция в восточные регионы России особенно усилилась в советские годы, так, что в некоторых местностях люди с украинскими фамилиями составляют не меньше трети — половины их населения, а с украинскими корнями чуть ли не большинство. В целом надо сказать, что доминирование славянского (восточноевропейского) массива населения затеняет этническую пестроту этого региона, где помимо остатков коренных народов живет немало не только украинцев и белорусов, но и поляков, немцев и других европейцев, тяготеющих к образованию креольского сплава между собой, от которого надо отделять случаи креолизации европейских пришельцев с представителями коренных народов.

Но этнодемография это только половина этой истории. Во времена Московии и Российской империи освоение этих пространств было подчинено классической колониальной логике добычи из них сырьевых ресурсов, что было адекватно эпохе колониальных открытий и колонизации Нового света. В советский период, инфраструктурной подводкой к которому служили последние десятилетия царской России, была предпринята попытка интеграции этих пространств в индустриальный комплекс, подчиненный глобальной идеократии. Как это делалось, известно. Собственно, ссыльных и каторжных в Сибирь отправляли уже в царской России, обозначив тренд на криминализацию этого пространства по аналогии с Австралией эпохи британского владычества. В советский период, а именно при Сталине с его Гулагом и практикой массовых депортаций, эта политика достигла уже промышленных масштабов. Позже людей зазывали в эти регионы «длинным рублем», однако, с крушением советского хозяйственного комплекса, инфраструктура многих секторов и территорий просто обвалилась.

Нынешняя российская власть не имеет никаких реальных планов развития Сибири и Дальнего Востока, которое могло стать основой стратегии превращения России из метрополии осыпавшейся с крахом СССР империи в самодостаточное национальное государство (проект Цымбурского). Но если у ельцинского истеблишмента просто не было никакой стратегии развития страны, то путинский осознанно выбрал химеру имперского реванша, в жертву которому было принесено именно освоение ключевого для строительства русского национального государства (с рядом инонациональных анклавов и автономий) пространства. В нее, конечно, должна была быть перенесена его столица, из которой бы открывался принципиально иной взгляд на истинные потребности и место этого государства в мире. Вместо этого данные территории оказались в положении деградирующих колоний, из которых ресурсы выкачиваются теперь уже не только компаниями, 90 % капитала которых концентрируется в Москве, но и китайскими колонизаторами, которым режим отдал на выедание этот регион.

Московия и Российская империя существовали в своеобразном симбиозе с великорусским крестьянством, обеспечивая ему размножение в рамках своеобразного «социального контракта» — в обмен на закрепощение и его использование в качестве имперского сырья. Советский Союз угробил ресурс русского крестьянства, однако, предложил выходцам из него причастность к мессианской сверхидее и социальные лифты в рамках экстенсивной урбанизации и индустриализации.

В постсоветской России ниша развития сжалась до дюжины мегаполисов, а «глубинка» осталась за бортом. В принципе, это соответствует глобальной тенденции концентрации человеческого капитала в агломерациях и прибрежной полосе. Однако во-первых, из нее есть исключения — такие «развивающиеся страны» как Китай и Индия, берущие именно массой. Справедливости ради, надо признать, что эта возможность Россией была упущена не при Путине, а когда вместо эсеров, делавших ставку на многочисленное крестьянство, в ней победили большевики, перемоловшие его ресурс в экстенсивной индустриализации, репрессиях и войнах. Вместе с тем, в тучное первое десятилетие своего правления на притоке нефтедолларов в экономику у путинского истеблишмента еще была возможность развивать страну по подобию, если не Китая и Индии, то хотя бы Турции и Польши. Для этого нужно было массировано инвестировать в реиндустриализацию, развитие инфраструктуры, репатриацию соотечественников из постсоветских стран с их обустройством в глубинке, всерьез поддерживать семью и рождаемость. Это и есть доктрина, которую Цымбурский называл «островом Россия» — смесь экономического национализма Трампа и Эрдогана.

Вместо этого паразитическая элита выбрала ту альтернативу, которую тот же Цымбурский метко обозвал «остовом Россия», то есть, скукоживанием ее реального пространства до дюжины мегаполисов, в которые стекаются деньги, при превращении остальной страны в пустыню. Однако Вадим Леонидович был слишком хорошего мнения о путинизме, ведь «остов Россия» подразумевал по крайней мере политику, позволяющую этой многомиллионной прослойке мегаполисных россиян интегрироваться в глобальный мир с возможностями, которые он предоставляет, пусть и за счет сброса остальной страны в историческое небытие. Но с 2014 года путинизм обрубает даже ее — Россия в глобальном мире превращается в угрозу, а все русское — после короткого периода интереса и благожелательности к нему — снова начинает восприниматься как токсичное. В итоге, пространство возможностей сужается еще больше — по состоянию на 2019 год имеющегося в стране капитала достаточно для достойной жизни лишь 3–5 % ее населения, то есть, максимум 6,5 миллионов человек. С учетом же колоссального социального расслоения и концентрации этого капитала в руках силовой олигархии и ее кошельков и обслуги, его не хватит даже для такого количества россиян. Неудивительно, что по мере сокращения кормовой базы грызня активизируется уже внутри самой «элиты», что проявляется в сбросе балласта через посадки, преподносимые в качестве борьбы с коррупцией, во что в России не верит ни один здравомыслящий человек.

На международной арене Путин позиционирует себя как популистский лидер в одном ряду с Трампом, Эрдоганом или Орбаном. Последние могут нравиться или вызывать обоснованные вопросы, но одного у всех у них нельзя отнять — все эти лидеры обеспечили своим странам экономический подъем и инфраструктурное развитие. Причину этого стоит искать не столько в их личных качествах, которые могут вызывать не менее обоснованные сомнения, а в том, что в их странах сформировались гражданские нации и конкурентные политические системы, в рамках которых им приходится бороться за голоса избирателей, предлагая и делая для них то, на что неспособна оппозиция.

Последним действительно популярным у россиян проектом Путина был «Крымнаш». Однако уже к 2018 году, опьянение им стало сменяться похмельным синдромом, и все большему их количеству стало очевидно, что риторикой вставания с колен и возрождения России правящие ими паразиты прикрывают разграбление страны. Любой россиянин, не входящий в группировку блатных, сегодня понимает, что он абсолютно бесправен перед упырями, приватизировавшими государство, которое так и не состоялось как stato. Полиция, суд, спецслужбы — все они защищают ни закон, не права и интересы общества и граждан, а исключительно тех, кто их контролирует. Раскормленный штат силовиков и специально созданная для подавления внутренних беспорядков Росгвардия довели до идеального завершения старый марксисткий тезис о государстве как машине угнетения правящим классом всех остальных. Это то, как научилась воспринимать его по советским учебникам позднесоветская номенклатура и то, что она старательно воплотила в жизнь, когда представилась возможность отбросить химеру «общенародного государства».

Путин, Трамп, Эрдоган (фото)

У многих сегодня возникает соблазн назвать этот режим угнетения фашистским, но от фашизма в нем только подавление инакомыслящих, контроль за СМИ, нейтрализация оппозиции и перманентная охота на ведьм, но не индустриализация, развитие инфраструктуры, реальная поддержка крестьянства, семьи и рождаемости. Скорее это гибридный режим неофашизма-неолиберализма латиноамериканского типа, да и с ним он это сравнение не выдерживает — таким он мог бы быть в рамках западническо-глобалистской концепции «остов Россия», но не после того как запуск проекта «Русский мир» обвалил средний класс, оставив у кормушки только сжимающуюся как шагреневая кожа группировку силовиков.

Российское государство — не в западном смысле как институционализированное стато — а как собственность правящих асабий — это колониальная империя, в которой метрополией является пара процентов ее населения, интегрированных в бизнес-цепочки, подконтрольные силовикам, и сконцентрированных в Москве и еще нескольких центрах (в том числе зарубежных), а колонией — остальная часть населения и территорий. Философ Эдуард Надточий метко охарактеризовал эту прослойку бенефициаров данной империи «маленькой московской расой господ», хотя, конечно, не все они живут в Москве, и уж тем более являются коренными москвичами.

Неудивительно, что в таких условиях сопротивление бесправию и беспределу, ставшим сутью нынешней системы, все чаще приобретает локальный характер. Так, мотивом протестных акций лета 2019 года в регионах России стала в основном защита местного пространства — физического, природного, как это имело место с митингами против своза мусора из Москвы на Север, социального, как это было с сопротивлением горожан Екатеринбурга строительству очередного храма РПЦ в популярном у местных жителей сквере или политического в виде борьбы за допуск независимых кандидатов на местные выборы в Москве — не как столицы, а как города. Вкупе с провалами правящей партии на выборах в Сибири и на Дальнем Востоке это стало проявлением новой тенденции, когда в условиях подавленного или взятого под контроль нерусского сепаратизма и отсутствия конкурентной общерусской политики головной болью для системы становятся уже сами русские и русифицированные (Коми, Хакасия) регионы.

Эдуард Надточий (фото)

С одной стороны, такой формат локального, очагового сопротивления Кремлю не страшен — ведь часть не может победить целое, равно как в подобных очагах не может родиться и общенациональная альтернатива власти. Возможно, какое-то время эта логика будет работать и позволять режиму нейтрализовывать подобные очаги, пряником или кнутом. Однако в долгосрочной перспективе эта ситуация чревата для системы тем, что не из сопротивления в регионах родится общенациональная альтернатива центру, но что такой альтернативой может начать восприниматься само это сопротивление в регионах, особенно, когда появятся его успешные и привлекательные прецеденты, которые станут центрами притяжения пассионариев из других частей страны.

Вспомним, что путинский режим стал идеологически и политически ощетиниваться в ответ на «цветные революции» в Грузии и Украине, которые с тех пор стали его страшным сном. Противостояние им стало главным мотивом и демонстративной оккупации Крыма в назидание майданной Украине, а после — фанатичной поддержки Кремлем режима Асада в Сирии. В последних двух случаях правящие Россией силовики наглядно продемонстрировали, какими методами собираются при необходимости защищать свою власть уже дома.

Но если вдуматься, разве революция роз в Грузии и оранжевая революция, а после революция достоинства в Украине несли какую-то геополитическую угрозу России? Конечно, нет — и Виктор Ющенко, и Михаил Саакашвили после победы пытались налаживать отношения с Кремлем, как после это пытались делать Мохаммад Мурси и сирийские революционеры во время арабской весны. Почему же все они были восприняты в Кремле как экзистенциальная угроза? Главная причина, по-видимому, заключается в том, что Кремль воспринимал ее как угрозу внутреннюю, то есть, проецировал эти события на Россию, опасаясь русской цветной революции, русского Майдана. Собственно, в свое время это очень четко артикулировалось идеологами Кремля, о чем уже говорилось в главе об идеологической эволюции путинизма и генезисе неосоветизма и «Русского мира».

Второй Майдан и последовавшая за ним война на востоке Украины оказались весьма интересны еще в одном смысле. Противостояние Кремлю Грузии, стран Прибалтики или Чечни не порождало особых вопросов в том, что касается его национального аспекта. В Украине все было гораздо сложнее — сплошь и рядом в рядах промосковских сил можно было встретить людей с украинскими фамилиями и говором, также, как и в рядах проукраинских сил — людей с фамилиями русскими, русскоязычных и этнических русских, нередко родом из России. Больше того, десятки русских специально приехали воевать за Украину, причем, самое интересное, что большинство таковых были не добровольцами-интернационалистами вроде левых во время гражданской войны в Испании, а идейными русскими националистами. Хорошо известно также, что именно эти события раскололи русский националистический лагерь в самой России на т. н. «новороссов» и «заукраинцев».

Что же побуждало не только вставать под знамя Украины живущих в ней людей русского происхождения и культуры — против тех, кто поднимал на щит лозунги их защиты, но и желать им победы немалую часть радикальных русских националистов в самой России? По-видимому, то же, что побуждало часть людей с украинскими фамилиями вставать на сторону «Русского мира» — налицо ситуация, напоминающая не войны на Балканах между уже давно размежевавшимися этносами когда-то единого происхождения и языка, но Тридцатилетнюю войну в центральной Европе, когда немецкие протестанты могли поддерживать чешских протестантов против немецких католиков, а из разноэтнических сообществ на общей религиозно-политической платформе возникали единые политические нации и республики как в Швейцарии.

