Наталия Новохатская

Бледный силуэт Луны

«Бледный силуэт луны обрисовался в утреннем тумане, Тает над рекой печальный зов залётных журавлей, Новый день под небом сумрачной весны настанет, Но не превозмочь ему безмолвия полей…»

Адальберт Гротто, 05.04.1911, сборник «Пряди»

(В высшей степени таинственный эпиграф…)

Пролог (в письмах)

Письмо первое

Лиссабон, ноябрь ……1997

Драгоценная моя Верочка!

Во-первых строках данного послания спешу заверить Тебя, мой драгоценный друг, что твое письмо мы совсем недавно получили и безмерно радовались. Особенную радость мы испытали, узнав, что Ваше семейство пребывает в благополучии и приобрело сыну Сашеньке компьютер. А что говорит по этому поводу твой муж — Веруня, плюнь и забудь!

Я понимаю, что муж с женой должны быть едины в делах и мыслях, но не всегда получается. И еще скажу один секрет: совсем не обязательно к этому стремиться. Иначе ничего кроме этого и не получится, будет голый семейный консенсус. Причем весьма односторонний, а именно. Кто сумел навязать свою волю, тот и будет прав. По-моему, все это глупости. Хоп, приехали!

Верунь, ты еще не заснула над моими рацеями? Проснись, это я, Катя Малышева, я просто заболталась, потому что живого русскоязычного человека днем с огнем не вижу на берегах этих Атлантических океанов! Как обычно, следует прибавить классическое: «какой черт занес меня на эти галеры?» И ответ следует классический, куда иголка, туда и нитка. Миша позвал меня в Лиссабон, мы решили построить семейную жизнь на новом месте, теперь остается только радоваться!

Итак, отчет семейный, к чему ты меня склоняешь в каждом письме. Изволь, я готова поделиться. Вот уже полтора года я занимаю почетное место женщины — у семейного очага. Проявляю заботу о муже и воспитываю крошку. Процесс идет успешно, подопечные живы и здоровы, что касается крошки, то он даже процветает. Бегает и болтает, выглядит вполне «рекламно» — как высказался один из редких посетителей нашего дома, владеющих русским языком. (Это Миша подцепил в городе отечественного туриста, что было потом — ну, да ладно… Не будем о грустном.)

Сам Миша-старший тоже процветает, усердно расписывает часовню, и она пока цела. В последнем, думается мне, повинны дешевизна местного вина и его небольшая крепость в градусах. Моя драгоценная половина никогда не бывает ни целиком пьяной, ни полностью трезвой, праздник Бахуса вечно пребывает вместе с ним. А у меня постепенно сложилось довольное пошлое убеждение, что лучше полупьяный муж, чем ежедневные скандалы.

Каковы тебе показались жемчужины мудрости, добытые у домашнего очага? Там я добыла еще много чего, но не буду никого удручать, поскольку эти штучки ты знаешь сама, только не хотела расстраивать подругу заранее. На том тебе, душа моя Вера, преогромное спасибо. Если бы я знала, что добылось, то никакие силы ада не затащили бы меня к этому самому очагу. Во-первых, здесь (у очага) суетно, во-вторых, всегда грязно, а самое главное — чертовски скучно. И нестерпима мысль, что эта радость продлится до гробовой доски, бесконечный кухонный и прачечный праздник. Ладно, Веруня, кому и что я толкую? Хоп-хоп, приехали!

Да, отвечаю на последний вопрос. Наше финансовое состояние не изменилось в лучшую сторону, а в худшую ему меняться некуда, хоть на том спасибо. Снятая по дешевке дорогая квартира в центре Лиссабона (кстати сами аборигены зовут его Лижбоа), продолжает съедать наш доход, а купленная по случаю скульптура девы Марии поглощает будущие доходы на полгода вперед. Опять же, не будем о грустном.

А в остальном, прекрасная маркиза, все очень неплохо. Город Лижбоа сам по себе старинный и красивый, ребенок здоровый и веселый, муж — что есть, что нет его — особо не радует и не докучает. Но если ты спросишь, куда делся тот Миша, за которым я бросилась вон из Москвы и собиралась делить радость и горе, здоровье и болезнь, и вообще… Поищи в Москве, может быть, он остался там, во всяком случае до города на реке Тежу он не доехал. Хотя, следует отметить, что и знакомой тебе Кати Малышевой, здесь тоже нету. А кто обитает в большой, мрачной, дорогой квартире, кто ходит по лавкам и покупает на медные деньги молочка детишке, кто тщательно собирает крупицы житейской мудрости — я не знаю. Во всяком случае, это не я…

Однако ребенок — это отдельно. Здесь его зовут «менина пекина», имеется в виду маленькая девочка. Это потому, что мы имеем кудри при ангельском личике и бесконечно щебечем, временами вставляяя португальские слова. Главное из которых «пастелария», это значит кондитерская. Что касается мамаши (то бишь меня), то местный язык ей не дается абсолютно, это какое-то колдовство, почти ни слова! Пытаюсь объясняться по-английски, но в окрестных дешевых лавках это бесполезно, так что я перехожу на язык жестов.

Насчет планов на дальнейшее, то это самое грустное. Если часовня не развалится, и в Лижбоа не будет землетрясения, то мы здесь провлачимся еще год. Таковы наши последние новости, и как тебе это понравится? И вот, милая моя подруга, письмо походит к концу, потому что ребенок проснулся в соседней комнате. Я уже слышу, как он выбирается из колыбели. Сейчас примчится. А зовут его теперь Мика, уменьшительное от Микеле. Меня, кстати, здесь зовут Сеньора — на имя почему-то никого не хватает. Да, сейчас я тебя обрадую и умилю, пока Микеле не прискакал. Соседи меня зовут не просто Сеньора, а Большая Сеньора. Они здесь поголовно мелкие и изящные, потому мои 165 см. считаются гигантским ростом. Веруня, зайчик мой, приезжай в гости, мы будем показывать тебя на ярмарках, твои 175 убьют всех наповал.

Целую тебя крепко, надеюсь получить весточку и вообще…

Катя Малышева с края света, буквально.

Р.С. Да, насчет края света, мы тут получили чужую машину на один день и съездили именно туда. В самую западную точку Восточного полушария, она смотрит непосредственно на Америку сквозь Атлантический океан. Местечко называется «Пасть ада» и выглядит в соответствии. Представь себе пейзаж: отвесные утесы высоко над морем, пронзительный ледяной ветер, а внизу беснуются черные волны с белыми барашками — очень веселое обиталище для заблудших душ.

На символику четко отреагировал Мика, его стошнило прямо в чужой машине, и мы ее долго потом отмывали, добыв ведро холодной воды в придорожной харчевне. Пока!

Письмо второе

Февраль 1998

Вера, мой милый единственный друг, привет тебе!

Спешу заверить, что я неизменно рада получать от тебя письма, хотя последнее меня слегка озадачило, чтобы не сказать большего. Даже отчасти удручило, хотя, поверь, к тебе лично удручение не имеет ни малейшего касательства. Как заявил бы наш позабытый дружок Валентин — так уж склалось. Пока — приехали, объяснюсь чуть позже, вернее, чуть ниже, а пока проследую со своими новостями.

У нас на Пиренейском полуострове настала весна, скорее, кончилась зима, и все живое приветствует смену сезона. В квартире почти исчезла промозглая сырость, и щели в ванной комнате уже не пропускают сквозняков, это большое достижение. В разгар зимы ванная занавеска обвивалась вокруг тела, а ветер невозбранно гулял по помещению. Таких экзотических радостей в ваших широтах не получишь! Столь же приятно, что теперь можно обходиться без электрического отопления, хотя мы все равно жили без него. Мика, мелкий зайчик, насовал в электрокамин кучу бумажных обрывков и пластиковых обломков, после чего камин стал непригоден к употреблению. Поэтому пришлось ждать конца зимы. Вот мы и дождались.

Зацвел розовый миндаль в парке, это изображено на фото, ветры с Атлантики перестали буйствовать, а я могу сделать сообщение. До следующей зимы мы здесь не доживем, а там пускай они развинчивают камин и смотрят, что припас наш бурундучок. Уже поздней осенью, где-то в районе бывших ноябрьских праздников срок нашего заключения под сенью часовни истечет, и мы, как перелетные птицы, покинем волшебные края. Но полетим не на Юг, а на Север и Восток. Если ничего не изменится.

Часовня, которую я почти и не видела, практически разрисовалась, иных предложений святые отцы не делают, однако, не только они ценят дарования Миши-старшего. Есть и другие меценаты. У нас появились доброжелатели, они зовут главу семейства в Швейцарию, в пригороды Цюриха, где одна состоятельная дама организовала нечто вроде колонии для артистов всех жанров.

Что ж ты хочешь, милая Веруня, близится конец века, и оригинальные идеи не только витают в атмосфере, но даже воплощаются, если находятся деньги. И вот, дописавши День страшного суда на стенах часовни, Миша-старший повернется к ней спиной и двинется вверх по карте Европы, пока не осядет в городке художников. Но это в принципе не важно, поскольку я приняла решение в Швейцарии не задерживаться, а после ознакомления с ее достопримечательностями прямиком ехать домой! От отечества я, разумеется, отвыкла, но… Но поскольку я отвыкла вообще от всего на свете, кроме нищего хозяйства на медные деньги с ребенком под мышкой, то в любом случае потрясения от свидания с российской действительностью не произойдет. Кстати, подруге Верочке не надо будет писать писем, а появится возможность трепаться по телефону хоть каждый день, это будет дополнительный плюс и очень весомый. Верунь, ты тоже рада?

Я подождала, пока ты порадуешься, теперь приступлю к объяснениям грустной истории, в которой тебе пришлось принять участие. В Швейцарии, куда нас любезно позвали, обитают мои близкие родичи. Эта подробность выяснилась относительно недавно. Вернее, известно было давно, но связь утерялась за железным занавесом. И вот в прошлом году кузина Ирочка, когда навещала супруга Бориса в Женеве, рискнула и навела справки по старым адресам. К ее удивлению, кузенское гнездо оказалось на прежнем месте, в пригородах Цюриха. Они все дружно обрадовались, и родственное общение возобновилось.

Если ты помнишь, я невнятно докладывала тебе, что в 20-тых годах семья моего деда разделилась на равные половины. Две незамужние сестры и один семейный брат уехали переждать тяжкие времена за рубежи республики Советов (что-то им не понравилось), а третья сестра и два брата остались сторожить недвижимость. А ее было-таки солидно, несколько квартир в Москве и фабрики в Прибалтике. Теперь и ежу понятно, что надо было смываться всей командой, но в таком случае я бы не писала тебе писем, поскольку дед Феликс обзавелся семьей уже после разъезда и раздела. В солидном возрасте 49-ти лет, а бабке тогда было всего 25, отличная романтическая история, но это не сейчас.

Ну, если ты не очень устала, то я продолжу семейную сагу. Так вот, две сестры и один брат попетляли по Европе в поисках спокойного житья и осели в нейтральных странах. В частности, брат Жорж вместе с семьей нашел прибежище в Швейцарии, но вскоре покинул этот мир, у него что-то случилось с легкими. Его семейство не бедствовало, поскольку перед кончиной Жорж, он же Георгий, приобрел в Цюрихе домишко в пять этажей с квартирами для сдачи внаем. Дом и ныне там, Иришка его видела и осталась довольна. В семье рано почившего дяди Жоржа остались двое детишек, Марта и Георгий-младший, они давно выросли, состарились и частично последовали за родителями. То бишь, тетя Марта 75-ти лет здравствует, у нее имеются внуки в количестве 9-ти душ от троих детей, а дядя Георгий, недавно покинул швейцарскую юдоль и оставил в Цюрихе многочадное цветущее семейство.

И вот кузина Ирочка восстановила семейные связи в полном объеме. В результате чего в конце года настанет моя очередь погостить у тети Марты. Мама с папой и тетя Рита у нее уже побывали. А кузина Ирочка ездит туда в гости при каждом удобном случае. Ирочка ко мне заезжала проездом из Бильбао, туда ее носило на каникулы. К слову сказать, она ведет роскошную жизнь, ездит по Европе иногда с ребенком, иногда одна. Уезжая, Ира захватила посылки для мамы и тебя, потом привезла их в Москву. Лучше бы потеряла, милль пардон, итак, я начинаю каяться.

Ирочка, пребывая в неведении, отдала обе посылки маме, а с моей старушкой творятся чудные дела. В отсутствие ближайших потомков она привязалась душой к дальней кузине, некоей Фаинке, и теперь от всех родных требует того же. На меня она страшно обиделась, что посылка прислана тебе, а не той самой Фаинке. Как я понимаю, ты услышала нечто похожее — уж извини, ради Бога! Если тебе интересно про Фаинку, то она родня со стороны бабушки Глаши, какая-то троюродная или более того кузина.

В нашем детстве она фигурировала как девочка-тихоня, бабушка Глаша говорила, что «ребенок тот хитрый и подленький». В маминых письмах Фаинки становится все больше и больше, причем с затаенным укором. Особенно приятно бывает читать, какой у Фаинки чудесный муж, а вот у меня такого нету. Грустно это все… Верунь, ты меня простила, и кузину Ирочку в придачу? Но я рада, что костюмчик пришелся, хоть и достался столь дорогой ценой. И все, проехали.

Итак, пройдет весна, настанет лето, пройдет и оно, потом осень в Швейцарии. Потом жди меня, и я вернусь. Слушай, что за безмерное послание вышло из-под пера, надо посмотреть, что там делает кроха, не выскочила ли на балкон. Такое недавно случилось к полному конфузу, и (о ужас!) меня поставила в известность местная полиция. В дверь позвонил человек в форме и заявил, что младенец беснуется на балконе, кидает вниз что ни попадя, как бы не выпал сам. Я думала, что мальчик спит ангельским сном — а как же! Потом собирала с нижних лоджий простыни, одеяла и игрушки, как ты понимаешь, приятно было чрезвычайно. Да, именно в связи с Микой я выучила одно, но ключевое португальское слово «дишкульпе!», что значит «извините»! И ты, подруга Вера, меня извини за все…

Катя Малышева, пока что из Лижбоа

Письмо третье

Ноябрь 1998

Верочка, моя прелесть, радуйся!

(Это так древние греки начинали письма, и я впала в классику…)

Итак, я начинаю… Лета, вернее осени 1998 года от Рождества Христова, писано второе послание к Верочке из Швейцарии, из крошечного городка Берглена, близ Цюриха, на равнинной части Швейцарии.

Приятно было, душа моя Вера, получить письмецо, в коем поздравления перемежались с вопросами. Поздравления по части избавления от Страшного суда я принимаю, он буквально въелся в печенки. Правда, теперь я понимаю, что покинутая мною Португалия — чудесная страна, и вспоминать ее буду с тихой грустью.

Известия об отечественном кризисе с дефолтом мы имели в горячке переезда и почти затеряли меж пакуемых вещиц, поэтому обошлись легким испугом. Что касается нашего пребывания у родных, то первыми впечатлениями я делилась, и они практически не изменились. Как я писала, в этой замечательной стране люди потратили полтысячи лет, чтобы создать своим гражданам богатую и свободную жизнь. У них получилось.

Тетушка Марта, у которой я квартирую в большом уютном деревенском доме, оказалась приятной, очень энергичной старушкой, привязалась к Мике, и нам у нее очень неплохо живется. Все у нее в доме прекрасно.

Кроме одного, но секрет я открою только тебе, Веруня. Как все старосветские немки, тетушка Марта делает из домашнего хозяйства культ, оттого гостям приходится делать вид, что набожное отношение к домоводству вполне в порядке вещей. Не хочется огорчать тетушку Марту, во всем остальном она безупречна, даже немножко говорит по-русски. Ее вывезли из России в сознательном, хотя и юном возрасте. Ее дочери Эстер и Флора, тоже приятные дамы, у обеих взрослые дети, а единственного сына Вальтера я пока не видела. В родственном конклаве имеется еще одна старушка, тетя Эрика, она живет неподалеку в приятном доме для состоятельных старичков, я у нее побывала. Мама тоже ездила знакомиться, а папа встал в позу и не поехал.

Сейчас объясню почему, заодно тебе будет любопытно узнать о тете Эрике, как и мне было любопытно с ней познакомиться. Так обнаружился замечательный семейный сюрприз и секрет, хранившийся под спудом более 50-ти лет. Тетя Эрика — дочь дяди Макса, он остался на пару с дедом Феликсом караулить семейную недвижимость. Дед Феликс умер сам, а его брат Макс сгинул в Соловках за какие-то инженерные упущения. С его семьей связь была потеряна, никто даже не заикался, что за Уралом имелись двоюродные Эрика и Генрих. Представь себе, каково было всеобщее удивление, когда среди родных в Цюрихе обнаружилась тетя Эрика и сказала, что ее брат Генрих умер в Екатеринбурге не так давно. У него остался сын, некий кузен Сережа, он скоро приедет и с ним предстоит знакомство.

Так, с чего я, бишь, начала? С удивительного факта, что папа не пожелал знакомиться с тетей Эрикой. И вот почему… Старушка Эрика оказалась изменницей Родины. «Мой отец и дед перевернутся в гробу, если я поеду в гости к изменнице Родины!» — произнес папа, отказался от визита к тете Эрике, и маму отпускал к ней неохотно.

В кратком изложении история старушки Эрики выглядит так. В самом начале войны ее как врача-хирурга мобилизовали в действующую армию, невзирая на сомнительное немецкое происхождение. Летом 41-го Эрика Зибер 32-х лет угодила в плен вместе со своим военно-полевым госпиталем, одна армия стремительно отступала, другая спешила вслед, и вихрь истории унес с собой тетю. Врачи, в особенности, хирурги требовались на театре военных действий всем и везде, тетя долечивала своих раненых, потом к ней под нож автоматически стали поступать пострадавшие с другой стороны, тетя Эрика резала и шила их тоже. Так завещал Гиппократ. Однако по законам военного времени она стала изменницей Родины, и когда армии поменялись ролями, ей пришлось уйти вместе с отступающей. СМЕРШ, это вам не Гиппократ.

Где-то на полдороге тетя Эрика обогнала немецкую армию и немыслимыми путями добралась до нейтральной Швейцарии, она знала, что там живут кузен Жорж с кузиной Мартой, плюс две незамужние тетушки, Мета и Кристина. Те приняли ее как родную, невзирая на измену обеим воюющим сторонам. Так тетя Эрика дожила близ Цюриха до глубокой старости, не переставая печалиться о том, что родные в России считают ее пропавшей без вести. Это и была страшная тайна, которую зарубежные родные хранили при редких моментах общения с нами. Отчасти потому, что до самого последнего времени старушка Эрика боялась длинной руки СМЕРШа, но ее можно понять. Окончательно я поняла ее, когда мой личный папа отказался выпить чаю с предательницей.

Ладно, Веруня, я утомила тебя семейной историей, а вот тетя Эрика оказалась весьма забавной старушенцией. Выглядит она в точности, как Сова из «Винни-Пуха», даже шаль на ней похожая, притом старушка отлично говорит по-русски, к тому же блистает язвительным юмором. Для меня лично она припасла работу по специальности, чтобы я «не очень-то кисла по хозяйству у добрейшей нашей Марты» — так выразилась изменница тетя Эрика. Дело в том, что старушки решили разобраться в семейном архиве, он пролежал у дяди Георгия более полувека, а после его кончины плавно перешел к тете Марте, поскольку остальным наследникам был абсолютно по фигу. Там громоздятся горы переписки на трех языках, старшее поколение активно обменивалось новостями после разъезда. Писали бойко на трех языках: по-русски, по-немецки и по-английски. Английским баловались мой дед и его любимая сестричка Кристина — Крисси, так он звал ее в письмах. Как выяснилось, моя прабабка Эмма была англичанкой, с ума ведь можно сойти от такого количества открытий, свалившихся на голову!

Так вот, немецкой частью архива занимается тетя Марта — читает и сортирует, русскую переписку предков взяла на себя изменница Эрика, а мне предложили изучить письма деда Феликса к тете Крисси. Поскольку и дед мой личный, и язык мне знаком, и время у меня есть. Кузина Ирочка бывает наскоками и письма ей, как бы это поизящнее выразиться — до фонаря! Теперь душа моя Вера, я тут при хозяйстве и при деле, даже ребенок почти присмотрен. Тетушка Марта охотно возится с мелким, он даже по-немецки залопотал, пищит «Нейн!» вместе «Нет!», а тетя умиляется.

А что касается мужа, то он перешел в иное качество, почти невидимое. Приезжает на уикэнд и не знает, стоит ли перевозить семью в суетный «Городок художника и скульптора». Там уж очень богемная обстановка, Катя устанет — такими сомнениями Миша поделился с тетушками. Те вникли в его проблемы и высоко оценили заботу о Катином душевном спокойствии. Катя-то сама думает, что к концу года или к началу следующего она с малым двинется домой по зимней прохладе. Погуляли по заграницам и будет, а то ведь мелкий Мика останется без языка, несмотря на лепет на трех сразу.

Да, Верунь, у меня к тебе просьба. Узнай, пожалуйста, как можно из двух однокомнатных апартаментов сделать мне квартирку побольше. Говорят, что у вас, то есть у нас в Москве развернулась риэлторская деятельность. Что касается моих непосредственных предков, то на них надежда плохая. Они стали стары, и появились причуды. Скажу тебе по секрету, я побаиваюсь поручить им риэлторский бизнес, поскольку свою квартиру они сменяли очень странным образом. Отчего-то при том участвовала кузина Фаинка, печально, хотя и отдаленно тебе знакомая. Грустно это все, но проехали.

Посылаю пару картинок: мы с Микой в швейцарской деревне, а за каналом виднеется дорога на Цюрих. Красота и благолепие кругом. Пиши чаще, а то не успеешь, и я буду писать письма: как освою семейный архив, так и настрочу тебе из него резюме…

Целую крепко, ваша репка, а именно

Катя Малышева пока что из под Цюриха

Р.С. Да, забыла тебя поздравить с удачей и ответить на настоятельный вопрос. Я очень рада, что у вас в кризис ничего не пропало, поскольку ничего не было. Примерно то же самое могу сказать о себе. Были у меня в банке некие деньги в акциях, но я почти все бодро растратила до кризиса — у Миши год назад возникла идея. (Я писала о ней или же нет? Не помню… И не надо.) Кризис бы все равно их съел. Так что когда я вернусь, то в исходном финансовом состоянии — то бишь, без ничего, как все хорошие люди.

Письмо четвертое

Январь 1999

Вот и все, Верунь!

Больше писать не надо, а жди нас с крохой в Москве!

Опять мы пакуем сумки и ящики, вновь расстаемся с местом обитания, с родными и близкими, в частности с Мишей-большим. Он прижился в художественном городке, ему там хорошо, а нас ему пока не надо. Увы, это даже не грустно.

Скучать и плакать будет тетечка Марта, она привязалась к Мике, даже просила оставить его с нею до весны. Потому что в России, как она помнит, зимой страшно холодно, а вдруг будет и голодно? Правда, осенью она опять ждет нас к себе, я дала слово, к тому же появилось дело, но об этом я доложу в Москве.

Да, если вдруг заявится мой кузен Сережа из Екатеринбурга, то скажи, что нас еще нету, но будем в конце месяца. Я дала твой адрес и телефон для связи. Потому что мы, как приедем, так включимся в обмены-перепродажи жилых площадей. Все договорено, спасибо тебе, Верочка, что связала меня с Валькой. С его и Божьей помощью мы проработали вариант-конфетку, но скорее всего, его супруга Марина уже доложила.

Слушай, Верунь, я так и не поняла, где мой бывший компаньон теперь живет, если не дома? И почему надо ему звонить надо на факс по какому-то хитрому номеру? Он сам темнит, даже юродствует, заявляет, что я-де наведу на него киллеров и налоговую инспекцию. Ну, ты его, голубчика, знаешь, вот приеду и все досконально выясню. Да, насчет кузена Сергея, ты Верунь, не обессудь: он личность очень странная, но вполне безобидная, если объявится, то не обижай его особенно.

Еще, слушай внимательно, подруга Вера и ответь мне устно, когда я приеду и приду в разум. Ты-то уже знаешь, что такое быть взрослой? Я поняла такую жуткую штучку, не перестаю печалиться. Такое грустное оказалось открытие. Быть взрослой — это когда о тебе никто не думает, хоть тресни, а самой надо думать о других.

У тебя уже проклюнулось? Если да, то мне тебя жаль, почти как себя лично. Однако, не будем о грустном, лучше жди меня вскорости, и дома все обсудим.

Катя Малышева из Цюриха

В последний раз…

Р.С. Тетушки и остальное семейство: сын тети Марты Вальтер, дочки Эстер и Флора с множественными детьми — коллективно шлют тебе приветы, ибо очень хорошо воспитаны, нам бы так.

Часть I

Ларец с чужими тайнами

Глава нулевая (№ 0)

(Увы, состоящая из одних объяснений, но иначе вообще ничего не ясно и спокойно можно рехнуться, что вообще не исключено и при наличии их, то бишь объяснений. Итак. Конец лета, конец века, от души надеюсь, что не конец света… Это я о конкретном времени исполнения записок и мемуаров, приуроченных к «фин де сьеклю».)

Лето завершилось, круговорот замкнулся к всеобщему недоумению, теперь остается смотреть на дождь за стеклами и писать объяснения к летнему светопреставлению. Или это была всего лишь репетиция? Итак, как в приличном семейном романе, век которого давно уж минул, я вынуждена объяснить диспозицию, из которой все развернулось.

Друг мой вечный, Валя, не возражаешь против моего упоминания тебя в третьем лице вместо второго? Объяснений, разумеется, ты запросил своею личной персоной, но взывать к Отче Валентину письменно я почитаю делом непродуктивным, поскольку несомненно собьюсь на ненужные подробности о своем душевном состоянии и на выяснение отношений. Ведь есть о чем вспомнить! Что не интересно никому, даже нам с тобой.

Договоримся так: я буду объяснять сложные обстоятельства неведомо кому, вставляя в повесть близкого друга Валю. Он в свою очередь изложит обстоятельства и соображения кому следует, если надобно. Используя при этом любые лица и любые выражения, какие посчитает возможным. Признаюсь сразу, в объяснениях имеются детали, да еще какие, но обойтись без них не получится. Правда, до самых удручающих еще далеко, можно читать спокойно, а я сделаю предупреждение, как начнется неудобсказуемое.

Пока первым по счету идет знаменитый квартирный вопрос, который испортил поколения россиян на многие века вперед. Друг мой Валя в то трудное время возник ниоткуда и с легкостью подсобил, с того момента я числю реальное начало событий, что-то вроде завязки. В начале года, собираясь вернуться из Лиссабона через Цюрих, я поручила заняться своим недвижимым имуществом бывшему компаньону Вале, а вовсе не своим личным родителям. Тогда я ничего Вале не объясняла, а он меня дразнил, утверждая, что прелестное дитя просто погрязло в тайнах. Теперь — ради Бога, но отнюдь ничего интересного.

Все просто как огурец, но гораздо менее приятно. За два с лишним года нашего с Микой отсутствия место дочери и внука оказалось занятым. Подсуетилась некая кузина Фаинка, сыграла роль почтительной дочери, влезла в жизнь моих предков, лихо совершила жилищный обмен в свою пользу и стала тихой сапой подкапываться к моим жилым площадям.

Когда я приехала, то в единый миг и не освоившись, оказалась в роли плохой дочери, а в роли хорошей и, главное, послушной утвердилась Фаинка. При ней завелся муж Толя, а также маленькая дочка Милочка, ребенок невыразимой прелести. Не успела я распаковать ящиков, как мама Мария Феликсовна представила план размена моей недвижимости, даже не к рассмотрению, а непосредственно к исполнению. Они с кузиной Фаинкой успели связаться с дешевой фирмой и дали мелкий задаток за мой счет. План размена заключал в себе кладезь житейской, а также риэлторской мудрости. Две мои небольшие квартиры в разных местах города в планах предков спешно продавались, затем обменивались самым невероятным образом.

Нам с Микой назначалась одна квартирка из двух комнат в кирпичной «хрущобе» с перспективой на улучшение в третьем тысячелетии, но с колоссальным преимуществом. Эти хоромы стояли в близости к месту проживания мамы и Фаинки. Они чуть раньше сменялись в соседние друг с дружкой дома, что числили крупным достижением. Остаток моей недвижимости уходил по плану на небольшой, но недешевый дачный домик в не самом ближнем Подмосковье. Дачка мыслилась, как общая собственность с Фаинкой, так вроде выходило меньше налога, этот момент мама многословно и не очень убедительно разъяснила мама, ужас просто. Как я отбивалась от планового варианта и как отбилась, это отдельная история. Главное, что взамен друг Валя выторговал отличную квартиру с видом на сад, который я обнаружила много позже.

Пункт первый мы, наконец, миновали, и можно приступать к рассказу, отчего в моем доме над садом появился кузен Сережа, а также почему общая с ним деятельность пребывала в глубокой тайне. Кузен Сережа появился еще в Швейцарии, впервые показался на глаза в скромной квартирке изменницы Родины тети Эрики. Что не удивительно, поскольку Сергей приходится ей родным племянником. А оба они потомки дяди Макса, родного брата моего деда. Уф-ф! Думается, что не стоит углубляться в дебри семейной истории, поскольку она запутана и не всегда достоверна. Единственно следует знать, что в Швейцарии, в сельской глуши неподалеку от города семи банковских гномов — а именно Цюриха, у меня нашлись родственники, поведали подробности семейной истории и приобщили к тайне, которая давно отбрасывала странную тень на их существование. Кузен Сергей возник вместе с секретным заданием и заранее предназначался мне в напарники. Что касается самого кузена Сергея, то, видит Бог, я бы не взяла такого компаньона даже для сбора маргариток на лугу, но выбирать не приходилось, а судьба в лице тетушек подкинула Сергея.

В маленькой уютной келье изменницы Эрики возник на бледном закате человек среднего возраста, напрочь лишенный признаков жизни, бесплотный, почти как тень отца Гамлета. Казалось, что эта бумажная фигура колеблется от ветра и в любой момент может сложиться вдвое. К нелепой фигуре свободно крепились слишком длинные руки и ноги, венчало ее вытянутое лицо с белесыми бровями и бесцветными глазами. Бедняга кузен выглядел, как злая пародия на печального Пьеро, только без балахона. Если говорить просто, то кузен Сергей разительно напоминал мороженного судака, милль пардон.

Неудивительно, что в свои сорок с чем-то лет Сергей был абсолютно одинок и сильно предубежден против женского пола в целом. Ну, и кроме внешности все остальное успешно складывалось в единый образ у бедного кузена. Ко всем прочим прелестям добавлялся тусклый голос, медлительная манера речи и общая неуверенность во всем на свете, начиная с себя. Но кровь не вода, пришлось брать на частное задание того компаньона, какого дали тетушки. Кузен поначалу меня панически боялся, но постепенно привык и тогда стал фамильярен, прозвал «кузинкой-корзинкой» и смеялся над тетушкам за их спинами. А мне приходилось улыбаться.

Теперь я исчерпала пункт второй «кузен Сережа», теперь приступаю к главному, в достоверность чего ни единый нормальный человек поверить не может, но никто и не заставляет. Потому что обе тетушки предложили нам с Сергеем поискать клад, а мы подумали и приняли к исполнению. Тут замороженный и оттаявший кузен проявил завидное здравомыслие и сказал примерно такую речь, раскуривая «Золотую яву». (Ко всему прочему он привез в Цюрих изрядный запас, не надеясь найти излюбленный продукт в заштатной Швейцарии.)

— Скорее всего, у наших старух взыграло детство, точнее маразм, но… Кто ж мешает-то проверить? Если в конце туннеля засветятся кой-какие деньжата, они никому не помешают, — заявил кузен Сережа, а я с ним согласилась, невзирая…

Предполагаемый клад хранился у гномов Цюриха за семью замками в подземных сокровищницах. Если, разумеется, он существовал на самом деле, а не в воображении престарелых тетушек. Что отнюдь не исключалось, как не исключается до сих пор. Окончательная проверка назначена на октябрь-ноябрь 1999, тогда и узнаем. Кстати, самое забавное получилось как бы нечаянно. Ключи от мифического клада раскопала и преподнесла обществу лично я, собственной персоной. Хотя у тети Эрики всегда были отдельные соображения на сей счет, однако она ими почти не делилась, поскольку ей никто бы не поверил.

Это и будет пункт третий, самый главный. Он ненавязчиво объясняет, чем мы с кузеном занимались остаток зимы и целую весну. Иначе может сложиться впечатление, что оба на пару лишились рассудка, либо нас сразила редкостная форма фамильного безумия. Отчасти поэтому наша деятельность окутывалась глубокой тайной. Также тетушки мягко просили придержать информацию в секрете от мамы, поскольку ее странности произвели на них не самое лучшее впечатление. Будучи в гостях у тетушек, мамочка роняла намеки на духовное удочерение Фаинки и порицала мое злостное нежелание признать ту сестрой. В список недоверенных лиц попала и тетя Рита, она могла нечаянно проговориться просто от доброго сердца. Кузина Ирочка находилась в курсе событий, но чертова девка всегда занималась только собой, вечно курсировала между Москвой и Женевой, и толку от нее не выходило почти никакого.

СЕМЕЙНЫЙ КЛАД У СЕМИ ГНОМОВ

(отдельная история)

У моего деда Феликса было пятеро братьев и сестер, он сам был шестой, все они были дружные, веселые и очень предприимчивые. Это была добротная англо-немецкая семья, общие разветвленные предки жили и процветали в первопрестольной со времен Алексея Михайловича Тишайшего в Немецкой Слободе. Такая благодать длилась несколько веков вплоть до момента, когда в России произошла пролетарская революция и последующая диктатура упомянутого класса с террором и конфискацией частного имущества граждан.

Мои глубоко буржуазные предки всегда мирились с капризами российской власти и вслед за Гегелем почитали действительное разумным, правда, за одним существенным исключением. Когда дело касалось их собственности, то Гегелю они мигом указывали на дверь и начинали думать, затем действовать по своему разумению, без философии. Их коллективного разума хватило на то, чтобы освоить ситуацию и проработать планы на будущее с учетом множества возможных вариантов.

В результате семейных раздумий две сестры и один брат отъехали в западную Европу, прихватив с собой профиты от продажи части имущества. Двое другие братьев и сестра остались в советской России наблюдать за событиями, заодно покараулить несколько квартир в Москве. Мой дед Феликс оказался среди оставшихся. Как делилось между родственниками проданное имущество, сказать сложно. На этом месте семейная история набирает в рот воды или начинает запинаться и мямлить. Потом опустился железный занавес и прикрыл не только имущественные проблемы, но практически все общение разделенного семейства. К тому времени, как занавес поднялся, старшее поколение вымерло, среднее состарилось, а прошлое стало всемирной историей.

Хватит с читателя присказки, а сказочка вышла вот такая. После смерти брата Жоржа тете Марте достался целый архив разноязычной переписки. Письма лежали мертвым грузом более полувека, но к моему визиту тетушки Марта и Эрика приготовили приятный сюрприз. Они отыскали и выдали мне на разборку переписку деда Феликса с сестрами и братом. Одной сестре дед Феликс упорно писал по-английски, они либо упражнялись в языке, либо соблюдали строжайшую конфиденциальность.

Освоивши эпистолярные манеры предков, я начала получать удовольствие от их стиля общения. Кстати, они оба: дед Феликс и тетя Кристина (по-домашнему Крисси) — относились к нелегкой жизни весело, рассматривали пору военного коммунизма и начавшегося НЭПа, как забавный театр абсурда. В котором, раз оказавшись, надо не сетовать, а принимать правила игры. Если повезет, то можно даже получить удовольствие от спектакля. Но среди потоков семейной информации я вдруг выудила подробности, о которых не упоминалось нигде и никогда. Выяснилось, что дед Феликс в 192… году ездил в Эстонию встречаться в братом Жоржем, отцом Марты и ныне покойного Жоржа-младшего. Чуть-чуть собравшись с мыслями, и уловив часть намеков я сообразила, что дед Феликс с братом Жоржем съехались в Эстонию отнюдь не ради семейного общения.

В независимой республике остались основные фамильные богатства, конкретно Кексгольмские мануфактруры. И в 20-тых годах пришло время их реализовать, возникли трудности международного характера. Как и в новейшие времена, в те далекие годы в независимой Эстонии косо смотрели на собственность нерезидентов, она могла спокойно пропасть. Поэтому оба брата преодолели преграды и съехались, чтобы вместе реализовать семейную недвижимость какому-нибудь резиденту, чтобы она не пропала совсем. И удачно продали тогдашнему послу Эстонии во Париже, сделку завершали через филиал банка в Стокгольме. Из филиала деньги пошли в Цюрих, где успел осесть Жорж. На свою долю, он, надо понимать, прилично прибарахлился и помог устроиться незамужним сестрам в Стокгольме.

Но никто из швейцарских родных не знал, что сталось с долей Феликса и Макса. До самого последнего момента длилось впечатление, что все пропало в вихре войн и революций, пропало и забылось. Оказалось, что не совсем. Тетя Эрика помнила разговоры о деньгах, отложенных в Швеции или Швейцарии; бабушка Глаша (на моей личной памяти) иногда сетовала, что бескорыстием деда Феликса попользовались заграничные родственники. Дед обещал, что когда они уедут за границу, то будут жить вполне безбедно, «потерпи, милая Глаша». Но дед Феликс скоропостижно скончался в процессе оформления документов на выезд, никого из родных, кроме бабушки и мелких детей, рядом не случилось. Деда Феликса поразил внезапный удар, и он скончался в три дня, ему было 54 года.

И вот пожалуйста, читая английские письма, я выудила секретный отчет деда Феликса сестричке Крисси, выполнен он был в полунамеках, полусмешках. Выяснилось, что ровно половина суммы, наследство Феликса и Макса, пошла на счет одного из гномов Цюриха, лежит там без имени, но под девизом и номером. Дед Феликс, правда, намекал, что денег вышло меньше, чем хотелось, посол Эстонии в Париже попользовался их статусом неграждан и заплатил скуповато.

Насчет девиза меня охотно просветила тетя Эрика. Когда я поделилась с ней догадками, старушка ничуть не удивилась, а вспомнила, что одну длинную стихотворную строчку папа Макс заставлял их с братом твердить наизусть каждый Божий день, вроде бы как для просвещения. Какой из семи банковских гномов имелся в виду, тоже было известно. Тетя Марта имела сведения по своим каналам, у нее хранились бумаги о покупке цюрихского дома, в них фигурировало имя банка. О номере счета заботился мой личный дед Феликс. В письме сестре Крисси он туманно намекнул, что записал ряд цифр на виду у всех, не иначе, как воспользовался советом Эдгара Алана По, то есть положил секрет на самое видное место. Надо думать, сестре Крисси стало ясно, где искать номер счета, но все остальные, включая меня, остались в неведении. Номер счета так и завяз в России незнамо где, нам остались одни лишь подсказки, как в телеиграх.

Тетушка Эрика, правда, заявила что с гномами можно затеять торг и обойтись одним девизом. Однако, в таком случае дело растянется во времени и потребует денег, гномы далеко не так наивны, их голыми руками не возьмешь. Вот так мы с кузеном Сергеем получили от старых тетушек замечательное задание, пойти и поискать на просторах Родины номер счета, который дедушка Феликс очень удачно спрятал на виду у всех Бог весть сколько лет тому назад.

Глава первая (№ 1)

(вновь получилась ознакомительная, но прошу немного терпения, это не надолго…)

Никогда не приходилось мне обитать постоянно в густом зеленом саду. Куда ни кинешь взор — видно небо и под ним зеленое море ветвей. Как будто и не в Москве и ни в городе вовсе. «За этот чад, за этот бред пошли мне сад на старость лет» — бедная Марина Ивановна мечтала и просила, а мне сад достался даром, две квартиры очень удачно слились в одну стараниями усердной фирмы, а сад явился в виде бесплатного приложения. Зимой, когда я ездила смотреть квартиру, в поисках окончательного ответа, то сада не приметила вовсе, все было голо и неприглядно кругом. Кирпич, дворы и помойки и злачная Горбушка поблизости. Я было покрутила носом, но квартира оказалась хороша, хотя два окна в ней выходили на магистраль. Но зато три большие комнаты, много воздуха, обширная кухня. По коридору Мика мог ездить на велосипеде, это меня подкупило. Еще детский садик прямо под окнами, все в один голос твердили, что он очень хороший. И впрямь, детки там бегали веселенькие и отчаянно кричали. Я представила Мику в их кругу, и ничего во мне не запротестовало. Это решило дело, квартиру я купила и тут же переехала со всем скарбом.

(Милль пардон, это называется: «кто о чем, а вшивый о бане!» Переехали мы поздней зимой, а нити мыслительных процессов еще тянутся к квартирам, обменам и переездам. Помню я, как тетя Рита ремонтировала дачу, ну просто тихий ужас имел место. Два следующих года бедная тетя ни о чем не помышляла, кроме как о стройматериалах, грузовом транспорте и запойно пьющей рабочей силе.)

И вот весной я сначала заметила, что живу в густом оазисе цветущей зелени, в начале мая под моими окнами зацвел каштан, потом настала очередь дикой вишни и одичавшей яблони. А когда возвращаюсь домой от метро, то иду сквозь аллею, вечерами получаются темные аллеи, луна в разрывах облаков и обильные ветви, полные цветов и листьев, вся отечественная литература спешит навстречу. Ко всем прочим прелестям бытия рядом нашелся почти бездействующий стадион. По утрам, забросив Мику в сад, я гуляла кругами по тартановым дорожкам под перестук колес, идущих мимо электричек, а долгими весенними вечерами мы с мелким Микой бродили там вдвоем и заводили знакомства среди многочисленных собак. Мика млел от счастья, когда ему давали подержать в объятиях щенка таксы или разрешали пройти неспешним шагом рядом с огромным бобтейлом Арчибальдом. Владелица нашего белого друга гордилась тем, что я доверяю Арчику безопасность Мики, а малец льнул к огромному псу, как к родному. Смотрелись они просто умилительно, громадный белый Арчик возвышался снежной горой, а у подножья бегал Мика, мой черненький зайчик.

Днями, между посещениями стадиона (понятно, когда погода позволяла его посещать), я занималась привычным делом. В одном издательстве мне дали в работу перевод ученой дамской монографии, и ее хватило на все лето. Одна видная американка французского происхождения наконец-то осмыслила роль женщины в обществе от неолита до наших дней и поспешила ознакомить читающую публику со своими выводами. Мои я пока придерживаю при себе, могу поделиться лишь одним наблюдением. Мне кажется, что к ученой даме Сцинтии Белькро удачно пристроился переводчик под псевдонимом Саша Кобальт. Правда, может статься, что это еще одна дама, Александра. Во всяком случае уже на десятой странице текста я озадачилась, полезла в оригинал, и не зря. Саша Кобальт невыясненного пола не только изящно перекладывал ученые мысли Сцинтии, но элегантно подбрасывал к ним свои интересные наблюдения и примеры. Иногда получался просто блестяще, автор и переводчик составили забавный дуэт.

Еще одно развлечение предоставили заморские тетушки, милейшая добропорядочная Марта и изменниица Эрика. По их наводке мы с кузеном Сережей активно клад, вернее, ключи от него. В нашем случае дуэт кладоискателей выходил не менее увлекательным, чем у Сцинтии с Сашей Кобальт(ом?). Кузен Сережа наведался в Москву ранней весной, затем в начале лета перебрался на постоянное жительство в первопрестольную.