Можно сказать, что это ситуация, типичная для гражданской войны, но в данном случае есть одно отличие. Из гражданской войны в России в начале XX века не сформировались разные русские нации и государства — это была война белых русских и красных русских за то, кто из них будет править Россией, пусть даже первые в ней могли привлекать на свою сторону чехов, войска Антанты или немцев, а вторые — латышей и китайцев. Кстати, о последних — в Китае в этом смысле гражданская война происходила по схожему с Россией принципу, хотя отличие ее исхода было в том, что по ее результатам «белые китайцы» смогли создать свое государство — Тайвань. Но что интересно — Тайвань, возникший именно как оплот идейных китайских националистов, отстаивая свою независимость от коммунистического Китая, де-факто сформировался как отдельная политическая нация, самоидентификация с которой становится все более популярной среди его молодых жителей. Тот же процесс отождествления себя с локальным политическим сообществом с местным укладом и ценностями в их противопоставлении китайско-коммунистическим мы наблюдаем сегодня у китайцев Гонконга, переданного Лондоном Пекину.

В гражданской войне в России такого среди русских не было, возможно, потому что эти тенденции не успели получить развития, будучи пресеченными красной Москвой вместе с локальными антибольшевистскими русскими образованиями. И русских, и нерусских насильно запихнули в один советский народ, который в результате серии мутаций сегодня принял форму «русского мира». В нем, как уже писалось, могут совмещаться верность православию и сталинизму, по сути же речь идет о «магической душе» империи, которая может быть присуща ее родным или приемным детям поверх этнических границ, а иногда и традиционных религий, синкретизируемых в рамках евразийского культа.

С поправкой на все отличия места и времени этот «русский мир» сегодня напоминает «римско-германский мир» в Европе накануне Нового времени, объединенный вокруг единых церкви и императора. Интересно, что хотя это образование называлось Священной Римской империей германской нации, его существование не только предшествовало появлению в нем наций в новоевропейском понимании, но и блокировало их. Ледоколом, взломавшим это имперско-церковное единство, стали Реформация и война протестантов с католиками — конфликт не просто абстрактных религиозных мировоззрений, но духовных, социальных и политических установок. Католиками в ней были те, кто отстаивал старый порядок и его единство — церковное и имперское, протестантами — те, кто бросал ему вызов, причем, в отличие от первых они характеризовались значительной гетерогенностью, и вероисповедной (лютеране, кальвинисты, гуситы и т. д.), и социально-политической (консервативные бюргеры Лютера и Кальвина и религиозные коммунисты Мюнцера).

На постсоветском пространстве, а именно в «русском мире» как его ядре сторонники его единства и гегемонии тоже выступают как своего рода «католики». Для противостоящих им «протестантов» в свою очередь любые майданы являются вдохновляющими примерами борьбы с «католическими» режимами и ее символами. И тут интересно как эта трансграничная борьба накладывается на процесс становления новых политических наций. Михаил Саакашвили — лидер грузинского Единого Национального Движения, то есть, грузинской национально-демократической революции, будучи изгнанным из страны в результате победы мягкого «католического» реванша, превращается в украинского политика и патриота майданной, «протестантской» украинской политической нации, при этом оставаясь негласным лидером и родных грузинских «протестантов». Подобная же история происходит не только с российской либералкой Марией Гайдар, но и русским национал-социалистом Сергеем Коротких, который после Майдана становится одним из основателей украинского националистического батальона «Азов», а после и одной из ключевых фигур украинского националистического движения.

Сергей Коротких и Петр Порошенко (фото)

То есть, в действительности украинская политическая нация размежевывается с «Русским миром» не по строгим границам украинского и русского этносов, вопреки тому, на чем настаивали как адепты «Русского мира», выставлявшие украинский национализм проектом галицийцев, так и часть последних, делающих акцент на «мову», но по принципу отношения к политическим религиям или, если угодно, гештальтам постсоветских аналогов «католицизма» и «протестантизма».

Но как это применимо к реалиям внутри России, где сторонников «майданного протестантизма» меньшинство даже среди выходящих на мусорные протесты, немалая часть которых митингует под красными флагами? И тут надо понимать, что в отличие от последующих чисто религиозных противостояний во время Контрреформации, когда Рим уже принял неизбежность государств-наций и боролся только за религиозное доминирование в них, в рамках противостояния распаду церковно-имперского единства центральной Европы для «католического» лагеря было принципиальным сохранить его интегральное единство. Поэтому сам факт образования на месте гомогенного религиозно-политического пространства, замкнутого на один центр, как католических, так и протестантских немецких государств, фактически редуцировал старый, имперский, до-вестфальский католический проект до Габсбургской империи, которая приняла на себя миссию общекатолической державы. В то же время в соседней Франции, крупнейшей католической стране происходит — причем, уже при королях — политическая секуляризация, то есть, их эмансипация от Рима и превращение католицизма в национальную государственную религию.

На территории России подобной диверсификации может способствовать гибридность существующего режима. Пока он удерживается на плаву, она может быть его сильной стороной, позволяя контролировать с помощью магической политической религии «русского мира» последователей как белого, так и красного ее обрядов. Это возможно в условиях деполитизации общерусского пространства, однако, если реполитизация русских произойдет через их локализацию, то логика мышления и действий политических религий и согласов, участвующих в этом процессе, может уже существенно измениться. К примеру, если где-нибудь на краю Сибири местным коммунистам удастся создать и отстоять местную советскую республику, вместо ориентации на нынешний «русский мир» они могут начать представлять его истинными носителями себя, равно как это могут начать делать русские националисты или либералы, сумевшие взять власть в других частях страны.

Будь Россия состоявшимся государством с открытой и конкурентной политической системой, потенциально способные взорвать ее «религиозные» противоречия были бы переведены в плоскость нормальной политической конкуренции. Подобному тому, как в США есть свой красный и голубой пояса, нечто подобное намечалось и в постсоветской России, где в тех или иных мегаполисах, областях или республиках традиционно побеждали либо проельцинские партии, либо «красно-коричневая» оппозиция. Путин, завоевав политическую гегемонию, долгое время опирающуюся на реальное большинство населения, спокойно мог оставить электорально-политические отдушины для оппозиционных асабийи, которым в обмен на признание его общероссийского господства выделялись бы отдельные регионы. Однако подобный плюрализм несовместим с неосоветским мышлением, в основе которого лежит идейно-политическая гомогенность. По этой причине, поддержавшего Путина либерал-коллаборациониста Никиту Белых достали даже в Кировской области, на губернаторство в которой он обменял Союз Правых Сил, а победившего на выборах главы Хакасии представителя КПРФ Валентина Коновалова непрерывно пытаются скинуть, несмотря на то, что при Ельцине эта партия играла важную роль балансира режима, в критические моменты помогая его сохранить.

Путин, на которого замкнута вся эта система, играет и весьма важную символическую роль центра сборки сменовеховского исторического нарратива «русского мира». Он может быть убран или уйти сам ради сохранения выстроенной под него системы элитными кругами, в том числе при активном участии в этом процессе адептов «русского мира» — так же, как истеблишмент Российской империи в феврале 1917 года пошел на отстранение Николая II. И если истеблишменту удастся провести такой трансфер, пусть и при участии уличной массовки, то отношение к Путину в массах станет таким же, как и к Сталину после XX съезда КПСС. Однако, если в ходе или результате этого ситуация выйдет из под контроля и выстроенная вокруг него имперская система не перегруппируется, а начнет рассыпаться, то образ Путина может вернуться в массовое сознание так же, как вернулся образ Сталина, став реваншистским символом.

Никита Белых (фото)

Как в Тридцатилетней войне главными для большинства ее участников были не вопросы схоластического богословия, а признание или непризнание власти римского центра, так и на территории ядра «русского мира» главным будет не отношение конкретно к царям, коммунистам или Путину, а геополитический континуитет таковых, воплощенный в актуальном имперском государстве и его центре. Теоретически и монархисты, и коммунисты, и даже путинисты в будущем могут встать на центробежные позиции защиты обретенных в результате борьбы за власть вотчин, но имперскими «католиками» в этом случае будут именно те, кто будет возводить соответствующие исторические мифы или их совокупность к актуальному имперскому центру или обосновывать ими необходимость его воссоздания. Противостоящие же им сторонники региональных республик будут выступать либо как «радикальные протестанты» («майданисты»), либо как «секуляризированные католики» (центробежные «ватники») — невольные исторические агенты североевразийского Вестфаля.

Надо понимать, что сам по себе режим захватившей в России власть асабийи при пассивности стареющего среднероссийского населения мог бы существовать неопределенно долго, подобно тому, как в Персидском заливе существуют нефтяные эмираты, в которых друг друга сменяют лишь правящие особы и иногда династии. Однако в случае с Россией проблема данного режима заключается в его имперском характере, а именно в том, что правящая асабийя расширила пространство своей власти на необъятную территорию и стремится к ее не просто сохранению, но и дальнейшему расширению. При этом внутри данного пространства она не дает проявляться конкурирующим асабийям, что позволило бы выстроить гибкую систему на основе баланса их интересов. Модель моноцентричной гегемонии или моногегемонии, воссозданная Кремлем в постсоветской России, предполагает, что победитель получает все, а проигравший всего лишается, что не оставляет последним других возможностей кроме как желать разрушения такой системы и стремиться к нему.

Раз имперская система не позволила в России возникнуть ни гражданской нации, ни конкуренции асабий, можно предположить, что из этих асабий, их борьбы с системой и конкуренции между собой, на фоне ее упадка может начаться формирование новых политических наций, как это было в ходе Тридцатилетней войны в Европе. Формироваться такие нации и асабийи при этом могут из подручных средств — от элитных групп, преследующих свои меркантильные интересы на местах, до идеалистов и гражданских активистов, входящих с ними в то или иное взаимодействие, и принимаемых для этого на вооружение мифов и идеологий.

Такая возможность является альтернативой двум другим — гражданско-общероссийской и почвенно-регионалистской. Уязвимое место первой заключается в том, что количества и качества полноценных граждан в России недостаточно для того, чтобы в формате республики удерживать те пространства, которые исторически удерживала и продолжает удерживать только империя. Проблема же классического или почвенного регионализма заключается в том, что в большинстве русских регионов у их населения имперской политикой выкорчеваны корни (при замещении бескорневым населением) и осуществлен радикальный антропологический антиотбор. По этой причине не приходится надеяться на чисто почвенное сопротивление, особенно в регионах, чье нынешнее население сформировалось в результате миграций. Однако борьба за свои права и интересы может не просто привести к формированию новых локальных сообществ на чисто прагматической и ценностной основе, но и вовлечь в них свежую кровь в лице тех, кого она к себе притянет. Так, после Майдана немало не только россиян, но и других иностранцев эмигрировали в Украину, почувствовав ее своей страной, а себя — политическими украинцами. Немало наций в современном мире — от Швейцарии до Нового света — создавались именно таким образом, не от почвы, а благодаря гравитационному притяжению отдельных людей и целых сообществ к новой земле и пространству открывающихся возможностей. И раз подобное происходило в случае с Украиной, тем более это может начать происходить в рамках пространства единого юридического гражданства, большая часть населения которого считает своим родным один язык и возводит свои корни к общим предкам.

Что интересно, концепция «России наций» вместо «исторической», «единой-неделимой» России как одной нации соответствует букве номинально действующей на данный момент конституции, которая фактически уже давно отменена захватившей власть мафией. Несмотря на то, что в Стратегии государственной национальной политики и ряде своих официальных документов путинско-гундяевский режим провозгласил создание единой российской нации, сама конституция РФ провозглашает источником власти в ней «многонациональный народ», а также признает принцип «равноправия и самоопределения народов». Он же провозглашен и в ряде конституций российских республик, да и сама их конструкция как государств в ее составе, как они названы в статье 5 конституции РФ, означает ее многонациональность во всех смыслах.

Однако слабым местом этой конструкции изначально было то, что за ее пределы как безнациональные были выведены области и края, населенные русскими, составляющими свыше 80 % населения страны. Эта асимметрия могла бы быть устранена одним из трех способов: либо республики конституируются как нерусские автономии в русском государстве, либо наряду с нерусскими республиками в единой федерации создается русская республика — но проблема обоих этих сценариев в том, что русские так и не выстроились как гражданская нация, а представляют собой имперский конструкт, который будучи выделенным в национально-республиканском качестве подорвал бы империю в целом. Либо наряду со множеством нерусских республик могло бы возникнуть множество республик русских, но с привязкой не к русской этничности, де-факто (а возможно и де-юре) в них преобладающей, но к региональной республиканской общности.

В этой связи надо отметить весьма продуманную концепцию идеолога современного башкирского политического национализма Айрата Дильмухаметова, который настаивает на понимании будущей башкирской республики и нации, которые он видит соучредителями обновленной Российской Федерации, как нации политической с представительством в ней основных этносов ее мультиэтнического населения. Будучи мультиплицированным, такое понимание могло бы стать основой для рамки Соединенных Наций России, где нации понимаются как синоним республик, а права народов как этнических общностей, с ними несовпадающих, оговариваются и защищаются отдельно — как коренных народов, земли которых находятся в пределах федерации и для которых она на этом основании является национальным домом (домом их национальностей), так и национальных меньшинств, согласно всем международным стандартам защиты их прав.