С кузеном Сережей мы прошли несколько стадий поисков клада, довольно смешных.

Стадия первая. Выйдя из под влияния престарелых тетушек, мы оба сообразили, что совместная поисковая деятельность сильно смахивает на бред двух безумцев. Факт осознался во всей полноте во время первого визита Сергея на мою старую квартиру. Я паковала вещи, а Сергей слонялся по разоренной местности и нудил, что ни черта не получится, а уж двоим взрослым людям просто стыдно. Хотя тетушки… А что тетушки? Выжили из ума, а мы им потакаем, неужели непонятно?

В подобных неприглядных мыслях мы дружно согласились отмести прочь безумную идею поиска кладов, а бедным тетушкам со временем что-нибудь наврать. Стыд и малодушие царили в тот вечер в моей разобранной квартире, Сергей от смущения взялся паковать оставшиеся мелочи и между делом посматривал за Микой. Ребенок активно участвовал в процессе переезда и тщательно следил, чтобы не забыли взять семейку трех райских птичек из проволоки и пуха — прощальный подарок тетушки Марты. Мика, мелкий бес, выцарапал их под стеклянного колпака, где пернатые монстрики провели Бог знает сколько времени. Доброе тетушкино сердце не вынесло разлуки с мальчонкой, и она рассталась с украшением своей гостиной. Однако к ярким птицам Мика питал серьезные чувства, играл в разные игры, кормил крошками и вел с пернатыми друзьями назидательные беседы. Они же, то есть троица райских птиц антикварного возраста, незаметно навели нас с кузеном на компромисс в решении больной проблемы совместного кладоискания.

Стадия вторая возникла исподволь. Насмотревшись на возню ребенка с птицами и наслушавшись щебета, мы с кузеном слово за слово перешли от постыдного уныния к половинчатому решению. Конечно же, не всерьез и ненадолго, только, чтобы сделать приятное милым старушкам, можно поиграть в розыски фамильного клада. Вот как Мика играет со своим птичником в переезд.

Для начала следовало составить план поисков и письменно отчитаться тетушкам. Старушки будут довольны, а нас это ни к чему нас не обяжет. Мы можем отнестись к их вере в запрятанный клад так же снисходительно, как к Микиной возне с яркими птицами. Вон Сергей только что посадил одну из птичек за руль грузовика и лихо прокатил по коридору, и никто не сказал ему, что это неразумно. Ну и вот, птицы-птицами, а мы с Сергеем в первое посещение кое-чего достигли.

Подхлестнули воображение и представили, каким образом дед Феликс мог запечатлеть номер секретного счета, если кладоискательская феерия и впрямь происходила в Москве в начале двадцатых годов. Объектами внимания и поисков могли стать три квартиры и множественный антикварный хлам. И еще письма, Сергей пообещал вскрыть свой семейный архив, вдруг найдется сообщение в любой, самой завуалированной форме. А если нет, то остаются квартиры в Москве и разрозненное движимое наследство, щедро разбросанное по трем домам. Один из них непосредственно мой, он в полной доступности, а к моим предкам и к квартире тети Риты следовало осторожно подступиться.

Кузен Сережа уехал к себе на Урал с твердым заданием, а мне было поручено выяснить адреса трех вымороченных квартир и составить список наличных предметов искусства и обихода, состоявших во владении деда в двадцатых годах. Эта экстравагантная мысль пришла нам с Сергеем в головы почти одновременно, когда мы узрели, как Мика усаживает птичье семейство в старинную, сложно склеенную конфетницу. Вещицу следовало тщательно запаковать, она принадлежала прабабушке Эмме и прошла сквозь войны, разорения и революции. Уходя из отчего дома, я захватила ее в качестве части приданного. Мама, Мария Феликсовна, никогда не понимала дочкиной приверженности к старью и охотно рассталась с семейными реликвиями. Я набрала себе антикварное приданное, оно следовало за мной сквозь последующие браки.

На обратной стороне конфетницы мы с Сергеем обнаружили вереницу цифр рядом с замысловатым узором. Правда, вскоре стало ясно, что то всего лишь фабричное клеймо, но идея уже проклюнулась. Вот если бы мы были на месте деда… Все-таки мы оба произошли из единого фамильного корня и почти воочию увидели, как дед Феликс прикидывает варианты. Ему надо было сохранить в памяти и передать потомству заветный код, но так, чтобы никто не догадался. Дедуля вполне мог додуматьсяоставить заветные цифры рядом, чтобы они были под рукой, но не бросались в глаза посторонним.

Тогда любое имущество, оставшееся от деда Феликса, заслуживало нашего внимания. Нам надлежало составить полный перечень имеющихся предметов, далее предполагалось их заиметь хотя бы на время для изучения и сравнения. А по второму приезду кузен Сережа пообещал заняться тремя бывшими кавртирами. Адреса я достала без труда, просто прошлась по местам и списала то, чего не знала. Причем в одной из указанных квартир я провела часть своего незабвенного детства под эгидой бабули Глаши. Почти до самой своей смерти бабушка прожила в комнате той квартиры, куда привез ее дед Феликс.

Вообщем и прямо скажем, ко вторичному наезду кузена Сережи в Москву наши игры обрели некую реальность и почти не смущали. Так, разве что самую малость. Иногда мы прерывали деловые собеседования и ритуально посмеивались над ситуацией и над собой. Но антикварную лавочку активно собирали и пополняли, бывшие квартиры частично освоили, а к остальным усиленно искали ключи. С тем Сергей перебрался в столицу, когда тетя Эрика поспособствовала с покупкой нестандартной жилплощади, полностью одобрив нашу деятельность. А мы оба даже привыкли.

И вот жизнь в родном городе вошла в колею: у меня обозначилась деятельность, она же сходила за развлечение, установился и дом, только теперь мы жили вдвоем с Микой, исполняя нехитрые дела по хозяйству. Финансовое обеспечение оставляло желать много лучшего, но не удручало, никакая личная жизнь даже не грезилась, соблазны напрочь отсутствовали. От мнимого ныне Миши-старшего, правда, досталось реальное наследство, его друг Юра, тоже художник и замечательный человек. Мы с Микой ходили в гости к Юре Громову пить чай и смотреть картины, Мике они очень нравились, в особенности те, где он не понимал, что нарисовано на холстах. Кроме того Юра иногда разрешал постоять с ним на Крымской набережной, когда он выставлял картины на продажу и включал в вернисаж Мишины этюды и наброски. Их осталось много, неподписанных и незавершенных. Юра ставил закорючку вместо подписи, и этюд шел в продажу. Сам Миша-старший постоянно обещал вернуться, но без особой уверенности, и ее становилось меньше с каждым уходящим месяцем.

Мой старинный друг Валентин, владелец агентства «Аргус», как-то очень таинственно отошел от дел. Вроде бы и не полностью, «Аргус» как бы находился под его патронажем и процветал, но друг Валя существовал от него отдельно, как дверь в комедии Фонвизина. Причем даже не в Москве, а в пригороде, как в период предшествующего существования — в домике на овальном озере, заросшим кувшинками. В столицу Валентин наезжал с деловыми и инспекционными целями, весьма таинственно и нечасто. После переезда я видела друга Валю всего два раза, однако информации о его жизни и деятельности не получила от бывшего компаньона практически никакой.

Кроме самой печальной. Валюша намекнул, что «Аргус» в моем содействии не нуждается, о деловом сотрудничестве лучше забыть, рассчитывать следовало лишь на дружеское внимание и семейное покровительство. Кого из них, Вали или «Аргуса» — я так толком и не уразумела. В довершение неприятных известий Валентин сообщил официально, хотя и неохотно, что вместо меня в его конторе утвердилась другая женщина на непонятных, но веских правах. По очень солидной рекомендации общего высокопоставленного друга и бывшего покровителя «Аргуса», Павла Петровича Криворучко. А он-то процветал при всех поворотах истории и становился все влиятельнее.

Кстати, очень давно и недолгое время Павел Петрович включался в мою личную жизнь, но строго формально. Волею обстоятельств, отчасти рукотворных, его занесло на роль моего очередного мужа, но то была чистая фикция для сиюминутной пользы дела. Хотя дружеские чувства между нами остались и упрочились, после того, как судьба подбросила нам в реальные супруги, Мишу и Аллу, тесно связанных с детства дружескими узами. Сложная донельзя получмлась история, но от нее ответвились добротные связи по типу дружбы домами.

Правда, следует сказать, что по приезде я получила привет от друга Паши лишь бесплотный и незримый, мы кратко пообщались по телефону, на том дружба домами иссякла. Наверное, оттого, что не хватало главного ингридиента. Миша-старший отсутствовал, а я интереса не представляла ни для Паши, ни, тем более для его супруги Аллы. Мы вращались в разных кругах, и у меня не было желания напоминать о себе богатым друзьям. Дружба смежила веки и задремала, пока в ней не было реальной необходимости, на то она и дружба. Как то повествуют все пословицы мира, друзья познаются в беде, во всяком случае тогда о них тут же вспоминают.

Глава вторая (№ 2)

(Читателей с предрассудками просят закрыть глаза, заткнуть уши и застыть в таком состоянии до лучших времен. Увы, если обойтись изящным иносказанием в попытке отделаться от неких обстоятельств, то остальное посыплется в беспорядке. Привет всем остальным…)

Утро стояло роскошное, практически летнее, солнце за кронами деревьев освещало ветви и листья, создавая впечатление шатра из зеленого шелка под пологом светло-синего свода небес. Легкий бриз в отсутствии морских просторов играл крупными зелеными волнами, сплетая и расплетая ветви. Природа обещала за окнами не только прелестный день, но и роскошное лето, последнее в этом тысячелетии. (Если я не запуталась в сотнях и тысячах.)

В незначительном отдалении площадка детского садика пребывала в покое. Мика с товарищами, надо понимать, осваивал завтрак или рисовал картинку для улучшения пищеварения. Появление детишек на воле обычно сопровождалось писком, напоминаюшим птичий базар.

Нерушимый покой овевал мои скромные занятия с творением Сцинтии вкупе с Сашей Кобальт(ом?). Парочка мудрецов и мои штудии шли по расписанию со скоростью 40 страниц в день, как положено уважающему себя редактору. В описанное чудесное утро удалось освоить где-то девять с половиною страниц текста, пока меня не прервали на одном любопытном отрывке, чьем именно, я так и не докопалась.

«…Приготовьтесь к тому, что вами всегда будут недовольны, и вместо одобрения произведенных действий потребуют совершенно противоположного. Если вы любите читать, то значит — лентяйка, если посвятили себя дому и хозяйству, то безмозглая клуша. Если бросили смотреть за собой, то превратились в пугало, но если попробуете, то в голове у вас одни тряпки. Если требуете чего-то — то вы мегера, а если ничего не требуете, то вам на все наплевать. Но если вами долгое время довольны, то берегитесь — вас обманывают!»

На таком животрепещущем обрыве в бездны житейской мудрости произошла внезапная остановка. Сначала нервно зазвучал телефон, я поискала трубку, засунутую Микой под одеяло, но успела к четвертому сигналу.

— Катя, доброе утро, — выявился женский голос и сразу приступил к делу. — Вы располагаете временем?

— Простите? — ответила я, поскольку не распознала, кто так церемонно посягает на мое время.

— Катя, извините, это Алла, — повинилась собеседница, и все встало на свои места.

Моего телефонного общества добивалась нынешняя супруга Павла Петровича, дама давно и хорошо знакомая, но слегка подзабытая.

— Я бы хотела с вами увидеться, это возможно? — напористо продолжила Алла.

— Когда именно? — спросила я суховато.

Алла могла бы не гнать лошадей, а спросить для начала, как я поживаю.

— Мне было бы желательно прямо сейчас, — сделала заявку Алла. — У вас, через полчаса. Это возможно?

— Э-э… В принципе да, но… — слегка затормозилась я.

Следует признать, что по самым суетным причинам. Моя квартира находилась в жутком состоянии, а сама я сидела на кухне в грошовом халате.

— Если я не оторву вас, Катя, ни от чего срочного, — продиктовала просьбу Алла. — То я приеду через полчаса. У меня действительно крайняя необходимость.

— В таком случае, разумеется, — ответила я невразумительно, но в той манере, которой злоупотребляла Алла. — Вы знаете, как проехать?

— Разумеется, спасибо, — ответила Алла и добавила на прощанье. — Итак я выезжаю.

— Я жду вас, код — 117-50, — сказала я в опустевшую трубку и тут же отбросила ее в сторону.

Не буду скрывать, я сразу поняла, что понадобилась по делу, гадала только, по какому именно. Вернее, от чьего имени ко мне просилась Алла. От своего личного или с поручением от Павла Петровича. Размышляя на интересную тему, я тем временем пыталась привести свое жилище в цивильный вид, и не мешало бы заняться собою по минимуму.

Сделать удалось немного, я перекинула Микины вещички из гостиной к нему в комнату, встала под душ и сразу вышла, в последние мгновенья накинула сельское платье в цветочек и без согласования с зеркалом заколола волосы в подобие прически. И это все…

Я услыхала, как у подъезда зарокотала машина, и через секунду домофон огласил прибытие высокой гостьи. Машина мигом отъехала, она увиделась бесконечно длинной, как катафалк кремового цвета. Это я не поленилась и выглянула в кухонное окно. Если катафалк белый, заключила я наскоро, то Аллочка явилась от своего имени и без поручений от супруга. Его дела могли приехать лишь в черном лимузине.

Из кухни я метнулась в прихожую, увидела в глазок, как раздвинулись двери лифта, и распахнула дверь в свою очередь. Сквозь глазок почудилось видение из журнала «Вог», и на на пороге моего жилища оно предстало въявь. За прошедшие годы Алла, ныне супруга сановного лица, времени зря не теряла и довела до совершенства внешний вида и имидж.

Несколько лет назад она предстала передо мною в туманном сиянии утомленной красоты и в оправе из двух детишек с бездной домашних дел. Ко всему прочему Аллу угнетала тайна, которой она поделилась лишь со мной и Мишей. Точнее, Миша уговорил её поделиться со мной, хотя мы находились в разлуке.

Но и в тех условиях утончённая красота Аллы вкупе с изящными манерами разили наповал, руки зачесались приблизиться к идеалу. Теперь он, а именно идеал, парил на недосягаемых высотах, и грезить о каких-то приближениях стало просто нереально. Один жемчужно-серый костюмчик явно из Парижа клал конец праздным мечтаниям, не говоря о золотистом загаре и дорогом макияже, осеняющих породистое лицо Аллочки. Годы только прибавили изысканности, а также подчеркнули ошеломительную расцветку: темно-рыжие волосы, белейшая кожа и глаза цвета спелой сливы. Только зрачки расширились и губы чуть подрагивали — в настоящий момент идеал показывался в волнении чувств. Вот такая дама стояла на пороге моего скромного жилища, нервно улыбалась, бормотала приветствия и милые комплименты моему наряду в цветочек.

— Входите, Алла, извините, у меня неприбрано, — сказала я со всей возможной непринужденностью. — В гостиную или на кухню, как вам больше нравится. Костюм у вас, правда, не для моей кухни.

— Это вы, Катя, меня извините, — напомнила Алла, одернула рукав одеяния и сказала с ненавистью. — А вырядилась я просто на нервной почве, поняла в машине, а уж поздно было, не взыщите. Если можно, то сделайте нам кофе.

При таком обороте беседы кофе был сервирован на кухне и сварен на скорую руку без всякого изящества, вышла горькая и черная отрава из ужасной кастрюльки, но никому дела до него не оказалось. Обороты набрались сразу, пока кастрюлька булькала, а элегантная гостья усаживалась на табурет эмалево-белого цвета с проплешинами. Кухня у меня в новом доме оборудоваться не успела, но приобрести загаженный вид успела вполне.

— Спасибо за хлопоты, Катя. Только вы можете мне помочь, хоть я не знаю, насколько захотите, — высказалась Алла без ненужных вступлений. — Передо мной сейчас два выхода из ужасной ситуации: развод или самоубийство. Третьего я не вижу.

— Но, Алла, расскажите по порядку, — отозвалась я. — Что одно, что другое — успеется всегда, а вот насчет третьего…

— Хорошо, я попробую, — Алла взялась за чашку с кофе, сморщилась и задала удивительно уместный вопрос. — Вам с Пашей спать случалось?

— Вообще-то нет, — ответила я с запинкой, отчего-то сильно стесняясь.

Хоть и значился Павел Петрович моим мужем несколько лет, хоть и делал он постоянно разного рода предложения, но всегда как-то не хотелось.

— Ой, какая же гадость! — вырвалось у Аллы. — Простите, Катя, это я не вам! Сейчас, минутку, где моя сумка?

Доставши с полубуфета свою изысканную сумочку, Алла извлекла оттуда квадратный черный флакончик. «С ядом, о, Боже!» — мелькнуло ужасное, но я вовремя прочла на этикетке надпись «Куантро», всего лишь ликер. Хотя и очень хороший. Алла открутила крышечку и приложилась к пузырьку основательным глотком, освоила дорогое лекарство и неохотно объяснилась.

— Я вовсе не пристрастилась, это чтобы хоть как-то… Хотите, Катя? — предложила она. — Сорок пять градусов, не пахнет, иначе я не смогу рассказать, у меня есть еще.

Я согласилась отведать сладкого яда из другого флакончика (интересно, сколько она их носит с собой?) затем проделала ту же процедуру, что и Алла. Яд подействовал отлично, во рту обосновался действующий вулкан с привкусом апельсина и отчасти примирил меня с полным безобразием рассказа Аллы. Но не намного, очень уж велико было безобразие. Говорила Алла с премногими мучениями, я слушала с аналогичными чувствами.

Оказалось, а я всегда смутно догадывалась (интуиция давала сигналы), что интимная жизнь бывшего супруга Павла Петровича осложнялась многими комплексами и изысками. А именно, тривиальные занятия любовью даже с прекрасной, им самим избранной женщиной, манили друга Пашу недолго, весьма скоро ему потребовался допинг. Неопытность Аллы усугубляла проблему, первый муж оставил ее в почти в полном неведении в области секса.

Где-то через полгода после свадьбы Паша осторожно признался супруге, что ему хотелось бы разнообразить впечатления, далее он пояснил, что подобное желание в супружестве вполне приемлемо. Для начала в ход пошли эротические картинки с девушками и так называемое «софт порно». Алла принимала запросы мужа без восторга, но с пониманием, к тому же друг Паша умел объяснить что угодно с наибольшей выгодой для себя. Даже последущий период «хард», то бишь «тяжелого» или «крутого порно», Аллу особо не смутил, она только приложила старания, чтобы подобная видеопродукция не попалась на глаза ее мальчишкам. Они тогда проживали все вместе, ребята уехали учиться в Англию немного позже. Кассеты «крутого» содержания хранились под замком, в сейфе, в супружеской спальне.

Первую порцию признаний Аллы я освоила «без удивления и гнева» — сложен человек, «широк, не мешало бы сузить», как пожелал однажды Митя Карамазов (в известном романе Ф.Достоевского об одноименных братьях). Что касается мужа Аллы, то Павел Петрович всегда был весьма непрост, и трудно было предположить, что в интимной сфере он оказался невинным агнцем, то бишь барашком. Тем более, что данная сфера у него всегда была… Ну, скажем, вполне освоенной. Мне при первом знакомстве будущий друг Паша лихо признался, что собирает коллекцию. И со временем, надо полагать, дособирался. Ничто в природе не проходит бесследно, простые радости оказались утраченными.

Однако вслед за периодом «хард порно» в супружеском обиходе семейства Криворучко наступила очередь изысков иного качества. Тут и начались наши с Аллой мучения. Она бледнела, краснела, глотала «Куантро», как валерьянку, курила тонкие сигареты и завязывала бычки узлом, но не могла признаться, каких дальнейших уступок для своей изощренности пожелал ее супруг Паша. Мне даже успело померещиться, что он уговорил Аллу участвовать в групповом развлечении, а теперь это вышло боком. Но нет, не совсем.

Паша оказался настолько непрост, что пожелал расширить круг участников действия, но не во плоти, а скорее, виртуально, еще точнее, визуально. Ему очень захотелось, чтобы прекрасная супруга Алла получила в секс-напарницы свое собственное фотоизображение. Ню… Своевременно был приобретен «Поляроид», Паша выказал большие способности к искусству фотографии, и супружеское развлечение пошло своим чередом. Одиночные и парные картинки стали собираться в артистическую коллекцию, каковая, разумеется, хранилась в сейфе и видела лишь полусвет супружеской спальни. Ничего особенного, между прочим, у каждого имеются личные фантазии, главное, чтобы все были довольны, и никому вреда не причинялось. Полагаю, так же думала Алла. Но до поры до времени.

Период «ничего особенного» хоть и длился довольно долго, но со временем исчерпался. Опять Аллочка стала запинаться в скорбном рассказе, прибегала к сравнениям и умолчаниям, но все же с невыразимыми мучениями нашла должные краски и слова. Не удовольствовавшись карточками жены в стиле «софт», дружок Паша уговорил супругу попозировать для картинок в стиле «хард». Для тех, кто имеет представление, объяснения излишни, а если нету его, то и не надо. Когда Алла узрела первый образчик продукци, ее чуть не хватил удар, от чего супруг пришел в полный восторг и преисполнился таких чувств, что Алла не смогла изодрать в клочья скверное фото.

Но и это оказалось отнюдь не всей историей, то была «лиха беда начало», скромные цветочки, вплетенные в венок сановного супружества. Однажды проявленное малодушие повлекло за собой цепочку аналогичных «цветов зла». То бишь, коллекция невозможных картинок стала пополняться и дошла до степеней совершенно изощренных. К постоянному восторгу Павла Петровича, который не уставал восхвалять прогрессивные понятия супруги и глубину понимания его сложной натуры. И опять же букет с цветами изощренности украшал их супружескую спальню довольно долгое время. Алла почти привыкла и наивно полагала, что изысканность чувств дошла до естественного предела, и дальше следовать по этому пути некуда. Коллекция, как и встарь, хранилась в сейфе за семью засовами. Хотя ребята учились в Англии, приезжали только на каникулы, но в доме бытовала охрана и прислуга. Потому секреты держались под замком и во мраке сейфа. До сего дня. Точнее, до предыдущего.

Вчерашним утром, когда Алла разбирала свою почту, в конверте с приглашением на некое светское мероприятие она, не веря своим глазам, обнаружила одну из самых лихих фотографий. Без текста или иного разъяснения. Да и кому они могли понадобиться? Уже более ничего не стесняясь (но не энный ли черный пузырек стал тому причиною?) Алла рывком распахнула сумку и вынула оттуда конверт, затем вытряхнула на кухонный стол упомянутое почтовое отправление. Бедняжка продержалась уже сутки и лишь поэтому смогла вывести меня из состояния нервного шока. Увидевши то, что ей прислали для ознакомления, я практически перестала дышать, а когда смогла, то обильно выразилась словами, которым позавидовал бы ломовой извозчик. Или Отче Валя в состоянии вдохновения.

— Я знаю, кто это сделал. Даже знаю, зачем, — объяснила Алла, когда ей удалось вернуть меня из бездны ярости и усадить за стол переговоров. — Шерше ля фам. Некая Варечка, «удивительная девочка, умненькая и женственная, у них теплые деловые отношения, есть, конечно, известная доля покровительства, а с ее стороны — почтительное восхищение, вполне невинное, она помолвлена, жених — милый, инфантильный мальчик». Вот такой треп имел место, как всегда, очень убедительно. Я ее видела, очень миленькая и неглупая. Больше некому.

— Вы уверены, Алла, что это не утечка из дома в шантажных целях? — мне удалось прийти в себя и даже запросить уточнений.

— Я абсолютно уверена, что Паша сам вынес, чтобы придать развлечению с девочкой особый вкус, это в его стиле, — деревянно огласила Алла. — А она попользовалась с умом. Понятно, что я никогда не смогу информировать Пашу. Ни за что на свете.

— Во-первых, всегда останутся сомнения, во-вторых, от брака не останется ничего, — резюмировал эксперт в моем лице. — Что ж, она действительно умная девочка, с большими способностями. Но что ей надо?

— Если нечто подобное попадет в руки моих детей, — продолжала Алла с деревянной настойчивостью. — То я брошусь с Крымского моста, потому что жить дальше просто не смогу. Они приезжают на каникулы через месяц, чуть меньше. Мальчишкам такого не понять.

— Значит, время у нас есть, — машинально отметила я. — Только вот для чего? Что можно сделать?

— С тем я и приехала, — проговорила Алла с облегчением. — О разводе я думала, для себя ничего лучшего не желаю. Но, видите ли, Катя, Паша помимо всего, очень хороший муж, я даже не очень его виню, хотя в данный момент думаю о нем не лучше, чем вы. Мне он омерзителен, но для мальчиков стал отцом — умным, авторитетным, уважаемым. Это очень много. О деньгах не говорю, он при разводе нас обеспечит. Однако, при грядущих выборах в Думу развод ему не нужен, это невыгодно, хватит одного развода с вами.

— На что она рассчитывает, эта девица? Зачем делать подобную гадость? — заинтересовалась я. — Ведь не просто так. Если это она…

— Я думала, — поведала Алла, и я поверила. — Вполне возможно, что она имела в виду те варианты, что пришли в голову мне и вам. Первое, что я потеряю голову от стыда и побегу к Крымскому мосту.

— Почему именно туда? — вопросило мое неуместное любопытство.

— Училась рядом, в Морисе Торезе, гуляли с девочками по мосту, делились идиотскими планами. Если обманет любовь — то вниз головой прямо оттуда, быстро, романтично и не больно, — обстоятельно ответила Алла.

— Да, там действительно высоко, — согласилась я.

— И не важно, на что она рассчитывала, — продолжала Алла. — Самое главное, что девица решила устранить меня любым способом, но непременно при моем содействии. Это письмо — первое предупреждение.

— И если вы не… То будет и второе, и третье, — подумала я вслух — Это как пить дать. Ее нужно остановить.

— Да, об этом я тоже подумала, — согласилась Алла. — Девица и впрямь очень способная. Я хочу включить Пашу, но чтобы включили вы, Катя. Он очень высокого мнения о вас.

Под конец беседы Алла ухитрилась удивить меня еще раз, вернее дважды, просто обе прощальные информации слились в одну и разделились много позже. Уже почти на выходе, связавшись с шофером при помощи сотовой трубки, Алла промолвила скороговоркой, не давая себя перебить.

— Катя, я понимаю, что самое лучшее бывает только бесплатно, но с другой стороны… Отчего вы должны вникать во всякие мерзости даром? Это несправедливо. Не возражайте, пожалуйста! Я спущусь, Эдик поднимется, с ним вы не будете спорить, я думаю. К тому же, из дальних странствий с нашим милым Мишей вы наверняка вернулись налегке, а зимой здесь бывает холодно.

— Алла, это абсолютно невозможно, — заговорила я, но рот мне заткнули новой порцией информации.

— Кстати, девица Варечка служит у Паши в конторе, при хорошей должности. Извините, забыла о главном, — спохватилась Алла, стоя в дверях. — Именно она, Варя, патронирует фирмешку, которой владел ваш приятель Валя, так его, кажется, зовут? То есть она и для вас — другая женщина.

Что касается последней информации, то она обрушилась, как потолок на голову. Я рассеянно простилась с Аллой и потом не спорила с водителем Эдиком, просто приняла у него большой, но необычайно легкий сверток.

«Але, девушка!» — по-сельски запросто обратилась я к себе, закрывши дверь за чернявым кудрявым Эдиком. — «И куда же это мы с вами влипли?»

Глава третья (№ 3)

(Ее можно читать практически всем, поскольку щекотливая и непристойная ситуация осталась в предыдущей главе. Все дальнейшее — дело вполне житейское.)

К позднему вечеру пролетевшего дня я уложила Мику спать в компании с Винни-Пухом и Пятачком и только тогда смогла поразмыслить на ночь глядя, хотя день никуда не уходил, тянулся бесконечными нежно-серыми сумерками, похожими скорее на рассвет, чем на закат. Сначала зеркало, старинное, дедовское, выцарапанное у мамы с трудом, но без пользы дела, показало, что Алла оказалась права. Шубка из свертка, неуместная по текущему сезону, во всем остальном отлично ложилась на обстоятельства.

Осмотрев изделие со всех сторон, включая подкладку, я обнаружила множество неснятых ярлыков и сопроводительную записку от фирмы-изготовителя, там значилось, что шуба сшита из меха рыси. Никогда такого не видела, и даже не слышала о подобных предметах роскоши. Хорошая вещица была плачена за тяжелую неприятную работу — это я сообразила только после примерки бело-рыжего чуда природы и искусства, наверняка подобранного к натуральным цветам Аллы — значит, с личного плеча.

Из чувства сострадания я подрядилась явиться к бывшему мужу и сообщить, что он неправильно выбрал любовницу. О подобных подвигах милосердия даже не мечталось в те далекие времена, когда я консультировала по полдюжине обманутых жен в неделю. Таким образом обстоятельства вернули меня на утерянную стезю частного сыска и семейных консультаций практически без усилий с моей стороны. Клиенты сами пришли и позвали, еще и мех под ноги подбросили.

Однако на непредвиденной Алле с шубой визитеры в то утро отнюдь не кончились, увы вам, Сцинтия Белькрошечка с Сашею Кобальт(ом?)! После ухода Аллы день резво пошел в том же стиле бреда. Вскоре явился плановый посетитель, кузен Сережа, теперь в качестве полноправного столичного жителя.

За поздним завтраком, который мы разделили по-братски, Сергей предъявил оформленные бумаги на купленную жилплощадь в Москве, в документах я, кстати, числилась наследницей. Далее Сергей позвал меня официально вступить в мифические права, следовало ознакомиться с жильем воочию и показать себя соседям, чтобы успокоить их опасения. Это значило, что следующим днем мне приходилось делать два официальных визита вместо одного. Сначала к Паше, потом к кузену в новый дом, почти что с корабля на бал! Друг Паша любезно назначил аудиенцию на полдень в особняке на Ордынке. Просилась к нему на прием я при Алле, хотя и со своего аппарата.

После завтрака Сергей знакомил меня с плодами праведных трудов, стыдно сказать, с какими. Кузен принес форфоровую фигурку кивающего китайского мандарина, добытую для нас кузиной Ирочкой из дома тети Риты и дяди Славы. Сергей ухитрился разнять мандарина и склеить заново без видимых следов, но труд оказался тщетным, поскольку ничего не обнаружилось. Хотя Ирка заранее предупреждала, что безделушка взялась непонятно откуда, вполне вероятно, что из иных пластов истории. То был выстрел наугад, закономерно оказавшийся холостым.

Незадача с китайским болванчиком завершала антикварную серию, к текущему моменту вся декоративная часть убранства дедовской квартиры была освоена и не принесла ровно никаких результатов. Все, что поддавалось рассмотрению, было нами детально изучено, но не нашлось ничего, кроме редких фабричных цифр и невнятных закорючек. Если имел место какой-либо шифр, то он был закодирован для разумения намного выше нашего.

Плановая неудача с кивающим китайцем стала сигналом к началу падения духа и беспросветного уныния, а указанные состояния духа являлись для кузена Сергея основополагающими. Утешить его не могло ничто, пока скорби как-то не проходили сами собой. (Вот кому не позавидуешь, так его жене, если она когда-нибудь появится.)

Тем временем день стал клониться к закату, вскорости замаячило появление из садика мелкого Мики, лишь тогда Сергей обнаружил первые признаки оживления. Надо сказать, что Мика действовал на кузена освежающе, поскольку при нем трудно было предаваться унынию, просто некогда. На сей раз Мика еще не появился, мы только за ним собрались, а Сергей взбодрился настолько, что поделился результатом личных расследований. Выяснилось, что кузен почти отыскал потомков эстонского дипломата, которому наши общие предки всучили Кексгольмские мануфактуры по сходной цене. Зачем Сергею или нам обоим сдались данные отдаленные потомки, я так и не поняла, но они были предпочтительней, чем тотальное уныние, посему я приветствовала идею, а об остальном молчала в тряпочку. Итак, у нас неизвестно зачем, но почти что в руках оказался внук покупателя, Ингвар Виломар. Потомок посла родился в ссылке в Вятке, в юности учился в МГУ на почвенном факультете, позднее женился на москвичке и временами наезжал в столицу. И вскорости являлась возможность с ним познакомиться лично.

В свою очередь, не дав Сергею опомниться, я доложила, что ему также предстоит познакомиться, но с дамой. Таков был мой вклад в стратегический план. Кроме закрытой серии с неоправдавшим себя антиквариатом, в плане имелись три квартиры, бывшая собственность семьи. В одной из них вполне мог таиться заветный знак, если хитроумный дед Феликс додумался начертать его на обоях. (Вот все равно стыдно!) Обои возникли фигурально, равно как и потолки со стенами, но квартиры могли безусловно хранить следы владельцев. (Не ищите кладов, дамы и господа, и не будете чувствовать себя совершенными идиотами — ценный совет!)

Две квартиры я знала по адресам: гуляли в тех краях с мамой или тетей Ритой, они показывали, что здесь жила тетя Герта, а вон туда они ходили поиграть с кузеном Руди — тот был страшный грубиян, вспомнить противно! Третья из квартир была мне известна не понаслышке и не вприглядку. Она и была самой вероятной для обнаружения ключей от клада, поскольку до октября 17-того года принадлежала деду Феликсу, а после всем известных событий ему пришлось уплотниться. Однако дед сделал это своими силами, не дожидаясь планового вселения чекистов и дворников. Пригласил пожить под своей крышей две солидные семьи, доктора Эппельбаума и инженера Юнга с чадами и домочадцами. Когда же дед Феликс почил в Бозе, не дождавшись эвакуации на Запад, соседи достались в наследство бабушке Глаше и маме с тетей Ритой. Многолюдным сообществом они долго населяли квартиру, с ними я водила близкое знакомство, когда в детстве длительно гостила у бабули Глаши. Можно сказать, что почти выросла в их плотном окружении, в той самой квартире. Ее-то, кстати, числю родным домом и часто вижу во сне.

Понятно, что самое близкое из знакомств у меня водилось с внучкой доктора Эппельбаума, Элей Добровольской. Она была годом старше и жила на Чистых Прудах постоянно, пока ее родители не получили отдельную квартиру где-то у чертей на куличках, на престижном тогда Юго-Западе. Между тем старшие Эппельбаумы остались на насиженном месте и жили на Чистых Прудах, даже когда семейство инженера Юнга незаметно рассосалось. Юнги (так мы их звали между собой) тоже были неплохие люди, но очень замкнутые. И вот, по прошествии множества лет, когда не стало бабы Глаши, оказалось, что Эппельбаумы-Добровольские осуществили блистательный квартирный обмен. Умопомрачительно сложными операциями они сменяли жилые площади таким манером, что квартира моих предков оказалась полностью в их владении. На данный момент в бывшей нашей квартире на Чистых Прудах проживала Эля Добровольская с мамой Зиной и тетей Лялей. Они, кстати, выросли вместе с моими мамой и тетей, так что я полагала их частичными родственницами. Обе овдовевшие старушки сестры коротали лето на даче, а хозяйкой нужной квартиры оказывалась Эля Добровольская, приятная ученая девушка, кандидат наук с дальнейшими видами на докторскую степень. С ней я планировала познакомить кузена Сережу, в видах придать возобновлению общения с Элей какой-то смысл и целесообразность.

А то с чего бы это, скажите на милость, мне вздумалось объявляться в поле зрения Эли, проситься к ней в гости, и там пялиться на мебель и убранство? Еще рыться в ящиках и на полках со старинными фолиантами на разных языках. После смерти деда Феликса баба Глаша выбросила вон, а доктор Эппельбаум подобрал с ее позволения целую библиотеку. Подумал, что потомкам может пригодиться. Вот я и придумала, что кузен заинтересовался дедовскими книгами и желает их посмотреть. Эля ничуть не возражала против нашего целевого визита, ей самой любое наследие предков было до лампочки. Ознакомленный с информацией о квартире, Эле и книгах, кузен Сережа сопротивлялся бурно, но недолго. Я уловила, что именно эта квартира влечет его в особенности и даже незнакомая Эля Добровольская не станет помехой, «…черт с нею, если не очень уж противная девка…»

Две остальные квартиры у нас почти освоились, это получилось неожиданно просто, благодаря тайному таланту кузена Сергея. Никто не мог предположить (а я менее всего), что наряду со странными особенностями манер и характера, кузен Сережа обладает уникальным даром. Но дело обстояло именно так, он и раньше удивлял меня ловкостью рук, но когда открылся главный талант, то я просто онемела. Вооружившись обычными ножницами, флакончиком краски и белой бумагой, Сережа мог за недолгий вечер превратить любую заштатную комнатушку в настоящий чертог фей. Разумеется, если не соваться ему под руку с пожеланиями, а предоставить полную свободу творчества. Как это у него получалось, я не знаю, мастер неизменно гнал меня вон, но результат превосходил самое богатое воображение.

В начале весны Сергей в порыве вдохновения отделал у нас детскую комнату в таком стиле, что все приходящие только ахали и охали. Проект назывался банально: «Четыре времени года», на каждой из стен изображался свой сезон. Особенно поражала зима. С темно-синего неба спускались резные снежинки всех размеров, из угла выдвигался фрагмент чудесной избушки со снежным сугробом на крыше, светилось розово-желтое окно с четко прорисованными филенчатыми рамами. Даже мне иногда хотелось попасть внутрь. Не говоря уже о мелком Мике, он мог любоваться часами, встраивал декорации в игры, страшно гордился своими картинками и водил гостей на экскурсии.

Увы, для меня Сергей стараться не стал, лишь изобразил на кухонном окне кружевную занавеску с фестончиками и отчего-то не мог смотреть на результат без омерзения. Был бы кузен Сергей другим человеком, то давно пустил бы талант в дело, и «новые русские» стояли в очереди на прием к декоратору. Но Сережа был самим собой, оттого уникальный дар оставался под спудом.

Однако, в две нужные квартиры мы проникли, используя зарытый талант кузена. (По основной професии, кстати, Сергей числился учителем географии, просто не знаю, как он преподавал в школе, и почему дети не съели его с кашей, такие учителя живут недолго.)

«Не надобен ли декоратор? Почти задаром, мастер умирает с голоду, посмотрите на образчики…» — цыганские тексты, лихо произносимые мною, открыли Сергею дорогу внутрь двух квартир. И кое-что он там тягомотно мастерил, долго и с отвращением, заодно и посматривал.

Однако к моей знакомой Элине Добровольской в бывшую родную квартиру прорваться таким образом было невозможно. Даже Сергей согласился с очевидным и склонился на светский визит к девушке Эле. Только поскрипел зубами, когда я предположила, что дальнейшее общение с хозяйкой он может осуществлять сам. Итак, визит к Эле Добровольской удачно запланировался на недалекое будущее. С ней у нас уже состоялся разговор, о чем я Сергею не сообщала из осторожности.

Уладивши все реальные и мнимые сложности, мы с кузеном вышли на волю, забрали Мику из сада и совершили прогулку по окрестностям, в рамках которой поужинали в «Русском бистро» к восторгу Мики и к явному неодобрению Сергея. Ему бы пришлись по душе патриархальные радости — ужин из трех блюд с домашними соленьями, компотом и хлопотами хозяйки вокруг стола. Далее мы проводили Сергея по зеленой дорожке до метро, а сами направились на стадион, поджидать большого собачьего сбора, к чему кузен Сережа отнюдь не стремился, поскольку собак он сызмальства опасался, ожидая от них коварства и агрессии.

На прощанье Сергей в сотый раз уточнил время и место завтрашнего сбора, заверил, что будет ждать у ограды и сдержанно попросил не опаздывать. Я пообещала, но заметила, что мой маршрут сложен, и неожиданности отнюдь не исключены. И как это случалось непременно, кузен Сергей удалился в унынии и досаде, иных способов прощания он не признавал, такова была натура. Если ему не удавалось обидеться, то Сергей просто терял покой и находился в смущении, пока не отыскивал способа отравить себе существование.

Так вот, в тишине и различных пустяках, настал вечер знаменательного дня, тихо и плавно уходил в вечность период безмятежного житья, но я о том не подозревала. Гуляла по стадиону в собачьей стае, укладывала мелкого в кроватку, читала ему книжку на ночь, затем меряла шубу и суетно вертелась в ней перед зеркалом.

Знать я не знала, ведать не ведала, что обернувшись в белоснежную шкуру с огненными пятнами, я развела огонь под ведьминым котлом, вследствие чего мой паровоз летит на всех парах прямым ходом к ужасающей катастрофе! Однако все по порядку…

Глава четвертая (№ 4)

(в которой все, что можно, свивается в тугую спираль, уходящую в бесконечность — к полнейшей моей досаде. Но ничего выкинуть нельзя. Или же, если откинуть правила и вкус, то можно обозначить содержание одним вульгарным словосочетанием, а именно — «Гроб с музыкой»)

Поутру мы с Микой проснулись с большим опозданием в детский садик. Будильник или, как ребенок говорит — «гудильник», не сработал, или мы его не заводили. Посему я совершила ритуал сбора мелкого в сад в большой спешке, чтобы избежать нареканий воспитательницы Инны Казимировны. Мика ее очень уважал, поэтому приходилось с ней считаться.

Свершивши затем утреннюю пробежку рысью по пустому стадиону, я вернулась домой, приняла душ и стала собирать мысли к предстоящему собеседованию с развратным, но влиятельным Павлом Петровичем. Наученная годами полезного опыта, я собирала духовные ресурсы не просто так, а в сочетании с процессом одевания, оно получалось успешнее, мысли приходили вместе с имиджем и уточнялись заодно с ним.

Я и ранее подозревала, а покидавши тряпки одну за другой, с досадою убедилась, что для целевого визита к бывшему супругу подходит одна лишь «гробовая змея». Такая у меня имелась форма одежды, костюм с сумочкой из элитного магазина, расположенного в богатом городе Цюрихе. Ансамбль сложился незаметным образом с активной помощью тетушки Марты. Старушка как-то раз свезла меня в Цюрих и затащила в солидный дорогой бутик, чтобы приодеть к возвращению на родную почву. В лавке на распродажной вешалке нашелся наряд для ранней осени и поздней весны, заявленный с большой скидкой, чему мы с тетушкой очень обрадовались. Она по природной немецкой бережливости, а я потому, что не хотела провоцировать конфликт бережливости и родственных чувств в душе у тети. Старушка и так проявила максимум гостеприимства и щедрости.

Обоюдная радость взмыла с такою силой, что мы обе не разглядели расцветку костюма, приняли за цвет маренго, то есть исчерна-серый. Далее к ансамблю «маренго» тетушка подобрала сумку по своему вкусу. Мы оплатили удачную покупку, вышли на улицу и даже не оглянулись. Очень зря… Потому что назывался магазин очень своеобразно, конкретно же — «Гроб». Понятно, что означено было латинскими буквами, но мне от того легче не стало. Это когда я при полном дневном свете любовалась сумкой и выявила красиво вытисненное слово «Гроб». Тетушку Марту я не стала смущать печальными знамениями, тем более, что ее русский язык позволил не заметить ляпсуса. Но это оказалось отнюдь не все. Развернув и примеряя костюм, я вскоре обнаружила (кроме пришитого ярлыка с тем же «Гробом»), что расцветка оказалась сложнее, чем я полагала. На черном фоне явственно проглядывался модный светло-змеиный узор. Комплект сложился и получил имя, так в моем гардеробе угнездилась «Гробовая змея». На самые серьезные случаи жизни, включая официоз и даже (не дай Бог!) похороны.