Айрат Дильмухаметов (фото)

В этой связи надо понять крайне важную роль «национального фактора» для гражданско-освободительной борьбы, как это было продемонстрировано не раз, начиная с герильи Пугачева-Юлатова, во время Гражданской войны и концептуализировано в проекте КОНР. После поражения русской национальной революции в XVII веке и торжества крепостнически-имперской «русской матрицы» люди, «сохраняющие вертикальное положение», используя термин Юлиуса Эволы, в русской этнопопуляции превратились в маргинальное меньшинство. По этой причине, а также объективно — из-за разросшейся территории, по которой они расселились, и соседства на ней с ее коренными обитателями — союз с народами, сохранившими представление и личном и родовом праве и достоинстве превратился для русского сопротивления в критически важный фактор, то, без чего оно не имеет шансов на успех.

Если вспоминать герилью Пугачева и Юлаева, неслучайно ее авангардом были два сообщества личностно-свободных и вооруженных людей, которые настаивали на том, чтобы отношения между ними и российской властью строились на основе договоров, права — казаки и башкиры. Вряд ли случайно и то, что именно последние выступили застрельщиками российского федерализма, пусть и фиктивного и неудавшегося — из-за нежелания «верховного правителя» Колчака принять федерализм реальный. Последний вынудил башкирские революционные силы, провозгласившие автономный Башкурдистан, но в то же время входившие в коалиционную Уфимскую директорию, возникшую на основе Комуча, перейти на сторону большевиков — своим решением о ликвидации их автономии и разоружении их частей, тогда как красные, осознав критическую важность этого момента, признали их и дали старт (номинальной) федерализации России.

И сегодня мы видим, что наиболее решительные протесты поднимаются в регионах с присутствием «национального» фактора — Коми, Бурятия, Хакассия, уже не говоря об Ингушетии. Огромный резонанс в среде коренных нерусских народов России произвело самосожжение удмуртского ученого Альберта Разина в знак протеста против этноцида этого титульного этноса Удмуртии. Кстати, интересно — Разин был удмуртским «жрецом», как выяснилось «жрец» Сыресь Боляэнь возглавляет национальное движение соседних эрзян, а свергать Путина из Якутии шел местный шаман, камланий которого перепугалась арестовавшая его власть. То есть, налицо пробуждение не только автохтонных, но и самых что ни на есть глубинных стихий, которые (пока…) демонстрируют готовность влиться в общий поток освободительного движения народов России, хотя и со своими повестками.

В подобных условиях любые разговоры о необходимости юридической или фактической ликвидации «национальных республик» абсолютно враждебны русскому радикализму в том смысле, как это понятие было раскрыто мною ранее. Напротив, русские радикалы должны искать союза с национальными республиками — естественно, не в лице их колониальных вертухаев, а в лице их гражданских сил, и стремиться превратить в такие республики сами русские регионы. Еще раз отметим, что при этом необходимо разделить понятия политических наций и этносов — не в ущерб ни одному, ни другому. Русские смогут перестать воспринимать национальные движения титульных народов в республиках своего проживания как угрозу себе, когда те, как это сделал Айрат Дильмухаметов, примут на вооружение идею политической нации, в которую местные русские полноценно смогут влиться не только в индивидуальном качестве, но и как институционализированное сообщество. С другой стороны, совершенно очевидно, что т. н. «Русская республика» — это мертворожденная идея в силу уже не раз указанных причин — русская республика может состояться только во множественном числе, на базе соответствующих региональных образований и в качестве основы для создания в них своих политических наций.

Формирование новых политических наций на основе регионального республиканизма и учреждение ими федеративного союза — единственное перспективное будущее для большинства тесно связанных между собой регионов и народов нынешней РФ. Альтернативой ему могут быть только полный обвал и погружение ее осколков в пучину техногенных и экологических катастроф, внутренних конфликтов и внешней оккупации, в первую очередь Китаем. Какой из этих двух вариантов возобладает, будет зависеть от того, в каких формах будет проходить исторически назревший процесс вестфализации Северной Евразии и как к нему будут относиться силы, доминирующие в его политическом центре. Если в нем возобладают те, кто готов признавать низовые силы и политические общности и быть медиаторами между ними, вестфализация России может произойти относительно мирно и при сохранении единой политической рамки Российской Федерации.

Пока, на данном этапе истории этому благоприятствует и консервативная позиция международного сообщества в отношении территориальной целостности государств — даже когда речь зашла об официальном отделении Иракского Курдистана, сыгравшего важную роль в войне против ИГИЛ, от такого failed state как постсаддамовский Ирак, консолидированную позицию неприятия этого заняли все региональные и мировые игроки, в других вопросах имеющие между собой противоречия. Мир не заинтересован в хаосе на территории России — Северной Евразии, нашпигованной ядерным оружием и АЭС, тем более в нем не заинтересованы ее народы и регионы. И после установления ими контроля над своими ресурсами и политическим пространством, останется немало проблем, которые лучше решать сообща. Те же сибирские ресурсы, минуя европейские регионы, можно продавать только по бросовым ценам в Китай, тогда как и сохранение их транзита в Европу, и тем более более амбициозные проекты, ориентированные на развитие, а не проедание своих залежей потребуют кооперации республик-регионов, которую удобнее осуществлять в рамке реформированной РФ.

В принципе, даже после Тридцатилетней войны сохранилась обновленная Священная Римская империя, как по результатам Дейтонского мира в сложносоставной форме сохранилась Босния-Герцеговина. В нашем случае хотелось бы избежать войн, особенно такого масштаба. Ведь от мягкой вестфализации на базе кон/федерализации в конечном счете выиграли бы все — как «католики», так и «протестанты», локализовавшиеся в своих нишах, как регионы, освободившиеся от московского гнета, так и сама Москва как регион, который объединившись с нынешней Московской областью, сохранит громадный потенциал для развития, перестав бесконечно раздуваться и начав вместо этого осваивать свои пространство и человеческий капитал. Столицу же новой федерации правильнее будет перенести в место, которое ее составные части смогут воспринимать как нейтральное и свободное от имперского исторического груза — оптимально в ее географический центр (на Урал или в Сибирь), либо и вовсе, как в Швейцарии, разделить столичные функции между несколькими такими центрами.

24. За завершение Национальной революции

Мир вступает в постнациональную эру, и русским тоже предстоит принять участие в этом процессе, о чем будет наш завершающий разговор в рамках этой книги. Но от того, в каком качестве они это будут делать и в каком состоянии находиться к тому моменту, зависят перспективы и их самих, и в значительной степени становления самого постнационализма.

Один раз русские в нарушение принятых ими же за основу принципов марксизма уже попытались, минуя капитализм и буржуазную демократию, прыгнуть сразу в социализм. У этого прыжка было еще одно измерение — форсированный интернационализм, то есть, попытка миновать стадию национальной революции в отношении самих русских как осевого народа марксистско-ленинского проекта, превратив их в рафинированных интернационалистов. Чем это кончилось, известно — в итоге русские вернулись к своей «имперской ситуации», жертвой которой стал красный интернационалистический проект, а они сами, будучи деформированными неудачным утопическим экспериментом, застряли в исторической эпохе, которую так или иначе покинули все ныне уже пост-имперские нации Европы.

Этот прецедент крайне важен в начале XXI века, когда о перспективах постнационализма говорится примерно так же, как в начале XX века говорилось о перспективах социализма. Ибо до тех пор, пока на просторах Северной Евразии не будет решена задача становления гражданских наций, ее осевая общность не только не сумеет стать агентом постнационализма, но будет выступать по отношению к нему диверсантом или инверсантом, также как она была ими по отношению к социализму. Поэтому, пока гражданская нация не победит имперский народ в самих русских, от них как квазинациональной субстанции будет исходить угроза не только пытающимся освободиться от этой империи нациям, но и процессу перехода в постнациональную фазу, который будет тормозиться порождаемыми этим противоречиями.

Невольно ставший врагом сталинской империи и остающийся жупелом для ее преемников, генерал Андрей Власов звал «к борьбе за завершение Национальной революции». При этом в отличие от многих из тех, кто использует этот термин сегодня, в Пражском манифесте КОНР он четко озвучил, и что нужно завершать, и как именно нужно завершать, главной задачей сформулировав «возвращение народам России прав, завоеванных ими в народной революции 1917 года», имея в виду революцию февральскую.

Но как Февральская революция соотносится с Национальной революцией? С одной стороны, непосредственно — для тех наций, что стали обретать свою субъектность в ходе нее и чаяния которых решило удовлетворить Учредительное собрание, провозгласившее превращение России в федерацию. Однако проблема в том, что собственно Русская революция не захотела принять форму Национальной революции и продолжилась как революция имперская, результатом которой стало воссоздание империи на новой идеократической основе.

Генерал Власов и его идеологи совершенно правильно (хотя скорее всего и вынуждено — под давлением немцев, требующих от них компромисса с нерусскими национальными силами) апеллировали как к Февралю, так и к необходимости завершения Национальной революции, оборванной Октябрем, в том числе для русских. Но концептуально они не смогли сформулировать тот маршрут национальной революции для русских, который стихийно начал просматриваться во время гражданской войны с большевизмом в виде возникновения множества локальных русских образований. Источником русской национальной революции для них оставался абстрактный русский народ, что логично на первый взгляд, но, как говорят американцы, «так не работает», потому что практически геополитическая субъектность русских проявляет себя либо как едино-имперская, либо как множественно-локальная, что требует надлежащего осознания.

Такое осознание первыми осуществили два русских национально-революционных теоретика — Петр Хомяков и Алексей Широпаев.

Профессор Петр Хомяков начинал свою идеологическую активность еще на заре 90-х годов прошлого века как убежденный сторонник сворачивания русскими империи и перехода к национальному государству. Его лозунг той поры (и название соответствующей статьи) — «Нация против империи» позже, в нулевые годы нашего века развился в еще более радикальную формулировку «Русь против России». После неудачных попыток организовать национально-революционное движение в России в середине — конце нулевых годов (прямо скажем, что практиком он был куда менее ценным, чем теоретиком), Хомяков бежал от преследований ФСБ в Украину, где еще в 2009 году при поддержке Дмитрия Корчинского провел Съезд радикальной русской оппозиции. Не приходится сомневаться, что доживи он в Украине до Майдана, он бы автоматически стал лидером как минимум националистической части русской эмиграции и добровольцев. Однако, по личным обстоятельствам он решил совершить вылазку в Россию в 2011 году, где был вычислен ФСБ, осужден, отправлен в лагерь, в котором «таинственным образом умер» за несколько месяцев до своего освобождения летом 2014 года, когда с высокой вероятностью мог отправиться в Украину, где только-только стали востребованы его идеи.

Что, однако, интересно и важно для нас в творчестве профессора Хомякова последних месяцев его жизни на свободе, это те радикальные выводы, к которым он пришел. В своей работе «Преодоление национализма» он как русский националист к тому времени уже с 30-летним стажем с горечью констатировал, что именно т. н. русский национализм или русский патриотизм в их исторически сложившемся виде стоят на пути у превращения русских в буржуазную нацию и являются в таком качестве удобным инструментом враждебного ей государства.

«Не национализм должен вести русские массы на борьбу с новыми чекистскими феодалами. А русское народно-освободительное движение. Русское. Непременно народное. Но не национальное. Ибо нация, или несколько наций, сформируются только в антифеодальной борьбе», — расставлял приоритеты Хомяков.

Далее он развивал свою мысль: «О том, что народ и нация — понятия разные, говорено уже сотни раз. Интерпретации этих терминов и разъяснению их разницы посвящено множество работ. Разумеется, имеются разные трактовки этих вопросов. Мы не будем уходить в теоретические дебри. Заметим лишь, что в целом так или иначе признается, что нация — понятие более позднее. В нацию превращается не каждый народ. Нация формируется на базе народа, но не всегда одного. Иногда несколько народов образуют нацию. И т. д., и т. п.

Примеров тоже масса. Не будем перечислять все. Отметим лишь некоторые в качестве иллюстрации вышеизложенного. Швейцарцы — нация, сформированная на базе групп, принадлежащих к немецкому, французскому и итальянскому народам. Тем не менее, нация сплоченная и успешная. Об Америке уже не говорю. Многие сейчас не считают американцев единой нацией. Но это сейчас. А вот выходцы из Англии, поднявшиеся на борьбу против Англии, сформировали нацию в США. И несмотря на единые народные корни, эти нации разделились после войны за Независимость капитально.

…Итак, если посмотреть с этой точки зрения на русских, являются ли русские нацией? Нет. Народом являются, но нацией нет. Для нации мало иметь общие этнические корни. Для формирования нации надо, чтобы снизу, именно снизу, пошел процесс выполнения какого-то общего дела. Например, достижения независимости. Наподобие того, что добились США от Англии, или Куба от Испании. Или выполнить какой-то цивилизационный проект. Но выполнить САМИМ, а не из-под палки надсмотрщика. Для чего? Чтобы в процессе выполнения этого проекта добровольно собрались люди одного склада. Не только, и даже, возможно, не столько одной крови, но одного склада характера. С одними идеалами и одной системой ценностей.

Петр Хомяков (фото)

Так создавались все те, кто стал нациями. Те, кто это не прошел, остались народами. Пусть и великими народами, как русский. Но народами, а не нациями.

Поэтому русским еще предстоит стать нацией. Или, кстати, несколькими нациями. Почему несколькими? Да хотя бы потому, что очень трудно найти общие интересы у российских южан и сибиряков. Если не будет внешней агрессии, и если не будет давления государства, то какой общий проект может быть у жителей черноморских курортов и сибиряков? Какие совместные интересы объединят их? Объединят снизу, по доброй воле? Тем более, какие общие интересы могут быть у Москвы и любого другого региона РФ?

…Я прямо-таки вижу, как поднимаются Дальний Восток, за ним Сибирь, за ней Урал. Как в Приморье пробираются из Центральной России все, „кто хочет жить, кто весел, кто не тля“. Как в этом крае собирается цвет русского народа. И формирует нацию. Нацию, которая завоюет себе право на свободу и народовластие, и будет презирать имперских паразитов и имперское быдло из Москвы и Питера. А сами выходцы из Москвы, добравшиеся до Приморья и Приамурья и своею кровью заслужившие право быть частицей этой новой свободной нации, наиболее яростно и непримиримо будут относиться к империи и имперцам.

Так же сформируются и сибиряки, а потом уральцы.

А жителям Центральной России предстоит нелегкий выбор — стать Русью, или остаться Московией. Кто-то выберет первое. Кто-то второе. И нет более приемлемого для всех выхода, чтобы разойтись территориально. Иначе просто войне не будет конца. А так, допустим, Ярославщина — Русь, Подмосковье — Московия. Впрочем, могут быть разные варианты. Мы просто привели гипотетический пример.

Вот так и сформируются полноценные нации на построссийском пространстве. Нации, спаянные внутри себя одними идеями, с одним менталитетом, одними общими интересами. Отличающиеся от тех, кто сделал другой выбор».

К схожим выводам по мере своей эволюции пришел Алексей Широпаев, который в отличие от Петра Хомякова в 90-е годы был национал-патриотом имперского типа. Уже в 2001 году, однако, он издает книгу с провокационным названием «Тюрьма народа», переиначив таким образом ленинскую характеристику России как «тюрьмы народов» применительно к русским. В 2012 году в публикации «Заметки о русском вопросе» он пришел к тем же выводам, что Хомяков:

«Попытаемся разобраться, что же делает русский вопрос таким сложным, запутанным, почти неразрешимым? Мне представляется, проблема в следующем. Россия на протяжении всех пяти веков своей истории всегда была империей. У нее нет иной истории кроме истории имперской. Само начало России в конце 15-го столетия есть продолжение империи — Орды. История русского народа за последние пятьсот лет — это история имперского народа, не имевшего других смыслов, кроме служения империи. Тот русский народ, который мы знаем, сформирован империей, имперской историей. Русские националисты хотят, чтобы Россия была нормальным национальным государством, а русские — нормальной нацией. Но можно ли это сделать на основе имперского наследия — государственного и этно-культурного?

Русские националисты считают, что необходимо объявить Россию государством русского народа. Но может ли Россия стать таковым по существу? Может ли возникнуть национальное государство, повторяю, на основе имперского наследия? Может ли стать нормальной нацией народ, все мифы, все смысловые коды которого сформировались в имперской истории и в имперском государстве?

…По существу русские националисты, призывающие сделать Россию русским национальным государством, намереваются, говоря словами В. Соловья, „национализировать имперскую политию“, что подрывает „базовые принципы“ исторической российской государственности. Русские националисты хотят соединить несоединимое, построив национальное государство на имперском базисе. При этом и сам русский народ, к которому они апеллируют, остается имперской квази-нацией с соответствующей ментальной системой смыслов и мифов. Очевидно, что у квази-нации не может быть осознания своих национальных интересов. Нет подлинной нации — значит, нет и ее интересов. Русский национализм в таком ракурсе довольно химеричен идеологически и крайне реакционен политически. Единственное, на что его хватает — это быть „на подхвате“ у имперской власти по мере надобности. Соответственно, решение русского вопроса лежит не в плоскости национализма в обычном его понимании. Такой национализм неспособен осмыслить и решить русский вопрос, который слишком запутан и запущен исторически».

Ветеран русского национализма, Широпаев ставит на нем крест так же, как и Хомяков:

«…русский национализм, апеллирующий к актуальной русской этничности, актуальной „русскости“, неизбежно становится имперским. Проблема не только в империи. Сама русская этничность, большая „русскость“, сложившаяся исторически, генерирует империю и определяет соответствующее положение русского народа как „имперской нации“. Это некий заколдованный круг: империя эксплуатирует русский этнический ресурс, а тот в свою очередь воспроизводит и укрепляет империю».

Отсюда и радикальные выводы: «Поэтому русским недостаточно освободиться от империи. Им нужно освободиться от актуальной „русскости“, решительно переосмыслив себя. Перед русским народом стоит задача исторического перерождения в совершенно новом, неимперском качестве.

Алексей Широпаев (фото)

Мало осознать, что российская государственность — это имперский пережиток, архаичное наследие царей, исторический реликт. Важно понять, что и сама актуальная большая „русскость“ есть продукт империи, один из ее неофициальных или полуофициальных (на уровне известного сталинского тоста) базовых институтов. Парадокс: несмотря на наднациональный и даже антирусский характер империи, последняя срослась с русским народом настолько, что уже порой их трудно разделить. Налицо длительное взаимное врастание империи и русского народа друг в друга. Паразит (империя) уже настолько сросся со своим донором, что тот почти не мыслит себя самостоятельным субъектом, отдельным телом. Донор сливается с паразитом — это и создает устойчивую иллюзию России как „страны русских“, „русского государства“, придает империи русское лицо. Русский народ как бы растворен в России в качестве безликой, не имеющей ни собственной воли, ни собственных интересов этномассы, связующей огромные пространства и различные этносы.

Пока русские будут оставаться прежним русским народом, до тех пор и Россия останется прежней, исторической, т. е. авторитарной и имперской. А значит и положение русских останется прежним. Менять надо не только Россию: должен измениться и русский народ, решительно расставшись с судьбой „имперской нации“».

Практические предложения Широпаева тоже схожи: «Как же русским стать нормальным народом? Для этого необходимы две взаимообусловленные вещи: новая концепция России (НКР) и новая концепция русского народа (НКРН). НКР рассматривает будущую Россию как равноправную федерацию, скреплять которую будет не какая-либо „имперская нация“ и не федеральный центр, а федеративный договор между субъектами — национальными республиками. Задача русского народа — занять свое место в этой новой федерации, самоопределиться в России, став равноправным субъектом права. Но он не может это сделать в своем нынешнем качестве, определяемом актуальной большой „русскостью“. Русская республика, созданная на основе имперской общерусской этничности, неприемлема для НКР: эта огромная русская республика, субъект-монстр, нелепо растянутый от Балтики до Тихого океана, неизбежно будет воспроизводить имперскую матрицу и прежнюю историческую парадигму. Поэтому необходимо создание в составе федерации нескольких, предположительно семи русских республик на основе регионального и субэтнического самосознания — тут мы вплотную подошли к теме НКРН. Разумеется, речь не идет о попытке разделения русского народа. НКРН — это попытка разорвать роковую (для русских) взаимосвязь империи и „имперской нации“, радикально сменить русские смысловые коды и, прежде всего, снять ментальную установку на „великую страну“ с центром в Москве. Несколько русских республик, пребывающих наряду с другими нацреспубликами в составе новой федерации, наверняка будут тесно взаимодействовать друг с другом на основе добровольных горизонтальных связей. Такой „многополярный“ русский народ приобретет динамизм, креативность, возможность развития и трансформации в нормальную политическую нацию. Не исключено, что в перспективе это приведет к возникновению даже нескольких русских политических наций, которые в рамках обновленной Российской федерации образуют некое свое особое содружество».

В принципе, здесь и замыкается круг, прочерченный по траектории от отправного тезиса генерала Власова о необходимости завершения национальной революции, началом которой он видел Февраль 1917 года. Тогда, в феврале пробудились нерусские политические нации, однако Русская революция, приняв имперскую форму, сожрала их. А так как история показала, что выходом из этого имперского тупика не может быть единая русская нация, и что русские теоретически способны принять форму гражданской нации только во множественном виде, отсюда и следует вывод — завершением национальной революции, начатой в Феврале 1917 года, должно быть образование множества наций, в том числе и этнически русских. Иначе говоря, Национальная революция для современных русских — это революция множества наций, а не одной.

Федералистская революция наций должна будет стать кульминацией всей истории русского освободительного движения, генеалогия которого включает в себя всех политических предков, боровшихся за волю и субъектность русского человека и общества, будь то эсеры, народовольцы, Бакунин, Герцен, декабристы или «славянофилы», евразийские герильи XVIII столетия, бунты стрельцов, движения времен т. н. Смуты. Но ее идеологическими папой и мамой являются, конечно, Комитет Освобождения Народов России и Учредительное собрание с последующими комитетом его участников (Комуч) и Уфимской директорией.

Логика врагов или просто оппонентов освободительного движения заключается в том, что все перечисленные силы в итоге проиграли, то есть, были, как сейчас говорят, лузерами, тогда как русский народ сделал ставку на победителей, будь то московские цари, петербургские императоры, большевики, Сталин и Путин. Однако мы исходим из того, что многовековая история этих победителей и заданная ею логика развития близятся к концу, поэтому то, что казалось или даже продолжает казаться победоносным, теперь тянет на дно, а потому, единственная возможность освободиться от этих гирей — отвязать их и плыть в противоположном направлении, вдохновляясь теми, кто это пытался делать раньше, когда это еще было фальстартом.

Стихийно хайдеггерианское взыскание русскими радикалами Нового Начала толкает их к мучительному поиску той отправной точки русской истории, с которой «что-то пошло не так», и в которую можно вернуться, чтобы начать все с чистого листа. Совсем уж наивные видят такой точкой 1917 год, иные — петровские и никоновские реформы, те, кто порадикальнее — политический генезис Московии и ее возвышение над другими княжествами Руси, включая Новгород и Литву, почти все так или иначе — в Батыевом нашествии и владычестве Орды, ну а некоторые даже в принятии Русью православного христианства.

Меж тем, надо признать, что пресловутое «ордынство», в неприятии которого сходятся почти все, лишь закрепило и максимизировало колониальный характер политической организации Руси. Автохтонистский инфантилизм с россказнями про некое племя Рось, из которого разрослась древняя Русь, понимаемая как народ и страна (эдакий nation-state), мешает осознанию того, что в ее лице мы имеем дело с изначально колониальным образованием на территории подконтрольных ему туземцев. Этим образованием было то, что Алексей Толочко-младший считает аналогом британской Ост-Индской компании — военно-торговую факторию, подчинившую себе транзитный маршрут из Балтийского в Черное море, вокруг которого жили местные племена. Значительная часть из них, как уже очевидно, до того была данниками влиятельной, развитой мультикультурной державы — Хазарского каганата, владением которого с высокой вероятностью был и Киев (Куява). Постепенно продвигаясь и вгрызаясь в эти земли варягам-руси как циркумбалтийской военно-торговой консорции, удалось взять их под свой контроль, оттеснив Хазарию.