И вот в погожее летнее утро случай «Гробовой змеи» подошел вплотную, она вполне годилась, чтобы подчеркнуть серьезность моих намерений и ситуации в целом. «Шипя, между тем выползала…» ее далекая предшественница на встречу с вещим Олегом, причем непосредственной из «мертвой главы». Я, между прочим, собиралась сделать практически то же самое. Обвиваться черной лентой вокруг личной жизни бывшего мужа, причем без особых церемоний.

Расфрантившись в упомянутом стиле, я вышла из дому и сделала крюк, обошла детский сад стороной, чтобы не попасть на глаза Мике в имидже «гробовой змеи». Еще и юбка у неё оказалась непозволительно короткой. Потом в метро тяжкое впечатление сгладилось, но вновь возникло на Ордынке, когда я влекла означенный имидж по солнцепеку мимо приятных старинных особнячков.

Долго ли коротко я шествовала почти в трауре, но и «Самой нежной любви наступает конец, бесконечной тоски обрывается пряжа…», как шептал Вертинский в романсе, и я дошествовалась до провала между домами, откуда отчетливо просмотрелись ворота Пашиного особняка. «Что мне делать с тобою? С собой наконец?» — в темпе докрутился Александр Вертинский и заглох на неактуальном третьем вопросе. — «Где тебя отыскать, дорогая пропажа?» Я вздохнула и тронулась исполнять обещанное, и как сильно мне не хотелось, знала одна лишь «Гр(ажданка) Змея» как особа, приближенная к телу!

Несмотря на смущение чувств, мы с нею приблизились к зданию особняка и стали как лист перед травою в виду плотно закрытой полированной двери. Посоветовавшись и оглядевшись, мы вздохнули и ткнули пальцем в надобную коробочку с кнопкой. И чем ближе к цели, тем более «змеино» я себя ощущала, невзирая на праздные мысли о женской солидарности. Из приклеенной к стене коробочки между тем раздался перезвон, а когда он отыгрался, искаженный голос спросил, кого сюда Бог принес и зачем. (Понятно, что иными словами.)

— К Павлу Петровичу Екатерина Малышева, — призналась я невидному собеседнику, но все равно уйти хотелось со страшной силой.

— Входите, открываю, — прошипел голос, и я ухитрилась признать, кто это со мной говорит. Интонация тут же припомнилась, и непонятная грусть овладела мною, скорее всего ностальгического характера.

— Давно вас не видела, уже и не ожидала, — сказала верно признанная тетенька, когда я вошла в открывшуюся дверь и предстала перед нею при полном параде.

К большому стыду имя и отчество встречающей напрочь улетучивались из памяти раз за разом, вместо них вечно возникала неловкость. Тетенька с утерянным именем служила здесь испокон веков, наверное, наверное, еще до самого Паши или до его директорства. Я узрела ее впервые много лет тому назад, когда она, элегантная сухопарая дама зрелых лет, управляла делами и отдавала распоряжения персоналу. А ныне одно печальное «sis transit gloria mundi” приходило в голову, потом переводилось примерно так…

“Вот так прошла ее мирская слава”, — невольно думалось мне. — “Отчего же?”

Мало того, что дама без имени ныне практически служила привратницей, а не повелевала охраной, не место красит человека. Однако на новом незавидном месте “встречающая без имени” выглядела плачевным образом. Она, бедняжка, почти совсем угасла, потеряла цвет и звучность, съежилась, как растение, лишенное влаги, света и даже воздуха.

— И я рада вас видеть, — ответила я, по обыкновению избегая забытого имени. — Как тут дела? Павел Петрович, он здесь?

— Дела исполняются отлично, Павел Петрович предупредил о вас, — ответила тетенька со слабой долей прежней ядовитости. — А вы сегодня молодцом. Да, времена изменились. Дорогу помните?

— Да-да, разумеется, — подтвердила я, стараясь не позволить сочувствию проникнуть в голос, то было бы оскоробительно.

— Ну и с Богом, — без приязни сказала дама и скрылась за конторкой.

Пораженная метаморфозой, стрясшейся с хранительницей особняка, а в особенности ее напутствием, я проскочила подзабытые лестницы и коридоры, и только в мансарде, перед дверьми малого директорского кабинета, замедлила шаги и отдалась впечатлению. Нечто неуловимо зловещее померещилось в обнаруженных переменах. Однако мы с “Гробовой Змеей” попали на прием к властителю здешних мест не по своей воле, а по просьбе страдающей Аллы, и малодушие неуместно. Такое решение прошептала под руку цюрихская рептилия, нежданно ставшая подмогой и утешением.

Двери медленно растворились, но не сами, я их легонько подтолкнула ногой, и передо мною открылась картинка помещения, которую я отлично помнила по прежним временам. Возник тесный кабинет с окном во всю стену, его заполнили светильники, панели и приборы, у стены оказался как и раньше, черный кожаный диван, а за столом спиною к свету обнаружился бывший супруг Паша Криворучко своею прежней незавидной персоной. В миг моего появления в дверях он чертил пальцем по экрану монитора и одновременно толковал в сотовую трубку, играя ею за ухом и иногда поднося к лицу.

Как повелось издавна, в первую секунду я опешила и почти потеряла дыхание. Такова была обычная реакция на нестандартную внешность Павла Петровича. Рой нелестных ассоциаций забил фонтаном, на этот раз я решила, что друг Паша одновременно похож на истощенного дракона и на заезженную клячу молочника. Вот наградил же Господь внешностью!

Хозяин кабинета на мгновенье оторвал глаза от монитора, изобразил радушную улыбку в мою сторону и указал трубкой на диван, не прерывая телефонно-компьюторной беседы. Я послушно присела на краешек и продолжала наблюдения, зная по опыту, что лучше скорее привыкнуть к чудовищному виду хозяина особняка и выкинуть лишние впечатления из головы. В процессе привыкания обнаружилось, что блеклые отрепья, отмеченные мною особо, превратились в костюм от Армани, впрочем, всегда им были. Просто все, надетое на Пашу, смотрелось так, словно недавно вынулось из мусорного бака, невзирая на любые дизайнерские фирмы.

Паша тем временем, нимало не смущаясь, игриво рокотал в трубку, продолжая истязать экран монитора пальцем, и вслед за движением на экранном поле возникали цветные загогулины. Я уловила там жирный багровый знак вопроса, а точка под ним основалась, как переспелая вишня. Однако же…

А когда зловещие иллюзии схлынули, я поняла, что Паша толкует в трубку конкретно обо мне и сыплет изощренными комплиментами в адрес полуденной гостьи.

— Нет, и не проси, не смогу. Когда перед глазами такое видение, уволь, Гриня. Представь себе, все мы, смертные, движемся по реке времен к старости, увяданию и могиле, а милая Катюша узнала секрет и плывет нам навстречу. К юности и неувядаемой прелести, прямо сквозь время, — такую лапшу Паша вешал на уши незримого собеседника, но потом исправил ошибку и шепнул имя, прикрыв ладонью трубку. — Гриша Хвостов, извини. Да, разумеется, очень скоро…

(Тот, кого Паша небрежно окликал Гриней, значился крупным банкиром с криминальной аурой в изысканиях масс-медиа. Демон финансов Григорий Хвостов — примерно так.) Еще пару минут Паша длил дружеское прощанье с демоном отечественного рынка, нахваливая красоту посетительницы, но потом одумался. Даже включив меня в беседу, Павел Петрович отлично знал, сколько можно держать просителя в приемной, чтобы тот знал свое место и ценил время хозяина.

— Ну еще раз прости меня, милая Катрин, — вздохнув, доложил Паша и отключил трубку. — Я рад тебя видеть, отлично выглядишь.

— Ты — тоже. Я рада тебя видеть и слышать, особенно без Хвостова, — я освоилась, даже мрачные впечатления из холла куда-то делись. — Надеюсь он не обиделся.

— Куда ему, Гриша парень простой, — отмахнулся Павел Петрович, затем сообразил, что может попользоваться демоном финансов в своих целях. — А хочешь, я тебя с ним познакомлю? Вот возьмем и устроим деловой ланч. Он в глаза не видел таких женщин.

— А мне он зачем? — искренне удивилась я. — Что у него есть, у твоего Гриши, кроме немеренных неучтенных денег?

— Ну, если они тебя не волнуют, я очень завидую, — вновь вздохнул Паша. — Тогда, разумеется, Гриша нам не нужен. И я слушаю тебя со всем вниманием.

(Стервец он все же, мой бывший супруг! С какой небрежной элегантностью напомнил, что я пришла о чем-то просить, и он надеется, что не денег!)

— Ты, разумеется, прав, как всегда, — мы с подружкой Г.Змеей. решили тоже начать с комплимента. — Я к тебе не просто так, а по твоему делу. Увы нам обоим, дело довольно каверзное.

— Ох, нет Катрин, не огорчай меня! — бодро прикинулся Паша. — Я этого не вынесу. Когда уверяют, что имеют в виду мои интересы, то это неизменно настораживает. От кого угодно я ждал, но не от тебя, уволь!

— Тогда придется тебя разочаровать, — я впала в фальшивую грусть. — Вчера у меня была Алла.

— Теперь я понял, извини меня, Катрин! — ответил Паша, нисколько не удивившись. — Прости старого идиота, мне-то подумалось…

— Нет, это я прошу прощения, что ворвалась с твоими делами, — смягчилась я. — В высшей степени непристойное занятие, ты прав.

— Катрин, чуточку милосердия! — взмолился Павел Петрович. — Не усугубляй. Я уже осознал. Если ты пришла сюда, в контору и упомянула Аллочку — то я простерт в пыли и виновен кругом! Если возникло нечто, о чем Алла не может сказать дома, а я не заметил! Это ужасно, милые девочки, и я не знаю, чем загладить вину.

— Просто послушай, — вкрадчиво попросила я, чувствуя почти реально, как заношу над бесценною для отечества головою Паши увесистый тупой предмет, может быть даже и не очень тупой. — Начну я, как положено, с хорошего. Алла считает тебя идеальным мужем, прекрасным отцом, и лучшего не желает. Однако, недавно Алла заметила, что в твоем сердце нашлось место для одной юной особы. Однако, при всем понимании ситуации Аллочка не готова ее удочерить, ей это было бы сложно. Девочка, как я слышала, очень способная и достойная всяческих похвал…

— Да, девочки, вы целиком правы, — машинально произнес Павел Петрович и механически потер темя, как будто удар тупым предметом все же состоялся. — Такие ветви оливы приносит и раздаёт по заслугам лишь ангел мира. Ты в своей лучшей роли, бесценная Катрин! И я целиком повергнут в прах, в особенности проявленным тактом. Но не будем об этом, я понял.

— В таком случае позволь откланяться, — начала я с надеждой свернуть беседу, хотя и была собою очень недовольна.

Не смогла обозначить важный момент, а именно, что друг Паша не просто забылся на старости лет, а выбрал в объект забытья юную особу, способную на все. И что неплохо бы к ней слегка присмотреться, причём в своих же интересах. Но не сказалось.

— Знаешь, Катрин, тогда и я кое о чем попрошу, — сказал Паша задумчиво. — Не в службу, разумеется, а в дружбу, побудь ангелом мира еще чуть-чуть. Принеси Аллочке не мой, а свой ответ. Я на тебя целиком полагаюсь, раз ты так бесконечно любезна. Сейчас я представлю тебя объекту опасений, побудь с нею немного, удели драгоценное время, затем поделись наблюдениями, с кем сочтешь нужным. У меня нет сомнений, что ты…

Паша не закончил мысли, а стал нажимать разные кнопки, не дожидаясь моего согласия, затем спросил вполголоса о Варваре Вадимовне и выслушал ответ. Нам же с подружкой цюрихской змеей было полностью поделом! Мы получили то, на что напросились! Присмотреться к юной особе Павел Петрович поручил лично мне, причем обозначил, что позитивное мнение следует нести Алле, а негативное он выслушает сам. К тому же до составления мнений с объектом слежки следует подружиться для непринужденности. Ай да Паша! Все у него просто и элегантно: раз принесла в клюве донос — сама и проверь, потом отчитайся. Милая голубка с веткой оливы в клювике! Вот тогда я уразумела, отчего сильно не хотелось сюда идти, отчего медлила на пороге, всуе поминая змею с её мудростью. У меня таковой не оказалось.

Никогда ранее я не получала заданий от Павла Петровича напрямую и поняла, отчего в подобных случаях бывший компаньон Валя бесился и извергал фонтаны изощренных проклятий. Вольно ж мне было соваться к волку в зубы по собственной инициативе. Какие-то долгие минуты мы просидели с Павлом Петровичем сам друг в удручении безмолвия, но, по всей видимости, очень уж мрачные мысли бродили по моему челу, и Паша их досконально изучил.

— А вообще, Катрин, — заявил он с прежнею своей улыбкой благосклонного дракона. — Какая все-таки мерзость эта ваша заливная рыба, не так ли? И говорил нам Кьеркегор дельную вещь: женись, не женись — все равно пожалеешь! Но сделай для меня, а? Кстати, тебе парня есть с кем бросить на неделю? Тут создался призовой фонд, заодно погуляешь на воле, хорошо?

— Я как-то не очень, — смутилась я, не совсем соображая, сочувствует ли Паша в грядущих трудах неправедных, либо предлагает форму оплаты сложной натурой.

— В городок такой, в Венецию хочешь сгонять? — нарочито по-простецки Паша внес неотразимое предложение. — Заодно ревизором побудешь, инспектором инкогнито. При полном пансионе, разумеется.

— Не поняла, — призналась я. Выражался Паша совсем, как Отче Валентин, что сулило просвет в скорбях, но почему — непонятно.

— Понимать нечего, надо просто звякнуть Грише, — пообещал Павел Петрович и продолжил объяснения, тем временем включая аппараты связи. — Он надумал купить пансионат на море… Да, радуйся Гриня, я нашел — есть вторая кандидатура. Но их надо проверить, могут обуть бедного Гришу скверные итальянцы, поэтому в отельчик надо съездить присмотреться… Представь себе, старичок, меня осенило — конечно, именно та девушка, так что будешь делать, как для меня… Поедешь на море, как богатая туристка, наблюдения подробно изложишь, какие у них условия и проблемы — вот и вся работа. Соединяй свою канцелярию с моей, поедет Малышева Екатерина Дмитриевна. Пришлешь ей с курьером, и за паспортом тоже пусть приедут. Варя имеет бумаги на руках, Катя выезжает следом, да, гаремчик у меня не слабый, Гриня, надо знать места… Ну как тебе?

— Почти поняла, — ответила я. — Мне надлежит глянуть на отель и присмотреться к девочке. Сложно, но отчасти забавно. Она не будет возражать?

— Вот это мы у нее спросим, — развеселился Паша. — Пошли знакомиться, я предвкушаю от процедуры много приятного.

Глава пятая (№ 5)

(в которой спираль событий скручивается вдвое и завязывается узлом, он почти не виден, это очень зря. Но грядущие виды прекрасной Венеции затмевают все кругом.)

Девушка сидела на стремянке на фоне сплошных книжных полок, первыми бросались в глаза длинные загорелые ноги, а по бокам, как занавес, спускалась юбка с разрезом. Зрелище получалось завидное, впечатляло со всех сторон, даже с научной, поскольку девица изучала большую книгу и даже не заметила, что в библиотеку вошли и ею любуются.

Кстати, вполне было чем, хотя и без форс-мажора. В каштаново-карих тонах натуры, в мрачно-модных одеяниях все было подобрано удачно и со вкусом. Венцом впечатления виделись модные желтые очки в черной оправе, сидящие, как диадема на хорошо подстриженных вьющихся волосах. Годков девице было эдак 20–22, как я определила в прикидку.

Пока ничего страшного не обнаружилось, но я вовремя себя одернула — надо смотреть и смотреть. Одно то, что Паша повел меня к девушке, а не позвал ее в кабинет, говорило о многом. К тому же лицо руководителя проекта светилось не совсем приличным торжеством, будто попал друг Паша на армрестлинг или на петушиные бои. Тьфу на него!

— Хеллоу, Варвара Вадимовна! — наконец хозяин дома нарушил безмолвие, а Варвара оторвалась от книги. — Мы к вам с приятными вестями. Знакомьтесь с Екатериной Дмитриевной, прошу любить и жаловать. Вы теперь напарницы по проверке хвостовского отеля, ансамбль сложился.

— Мне очень приятно, — сказала Варвара приятным голосом и даже с чувством. — Вдвоем с Екатериной Дмитриевной мы безусловно справимся.

— Я уверен, что вдвоем вы справитесь с чем угодно, — заверил директор неуловимо хамским тоном. — И еще одна приятная новость. Варвара Вадимовна, вы с этого момента свободны, задание снято, можете праздновать отгул в компании Екатерины Дмитриевны. Пообедайте, познакомьтесь поближе, можете посплетничать обо мне. Что скажет Катрин — то будет святая правда. А теперь я вас покину.

С этими словами друг Паша попятился спиной к дверям и мигом исчез из пустой библиотечной комнаты, оставив нас наслаждаться обществом друг дружки. Варечка лучезарно улыбнулась и спустилась со стремянки на пол, фигурка у нее оказалась очень недурная. Весь ансамбль указывал на очень большие притязания. Передо мною в свете двух окон скромно стояла и молчала не знойная красотка, увы, не девушка-вамп, гораздо хуже того. Мягкая, обаятельная, знающая себе цену взрослая девушка. Тёмные глаза с белыми томными веками смотрели на меня прямо и ласково, даже с преданностью, оставшейся от взора на Павла Петровича.

Случай оказался не просто тяжелым, он был, боюсь что непоправимым, столь умелая женственность бьет сильнее и дальше, чем тяжелая артиллерия. Такая милейшая особа вполне способна послать мерзкую карточку сопернице и очаровательно улыбнуться. Все равно никто не поверит. Даже если она умыкнет дюжину серебряных ложек в гостях на глазах у всех, то и тогда не поверят!

Обменявшись парой дежурных фраз о приятности знакомства, мы с Варей попудрились в комнате отдыха, выкурили по сигарете, перешли на имена без отчеств и, болтая о дамских пустяках, стали спускаться вниз, в надежде покинуть особняк. Варя мило созналась по дороге, что с утра директор ее тиранил, не отпускал даже на полчаса по неотложному делу, а я ее просто спасла. Оказавшись в холле, мы заскользили по мраморному полу к выходу, когда Варя вдруг заметила, что ей нужна минутка, она сейчас вернется, только переговорит у стойки.

Я медлила у выхода, между тем моя спутница свернула к стойке в темном углу, за которой скрывалась дама с так и не возникшим именем и отчеством. Разумеется, я не могла слышать, что именно вещала Варя, долетали лишь невнятные звуки, но я видела лицо бедной тетеньки. Она часто кивала в знак согласия, чуть скорее, чем это было необходимо. Под конец Варя взяла со стойки телефонную трубку и сказала туда пару слов. Выражение лица у девушки при том сменилось механически, из небрежного и властного стало милым и приязненным.

“Боже, помоги Алле!” — думала я тем временем. — “Даже для друга Паши, пожалуй, будет многовато, хотя… Нам с ним — точно поделом!” Однако долго мрачная сцена не продлилась, Варечка в темпе разделалась с привратницей, и мы вдвоем выпорхнули на знойную Ордынку. На улице выяснилось, что пока я осваивала уютный особняк, весна успела смениться самым настоящим летом, стало тепло до томности.

— Куда мы теперь? — спросила Варечка с такою охотой, будто ей встретилась родная душа в чуждом мире.

— Мне вообще-то надо на Остоженку, но чуть позже, — призналась я.

До оговоренного визита к кузену Сергею оставалось около часу времени, можно было уютно посидеть с милой девушкой Варей и успеть вовремя.

— Как отлично совпало, мне тоже в те края, — обрадовалась Варечка. — Не хотите ли зайти со мною в одно место, потом мы с вами поедим на воздухе.

— Пожалуй, если уложимся в час, — согласилась я с легкостью, меня все пока устраивало.

Мы ехали, пересаживались, вновь ехали, перекидывались редкими словами и уступали друг дружке дорогу и места. Беседовать с девушкой Варей было легко и приятно, ее обаяние действовало почти обольстительно, но я напоминала себе, что девушке я нужна по делу, ей велели. И не стоит забывать о главном, если я промахнусь, то Алла может прыгнуть с Крымского моста. Когда ее мальчикам попадется в руки картинка, подобная присланной.

Варечка могла быть сколь угодно приятной, но это не исключало возможности, что мерзкое фото выслала именно она в самых неприглядных целях. Я с усилием вызвала из тёмного угла памяти шокирующее фото и наложила на сиюминутные впечатления о милейшей девице рядом. Картинка мелькнула на прощание во тьме туннеля, затем пропала, и поезд вывез нас с Варей на перрон станции “Парк культуры”. Перед нами выросли колонны и лестницы радиальной ветки.

Но двинулись мы по предложению Варечки (да и кузен Сережа напоминал о том же,) к побочному выходу со станции, где обозначился бассейн “Чайка”. На выходе со стенного панно нас встретил портрет Максима Горького с каменными рогами на голове, так его изобразил мастер мозаики в свое время. По этому случаю классик соцреализма имел неуловимо демонический вид.

Невзрачный купол станции остался позади, когда я завертела головой пытаясь сообразить, как мне вернуться в Турчанинов переулок, указанный Сергеем накануне. Пока видела лишь бассейн “Чайка”, но мы его скоро миновали.

— Я вас мигом доставлю обратно, я тут все знаю, — нежно заверила спутница. — Практически у себя дома. Катя, можно задать вам вопрос? Вы и вправду были замужем за директором, или это сплетни?

— Вы знаете, Варя, нам с вашим директором очень повезло, — сказала я после паузы. — Оба вовремя поняли, что нам лучше быть друзьями.

— Он, Павел Петрович, всегда приводил вас в пример, — поделилась Варечка. — Как свой идеал женщины. Подчеркивал, что вы абсолютно очаровательная и без малейшей хитрости…

— Ой, Варя, извините, это скучная тема, — я оборвала поток лести, а то Варя увлеклась. — В такой прелестный день, и о браке! Не будем.

Девушка уловила с полуслова, и небольшой отрезок пути по Остоженке мы проследовали почти молча, любусь красотами оживленного городского пейзажа. Безмолвие нарушилось само собой лишь когда мы миновали нереально роскошное, едва законченное здание, означенное на вывеске, как “Дом оперного искусства”. Вернее будет сказать, что целый жилой комплекс смотрелся за фигурным забором, как воплощенная мечта, вычурная декорация к опере о красивой жизни избранных счастливцев.

— Вот когда у меня будут деньги, — мечтательно произнесла Варечка. — То я обязательно куплю вон ту мансарду, но с другой стороны дома, и буду вечерами любоваться на реку.

— Оно было бы недурно, — охотно согласилась я. — Только с видом на реку не станет ли сыровато вечерами?

Варечка не стала доказывать преимуществ вида на реку, и вскоре возобновился легкий обмен пустячными мнениями, при котором мы дошли до нужного поворота в узкий переулок, спускавшийся прямо к реке. В просвете домов появился новейший памятник Петру, он смотрелся как ценное добавление к виду на реку, однако в сюрреалистическом ключе.

— Вот мы и пришли, сейчас зайдем на минутку к профессору, — пообещала Варечка. — Он мой родственник, я скажу пару слов, вы ему должны понравиться. Потом пойдем обедать в Ирландский бар, вы согласны?

Я одобрила сложную программу без возражений. Что родич-профессор, что Ирландский бар — меня устраивало все. Только бы не опоздать к кузену Сереже, заболтавшись с Варечкой и ее профессором неведомых наук, думала я следуя за Варей по жаре вниз по переулку, мимо разрытого котлована, затем вдоль газона за забором. Чуть ниже посреди газона выявился за купами деревьев внушительного вида особняк в три этажа. Дом стоял в переулке слегка наособицу, его окна и двери выходили не на проезжую часть, а на газон. Тем временем на заборе, скорее, даже над ним, возникла вывеска, предупреждение для особо наивных визитеров, особняк оказался “Клиникой неврологических состояний для детей”. Даже отчасти впавшая в детство гостья слегка насторожились, неврологические состояния смотрелись очень уж угрюмо.

«Ах, вот он какой будет, профессор у Варечки!» — мрачно подумалось мне. — «Шарлатан и чернокнижник, не иначе…” Не знаю почему, но предубеждение сложилось сразу, не успели мы войти в калитку и ступить на песчаную дорожку, что вела через газон и указывала на дверь особняка. Идти в особняк явственно не захотелось, такое нашло состояние. И если бы не Варечка, только бы меня там и видели! Но отказываться входить к профессору в клинику без веской причины было отчаянно неудобно, и это меня держало крепче любых веревок, вернее, я плелась за Варей, как коза на веревке. (Так любила выражаться бабушка Глаша.)

Тогда мне было невдомек, что настал судьбоносный момент для целой кучи народа, я поколебалась, но вошла в клинику как мышь в западню. Острый, всепроникающий запах дезинфекции подействовал почти успокоительно, и я двинулась за Варечкой по старым, обшарпанным, но чистеньким коридорам. Обыкновеннейшая передо мною мелькала детская поликлиника, тот же вид и пронзительный аромат. Кое-где сидели страждущие, но в целом клиника казалась почти безлюдной и гулкой.

Варя уверенно довела нас до высокой белой двери, в конце коридора, стукнула и заглянула, не дожидаясь ответа. Я стояла позади нее, и мельком увидела белые халаты на фоне окна, потом услышала, как кто-то отозвался приятным баритоном.

— Возьми ключи и поди в залу, — голос шел от белого халата у окна. — Там и располагайся, а я досовещаюсь, подожди.

Варечка проговорила какую-то речь в ответ, мы с ней дружно повернули и вновь пошли по коридорам, пока не уперлись еще в одну дверь, на сей раз двустворчатую. Странно подействовала на меня эта клиника, сугубо непонятное навеяла состояние. (Описывать его трудно, но я сделаю, что смогу.)

Зала была двусветной, окна шли по сходящимся стенам, а на газон выходили витражные стекла со сложным узором. Освещение получалось необычным и казалось отчасти искусственным, лучи солнца пронизывали цветные стекла с излишней интенсивностью. «Как на сцене, энное действие, акт первый», — подумалось с небывалой отчетливостью, и стало понятно, что этот момент я запомню надолго.

Вот я и дошла до самого сложного, до личных смешанных впечатлений. Мало того, что они почти не воспроизводятся, к тому же теперь я в курсе, какую роль сыграла краткая встреча с профессором, что сбивает меня дополнительно и бесповоротно. Я могу поклясться, что действие происходило наяву, но ощущения поплыли как во сне, когда знаешь, что спишь, но очень скоро проснешься, даже рассвет угадывается за незримыми окнами.

Глава шестая (№ 6)

(в которой «тень кучера погоняет тенью хлыста тень лошади» — и все это происходит на заднике обширного экрана. Или же, как смело утверждал поэт-классик, со мною происходил “электрический сон наяву”, только без электричества. Но что-то подобное безусловно имело место…)

До появления профессора мы с девицей Варечкой проводили время довольно невнятно, она знала эту залу наизусть, поэтому сидела у стола заседаний, а я изучала помещение и пристраивалась сидеть на стульях, сцепленных между собой рядами. Но везде оказывалось неудобно, посему я только и делала, что пересаживалась, потом вновь ходила по зале зигзагами. Далее по ходу блужданий я заметила в углу печку с изразцами, попробовала обойти ее кругом, но уперлась в стену. Вспоминать прямо-таки стыдно, я бродила как тень во сне, не зная, куда себя девать.

Тем временем Варечка нежно улыбалась мне из другого угла, словно дебильное поведение гостьи было задано или предусмотрено заранее. В сновидениях такое частенько случается, а наяву со мной вышло впервые, видит Бог. Как раз в разгаре блужданий по зале в дверях возник некто в белом, и Варечка стала меня представлять дяде, профессору Кузьмицкому как свою напарницу по командировке в Венецию. И вообще просила обратить внимание, какую очаровательную женщину она привела к нему в гости.

Дядя в белом халате заверил, что более, чем счастлив познакомиться, но тут же извинился и испросил минуту, поскольку им с Варей надо перемолвиться буквально двумя словами. Я послушно уселась на первый ряд стульев и оттуда наблюдала, как Варя и профессор сели у печки и завели беседу вполголоса. Слышать я ничего не слышала, зато смотрела на профессора во все глаза.

Он поминутно менял облик: то выглядел солидным и внушительным, то изможденным и худым, то неуловимым и почти расплывчатым. Хотя я могу ошибаться, накладывая на образ профессора эффекты сложного освещения, в особенности, вспоминая задним числом. Одну лишь деталь неверного облика профессора Кузьмицкого я запомнила с исключительной точностью: из-под нависшей глыбы лба внимательно смотрели зоркие глаза-буравчики. А выдающийся лоб сходился над ними странным заметным углом.

Но наблюдать довелось недолго, свет в зале внезапно померк, наверное, нашла туча, а я странным образом оказалась снаружи старинного особяка, шла вдоль ограды в намерении ступить на газон. …И вообще, то оказался темный вечер, ветер гнул до земли невидимые высокие травы, они шелестели вокруг меня, словно исполняя мелодию на экзотических инструментах. Неслись по небу быстрые короткие тучи, в разрывах тьмы появлялась и скрывалась луна, а памятник Петру за моей спиной пронзительно освещался мертвенным бледным светом. Я тем временем торопилась добраться до дверей особняка-клиники, но никак не удавалось. Какой-то бесконечный газон распростерся во тьме, однако следовало его миновать, потому что в дверях особняка ждал профессор. Он стоял в белеющем распахнутом халате, манил и подзывал к себе жестами обеих рук. Следовало сообщить ему нечто важное, главное — успеть!

Нежданно скоро темный газон подошел к концу, я оказалась у дверного проема, шагнула в к белой фигуре, но она вдруг отдалилась и исчезла. Тут же передо мной зазияла чернота в провале, дверь тоже куда-то делась. Шагнуть внутрь я не успела, только оглянулась — вечер все длился. Но тут же почти без перерыва занялся день. Слишком яркие цветные лучи просочились сквозь окна и закрытые веки, далее непосредственно… Глаза открылись сами собой. Фигура в белом, как сидела у печки, так никуда и не двинулась, а у меня отложилась в памяти фраза: «Вечером непременно сюда приду. Надо прийти…» И запомнилась с особой настоятельностью.

Сон внезапно сдвинулся, я поняла, что тот профессор снился, а этот сидит в зале. И ничего мне не надо! Профессор с Варечкой продлили собеседование еще пару минут, не дольше, потом разрознились, плотно обсели меня по бокам и стали извиняться.

— А вот сейчас моего чайку! — радушно предложил профессор Глеб Кузьмицкий. — Мигом сделаем и опробуем на Кате. Варюша после него бодрая, как птичка-малиновка. А то мы бедную Катю вконец утомили.

Варюша закивала головой в полнейшем согласии с дядей, и мне пришлось согласиться на чаек, чтобы никого не обидеть. Одно было ясно, сон мне привиделся не простой, а вещий, навелся точно, но прошел по краешку. Я уловила сообщение почти наяву, а не во тьме подсознания. Ошибочка вышла у дядюшки Глеба, профессора-магнетизера. Хотя усыпил он гостью лихо, ничего не скажешь.

Чай и вправду оказался ничего себе, со свежим привкусом, хозяева дружно уговорили меня на вторую чашку. Тем временем Варечка докладывала дяде, кой черт нас несет вдвоем в местечко подле Венеции, и по какому именно каверзному делу мы собрались посетить отель на берегу Адриатического моря. Я слушала в некотором забытьи, старательно вникала в детали будущего предприятия, даже вносила свои реплики в беседу и чувствовала себя неплохо, пока не обнаружила, глянув на часы, что кузен Сережа давно ждет меня у ограды. Минут двадцать прошло после положеннего срока, а я ведь старалась следить за временем.

Пришлось прервать чаепитие и запросить извинений. И конечно же, Варечка любезно напомнила, что обещала проводить меня насквозь, тогда мы обойдемся буквально парою минут. Дядя-профессор Кузьмицкий неохотно согласился с нами расстаться, но проводил до входных дверей и в точности оказался на том месте, где я потеряла его в сновидении. Только мы с Варечкой собирались удалиться, а вовсе не приблизиться.

На прощанье дядя Глеб пообещал помочь, если у меня возникнут проблемы с ребенком, «а то для чего же нужны друзья»? И пока мы с Варей одолевали газон под палящим солнцем, я никак не могла вспомнить, когда и кто говорил, что ребенок имеется в наличии. Сама я вроде не упоминала ничего подобногого. Так и не припомнила, к большой досаде на себя.

По узкому тротуару мы пошли прямиком вниз, Варечка щебетала о венецианской Ривьере, я слушала одним ухом, а второе оставалось открытым для внутренних сообщений — в них стало проклевываться невнятное содержание. Глаза тем временем следили за иллюзорными эволюциями речного монумента. Гигантский Петр при мачте, сначала грузно паривший над переулком, по мере нашего спуска исчезал за крышами домов, затем осталась одна черная рука, застывшая в прощальном приветствии, под конец и она затонула вместе с обломком мачты.

«Странное все-таки впечатление сложилось», — думалось тяжко и с напряжением. — «Профессор и от племянницы Вари что-то скрывает, мы обе сидели у него как подопытные птички-малиновки, щебетали, а он смотрел и слушал.» Тут вовремя подоспела Варечка, не дала досовещаться с собой и повлекла в подворотню, вернее, под арку старого дома, незаметно выросшего на нашем пути.

— Так будет быстрее, — объяснила девушка. — Сейчас пройдем насквозь и прямо к реке. Нет, не эта арка, следующая.

И действительно, прямо вплотную зазияла грязным провалом другая арка, будто мы сходу вошли в Средние века, в одной из толстых стен даже оказалось узкое окошко на уровне второго этажа. Очень запыленное и почти слепое. Мы миновали темный проход под аркой и вышли во дворик, разгороженный зубчатой кирпичной стеной. Над ней в стиле бреда возвышался странный обломок жилого дома, одна комната под крышей стояла над стеной отдельно.

Варя бросила небрежный взгляд на нелепое сооружение, но я машинально отметила, куда она посмотрела. (Знать бы мне что там кроется! Но если бы я знала хоть что-то или даже отдаленно догадывалась, то история вышла бы у нас иная. Вернее, не вышло бы никакой, но неясно…)

Далее мы проскочили кучу тесных двориков и уютных старых домов, вышли на набережную и долго брели по ней, к моей возрастающей досаде. Я с каждой минутой сознавала, что опоздала к кузену Сергею совершенно непростительно. И почему-то страшно злилась на Варечку, казалось, что она уводит меня от цели, сначала намеренно задержавши у подозрительного дяди. Специально, чтобы я опоздала еще больше. Неприятное душевное состояние не покидало меня, пока девушка не свернула с набережной и не указала на вход в узкий провал между домами.

— Вот он, Турчанинов переулок, — произнесла Варечка, до переулка она молчала, чувствуя мою досаду и нетерпение.

— Это? — без всякой вежливости удивилась я. — Это здесь?

— Ну, конечно, сейчас будет церковь, а перед нею, вот, — толковала Варечка, но тут я увидела сама и устыдилась.

Выше нас по переулку стояла церковь с каменными воротами, перед нею виднелся железный забор, прикрывающий дощатый домик в зелени, на стене дома виднелась цифра «2» в круглой рамке. Все было верно, именно так кузен Сергей описывал подходы к своему жилищу. Более того, одна из створок калитки стояла приоткрытой, и в проеме маячила нескладная фигура кузена Сережи. С любого расстояния он излучал досаду с немой укоризной. Все нехорошие чувства разом растворились, я смутно улыбнулась Варечке и потащила ее представляться кузену Сергею. Прекрасно понимая, что при посторонней девице его гнев остынет, а реприманды обождут.

Одно, хотя и не самое важное последствие первого визита выявилось позднее. Поскольку я пришла не сама, то дорогу к дому Сергея помнила отменно худо. В памяти отложилось одно неудовольстве, а улицы и дома просто потонули в нем. В связи с чем следующие посещения Турчанинова переулка происходили мучительно и невнятно. Тем не менее поначалу все сложилось как нельзя лучше. Присутствие Варечки смягчило Сергея, он сменил досаду на гостеприимство, вплоть до того, что пригласил девушку зайти и осмотреть его новый дом. Варечка согласилась, а мне возражать не приходилось. А очень напрасно.

Внутри забора жилище кузена оказалось уютным, хотя и грязноватым домиком, типичным для российской провинции. Имелись в наличии низкие переходы, затемненные террасы, крутые лесенки и окна с переплетами. Готовая декорация для фильма российских ужасов с трупами в чулане. Вот что подумалось мне тогда.

Мы с Варечкой ходили по дому, восхищались видами из окон, старались не свалиться с лестниц и антресолей, для чего бедняжке Варе приходилось подбирать длинную юбку. Но назвалась гостьей, так полезай, голубушка, на антресоли! Я потерпела свое у дяди-гипнотизера, а Варе приходилось ублажать моего странного кузена, даже испить чашку чаю с деревянными баранками. И это вместо обеда в Ирландском баре и непринужденной дамской беседы. Хотя, одну ценную информацию я выудила, Варечка обмолвилась, что выросла в таком же домишке на окраине города Иванова. Пустячок, а приятно!

Погостивши положенное небольшое время, Варя откланялась, и кузен Сергей выпустил её за ворота. Потом повел меня знакомиться с соседкой Ираидой, та проживала во второй половине дома и встретила нас с раскинутыми картами. Церемония взаимного представления ознаменовалась валетом пик и свиданием в казенном доме. (После ухода со сцены девицы Вари напряжение частично спало, зато впечатления смешались вконец.)

Знакомство с оккультной соседкой Сергея вышло ничем не примечательным, кроме одного. Я поняла сразу, что ее мысли витают далеко от грешной земли, и по лицам она скользит взглядом, практически их не замечая. Основные интересы гадалки лежали в прошлом и будущем. Мое она основательно проработала и пообещала просто Бог знает что, сплошные перемены в жизни и неизменно к лучшему.

Больше всего в жилище кузена Сергея мне понравилась его отделенность от улицы, вход прятался за забором и садом, во всем остальном домишко оказался немыслимой хибарой — ну так и стоило все удовольствие какие-то гроши, как честно признал Сережа.

Глава седьмая (№ 7)

(в которой узлы связываются и затягиваются, начинает проглядываться основное действие, а потом замирает, но все это смутно, никто из участников ничего не понимает. Да и куда нам?)

В тот вечер, чудесный и солнечный, я вывела Мику гулять на стадион, отдала на попечение белого друга Арчибальда, а сама пошла ходить кругами по тартановому покрытию, пытаясь обозреть результаты и свести концы с концами. Картина моих действий получалась вполне безотрадной, я много чего успела, только не поняла, чего именно. Одно было ясно, хочешь не хочешь, следовало ехать на венецианскую Ривьеру — только там можно разглядеть целостную картину прошлого, настоящего и будущего. Вполне понятно, хотела бы я увидеть причину, по которой в Венецию ехать не следовало.

Одна, правда, отыскалась, скорее, даже не причина, а больной узел семейных проблем, но он нежданно легко распутался как раз перед выходом на стадион. По первому тартановому кругу я праздновала мелкую победу в позиционной войне с кузиной Фаинкой. Дела на нашем семейном фронте давно обстояли грустно донельзя. Всем поведением я оправдывала суждение о себе, как о дочери недостойной и эгоистичной. Если зимой я наотрез отказалась менять жилплощадь с включением дачи для Фаинки, то ближе к летнему сезону возник иной вариант совместного проживания. (Как же это гадко, но особо противно осознавалось, что мелкая свара начала меня увлекать. Нота бене.)

Ближе к весне мама начала толковать о том, что семейный дачный участок и дом-скворечник непригодны для проживания с ребенком, а она так страстно мечтала взять Мику на воздух и посидеть с ним на природе. Я трусливо отмалчивалась, ничего не предлагая, тогда мама постепенно выложила мозаику сложного варианта. Основную тему там, разумеется, занимала троюродная кузина Фаинка. И не одна она. Фаинка собиралась везти на летнее проживание большое и смешанное куротное общество. Гвоздем которого мыслилась древняя бабушка Фаинкиного мужа, бодрая, лишь отчасти безумная старушка 94-х лет от роду. Ее надлежало пасти на травке наряду с их дочкой. В этих благородных целях мама замыслила снять дачу на паях для многосемейного проживания. Мама смело планировала обихаживать Мику, помогать с девочкой и бабушкой, тем временем, как мы с Фаинкой по очереди стали бы готовить общие трапезы на дачной кухне без водопровода.

Когда мама развернула призовой проект перед моим взором, я кротко ответила, что в таком случае Мика поедет на дачу со своим детским садиком. Там за ним присмотрят не в пример внимательней, поскольку не будет конкурентов в лице младенца Милочки и чужой бабушки, только сверстники с аналогичными нуждами, к тому же пригодные для игр. Мама очень обиделась, но планов не оставила, она терпеливо ждала, когда обстоятельства вынудят меня просить взять Мику на лето, а она поставит условием включение семейства кузины Фаинки в дачный вариант.

Спасла нас тетя Рита, мамина родная сестра. В процессе предварительных обсуждений, узнав о летних проблемах, она пригласила маму с Микой пожить у них на большой даче сколь угодно долго и совершенно бесплатно. Понятное дело, что без Фаинки и чужой бабушки. Мама тоже сделала вид, что думает, она обещала Фаинке уломать эгоистку Катю и настоять на своем варианте.

Тем же днем ближе к вечеру, прибыв от Сергея, я взялась за дело и произвела серию телефонных звонков. Сказала тете Рите, что дела зовут меня в Италию, не позовет ли она маму и Мику на свою дачу? Пока недели на две, если можно. Тетя Рита согласилась, ее внук Славик обожал моего мелкого, а ей самой не терпелось выучить маму обращению с мальчишками, там явно намечались сложности. Мама тоже согласилась, но постепенно и неохотно, потребовалась серия звонков и несколько пауз для размышлений. У мамы не было ни единого резона заставить меня обменять поездку в Венецию на согласие совместного лета с Фаинкой, но так хотелось поучить меня жить на пару с Фаинкой!

И все же, невзирая на скверность борьбы с кузиной за внимание мамы, это была самое простое и невинное из стоящих передо мною дел. Остальное виделось гораздо сложнее и хуже. По второму и третьему кругу хождения я тщательно обдумала содеянное и убедилась, что сгоряча натворила много лишнего. Хотя все пострадавшие от моей поспешности были виноваты сами — тащили меня и толкали со страшною силой, осыпали лестью и подкупали разными благами. И слаб человек, я не устояла, рванулась действовать, и вот вам пожалуйста, надействовала полную корзинку всякой белиберды. Приняла девицу Варю в подопечные, а на самом деле в поднадзорные. И покатились закономерные последствия: Варечка завлекла меня к страшноватому дяде-гипнотизеру, только к вечеру я очнулась и стала осмысливать более чем странный визит в клинику. К «дяде» меня явно притащили в качестве контрмеры. Но какой и к чему именно?