Эта история общеизвестна, но в ее восприятии традиционно преобладает внешний аспект — геополитический. Иначе говоря, русские, естественно, ассоциирующие себя с русами, воспринимают их продвижение как свой триумф и становление собственной нации. Однако проблема в том, что большинство современных этнических (то есть, имеющих ко всей этой истории генеалогическое отношение) русских являются потомками не этих русов (хотя, какая-то часть происходит и от них), а того местного населения, которое они сделали своими данниками, подданными. Показательно в этом смысле, что в наиболее архаичных, а значит, сохранивших историческую память о древности финских и балтских языках, страна Россия до сих пор называется не по имени Русов, а по имени автохтонных племен, которые они возглавили. В финских карельском, эстонском и собственно финском языках она ассоциируется с венедами — древними насельниками юга Балтики, впоследствии северной ветвью славян (в то время как центральные и южные территории Руси-Украины связаны с антами — южной ветвью): «Venäläinen», «Veneman», «Venäjä» — в финском, «Venelane», «Venemaa», «Vene» — в эстонском; «Veneä» — в карельском. А вот балтский латышский язык зафиксировал чуть более поздних насельников этой территории. В нем Россия до сих пор называется «Krievija», а русские «krievi» — по имени племени кривичей.

Вообще, нужно помнить, что основной демографический массив современных этнических украинцев происходит от конкретных племен древлян, полян (в меньшей степени северян), а также славянизированных причерноморских аланов и тюрок, что и дает основания многим украинским историкам видеть специфику этого народа в до-руськой эпохе — тут и трипольский миф, и черноморская доктрина Юрия Липы. Этнические белорусы являются потомками кривичей, дреговичей и радимичей — это насельники балто-славянской зоны. Что касается этнических русских или великорусов, то их предковая популяция состояла в основном из двух крупных блоков. Один — это кривичи, как и у белорусов, с пониманием того, что кривичи представляли собой не монолитное целое, но континуум, в котором различаются полоцко-смоленские и псковско-новгородские версии (соседи ильменских словен) и далее с продвижением к Поволжью с севера и запада. Второй — это насельники собственно Великой Руси и ее восточной части в лице местных финских племен с собирательным названием «меря» (меря, мурома, весь, чудь) и славянского племени вятичей, дольше всего дистанцировавшихся от власти Руси.

К вятичам и мере вернемся позже, а пока поговорим о Кривии, именем которой архаичные балты неслучайно называют нашу страну. Многочисленные сведения позволяют судить о том, что именно здесь завязывались узлы взаимоотношений варягов-русов и туземцев, вокруг которых впоследствии плелась сеть того, что позже стало Русью. Кривичи участвуют как в призвании варягов, так и в борьбе против них, строят для них ладьи, участвуют в их походах. И вот тут возникает важный вопрос — что помимо географического фактора способствует этой близости? С высокой вероятностью сам характер кривичей как славянизированных балтов, учитывая то, что таким же был маршрут развития варягов как циркумбалтийской общности, постепенно перешедшей на славянский (на кривичской основе) и определенно при вовлечении в этот процесс немалого числа кривичей, так как варяжская консорция пополнялась и из представителей туземных народов.

Однако тождества между этими феноменами не было. Варяги, русь были колониальным экстерриториальным образованием, кривичи — локальным явлением. Противоречия между ними проявили себя в весьма показательной истории с Полоцким княжеством как одним из ведущих центров кривичей. Будучи вечевой республикой, похожей на Новгород, он имел собственную княжескую династию, глава которой Рогволод, согласно преданию (достоверность которого, впрочем, оспаривается) тоже имел циркумбалтийское происхождение, но отличное от князей Руси. И тут происходит известная история, когда в ответ на оскорбительный отказ его дочери Рогнеды выйти замуж за уже киевского князя Владимира как сына рабыни, последний захватывает Полоцк и на глазах у Рогволода и его семьи, после этого убитых, «берет в жены Рогнеду». Вспомним в этой связи похожую историю — с карательной операцией Ольги против древлян, убивших ее мужа, князя Игоря за попытку собрать с них повторную дань. Во всех подобных случаях мы имеем дело с взаимоотношениями колониальной организации с местными сообществами, пытающимися отстоять от нее свою независимость.

Интересно также, что как в случае с древлянами, так и в случае с кривичами речь не идет о бескопромиссном отторжении местными племенами русов. Древляне признают их политическое господство, но восстают, когда те переходят меру, пытаясь снять с них двойную дань. Кривичи также исправно строят и поставляют для варягов ладьи, на которых они ходят в походы, и сами в них участвуют, но дорожат своими вечевыми вольностями, а их знать — своей родовой честью. Дольше же всех политическим амбициям Руси, как уже было сказано, сопротивляются вятичи, проживающие в наиболее отдаленных от ее складывающейся метрополии окраинах.

И «крещение Руси», и «ордынское иго» накладываются уже на эту реальность, эту почву. Но дальше все это уже эволюционирует в двух направлениях. Например, если мы посмотрим на Новгород, то увидим, что ни наличие в нем пришлого князя из варяжской династии, ни наличие архиепископа, представляющего греческую церковь, ни выплата дани Орде не мешали ему иметь и сохранять свой уклад вплоть до его поглощения Московией. Не мешали, очевидно потому, что будучи частью транслокальной княжеско-церковной сети Руси, новгородцы были политически субъектным республиканским сообществом. Новгородцы были демосом, пополо со своими грандами или, говоря современным языком, политической нацией, с существованием которой приходилось считаться всем внешним силам. Это наиболее яркий пример республиканской альтернативы, которой противостоял другой, победивший путь — превращения княжеской власти в самодержавную, а подвластного ей населения в просто «русских», подданных «руси».

Вокруг термина «русские» существует масса филологических спекуляций, мол, это не существительное, а прилагательное, а потому русские — это не народ, а сборная солянка «русских татар», «русских немцев», «русских евреев» и т. д. Однако «русские» это более поздний термин, тогда как раньше употреблялись другие понятия — «русины» или «русичи». Но в рассматриваемой нами перспективе проблема заключается в том, что все они отвечают не на вопрос «какие» или «что», а на вопрос «чьи», то есть, являются обозначением подвластных «руси» как колониального субъекта.

Рассуждай автор этого нарратива в левой перспективе, и он бы пришел к выводу, к которому неизбежно придут исходя из этих вводных носители соответствующего мировоззрения — о необходимости деколонизации современных этнических русских через полное отвержение колониального корня руси в самосознании и самоназвании и возвращении к корням и самоназванию тех народов, потомками которых они в массе являются: кривичей, вятичей, мери и т. д. Значительная часть истины в этом есть, ведь мало кто из нас является потомками собственно русов, но даже у тех, кто является ими по прямой линии (гаплогруппе) как с высокой вероятностью автор этих строк (N1a-Y4706), в его или ее «русской крови» преобладает кровь местных племен, сейчас уже скорее всего перемешанная. В новоевропейской истории есть прецеденты подобных попыток деколонизации — например, во время революции во Франции было распространено представление революционеров о себе как о галлах, порабощенных правящей прослойкой франков, давших имя этому государству. И надо сказать, что в случае с Францией подобная постановка вопроса, равно как и обращение бретонцев-кельтов к собственным корням, имела серьезные основания не только потому, что большинство французов это потомки романоязычных галлов, а не германоязычных франков, но и в силу ярко выраженного колониального паттерна французской идентичности, выраженного в стремлении к расширению и унификации, породившим те проблемы, с которыми ее носители сталкиваются сейчас.

Однако тут мы подходим к важным проблемам политической философии. Например, для многих современных регионалистов, среди которых немало неоязычников, характерен идиллический взгляд на «естественное состояние» народов и территорий, пребывающих в мире, до появления имперских и прочих гегемонистских (орденских и т. п.) образований. Конечно, такой инфантилизм не выдерживает никакой критики — он разбивался о реальность в прошлом, разбивается в настоящем и явно будет разбиваться в будущем. Природой собственно политического, на наш взгляд, был, есть и будет полемос, то есть, война или борьба в иной форме. В этом отличие политики от экономики в широком смысле как домоустроительства, являющегося сущностью локальной «политики». Отголоском этой идеи является и современный подход в ряде стран, которые могут предоставлять иностранцам, укорененным в некой местности, право голосовать на муниципальных выборах, но не выборах в государственные органы власти — центральные и региональные, и не наделяют их специфическими правами граждан, членов нации как политического феномена.

Идиллическому локализму с этой точки зрения так или иначе придется иметь дело с политическими «зверями», и новгородцы хорошо понимали это, приглашая защищать себя князей со своими дружинами. Кстати, сам Новгород отнюдь не был пацифистским образованием — новгородские ушкуйники ходили с грабительскими походами по Волге, и первыми из славян достигли Сибири тоже они. Просто в случае с Новгородом эта геополитическая и военная активность была делом специальной категории людей, сосуществующих с локальной республикой и приносящей ей пользу, а не подчиняющих ее себе и не упраздняющих ее.

В такой перспективе Русь и производное от нее представляет собой тот политический горизонт, от которого нереально отказаться. Однако надо отличать сознание представителей Руси как транслокальных политических асабий и русских как подданных любой господствующей асабийи. «Просто русские» запрограммированы быть инструментом в руках власти, которую они хронически не могут (и вряд ли смогут) поставить под свой контроль. А потому, для большинства русских альтернативой этому может быть только превращение «русского» в прилагательное, то есть, его приложение к тому, что само способно быть субъектом и подчинять его себе, как Господин Великий Новгород подчинял себе Русь в лице князей и архиепископов. Помимо дееспособных локальных сообществ, особенно в тех случаях, когда они отсутствуют (но должны будут возникнуть в ходе «вестфализации» России), это может быть причастность к любой идентичности, наделяющей ее носителей субъектностью — религиозной, идеологической, субкультурной, корпоративной и т. д.

Ревитализация корней, зацементированных Русью, может быть одним из направлений деколонизации наряду со становлением горизонтальных (локальных, региональных) и вертикальных (консорциалистских) идентичностей в пространстве русских языка и этники. Весьма перспективен в этом смысле проект «Меряния», который не противопоставляет русскую, точнее, великорусскую идентичность идентичности и укладу сохранившихся автохтонных народов северной и центральной Великороссии, а пытается ревитализировать ее через осознание ее реальных субстратных, автохтонных корней. Для западных великорусов это мог бы быть проект «Кривия», как ревитализирующий корни их самих, так и наводящий мосты с их родственниками — белорусами и балтами. Для восточных великороссов, соответственно, это Вятский проект, причем, в рамках этих реконструкций было бы плодотворно проследить взаимосвязи идентичности и наследия субстратных племен и последующих княжеств, возникших на территории их обитания, чья самобытность абсолютно затерта москвоцентричной русской историографией. Еще в большей мере это касается территорий поздней колонизации, таких как Урал и Сибирь. Впрочем, что касается последней, реконструкторские инициативы ее «областников» имеют давнюю историю и весьма плодотворны.

При подобном развитии «общерусская» идентичность и/или культура действительно могли бы быть беспроблемно деэтнизированы, как того хотят их «защитники», не имеющие этнически русских корней и не желающие отказываться от своих нерусских этнических идентичностей. Если русское становится прилагательным, нет никаких проблем в наличии русских евреев или русских армян, при условии, что сами этнические русские начнут осознавать себя русскими мерянами, вятичами, кривичами, сибирскими старожилами и т. д.

Впрочем, по аналогии с США, где тоже есть итало-американцы, ирландо-американцы и т. п., но в массе носители соответствующих корней, особенно когда они переплетаются, сливаются в «белых американцев», отталкиваясь от таких же крупных блоков «афро-американцев», «латиноамериканцев» и т. п., можно предположить нечто подобное на просторах России, где уже присутствуют многочисленные сообщества среднеазиатов, кавказцев и, видимо, будет все больше восточноазиатов. В обиходном языке от них отделяются собирательные «славяне», в которые на практике записываются и чуваши, мордва и т. п. Это является поводом для постоянной иронии, особенно в среде народов, у которых принято ставить под сомнение славянскую природу самих русских. Однако, например, собирательным названием для народов Восточной Европы, будь то славяне, балты, финны, булгары, было собирательное «сакалиба». Понятно, что это арабское название не получит массового распространения в современной Восточной Европе, но использование собирательного «восточноевропейцы», покрывающего собой и потомков кривичей, вятичей, мерян, и нынешних мордвы, карелов и пр. для крупного супраэтнического блока по аналогии с «белыми американцами» было бы вполне уместно.

Вообще, надо понимать, что этнос как традиционная структура становится все менее актуальным для представителей атомарных урбанистических сообществ, оставаясь уделом сообществ более архаических, как правило, закрыто-диаспорного типа. Из этого очевидного факта часто делается банальный вывод о неактуальности этничности в настоящем и будущем, но делающие его просто не понимают разницу между этничностью как субстанциональным феноменом и этносом как социальной структурой. Меж тем, еще советский этнолог Юлиан Бромлей различал «этникос» и «ЭСО», понимая под первым своего рода стихийную и глубинную этничность, а под вторым — этносоциальной организацией — конкретный способ ее сборки. Этнос в традиционном понимании, подразумевающий единство всего уклада и мировоззрения его членов, это действительно то ЭСО, которое неактуально не только для все большего количества русских, но и других «расползающихся» модерных и пост-модерных народов. Но это не означает, ни того, что их представители не обладают этничностью как «этникос», ни того, что они не испытывают потребности в ней. Популяционные самоидентификация и генофонд являются глубинными маркерами и критериями притяжения и отталкивания даже среди городских жителей, давно утративших традиционные этническую культуру, уклад и мировосприятие, и в контексте фиксируемого политологами тренда «нового трайбализма» нет оснований считать, что в ближайшей исторической перспективе это будет меняться.

Юлиан Бромлей (фото)

Исходя из такого понимания, можно будет отказаться от определения представителей одного этникос как одного этноса с жесткой структурой, давая вместо этого возможность как проявляться различным, конкурирующим или параллельным ЭСО, так и существовать людям, не нуждающимся в них вообще. Однако если говорить о России в целом, то это пространство, в котором кроме русских регионов, где такой внутрирусский или пострусский этноплюрализм будет вполне уместен, существуют территории с действительно полиэтническим населением, то есть, разными этникосами и в некоторых случаях сохраняющимися традиционными этносами. В таких случаях сохранение этноса возможно и необходимо в качестве конвенциональной рамки для представительства и баланса интересов между действительно разными этничностями и выраженными этносами. То есть, например, в республиках вроде Башкирии, Якутии и т. д. «русские» могут сохраниться как таксон первого порядка наряду с «башкирами», «якутами», «татарами» и т. д., при том, что внутри них уже могут быть таксоны второго, третьего и т. д. порядка, которые являются их внутренним делом и не должны использоваться для нарушения баланса интересов и представительства основных сообществ. То же верно и в отношении права на возвращение или гражданство, которое по убеждению автора этих строк, должно быть закреплено для представителей всех коренных народов России — для его реализации также разумно отталкиваться от конвенциональных этнических рамок, сложившихся исторически, то есть, предоставлять его обладающим предками — конвенционально русскими или татарами, а не скажем, кривичами или булгарами, соотнесение с которыми является личным делом и правом человека и может проявляться в неформальном порядке.

Подход конвенциональной рамки — это то, что было бы оптимально использовать не только в отношении этноса — в описанных случаях, но и в отношении политической нации. Да, мы в России или Северной Евразии далеко не уйдем без становления политических или гражданских наций как рамки республиканского политического сообщества. Но классическая модернистская «нация», особенно континентального европейского типа, предполагающая жесткую языковую, культурную и этническую гомогенизацию пространства — это не то, что нужно нам в нашей гетерогенной, мультиэтнической и мультиконфессиональной Северной Евразии. Политическая нация или «регионация» как ее называет Даниил Коцюбинский как синоним республиканского политического сообщества, включающего в себя людей не по принципу этничности, а по принципу гражданской лояльности — это оптимальная возможность пройти между Сциллой и Харибдой на этом пространстве. Конкретно для русских переход к такому пониманию должен закрыть и тему т. н. «разделенного народа» или «разделенной русской нации». Есть много политических русских или нерусских наций, членами которых могут быть этнические русские, и есть русский народ как этническая макро-группа, которую существование этих наций и государств, на территории которых проживают ее представители, никак не «разделяет». И этим этническим русским следует учиться быть лояльными членами своих политических наций и государств, что только повысит их конкурентноспособность, при этом двери собственно России как дома их национальности (конвенционального этноса) и в особенности ее русских республик должны быть открыты для них, в том числе, если у них не получается вписаться в государства-нации и республики нерусские.

Плюралистическое многорусье (термин А. Широпаева), в рамках которого люди русского происхождения и языка, сохраняя конвенциональную общность-рамку, проявят субъектность во множестве политических и идентитарных форм (мультитюд), есть необходимое условие успешного завершения национальной революции, наследующей задачам Комитета Освобождения Народов России, Учредительного собрания, народовольцев, автохтонных повстанческих движений Северной Евразии и незавершенной Русской революции начала XVII века.

25. Глобализация настоящего и возвращение будущего

Сегодня путинская Россия является одним из видных участников Большой Игры, причем, на поворотном этапе мировой истории. Да, именно «путинская Россия», а не «Россия» вообще, потому что ее роль и интересы в этой игре от и до определяются не интересами ее страны или народа, а исключительно интересами той группировки, которая подмяла их под себя и опираясь на них строит свои отношения с внешним миром.

Собственно, так в России было всегда — в мировой политике она была вещью (res) не ее так и не состоявшегося в качестве субъекта народа (publica), а правящих группировок — асабий. На протяжении веков эти группировки действовали в соответствии с геополитическим паттерном исторической России, утвердившейся на пост-ордынском пространстве за счет его колонизации-заливки русской крестьянской массой, успешно размножавшейся в рамках аграрно-крепостного уклада, увенчиваемого самодержавием. Таким образом, можно сказать, что веками интересы русских правителей и русского народа действительно совпадали, конечно, если понимать последний не как совокупность индивидов с собственными достоинством, правами и интересами, но как «вещь», как поголовье, которое в собственных целях разводит хозяин стада.

Слом этого тренда впервые произошел при коммунистах, которые появились в момент, когда возможности развития в рамках аграрно-крепостного уклада уже были исчерпаны и на повестке дня стоял вопрос о неизбежности и необходимости перехода русских к индустриально-городскому укладу с соответствующей социально-политической трансформацией. Самодержавная готторпская группировка в этот момент совершила акт самозаклания и заклания своей империи, когда вместо того, чтобы взять под свой контроль и провести эту трансформацию, максимально сконцентрировав силы на этом чрезвычайно сложном процессе (20 лет без войн и революций по Столыпину) продолжила вести себя так, как будто бы ресурс и безотказность крестьянского пушечного мяса безграничны и позволяют продолжать бесконечное расширение империи. Впрочем, коммунисты, как оказалось, лишь продолжили их дело, использовав поверхностную модернизацию для обновления империи, продолжающей относиться к русской массе так же, но переводя ее из крестьянского в индустриально-городское состояние.

Примерно к 70-м годам прошлого века демографическая, а с ней и социально-политическая «русская матрица», на которой стояла историческая Россия, сломалась и начался т. н. «русский крест». Жизненно необходимая задача социальной и политической модернизации русских и страны была с треском провалена разложившейся «элитой», променявшей ее решение на возможность приватизации создававшихся поколениями «общенародных» активов.

Историческая проблема современного «неофеодализма» с «элитой», обстраивающейся поместьями, сопоставимыми с дворцами петровской и екатерининской эпох, и набивающей свои карманы благодаря «административному ресурсу», именно в этом. Веками подобные отношения правящего слоя с бесправным населением в России не противоречили ее успешному геополитическому развитию, потому что большинство населения находилось в рамках аграрного уклада, позволявшего ему размножаться, обеспечивая это геополитическое образование экономическими и демографическими ресурсами, необходимыми для его экспансии. Сегодня правящий слой России продолжает относиться к ее населению ровно также, как он это делал веками, но теперь это имеет противоположные последствия — стремительную деградацию населения и скукоживание пространства развития страны.

Я не сомневаюсь в искренности Путина, считающего себя продолжателем дела «исторической России» и думаю, что с этой точки зрения он не видит противоречий между своей миссией и своим отношением к подвластному населению — ведь именно так веками к нему и относились его правители. Относились так же, но тогда это работало — уклад был другой, и эта плантаторская по сути модель органично вписывалась в мир-систему. Сейчас это уже не работает и не будет работать, и Россия стремительно утрачивает свою нишу в мировой экономике — аграрную ли, индустриальную ли, уже не говоря о постиндустриальной, шанс занять которую был упущен нынешней «элитой», как позднесоветская «элита» упустила шанс на реформы по китайскому сценарию. Единственный их ресурс — это углеводороды, труба, но это ресурс максимум на несколько десятилетий, после исчерпания которого страна по сути оказывается на руинах, потому что эти банкроты не способны осуществить диверсификацию источников развития даже так, как это делают вчерашние бедуины в странах Залива.

«После нас хоть потоп» — это сознательный или подсознательный императив российских гегемонов, архетипически наследующих экстенсивную парадигму, проявлением которой было, в частности, подсечно-огневое земледелие, это следствие запоздавшего в Северной Евразии и поверхностного неолита. Однако уходить они пока не собираются, напротив, чувствуют себя в расцвете сил и возможностей, чему способствуют как беспомощность раздавленного российского населения, так и противоборство в стане мировых центров силы. Благодаря этому в своей Большой игре кремлевские могут позволить себе опираться не на развитие страны, а исключительно на силу, которая была создана раньше, точнее, ее остатки. Так как речь идет исключительно о ядерном оружии, в такой игре ва-банк ставка делается только на то, что те, кому есть, что терять, не решатся идти до конца. Но это балансирование на краю пропасти, потому что при таком развитии, сколько веревочке ни виться, а концом должны будут стать либо геополитическая капитуляция или коллапс (спасительный сценарий для человечества и самого населения России), либо глобальный ядерный апокалипсис.

Глубинное противоречие во внутренней политике этих «защитников исторической России», по сути осуществляющих ее историческую ликвидацию (в силу ее неспособности к трансформации), транслируется и в их внешнюю политику. Путин позиционируется и воспринимается многими в соответствующих кругах как борец за суверенитет национальных государств, союзник и чуть ли ни надежда их патриотов. Однако национальные государства, особенно в Европе, где их сторонники с надеждой смотрят на Кремль, базируются на совершенно других основаниях — это stato, ограниченные правом внутри и вовне, являющиеся вещами (res) их политически организованных народов (publica). Путинская власть не только ничем не ограничена внутри, будь то писанные законы, которые в России не стоят ничего, или формальные институты, которые являются фикциями и декорациями, но и демонстративно не собирается ограничивать себя вовне.

«Границы России нигде не заканчиваются» — декларация никакого не национального государства, а международной ОПГ, впервые в истории послевоенной Европы аннексировавшей международно признанную (в том числе и ей самой) территорию соседнего государства, устраняющей своих противников по всему миру, вмешивающейся во внутриполитические процессы в других государствах с целью их дестабилизации, свержения неугодных и привода к власти угодных политиков, прикрывающей международный наркотрафик, используя дипломатический иммунитет, организующей кибератаки, а в последнее время активно участвующей в массе конфликтов посредством своих ЧВК (пригожинцы). Конечно, на это можно возразить, что то же делает и Америка, а мы мол чем хуже. Однако, во-первых, именно то, что Америка делает это, и превратило ее в красную тряпку сторонников государственных суверенитетов, во-вторых, если точнее, делают это американские спецслужбы, против всевластия которых борется их же собственное общество и которое ограничено институтами их государства (stato) и права, в то время, как в России первые полностью подмяли под себя вторые, и творят, что хотят, и в стране, и в мире.

По этой причине путинская Россия является полным антиподом идеала национальных государств и их международного сообщества и права, более того, позиционируя себя в качестве их защитника, выступает как троян в их стане. Последнее проявляется, в частности в том, что попавшие на этот крючок Кремля европейские националисты, в итоге начинают мыслить и действовать как часть международной мафии, попирая принципы суверенитета своих государств и их публичные интересы в угоду завоеванию или сохранению власти, как это показал скандал с лидерами австрийской Партии Свободы на Ибице и многие аналогичные инциденты размером поменьше.

При этом, используя т. н. «правых» как своих троянов, Кремль, конечно, не основывает свою политику на соответствующей идеологии, как это было в советский период. С таким же успехом как «правых» он может использовать в своих интересах и «левых», что пытается делать в Венесуэле, на постсоветском пространстве, в странах восточной Европы вроде Чехии или даже западной (партия Linke в Германии). Понятное дело, что к идеям борьбы за социальную справедливость он имеет такое же отношение как к идеям борьбы за суверенные нации, то есть, никакого. Кремль внеидологичен, и в очередной раз констатировать, что его политика имеет гибридный характер — это избыточная банальность.

Владимир Путин и Евгений Пригожин (фото)

Такая гибридность является сильной стороной Кремля в мировой Большой игре, но она же выбивает из нее русских в любом самостоятельном от него качестве. Русские не могут участвовать в глобальной политике ни как самостоятельные правые, ни как самостоятельные левые, ни как экологисты, но только как путинские или — в маргинальном меньшинстве — антипутинские. Глобализация неизбежно будет происходить, хочет ли того Кремль или нет, вопрос только в том, с какой скоростью и в каком формате. Впрочем, Кремль, а точнее кремлевские как раз хотят глобализации — еще как — просто хотят замкнуть ее на себя, отрезав от нее остальных русских. По этой причине русские, ориентированные на соответствующие направления и тренды, не могут участвовать в их глобальной политике, но могут делать это либо как инструмент Кремля, либо как инструмент против Кремля. И делать им это приходится совместно с ценностно чуждыми силами, потому что критерием политического различения «друг — враг» на практике становится отношение не к ценностям и идеям, но к Кремлю и его политике.