После чего, будучи в несознанке, я притащила Варю знакомиться с кузеном Сережей — и что на меня нашло? Явное помрачение мозгов и сумеречное состояние души в результате гипноза. Теперь Варечка и «дядя» профессор зловещих наук знали много больше, чем необходимо, точнее, оказались при знании моей «ахилессовой пяты», а именно крайне уязвимого кузена Сергея, причём с адресом проживания. Кроме того, я не совсем ясно представляла себе, каковы будут на деле результаты гипнотического внушения — мало ли что окажется под видимой поверхностью?

Сожаления о проделанной работе пришли, омрачили душевное состояние и развеялись, что сделано, то увы, сделано. Покруживши по стадиону положенное время, я отозвала мелкого и дома призналась в ошибках подруге «гробовой змее», единственной напарнице, достойной доверия. Больше было некому, в Москве, равно как и в Лиссабоне, я тяжко страдала от отсутствия реальных собеседников. Последующий день не принес нам со цюрихской змеей ничего интересного до самого полудня. Я работала с иными девушками, а она отдыхала в шкафу.

Но вот в полдень сначала отзвонил, а затем и прибыл курьер из конторы Хвостова, он оказался лощеным мальцом двухметрового роста со свойской манерой общения. Юный гигант забрал мой заграничный паспорт и искренне восхитился убранством детской комнаты. Паспорт к своему стыду я искала довольно долго. Курьер успел не только оценить творчество кузена Сережи, но и поделился мечтой. При таком классном декораторе, как у меня, они с друзьями бы открыли модный клуб, отбою бы не стало от стильной публики. И попросил свести его с кузеном, сулил комиссионные, а декоратору бесплатное членство и ежевечернюю кружку пива поверх сметы.

Пришлось пообещать курьеру, что доведу идею до сведения декоратора, а он сам будет решать. Мальчик-курьер согласился, и отбыл к Хвостову с моим паспортом. Из этого делового визита следовало, что вчерашним днем мне почти ничего не приснилось, а соглашение остается в силе. Хотя бы по части Венеции. После полудня дела пошли немного веселее. Позвонила Алла и еле слышным голосом попросила встретить ее на бульваре, на скамейке у Чистых прудов, напротив лебединого домика. Часа в четыре, вернее ровно в четыре часа, потому что в старой ее квартире ведутся ремонтные работы, а это совсем рядом. Я повесила трубку и впала в размышления — вот они и последствия! Не иначе, как Аллочка замыслила сказать «мерси» или наоборот, пожелала информировать, что мои действия привели к печальным эффектам. Каким именно, я даже придумать не смогла. Чтобы соблюсти принцип единства места и действия, я во второй раз прикинула на себя «гробовую змею» и осталась ею довольна. Что бы ни объявила мне действующая супруга Паши на Чистопрудном бульваре, «гробовой» наряд в любом случае будет отвечать серьезности момента.

Второй выход в свет «гробовой змейки» мне достался легче, вот что значит привычка. Пройдясь в змеиной шкуре под сенью вековых бульварных деревьев, я вскорости оказалась у пруда и стала подле него, как громом пораженная, причем среди ясного неба, при свете солнца, едва уклонившегося от зенита. Случилось невероятное, такого просто не бывает в природе и реальной жизни нормальных людей. На краю пруда внезапно вырос замок-терем, всю дорогу являвшийся мне в отроческих мечтах!

Темной ли ночью, белым ли зимним днем, но много лет подряд я позволяла себе строить (мысленно, разумеется) на этом заветном месте белое здание с зеркальными окнами, с бальными залами и иными приманками девичьих грез. Туда бы меня привозила карета в романтических целях. Теперь замок наглядно возник почти в вымечтанной плоти, принял вид ресторана и фитнесс-центра по прозванию «Белый лебедь», но меня одолело смущение, мечты смешались с реальностью чрезмерно круто и зримо. Однако, долго размышлять не приходилось, замки себе замками, а реальная Алла ждала меня на скамье и хотела сказать что-то важное, если не романтическое. Мечты и реальный бульвар слились в одно целое, а я, невзирая на их слияние, двинулась к скамье, где ждала Алла, готовая сделать заявление. Правда, сначала она сделала комплимент моему отличному костюмчику, затем церемонно приступила к делу.

Алла горячо поблагодарила за труды, высоко оценила оказанное содействие, признала, что миссия увенчалась полнейшим успехом, но… Еще более настоятельно она просила считать дело завершенным, ничего не предпринимать, а, главное, забыть о происшедшем. Желательно навсегда. Алла даже объяснилась, принося благодарность. Оказалось, что Паша имел с ней беседу накануне вечером, не откладывая дела в долгий ящик. Отнюдь не признаваясь ни в чем, хитроумный Паша тем не менее покаялся и пообещал уладить отношения к всеобщему удовольствию. Обо мне он отзывался исключительно хвалебно, но посетовал, что Алла решилась побеспокоить занятую Катрин такими пустяками.

Что касается неприличных тайн и гадких фотографий, то в разговоре данные темы не фигурировали, как будто ничего подобного не происходило никогда. И ликер «Куантро» из черных бутылочек мы с ней на скамейке не пили, надобность в нем отпала. В свою очередь я умолчала о знакомстве с Варечкой и дядей, а также скрыла предстоящую поездку в Венецию по прямому заказу Паши. Не беспокоить же занятую Аллу такими пустяками!

Глава восьмая (№ 8)

(в которой не происходит практически ничего, потому что завязка у нас кончилась, а основное действие и не думало начинаться. Поэтому глава получается ностальгическая и философская, кому не интересно, тот может пропустить)

Мне же предстояло более сложное мероприятие, следовало ввести кузена Сережу в дом Эли Добровольской, но так, чтобы из этого вышло не сомнительное деяние, а в любом случае стоящее и доброе дело. Кто бы видел обоих фигурантов, тот понял бы сразу, какую сугубо непосильную ношу я на себя взвалила.

Кстати говоря, моя личная мамочка высказалась с прямотой римлянина, что я просто-напросто сошла с ума. Ставить ее в известность о моих планах пришлось по самой что ни на есть элементарной причине. Эля ждала нас к семи, а до шести маме следовало забрать из сада Мику, не везти же его с собой в гости. И сказать, куда я ухожу, тоже пришлось, иначе мама бы все равно узнала от Элиных старушек раньше или позже. Вот тогда никто бы мне не позавидовал, мама точно вынула бы из меня душу. Кузена Сережу она терпеть не могла, видела в Москве один раз и больше не хотела никогда. Куда ни кинь, все получалось не так, но уж извините…

(*Простой способ добиться послушания домочадцев состоит в том, чтобы сравнивать их действия с идеалом. Особо успешно процесс удается, если идеал невнятен, всегда можно сказать с грустью: «я ждал от тебя совсем другого», но при этом не уточнять, чего именно. Озадаченный индивид будет теряться в догадках, идеал может изменяться каким угодно образом, и лицо, призванное к послушанию, никогда не приблизится, что от него и требуется* — «33 совета послушным детям и хорошим женам». Как сделать маму счастливой и удачно варить ботвинью» — рецепт на все времена. Отчасти подчерпнутый у Сцинтии с Сашей, это я признаю честно и сразу.)

Завтра, как ему и следует, наступило, Сергей отзвонил с утра и напомнил, что встреча состоится как назначено, если я не опоздаю, а мне пришлось рассыпаться в обещаниях и уверениях. Далее с болью в сердце пришлось напомнить Сергею о форме одежды, с него стало бы заявиться в гости к незнакомой Эле в мятых штанах и без галстука. Насчет галстука вышло, правда, совсем худо. Сережа уперся и внезапно решил никуда не ходить. Ни за какие сокровища мира он галстука надевать не собирался, его просто нету в природе, к тому же он не знает, как завязать узел. Пришлось пообещать, что галстук я принесу с собой завязанным, где-то в ящике он, кажется, валялся. Супруг Миша-старший, смутно помнится, капризничал по поводу галстука, совсем как Сережа. Галстук нашелся, но вид его был непристоен до крайности. Мика использовал шелковый поводок, чтобы таскать за собою белого барашка Бяшу по дому и даже выводил питомца на балкон. Однако другого галстука не нашлось, и я понадеялась, что среди пестрых узоров лишние пятна сгладятся.

Но это все оказалось пустяком и мелочью по сравнению с тем, что пришлось пережить на том же бульваре в шесть часов тридцать минут пополудни. Подружка «змея гробовая» осталась дома, я выбрала скромный наряд, не способный смутить никого, включая ученую девушку Элю Добровольскую, заколола волосы бантом и прибыла к воображаемому замку на Чистопрудном бульваре ровно минута в минуту.

Кузен Сергей обещал ждать меня на скамье у фонтанов с птицами и обещание сдержал, сидел на скамейке, как дуся. Но сидел не один, рядом располагался странный тип, и видно было издали, что сидят они вместе отнюдь не случайно. Мало того, Сережин спутник показался смутно знакомым, и по этому поводу куча неоформленных подозрений, включая самые смехотворные, зашевелилась у меня в мозгу! Хватало впечатлений от светских бесед с Аллочкой, а в данном случае померещилось, что к фамильному кладоискательству Сергей самовольно подключил консультанта, это раз.

Далее я вообразила, что кузен решил подменить себя у Эли подставным лицом, и выбрал замечательную замену. Его напарник по скамейке бросался в глаза обильными кудрями столь интеснивного каштанового цвета, что они казались крашеными. Кроме того, этот персонаж, нимало не смущаясь, сидел у публики на виду в белых брюках и в полосатом летнем свитере. Но именно по смелости наряда и вольности позы я припомнила, откуда я этого щеголя знаю, затем без труда сообразила, зачем Сергей притащил его на рандеву. От сердца отлегло, я перестала лелеять мечту об удушении кузена галстуком и подошла к обоим мирно, более того, с приятной улыбкой. Ею я приветствовала доброго старого знакомца, без малого — друга юности.

Давным-давно моя близкая приятельница Ариша Родионова влюбилась без памяти почти что в иностранца. Сначала пару слов об Арише. Ее предки Родионовы без жалости назвали чадо Ариной, наверное, для того, чтобы каждый встречный обращался к ней с известными строками: «Выпьем, добрая подружка!» Дальше шло про кружку, бедную юность и прочее. Ариша, по всей видимости, не отчаялась только потому, что на пароль неизменно отвечала отзывом: «Где же кружка?» Кружки, как правило, не находилось, оттого предложение сиротливо повисало в воздухе. Отчасти из-за кружки или в связи с пушкинским ассоциациями, личная жизнь у бедной Ариши складывалась плохо, по крайней мере до встречи с практическим иностранцем.

Возлюбленный Ариши приехал на учебу В МГУ из города Таллина, к русской литературе был вполне равнодушен, потому не ведал тайны имени и фамилии прелестной девушки «Арише» (он всех девушек звал с тонким изменением падежа, наверное, по своим языковым традициям). Эстонский кавалер ни разу не предложил девушке выпить из осточертевшей кружки, назвавши её доброй подружкой бедной юности. Скорее всего, именно за это упущение в образовании Ариша полюбила его без памяти.

Лично мне герой романа показался при встрече надменным и довольно противным, однако я скромно держала мнение при себе, пока Ариша не вернулась из Таллина, куда ее позвали знакомиться с родителями героя. Бедняжка приехала в глубокой задумчивости, собрала вокруг себя пару-другую знакомых девиц и впервые в жизни заговорила пушкинскими стихами.

— «Выпьем с горя, где же кружка?» — предложила Ариша с грустью в голосе. — «Сердцу будет веселей!» И больше ее никто ни о чем не спрашивал.

Так вот, давний герой Аришиного романа и восседал рядышком с кузеном Сережей на означенной скамейке. Его легко было опознать даже по прошествии множества лет, образ запечатлелся в памяти с яркостью необыкновенной. Еще клочок информации промелькнул мимо, и я почти сразу осознала, что дед романтического героя Аришиной юности и служил послом в Париже, после чего купил Кексгольмские мануфактуры у моих предков. А откуда бы еще кузен Сергей взял в спутники по скамье эстонского щеголя в ярком свитере и белых штанах? Только из глубин финансовой семейной истории.

А как было бы занятно узнать эти щекотливые подробности в прошедшие времена, когда милая Ариша представляла поклонника — думалось по дороге к скамейке, пока я выходила из под сени аллей. Вот поехала бы я с ней на пару к его предкам выяснять отношения, то они, может статься, не капризничали бы с выбором невестки! Я могла припомнить, что они скупили у нас мануфактуры по дешевке, хотя сами пользовались недолго, история всех уравняла в имущественных правах.

— Здравствуйте, я вас сразу узнала, — радостно приветствовала я потомка покупателей, имя вылетело из памяти и не вернулось.

— И я вас тоже. Как неловко получилось. Я еще забыл, как вас звали, — отозвался он. — Но как Арише? Вы её теперь знаете?

— Отчего же, все в порядке, — ответила я с удовольствием. — У Ариши трое детей, прекрасный муж Володя, так что вам спасибо.

— Это я очень рад, — искренне обрадовался собеседник. — Такая чудная девушка, а я был такой дурак. Родители сказали, что у русских с эстонцами получаются ужасные гибриды. Арише очень грустила, а я… Теперь у меня тоже русская жена, но гораздо хуже.

Прямота и охотная откровенность эстонского потомка меня подкупили, я бы длила вечер воспоминаний до полной бесконечности, когда бы не заметила вовремя, что кузен Сережа близок к обмороку. Даже душить его пестрым галстуком необходимости не было никакой. Наша беседа-импровизация сразила кузена наповал, наверное, бедняге померещились интриги с наследством, не иначе. Пришлось вкратце доложить, что мы с потомком были знакомы издавна, и присовокупить анекдот с кружкой. Это Сергей понял сразу, даже криво улыбнулся, но для нашего иноязычного собеседника литературные тонкости остались потерянными. В особенности кружка.

Однако Ингвар Вилломар (так, оказалось, его звали, чего я не помнила никогда, может быть, и не знала) засиживаться на бульварной скамье не собирался. Он попросил передать привет Арише и застолбил почву для дальнейших переговоров. Попутно выяснилось, что ему нужны какие-то сведения для процесса реституции, и для того он попросил нашего любезного содействия. Сам он тоже пообещал припомнить нечто важное, но на основах взаимности. Для этого и явился на встречу, а к Эле Добровольской идти не собирался. Очень жаль, однако. Оставив в изобилии визитные карточки с разными адресами, телефонами и факсами, гордый потомок иноземных покупателей откланялся и скрылся в глубине бульвара.

Я же, дождавшись его ухода, не стала устраивать ненужной сцены, просто вытащила из сумочки пестрый галстук и молча захомутала кузена. Он не стал особо сопротивляться, сидел на скамье кротко, как овечка. На самом деле броский Мишин-Бяшин галстук кузену Сергею безусловно пошел, придал богемно-эстетский вид, словно ушедший по бульвару Ингвар Вилломар уделил Сереже частицу нездешней элегантности. Сам Сергей эффекта не уловил, но слегка напрягся и вытянулся, что изменило его имидж в лучшую сторону. Вид у кузена стал не страдальчески-вымученным, как обычно, а вполне романтическим и мрачно-загадочным.

Чтобы кузен Сергей попривык к новому облику, я повела его пешком вокруг озера и всю дорогу делилась мемуарами о местности и о нас с Элей в далекие невозвратные годы. Тем более, что время вполне позволяло, до назначенного визита оставалось более получаса, и я не хотела застать Элю в халате и с феном в руках. Сергей узнал, хотел он того или нет, что в былые времена вместо «Белого фитнес-лебедя» на краю озера ютилась лодочная станция, потом ее сломали, лодки уплыли в сторону заката, а на их месте появились живые лебеди, грациозные черные и ослепительные белые. И пришлись весьма кстати.

Нам с Элей Добровольской. Потому что в те давние годы по новенькому черно-белому телевидению все время крутили балеты, в частности «Лебединое озеро», не в честь исторических потрясений, а просто так, для поднятия уровня культуры. Насмотревшись черно-белых телекартинок, мы с Элей принялись играть в балет, и к потехе взрослых охотно исполняли партии белой Одетты (это была я) и черной Одилии (ее танцевала Эля).

Ко всему прочему именно в те годы у меня завелась мечта стать балериной, через какое-то время, правда, она сменилась более экзотической грезой. В позднем дошкольном возрасте я планировала стать укротительницей тигров или иных хищных тварей, но, как помню, влекли меня не они сами, а невероятно прекрасные сопутствующие наряды с обильными блестками, особенно трико и плащи.

Что касается живых лебедей, возникших на пруду, то они придавали балетным играм особую прелесть. Мы с Элей вели наблюдения за птицами, стараясь перенять грацию движений. Мне, призналась я Сергею, всегда хотелось быть элегантной черной Одилией, но я понимала, что имидж не позволяет, цветовая гамма не та. Только много позже я узнала, что Одетту-Одилию танцует одна балерина, изображая по очереди обеих мифических птиц. Черное и белое смешиваются в единый образ, и выигрывают все, включая принца. Однако я вовремя спохватилась и прервала мемуарный процесс. Сергею от него пользы не случилось никакой, а мы завершили круг и направлялись к боковому выходу с бульвара, через трамвайный путь и во двор, где почти невидимый с улицы высился наш бывший дом. В последнее время его дополнительно заслонял ресторанчик с веселой вывеской «Безумный цыпленок». Надо же такое придумать, лучше назвали бы кабачок «Гадким утенком» в пару к «Белому лебедю». Или еще лучше… Лучше, к сожалению не придумалось, не успело.

Мой старый дом покрасился, похорошел, лепные маски над подъездом проявились во всем великолепии, но я любила его и таким. Особо трепетные чувства проявлялись, стоило вступить под сень лестничной клетки, гулкой и высокой, обрамленной чугунными перилами.

— Ненавижу эту претенциозность, новейшие игры в старинную элегантность! — с чувством вещала Эля. — Живешь, как в декорации.

К приходу гостей Эля выставила бутылку «Монастырской избы», мы довольно быстро освоились и расковались. Легко и плавно пошел душевный разговор обо всем и ни о чем, Сергей по большей части молчал, и это неожиданно стало ценным вкладом в беседу.

— И псевдодворец на бульваре, и ложный модерн, — Эля продолжала громить переустройство старого мира в ответ на мое восхищение. — Все это, по-моему, затхлость, старье и хлам! Не знаю, Катюша, что тебя сюда влечет.

— Воспоминания, наверное, — осторожно высказалась я. Не объяснять же Эле, что помимо ностальгии, у нас с Сергеем есть цель, вполне безумная, как «Цыпленок» у входа во двор. — Мне здесь всегда хорошо, а тебе нравится, Сережа?

— Очень достойная квартира, — веско сказал кузен Сергей, внимательно озираясь кругом. — В такой жить приятно, предки знали, что делали.

— Вот уж нет! — заявила Эля. — Я всегда была против обмена, а меня не послушали. У нас были чудные апартаменты: светлые, просторные с видом на лес. Но нет, им захотелось в родные места, и пожалуйста — все та же квартира, с темным коридором, тот же вид на кирпичную стену и ветхая дедушкина мебель!

— Вроде это Катиного дедушки мебель-то? — с чудовищной прямотой Сергей влез в душевные терзания Эли. — Или нет?

— Катюша! Давай махнемся, пока старушки на даче? — Эля с восторгом приняла бестактную выходку кузена. — У тебя-то наверняка не такие монстры стоят! Беру не глядя!

— Они нас удавят, — ответила я кисло, представляя реакцию старшего поколения. — И потом, все это — антикварная ценность, между прочим.

— Тем более, — разохотилась Эля. — Если кошмарный хлам изначально ваш. Дед Яков всегда очень туманно вещал о правах собственности, даже оставил какие-то бумаги, а у меня все руки не доходят. Кстати, твоя бабушка…

— Не тронь бабулечку Глашу! — предупредила я. — У нее были своеобразные понятия, лучше не надо.

— Нет, отчего же, Катюша? Твоя бабушка Глаша была целиком права, — рассмеялась Эля. — «Было ваше — стало наше», это я помню. Ведь так она дразнила бабу Розу на кухне, а? А та не знала, куда деваться.

— Это о чем вы толкуете? — слегка подзапутался Сергей, он не понял предмета веселья, хотя уразумел, что поднят вопрос о правах собственности.

— Ну, во-первых, о вашем ящике с книгами, — радостно доложила Эля. — Хотите посмотреть? Я специально сняла с антресолей в клозете, там их видимо-невидимо, этих ящиков. Я осилила только самый верхний и то чуть не сверзлась со стремянки. Так что остальное — извольте таскать сами!

В целом визит вылился в сплошной триумф, хотя до ящика с книгами ни у кого руки не дошли. Сергей пообещал, что немецкие фолианты он отсмотрит сам, и Эля обрадовалась вескому поводу пригласить его в гости, теперь уже по делу чрезвычайной важности. Ну зачем бы мне или Эле копаться в книгах на языке, которого не понимаем? А Сергей по-немецки читал, потому вызвался освоить эту часть дедовского наследия, вышло вполне удачное завершение визита.

Я собою просто гордилась (особенно после провала миссии с Аллой), удачное посещение старой квартиры радовало бесконечно. И главная опасность миновала, я очень боялась, что визит получится принужденным и фальшивым, вроде неудачных смотрин, однако нет. Эля с Сережей общались запросто, будто он провел с нами общее детство с видом на Чистые Пруды, а вовсе не явился парадным гостем при ужасном галстуке.

Обратно мы с Сергеем возвращались слегка потемневшим бульваром, обменивались впечатлениями и делилсь планами, почти как нормальные люди. Сергей (о чудо!) не высказал ни единой претензии, не обнаружил никакой обиды, даже охотно присел рядом на лавку, когда я вздумала выкурить сигарету под сенью вековых деревьев. Ну просто волшебное превращение произошло с кузеном! Что до наследственнных банковских сокровищ, то они выглядели столь же туманно, но поведение и самочувствие кузена Сергея сдвинулись к лучшему просто фантастически.