Таким образом, все русские «яйца» сложены в одну — дырявую — корзину и все ставки сделаны на одну лошадь — загнанную и хромую. Во времена Холодной войны русский воспринимался в мире как синоним советского, коммуниста, даже несмотря на наличие многих тысяч непримиримых русских антикоммунистов. Но коммунизм, по крайней мере, был возвышенной (хотя и сатанистской по факту) утопией, а какой образ закрепился за русскими в мире сегодня? Судя по нынешним трендам западной культуры — это образ мафиози, отморозков, несущих с собой не возвышенные идеалы, а исключительно нигилизм. И это результат путинизма, превращения русских в путинских и позиционирования путинских в качестве русских.

Если такое отождествление в итоге не закончится не только концом исторической России (или нынешней цивилизации в результате ядерного апокалипсиса), но и полным крахом русского во всех смыслах (включая альтернативные путинизму и исторической России), на смену этому гибридному «русскому миру» должна будет придти принципиально иная модель — «русских в мире и мира в русских». Возможная, конечно, только в случае трансформации, описанной в предыдущих двух главах, то есть, если это будут другие русские или, если угодно, пост-русские.

Когда идеолог раннего путинизма Владислав Сурков провозгласил необходимость «национализации будущего», лишь немногие прозорливые умы могли догадаться, что под этим подразумевается «русское чучхэ», в котором не будет ни нации, ни будущего. Интересно в этом смысле оценить долгосрочные последствия некоторых практических ходов серого кардинала путинизма того времени.

Например, в середине нулевых годов в стране начали появляться ростки новых, полноценных левых в общезападном и мировом смысле, причем, связанных со своими зарубежными коллегами и единомышленниками. Эти новые левые начали привлекать к себе пассионарную молодежь, как интеллектуальную, так и активистскую, весьма ярко проявившую себя во время защиты Химкинского леса. Угроза проявления в стране полноценной левой политики, да еще и связанной с мировым левым движением, которую годами купирует и нейтрализует в России КПРФ, была чрезвычайно серьезно воспринята в Кремле. Но не только — эту обеспокоенность Кремля для нейтрализации ненавистных «леваков» и «антифа» решили использовать околокремлевские «правые», попутно предложив свои услуги по противодействию «врагам государства». Дальнейшее известно — «кремлевские правые» были использованы как полезные идиоты, чьими руками был нанесен удар по ряду ключевых фигур нового левого движения (Бабурова, Маркелов, Хуторской, Филатов, Джапаридзе), после чего на них в рамках дела БОРН были повешены все собаки, а сами они подверглись зачистке.

В нейтрализации новой левой угрозы закономерно приняло участие и руководство КПРФ, объявившее войну «троцкизму». И то, что эта партия занимает в стране левую нишу, является образчиком «национализации будущего» по-сурковски, в данном случае «национализации» левого движения, лишающей его будущего посредством удержания в идейном гетто сталинизма. Тут необходимо подчеркнуть, что автор данных строк предельно далек от симпатий к новым левым, но просто понятно, что при живой политике, в нормальной стране они должны быть, нравятся они кому-то или нет, а вот то, что вместо них эту нишу занимают и купируют шизофренические имперские сталинисты, является наглядной иллюстрацией отсутствия в России политики.

То же касается и других купированных Кремлем секторов общественно-политического пространства страны. Нишу партнера западных правых партий заняла даже не клоунская ЛДПР, а безыдейная «Единая Россия». В мировом идеологическом пространстве в итоге ни русские левые, ни русские правые не играют никакой роли, и это при том что за плечами у первых мощная революционная традиция, а вторые живут в стране — «надежде белого христианского мира». На практике, однако, в силу своей маргинализации и те, и другие являются рецепиентами трендов, генерируемых на Западе, будучи неспособными осваивать их даже в своей стране.

Идентично и положение многомиллионной общины российских мусульман. До революции они были не только частью мирового исламского интеллектуального пространства, но и в лице таких фигур как Юсуф Акчура, Муса Бигиев и др. активно влияли на траекторию его развития. В путинской России огораживание русскоязычного исламского пространства от глобального стало навязчивой идеей Кремля и силовиков. Альтернативой глобализации российских мусульман было провозглашено создание российской исламской богословской школы, однако, на практике эта «национализация будущего» обернулась затаптыванием ростков русскоязычной исламской интеллигенции, эмиграцией, арестами и убийствами ее представителей.

Но нигде последствия «национализации будущего» не наглядны так, как в эстетической сфере, в частности, в кино. Конкретно та его часть, которая должна генерировать исторический миф, то есть, «национализировать» будущее, настоящее и прошлое, провалилась в бездну даже по сравнению с советским кинематографом, державшим все-таки марку европейской изобразительной, сценической и актерской школы. Сегодняшнее российское пропагандистское кино — это натуральный Болливуд, лишенный не только эстетического, но и исторического чувства.

Кстати, на примере с кино наглядно видно не только, как не надо делать, но и как делать надо. Особняком стоит русский режиссер западного уровня и масштаба Андрей Звягинцев, способный снимать о русских фильмы с универсальной общечеловеческой проблематикой, которые могут смотреть не только в России, но и в мире. Но таких единицы, и возможно ли будет в условиях тотального культурного провала в достаточном количестве сгенерировать подобные кадры — большой вопрос. Однако как оказывается про русских можно снимать качественное кино, которое будет смотреть весь мир. Если это делают западные режиссеры и кинематографисты, привлекая к данному процессу отечественных консультантов и актеров, как это было с сериалами «МакМафия» и «Чернобыль».

На этих примерах видно, что для замены деградации на развитие русским, как воздух необходима открытость миру, то есть, глобализация настоящего вместо фальшивой национализации будущего. Приняв мультитюдную форму внутри себя, что является необходимым условием для этого, они впишутся в глобальные асабийи и тренды, став их проводниками и представителями в русском культурно-языковом пространстве. Это в свою очередь сгенерирует внутри него новую субъектность в лице русских секций и филиалов глобалистских асабий и проектов.

Двумя главными пулами таких идеологических асабий на Западе являются условные левые и правые. Первый покрывает собой разные фракции — от т. н. «культурных марксистов» множества подгрупп до экологистов и социалистов. Условные правые представлены главным образом т. н. «культурными консерваторами», выступающими с позиций защиты «иудеохристианской цивилизации». Оба этих тренда уже присутствуют в русскоязычном интеллектуальном пространстве, но маргинальны в силу их неактуальности для России до той поры, пока в ней не будут решены исторические задачи устранения нынешнего гибридного режима и последующей «вестфализации».

Впрочем, можно предположить, что вовлечение русского политического пространства в глобальное может иметь следствием трансформацию ряда мейнстримных трендов и дискурсов последнего. Например, если говорить о противостоянии «культурных марксистов» с «культурными консерваторами», то занимательно, что одним из ключевых его аспектов является т. н. «исламский вопрос», но не в его самостоятельном качестве, а в роли жупела и заложника этих двух дискурсов. Так, пресловутые «культурные консерваторы» сегодня в противостоянии «исламизации» фактически пытаются перехватить типично левую, прогрессистскую повестку, выставляя ислам как угрозу равноправию женщин, ЛГБТ и т. п. — ценности, защиту которых провозглашают «культурные марксисты», но не осуществляют де из-за своего «потворства исламизации». Последние в свою очередь, как это происходит в США декларируют защиту ислама и мусульман в ряду прочих меньшинств, в рамках т. н. «политики идентичности» (identity politics), однако, следствием этого является размывание самих сущности ислама и мусульманской идентичности в виде поддержки их политическими представителями гей-браков, абортов и т. п.

Столичная интеллигенция и богема в России в условиях отсутствия в ней реальной политики уже развлекается, косплея, как сейчас говорят, эти западные «культурные войны». Исламский фактор в этом тоже играет существенную роль, но в строго определенном ракурсе — отношения к иммиграции из южных постсоветских государств, которую поддерживают «левые» и не поддерживают «правые». Однако карго-характер заимствований западных дискурсов в российскую не-политику на этом примере виден очень хорошо, так как в отличие от западных государств, в которых «исламский фактор» действительно представлен иммигрантами, в России он привязан ко второму по численности автохтонному, компактно проживающему сообществу. Оно в путинско-гундяевской России полностью лишено собственного представительства в политике, которая — еще раз — в ней попросту отсутствует, но неизбежно должно будет заговорить своим голосом сразу, как только она появится вместе с реальными федерализмом, многопартийностью и гражданскими свободами.

Так вот, можно предположить, что по мере развития этих процессов могут усилиться позиции такого феномена как восточноевропейский консерватизм, остающийся периферийными по отношению к западному «культурному консерватизму». Иначе говоря, речь идет о таких странах как Польша, Венгрия, Хорватия и уже в некотором смысле Украина, где местные консервативные силы по принципиальным вопросам «культурных войн» стоят на позициях, мало чем отличающихся от «исламистских», особенно в умеренной версии последних. Понятно, что в России столичные, колониальные по сути «правые» тащат в нее дискурс западного «культурного консерватизма», а такие же колониальные «левые» с удовольствием выступают в роли их спарринг-партнеров. Однако очевидно, что в глубинной (rural) России, как ее христианской, так и ее мусульманской частями при обретении ими субъектности будет более востребован «восточноевропейский» тренд, который таким образом может получить подпитку за счет внушительного пополнения.

Это неизбежно оказало бы воздействие и на развитие левого дискурса, равно как и на структуру отношений левого и правого, запрос на трансформацию которых существует давно и проявляет себя в новых движениях вроде «желтых жилетов». Конечно, тут неизбежно последует возражение: но ведь это как раз та самая гибридность, которую автор несколькими абзацами выше вменял в вину Кремлю, и неслучайно, что тем же «желтым жилетам» во Франции так благоволит кремлевская пропаганда. Но нет — гибридность «желтых жилетов» и Кремля имеет принципиально разную природу — первая является проявлением живой низовой политики и стремления к преодолению рамок устаревшей политической системы в своей стране, вторая попыткой ее использования для давления на внешнеполитических конкурентов при насаждении в своей стране и защиты методами самой гнусной полицейщины и политического террора системы, исключающей любую реальную, а не симулятивную политику.

Нынешний упыринный режим, таким образом, вредит развитию как русской, так и глобальной политики. При этом, невзирая на обоснованный в нынешних реалиях пессимизм, рискну предположить, что потенциал есть не только у второй, но и у первой.

В ХХ веке имперский синдром, проявившийся через большевизм, перечеркнул такой потенциал, но вообще-то в его начале и даже раньше, в конце XIX века, развитие русской политики было многообещающим, причем, сам большевизм во многом был его следствием. Например, в рамках Коммунистического Интернационала именно русский Бакунин создал первую оппозицию самому Марксу, и таким образом мировая анархистская мысль имеет во многом русское происхождение. Ульянова-Ленина можно обвинять в примитивизации марксизма и создании его еретической версии, однако, факт в том, что изначально это происходило в результате циркуляции идей в рамках общезападного интеллектуального пространства, свободной полемики, образования конкурирующих фракций и направлений, причем, русская социал-демократическая среда и дискуссии в ней были частью общезападных.

Сегодня известный стих Маяковского «я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин» не может вызывать ничего кроме усмешки, однако, факт в том, что при Ленине и благодаря ему русский на некоторое время действительно стал значимым мировым политическим языком. Правда, надо понимать, что произошло это только благодаря тому, что на нем творили интеллектуалы, погруженные в западную языковую и интеллектуальную среду и в ней черпающие источник своего вдохновения и творчества. Догматизация марксизма-ленинизма, произошедшая в результате его превращения в политическую религию модернизированной империи, привела и к стагнации русских политических языка и культуры, которые оказались отрезанными от мировой мысли, что иллюстрирует тезис о необходимости для русских оставаться включенными в мир, не позволяя централизованному государству замыкать на себя функции обмена с ним и в том числе присваивать себе функцию интеллектуального агента и гегемона русского языка.

Кстати, в этом контексте становится очевидно, что пресловутая «защита русского языка» и «русскоязычных» в наши дни так же полностью противоречат заявленным целям, как и весь гибридный концепт «русского мира». Ведь русский язык состоялся как язык не органический (чего не могло быть, так как сама Россия развивалась не как органическое государство), но синтетический и культуртреггерский. И в таком качестве он развивался за счет подпитки от других языков, концептами и носителями которых в него привносились энергия и драйв. Поэтому то, что интеллектуальное развитие пространства русского языка невозможно без новых синтезов, делает самих его продвинутых носителей заинтересованными в мультиязычности. И это касается отношения не только к большим мировым языкам вроде английского, но и к языкам «малых народов», среди которых живут русские, которые не только часто сохраняют естественность, утраченную русским языком, но еще и являются ключиками, открывающими двери в соответствующие языковые семьи со своим геокультурным потенциалом: тюркские, славянские, фино-угорские.

Итак, развитие русского языка и русскоязычного культурного пространства напрямую зависит от того, примут ли их носители активное участие в глобализационных процессах и станут ли их проводниками у себя или и дальше будут деградировать в чучхе «национализированного будущего». Конечно, может возникнуть вопрос — а зачем вообще в глобалистской парадигме нужен русский язык и не лучше ли в таком случае напрямую рецепировать английский? Однако как показывает практика, тотальное доминирование английского языка в глобализированном интеллектуальном пространстве не отменяет наличия ряда крупных языковых пространств с собственными устойчивыми интеллектуальной и политической культурами. Сюда относятся как минимум франко-, испано-, арабо- и тюркоязычные пространства с десятками, а в некоторых случаях и сотнями миллионов их носителей в различных странах. Не стоит списывать и немецкий язык с той оговоркой, что охватывает он все же главным образом представителей некогда единого германского этнокультурного пространства, ныне проживающих в политических нациях Германии, Австрии и Швейцарии.

Русский является одним из крупных общепризнанных языков, ниша которого может сжаться за счет его частичного вытеснения конкурентами, однако, едва ли драматически схлопнется. Хотя именно последнему способствует Кремль, пытаясь сделать русский инструментом своей империалистической политики и маркером своего «русского мира». В этом смысле, чем раньше эта политика потерпит поражение и русский язык перестанет восприниматься как инструмент неоколониалистской политики Москвы по отношению к новым государствам и политическим нациям, тем больше у русского языка будет шансов сохранить свое интеллектуальное пространство и после его деколонизации, больше того, став одним из ее инструментов.

Что касается английского, то обращение к нему напрямую можно только приветствовать, однако, надо понимать, что у языковой экспансии есть объективные пределы и условия, в том числе ресурсно-инфраструктурного характера. Владение английским в необходимой для этого мере уже является и чем дальше, тем больше будет становиться условием для вхождения в верхний и средний слои глобализированного цивилизационного пространства. Однако надо понимать, что последнее и не безгранично, и не однородно. В нем есть и будут свои первый, второй, третий и т. д. миры, уровень распространения в которых глобального интеллектуального языка напрямую зависит от включенности в метрополию мир-системы, приближенности к ней или периферийной отдаленности от нее. При самом оптимистичном сценарии лишь несколько крупных центров — постиндустриальных очагов на постсоветском пространстве сумеют оказаться в «первом мире». Остальные территории в лучшем случае сумеют выйти на уровень второго, а многим, откровенно говоря, не светит ничего кроме третьего и далее миров. Так вот, если в первых английский будет соразмерно востребован и распространен, то никакой необходимости, да и возможности вкладываться в его распространение в последних не будет. В них будет востребован тот язык, который необходим для выживания — как правило это свой язык или язык уже распространенный, и тот язык, который нужен, чтобы приносить заработок. Соответственно, если среднеазиатские трудовые мигранты продолжат ездить на заработки в Россию или построссийские русскоязычные страны, для них это будет русский язык, а если они переориентируются на страны Залива или Турцию — арабский или турецкий, но вряд ли английский. Совершенно очевидно, что в этом качестве будет расти (и уже растет) востребованность и китайского языка, причем, и среди самих русских.

Поэтому едва ли все нынешнее русскоязычное пространство тотально англифицируется. На среднем уровне коммуникаций, в том числе, общественно-политических и интеллектуальных у русского в нем остаются объективно неплохие шансы сохранить ту нишу, которую французский язык сохранил в северной и западной Африке даже после их деколонизации. Да, как и в случае с французским ценой, которую придется платить за это, будет деэтнизация или мультиэтнизация русскоязычного языкового пространства — процесс, который внутри него уже активно происходит. И как уже было сказано ранее, для тех русских, для которых деэтнизация русскости является проблемой, ее адекватным решением является обретение органической идентичности, сосуществующей с русской надэтнической культурой, как это происходит у представителей других народов, входящих в ее пространство, а не обреченная борьба за национальную монополизацию русского языка. Больше того, можно представить себе, что этноориентированные нынешние русские с этой целью со временем будут использовать менее подверженные этим процессам языки народов родственного этнического субстрата, в диапазоне от украинского до финских и балтских, либо же пытаться создавать новые языки вроде сибирского.

В целом этнодемографическую ориентализацию русскоязычного пространства можно считать безальтернативной, если конечно не считать альтернативой его радикальное скукоживание и схлопывание. В связи с этим развитие на нем политических теологий регионального масштаба, включенных в соответствующие глобальные поля — еще один аспект его будущего развития.

Русский язык очевидно обладает потенциалом стать одним из оперативных языков мирового исламского пространства, причем, не т. н. террористического интернационала, в нишу которого его загоняет Кремль посредством маргинализации «русского ислама», а одним из языков, в рамках которого генерируются политические смыслы и кадры. Такой потенциал у него есть уже сейчас, однако, учитывая игру «русского мира» на понижение уровня «русских мусульман», раскрыт он может быть только в случае деколонизации мусульманских народов и регионов и одновременно появления у них интеграционных наднациональных инициатив и проектов на русском языке.

Не приходится сомневаться и в потенциале христианской, а именно библейской проповеди и мысли в русском языковом пространстве. После крушения путинщины-гундяевщины и неизбежного в этом случае развенчания РПЦ на первый план, видимо, выйдут протестанты, как это уже было в 90-е годы. Но учитывая глубокие корни православия в русской культуре трудно поверить в то, что оно не найдет возможности преодолеть и этот кризис и перегруппироваться, приняв новые, адекватные месту и времени богословские и организационные формы.

Ренессанс открытого язычества — еще один набирающий обороты процесс. Здесь можно выделить два основных направления — язычество природное, обычно связанное с этнической тематикой (родноверие и т. п.) и новое язычество, связанное с культом технического могущества, которое в отличие от язычества первого типа является уделом глобалистских технократов. Восточные религии вроде буддизма и индуизма, равно как синкретические и новодельные (Нью-Эйдж) культы и практики также займут свое место в этом ряду. И вообще, надо сказать, что синкретизм в целом будет растущим постмодернистским вызовом, которому догматическим религиям и доктринам придется научиться давать отпор, чтобы сохранить свою аудиторию и/или сущность.

Следует подчеркнуть, что все эти процессы уже происходят в русскоязычном пространстве. Однако политика «национализации будущего» в религиозной сфере в виде борьбы с «сектами» и «прозелитизмом», а по сути свободной религиозной проповедью и практикой, апофеозом которой стали законы Яровой, загнали их всех в подполье, способствуя таким образом маргинализации русскоязычной религиозной мысли и среды.

Не приведет ли открытие шлюзов идейной и политической свободы к войне всех против всех? Главный риск войны будет существовать на стадии «вестфализации» российского пространства и как раз не из-за наличия свободы, а из-за ее отсутствия и выхода наружу противоречий, которым не давали проявляться и разрешаться в формате цивилизованной общественной конкуренции. После того, как процесс «вестфализации» пройдет и выявятся гегемоны на тех или иных территориях по принципу «чья власть, того и вера», они смогут взаимно адресовать друг другу вопросы о положении меньшинств и договариваться о представительстве всех групп, уравновешивающем локальных гегемонов. Возникшее в результате этого пространство, очевидно, не будет политически однородным — в каких-то регионах закрепится моно-гегемония, однако, в крупных центрах сборки, возникших из баланса сил и интересов, могут возникнуть более сложные и плюралистические системы, опыт которых может оказаться привлекательным и для других.

Если драйверами «вестфализации» будут национальные политические теологии, то на следующей стадии придет пора глобальных, представители которых будут действовать в качестве асабий-племен. Глобальные проекты, особенно сегодня, когда многие из них делокализованы, по своей сути утопичны, но не в негативном, а в буквальном смысле у-топии как отсутствия привязки к месту. По этой причине они обладают полемическим (полемос как схватка, борьба), характером, в то время как заземляющая их локальность обладает потенциалом стазиса как приведения соперничающих сил к балансу, на выходе противопоставляя у-топии гетеро-топию, то есть, пространственно привязанную множественность укладов.

Тирания, спекулируя на страхе перед войной всех против всех, не сдерживает ее, а сама объявляет войну всем, превращаясь в режим перманентного террора. Жизнеспособность альтернативы двум этим стратегиям одной и той же тотальной войны — тирании и хаосу — теоретически могут обеспечить только локальные республиканские сообщества, способные усмирить полемос посредством его превращения в стазис в рамках системы баланса различных интересов и согласованных правил игры, позволяющих защищать их, не прибегая к тотальному уничтожению противника.

Глобальное и локальное, таким образом, призваны соотноситься между собой как мотор и тормоза — те элементы, без которых невозможно нормальное движение политического «автомобиля». Именно понимание этого тезиса дает ответ на вопрос, почему в российских условиях реальный федерализм или конфедерализм как сохранение связанности территорий и народов (при условии обретения ими реальной субъектности) со сдержками, противовесами и делегированным представительством, будет предпочтительнее полной дезинтеграции территорий, по крайней мере, за вычетом тех из них, которые мало чем связаны с остальной Россией.

В подобной конфигурации региональные сообщества как представители горизонтального принципа должны будут обрести республиканскую идентичность, подобную той, что была у Господина Великого Новгорода. А вот новыми варягами или новой Русью (а для кого-то — Ордой) этого пространства могли бы стать трансграничные — на сей раз конкурирующие асабийи — представляющие вертикальный принцип. С той существенной поправкой, что проявлять он себя должен не в противопоставлении горизонтальному, не в стремлении сломать его (московитская парадигма), но сквозь него, в сопряжении с ним, так, как это делают сегодня транснациональные сети. Ближайший аналог — солидарность соответствующих асабий поверх национальных границ в ЕС, когда правые, левые, экологисты и т. д. координируют свои усилия в рамках кампаний на выборах в Европарламент или со всей Европы могут съезжаться на акции и мероприятия в ту или иную страну, однако, при этом каждая из этих стран сохраняет автономное локальное политическое пространство, где сбалансированы все соответствующие группы.

Впрочем, уязвимое место политического пространства ЕС — это его одномерность, а именно то, что оно организовано как союз наций, многие из которых искусственно сдерживают появление новых локальных политических субъектов, будь то по региональному принципу или малых народов, добивающихся своего самоопределения. Именно поэтому, говоря о необходимости завершения этапа национальной революции и принятия рамки Соединенных Наций в России, я подчеркиваю необходимость их конвенционального понимания, совместимого с эволюцией этой системы в постнациональном направлении. Или — как знать — донациональном, но не в смысле деспотии, противостоящей всем политическим формам, а в смысле гибкой системы связанных друг с другом городов-государств, орденов, цехов, общин и племен, характерной для эпохи раннего Средневековья в Старом свете.

Content

Вадим Сидоров
Незавершенная революция

Авторское предисловие

1. Базовые понятия

2. Древняя Русь и ее продолжение

3. Европа и Евразия. Литва и Орда. Малая и Великая Русь

4. Великороссия: Московия, Новгород и лимитрофы. Цезаризм и папизм по-русски. Зачатие России

5. Иван Грозный: взлет и падение России

6. «Смута» — несостоявшаяся национальная революция

7. Асабийя Романовых — могильщик Великороссии

8. Колонизация России и «похищение Европы»

9. Колониальная империя и антиколониальный фронт

10. «Русская матрица» и «общерусский народ»

11. Дворянская нация и Готторпское государство

12. Химера «Русской идеи» и несостоявшаяся национализация

13. Временное правительство и Учредительное собрание. Либералы, народники, большевики

14. Великая война асабий и рождение Красной империи

15. Новая религия, церковь и инквизиция

16. Интернационализм, империя, идеократия

17. Русская эмиграция в поисках «Национальной России»

18. Вторая мировая война и попытка русской национальной революции

19. CCCР — от триумфа до распада

20. Ельцинизм-путинизм как приватизация России

21. Ориентиры эпохи путинизма: российская нация, неосоветизм, русский мир, евразийство

22. Русские альтернативы и русский тупик

23. Российский Вестфаль: Соединенные Нации или Тридцатилетняя война?

24. За завершение Национальной революции

25. Глобализация настоящего и возвращение будущего