Накануне с Варечкой и в особенности у Эли, Сергей вел себя отменно, ни минуты стыда я не испытала. Кузен не дичился, не смотрел букой, почти не смущался и участвовал в беседах, правда, не всегда удачно. Но уж это, знаете! Еще зимой его приходилось тащить в любое общество, как «медведя на пляску», и вел он себя соответственно.

Знать бы мне, идиотке, что сулит нам недалекое будущее, то не сидела я бы тогда под липой, не слушала бы в рассеянности. Вместо того поинтересовалась бы, о чем толкует кузен Сережа, хотя бы спросила, о ком он ведет речь, кроме означенной Эли Добровольской.

— Эта твоя соседка, весьма ничего себе, — делился впечатлениями Сергей. — Но замуж ее никто не берет, это вообще странно. И все при ней, и квартира в центре, и сама худая, но интересная. Кстати, я твою подружку тут видел, она в бассейне плавает. Тоже худеет, мы с ней кофе пили, жаловалась, что замуж идти не за кого, одни уроды кругом. Жаль ее. Хотя эта-то молоденькая, трудно вам живется, женщинам. У тебя с мужьями тоже ничего не выходит. Мне Ириада говорила, кстати, что у женщин судьба страшная. Но у нее все оккультное, она на картах гадала. Потом сказала, что я не жилец, и что через женщину это… Глупости, конечно. Непонятно, что она про нежильца плела — что с квартирой будет не то, что ли? Да ну ее!

Но я курила себе «Вог» с ментолом, слушала вполуха и ни о чем не спросила кузена, даже пропустила мимо ушей мрачное пророчество соседки Ираиды. Это и называется почить на лаврах, типичный случай затмения сознания произошел со мною тем вечером на Чистых прудах. И длилось затмение неприлично долго, я даже успела уехать в Италию, в полной уверенности, что все идет прекрасно, а главное, в соответствии с планом.

Часть II

Венеция — Флоренция — Венеция

(Путешествие туда и обратно…)1

«Вы столь забывчивы, сколь незабвенны, ах, Вы похожи на улыбку Вашу!» — с такими восторгами в стихах я выходила по утрам на балкон и обращала речь в пространство и к птичкам Божьим. — «Сказать еще? Златого утра краше. Сказать еще? Один во всей вселенной, самой любви младой военнопленный, рукой Челлини ваянная чаша!»

Марина Ивановна со страстным панегириком какому-то хлыщу — она сама признавалась, что посвящала стихи мужикам и десятого сорта, лишь бы стихи лились из любвеобильного сердца — отлично служила мне по утрам в Италии, словно постаралась специально для меня и данного случая. В особенности потому, что отель, где я предавалась излишествам эрудиции, звался «Челлини». Наверное, в честь ваятеля чаши, впрочем, я не дознавалась. Довольствовалась благоприятными впечатлениями и поминала всуе любовные восторги Марины Ивановны Цветаевой с утра пораньше, до завтрака и водных процедур.

Небольшой отельчик «Челлини» действительно был изваян на морском берегу не без изящества и округленными формами издали напоминал чашу. Разумеется, если очень хотеть ее видеть. А я безусловно хотела. Потому что, как сразу по приезде впала в эйфорическое состояние, так и не думала выпадать. Меня радовало все, а что не радовало, того я просто не замечала. Честно скажем, ревизор из меня получился отменный, не хватало лишь десяти тысяч курьеров. Для будущего отчета я кое-что отметила, даже записала, но впоследствии забросила наблюдения, мне отлично жилось в начале июня в приморском отеле «Челлини». На месте Гриши Хвостова я бы приобрела данную недвижимость незамедлительно и жила там постоянно, забросив все остальные дела куда подальше. Хотя, на месте банкира Хвостова я бы еще прикупила заброшенный парк рядом с отелем. Там за оградой среди пышной зелени пламенели одичавшие алые цветы, и я бы среди них охотно погуляла, а не любовалась сквозь забор. Только не знаю, в какую сумму встала бы покупка, наверное, в довольно крупную, поскольку запертый парк тянулся на целый кватал и выходил на море. Ко всему прочему белый отель на краю заброшеннего парка таил в себе, это уже внутри, и набоковские ассоциации, классик любил живописать как раз такие заведения, почти домашние, но полные роскоши.

Что касается меня, то более всего я радовалась, когда проходила насквозь крошечный, но обильный садик у входа. Сразу наплывал цветочный аромат, а две статуи ню высились среди вьющихся растений, подобно райским видениям Адама и Евы. (По-моему, кто-то из них держал в руках лейку, или это мне мерещится задним числом.) В такие моменты я ощущала себя в дивно написанном романе, только не могла решить в каком из них.

Совсем рядом была Венеция стоило лишь сесть на автобус на площади Драго, далее плыть на медленном катере по зеленым водам лагуны, над ними вскоре поднимались из вод шпили и крыши. Еще момент, и на берегу выстраивались ожерельем дворцы и виллы, являя взорам незабываемое зрелище венецианской лагуны, многократно описанное в прозе и поэзии всех времен и народов. В первое посещение я чуть не спрыгнула с катера, не было сил ждать, пока он развернется и подойдет к причалу у площади святого Марка.

«Зеленая вода и птицы бьют крылами…» — это гондолы бились на волнах у причала. Так началась для меня дивная Венеция, и ничего с нею не случалось по мере изучения и дальнейших посещений. Очарование никуда не уходило, как я вплыла на катере в мифическое пространство, так по нему и расхаживала, не испытывая усталости или пресыщения. О Венеции могу сказать лишь одно — она была! Ее не портили орды туристов, обыденная реальность отлично вписывалась в нереальность, пространство вокруг меня искрилось радужной пыльцой, как в хрустальном шаре. И ярко убранные гондолы плыли по воде нефритового цвета. Сказать еще? Ну да ладно…

И как положено в сказках, я напрочь забыла о прошлой жизни. Дом, семья, работа и прочие дела из головы вылетели и не желали возвращаться, наверное, им было некуда. Я, как советовали поэты-романтики, жила одним днем в полное свое удовольствие, а все прочее закинула, как чепец за мельницу. Иногда такое удается.

Лишь одно обстоятельство смущало меня среди оплаченных Гришей Хвостовым удовольствий, и это был мой личный внешний вид. Тут вина выявилась Варечкина. Я бы с удовольствием забыла о ненужной девушке, как выронила из памяти все остальное, но каждый раз, когда Варя являлась пред моим взором, она оказывалась в новом изящном наряде. А вечерами я частенько встречала ее в бутиках, она смотрела, даже торговалась, и соблазн меня достал.

«Гробовую змею» с ее траурной элегантностью я оставила дома сторожить квартиру, кузина Ирочка вовремя объявилась и одолжила модный сарафан на застёжках, серый в белых цветах, очень недурной. Но остальные наряды не выдерживало критики, не говоря о сравнениях с Варечкой. Хотя кто требовал сравнений? Никого там не случилось, кроме меня самой. Однако выступать в роли кузины из провинции, попавшей на курорт в бабушкином наряде, мне совсем не хотелось. Но, увы, кроме коротких бежевых шорт и синенькой маечки, не считая упомянутого сарафана, надеть было просто нечего. Все барахло, купленное в Лиссабоне на выгаданные из хозяйства гроши, смотрелось жалко и неприглядно.

Свои личные проблемы с тряпками я через неделю отдыха почти что разрешила. Погуляла по ночным улицам городка Лидо ди Езоло и нашла несколько отличных лавочек, где могла преобразить себя в соответствии с модой с ног до головы. И быть ничем не хуже остальных. Однако с исполнением обширных замыслов я решила повременить, мне даже нравилось тянуть время. Предстояла экскурсия в прославленный город Флоренцию. Подумалось, что где-то рядом с галереей Уффицци я могла бы подобрать себе что-нибудь особенное, а если не получится — то к моим услугам все соблазны венецианской Ривьеры. Так я смаковала моменты свободы, чередуя морские купания с мечтами о нарядах. Все дамы на свете меня поймут, а джентльмены могут пожать плечами, поскольку им все равно не понять. Равно как и я не пойму никогда, какие грезы их волнуют ввиду тачки или пистолета — у каждого пола свои игрушки.

2

Теперь стоит упомянуть гида Петю поскольку он невольно выступил в роли буревестника и посланца рока. Для российских постояльцев в отеле «Челлини» водилась служба гидов, специальный человек регулярно посещал отель и предлагал услуги по части экскурсий на русском языке. Этот малый средних лет обходился с постояльцами, как с дорогими гостями, был дружелюбен и приятен, но до определенного момента. Когда вдруг выяснялось, что услуги, предложенные им, никак не могут состояться. Тогда Петя бодро возвращал деньги и предлагал что-нибудь еще, без извинений. Со мною такие казусы успели произойти дважды: выезд на катере на остров Мурано и автобусная поезка в Верону были твердо обещаны, но отменились буквально в последнюю минуту. Наших отношений с Петей это не улучшило, но другого гида не случилось.

Насчет автобуса во Флоренцию тоже выявились серьезные сомнения. То в среду, то в четверг, то с гидом, то без него, то в компании, то без… Все изложенные варианты взмывали как серия мыльных пузырей с той же степенью достоверности. А мы с Варей собирались во Флоренцию, вернее, я собралась, а она охотно присоединилась. О Пете, разумеется, сказано слишком много, но вскоре именно он выступил в роли слепого рока, потому и следует подробное описание его трудов.

Но вот за четыре дня до отъезда (моего и Варечкиного, прямым рейсом из Венеции) каверзная ситуация благополучно разрешилась, о чем Петя поведал на очередном свидании на шелковом диване под сенью купидонов, свивших гнездо в куполе. Оказалось, что Петя превзошел себя и достал пару мест в автобусе очень престижной турфирмы. Нам были обещаны в спутники сплошные иностранные туристы и девушка-гид Каролина, превосходно говорящая по-русски и по английски. Так что искомая Флоренция очутилась практически у нас в кармане, надо лишь не опоздать на автобус к семи часам утра у отеля «Тортуга» — все знают, где это? Еще желательно не застрять во Флоренции, добавил Петя, потому что автобус с девушкой отойдет обратно ровно в восемь часов вечера без вариантов. Лучше не опаздывать, если никто из нас не желает поискать приключений на ночь глядя, обстоятельно доложил наш гид, после чего дал понять, что это милая шутка, не более того.

Обе экскурсантки принужденно улыбнулись забавнику, получили надлежащие бумаги для Каролины и пожелания приятных впечатлений. С тем Варечка отбыла по привычному маршруту на шопинг, а мне взбрело в голову задать ученому гиду пару вопросов. Скорее всего, настал очередной миг затмения сознания. А именно, я спросила, будет ли уместно ехать во Флоренцию в шортах и сандалиях, и получила уверенный утвердительный ответ. К тому же невовремя пришли на память толпы туристов, осаждающие музеи города Вашингтона, все как один в коротких штанах. Гид Петя дал свою санкцию, вольно ж мне было его слушать!

Еще Петя посоветовал захватить с собою довольствие из отеля — такая услуга оказывалась постояльцам, отбывающим на целодневную эксурсию, им с вечера готовилась, а утром подавалась сумка с провизией и питьем. Петя простер любезность до того, что сам устроил заказ у стойки администратора, причем лишь на мою долю. Раз эта девица Варвара не подумала о пропитании, то пускай кормится, как знает, заговорищицки отметил гид Петя.

За стойкой в тот вечер дежурила девушка по имени Марция, мы с ней пребывали в наилучших отношениях, поскольку лишь она одна из всего отеля сносно говорила по-английски, остальные служащие в основном изъяснялись знаками. Марция пожелала мне приятного путешествия, занесла заказ в отельную книгу, а потом вдруг спохватилась и спросила, не знаю ли я, куда отбыла другая русская сеньора. Ей пришли телефонограммы, но не застали адресатку. Пока мы все сидели в холле, Марция отлучилась, оставила вместо себя Ренато, парень не знал в лицо русскую получательницу и упустил ее.

(Вот так невинно и началось. Шорты с майкой, провизия на дорогу, телеграммы для спутницы, кто бы мог подумать?)

В ночь, вернее, еще вечером разразилась отчаянная гроза со штормом на море. Стихия прервала мне прогулку по бутикам, пришлось вернуться в роскошный номер и коченеть там под вспышки молний и раскаты грома. А по балкону шумными струями хлестал дождь, почти заливая порог.

Впервые за неделю сладчайшего забвения я осознала, где нахожусь и даже с какою целью, но в знании приятного нашлось мало. По всей видимости, резкая перемена атмосферного давления пагубно сказалась на состоянии нервной системы в целом. Я валялась с книгой на роскошной кровати, гроза шла своим чередом, а со мной случился припадок самокритики.

— «Вот дура-то, дура!» — нудно твердил неопознанный внутренний голос, едва различаемый под раскаты стихий. — «Куда тебя опять занесло? Какого черта тебе здесь надо, кем себя вообразила? Дома ребенок один, вернее на даче и с бабкой, небось, скучает без мамочки, а она порхает по курортам, зашвырнув чепец за мельницу! Ей мерещится, что она дама из светской хроники и вкушает роскошную жизнь! Сплошные глупости, причем пошлые! Дома работа стоит на мертвой точке, дома денег нет ни хрена, муж то ли есть, то ли нет его. А этой идиотке — ну никакой печали! Только бы во Флоренцию, попасть, одна забота!»

— «Ага, все это именно так!» — слабо отбивалась я от нудного голоса. — «Но если я стану печалиться, то ничего существенного в моей жизни не прибудет, не так ли? И если выпала минутная передышка, редкий глоток свободы, то зачем отравлять его? Ни муж в одночасье не явится из волн Адриатики, ни ребенку лучше не станет с бабушкой на даче, и деньги не произрастут сами собой. К тому же наше финансовое положение вряд ли радикально изменится к лучшему, если я сберегу жалкие хвостовские командировочные, а не истрачу их на удовольствия. Джинсы и курточку для Мики я купила, между прочим!»

— «А чем ты занимаешься здесь, голубка моя?» — мерзкий голос обрел вкрадчивость. — «Тебе не совестно ли, часом? Тебя, дуру глупую, наняли следить за разлучницей Варей, если точно обозначить. А ты, сыщица хренова, мало того, что подрядилась на мерзкое дело, так еще и манкируешь им, не стыдно ли? Выбрала бы уж что-то одно: или не бралась бы, или делала работу, причем оплаченную заранее. А ты на все плюнула и порхаешь, как птичка — одни развлечения на уме!»

— «Такую мерзостную работу лучше вовсе не делать, чем делать хорошо! Ко всему прочему, заказчица взяла задание взад, и уж наверное, с санкции заказчика. Так что вот!» — выпалила я мысленно, голос совести заткнулся и молчал очень долго, практически впал в летаргию.

Заодно и гроза пошла на убыль, ее вместе с тучами стало сносить в море, а в сплошной массе туч стали виднеться быстрые просветы. Наскучивши бесплодной внутренней дискуссией, я спустилась в бар, выпила рюмку кампари с джином, полюбовалась разгулом стихий сквозь раскрытые стены веранды, и краем глаза уловила явление мокрой, как мышь, Варечки. Девушка вернулась из вечерних странствий с неким ущербом и получила свои известия у Марции, надо полагать, что не слишком радостные. Вид у Вари был не из лучших, уж не знаю, отчего именно.

«И нечего тут зудеть!» — обратилась я неведомо к кому, поднявшись в мансарду. — «Вот только что сделано ценное наблюдение: Варя попала под дождь, может простудиться, если не встанет под горячий душ и не опрокинет стаканчик горячительного. Но я не буду вмешиваться в ход событий или давать ей полезные советы. Свои депеши она, надо думать, получила. Но я никогда не узнаю, что ей прислали, и кто это сделал. Даже если это инструкции тайного шпионского центра, с рекомендацией утопить зануду Малышеву в мелком море Адриатики. На ее месте я давно бы так и поступила, даже без инструкций!»

Отчитавшись неясно перед кем, я раскрыла шкаф и стала собирать барахлишко к грядущей экскурсии, только иногда выскакивала на балкон, посмотреть, как там происходит шторм.

Ночь накануне отбытия во Флоренцию прошла под знаком убывающей грозы. Спалось мне отменно худо, обрывки снов перемежались внезапными побудками в неясном волнении. То я куда-то опаздывала, то что-то важное забывала, то вдруг собиралась звонить Мише-старшему, неведомо откуда и неясно зачем возникала необходимость с ним переговорить. Я перекатывалась по широчайшему ложу, рассчитанному на четыре персоны, чтобы оказаться ближе к телефонному аппарату, и частично просыпалась, но не совсем. Сквозь слабый сон я пыталась вспомнить код Швейцарии и номер телефона, но тут же во тьме с молниями происходило почти полное пробуждение. Я вспоминала, что мне незачем звонить Мише, то был всего лишь сон, мы давно знаем оба, что… И телефонные расспросы либо сообщения не переменят простого факта: Миша предпочитал жить один, а мы с мелким Микой никоим образом не настаивали на обратном.

3

Утро выдалось почти туманное, ночной ураган оставил за собою холодок и дымку в небе, но солнечный свет уверенно отвоевывал позиции, когда мы с Варечкой появились в семь тридцать у ресторана с пиратским названием «Тортуга». Обещанный автобус слегка запаздывал, я осмотрелась и обнаружила, что Варечка наряжена в черную шелковую юбку до полу и пурпурно-черную блузку с оборками, с чего бы это? Контраст с моим сугубо туристским видом выходил просто отчаянный.

И еще, девица Варя заметно нервничала, только ежилась в ответ на мои шутовские догадки насчет пиратских нравов, царящих в ближнем ресторане «Тортуга». Намеки на Береговое пиратское братство ее не веселили, а смущали. Потом, а автобуса все не случалось, я сообразила, что девушка, должно быть, простудилась вчерашним ненастьем. Ввиду чего оделась на экскурсию потеплее, и шутки насчет пиратов на нее действуют худо. Бедняжке в ознобе чудится шторм и холодные брызги на палубе бегущего брига. Б-рр…

Прохладный ветерок с моря стал задевать голые ноги и открытые руки, автостоянка оставалась пустой и безлюдной, и нам с Варей стало являться подозрение, что чертов гид Петя опять все перепутал, но не удосужился предупредить — с него вполне могло статься.

Но нет, в разгар черных мыслей о коварстве Пети, автобус зарулил на стоянку, и девушка Каролина выскочила с покаянными речами на плохом русском языке. Выяснилось, что к месту встречи с автобусом безбожно запоздали туристы из Малайзии, пестрая молодежная стайка.

Сама Каролина оказалась девицей одних лет с Варей, одета была в короткое платье с черно-белыми зигзагами, такой же расцветкой поражала ее прическа, черные пряди лихо перемежались с платиновыми. Во всем остальном девушка оказалась довольно приятной, но с русским языком она явно не справлялась, гид Петя опять ввел нас в заблуждение, никто даже не удивился. Английским Каролина владела неплохо, но чрезмерно увлекалась оксфордским произношением, что вносило в ее речи легкую невнятность и отвлекало от сути. Я поминутно ловила себя на том, что абстрагируюсь, впадаю в сладкую дрему и покачиваюсь в такт движения автобуса. Одно существенное заявление, я в полудреме уловила, но ничуть ему не обрадовалась. Каролина предупредила, что если кто-то из собравшихся намерен посетить галерею Уффицци, то надежду придется оставить. В такое время года, с сожалением разъяснила Каролина, туда попасть практически невозможно, слишком много желающих, громадные очереди. Лучше потратить время на Понто Веккио, там на Старом мосту работают отличные ювелирные лавочки. Особенно одна, которую Каролина рекомендует и выхлопочет на месте существенную скидку. Ну и, понятное дело, поникнув в разочаровании, я вообще перестала слушать девушкин щегольский английский, только любовалась проезжающими мимо видами Италии, раз в Уфицци не пускают.

Так мы проехали область Венето и оказались в провинции Эмилиа-Романья, что меня чуть-чуть утешило, поскольку сквозь дрему я стала думать о некоей Эмилии Романовой, потом вздумалось самой взять этот псевдоним, за тем чтобы… Совершенно неясно зачем, так, сонные грезы. Виды Эмилии-Романьи я пропустила вполглаза, к тому же мешала бумажная сумка, плотно набитая продуктами, она все время елозила под ногами, мешала спать и валилась на юбку Варечки. Нечего и толковать, ежу стало ясно, что экскурсия в вымечтанную Флоренцию началась просто скверно!

Кстати, с очередным поползновением сумки я сообразила, откуда взялась бредовая Эмилия Романова. Догадка добавила к сонному раздражению обиду на весь мир в целом. Когда я родилась, мама лелеяла мечту назвать дочку Эмилией, вроде бы в память прабабушки Эммы. Но папа наложил вето.

— Эмилия Малышева — ни за что на свете, кошмар какой-то! Пускай будет обыкновенная Катька. Эмилию я на руки не возьму! — заявил он твёрдо.

Маме пришлось уступить. Эмму она, правда, вписала в свидетельство о рождении, но и только. А я бы ничуть не возражала против того, чтобы зваться Эмилией. Эмилия Романова даже звучала недурно. Если бы я вышла замуж за одноклассника Славу Романова. Кстати, очень достойный был юноша, ходил за мной, мечтал носить портфель. Но отчего-то мне не глянулся.

Потерянная возможность называться Эмилией Романовой расстроила меня вконец, я отпихнула мешок в сторону Варечки и угрюмо уткнулась в окно с видами. По всей видимости, терпение соседки тоже истощилось, Варя вежливо подтолкнула мешок обратно и завела разговор. (Он-то и стал той соломинкой, которая переломила спину верблюда. Но кто тогда знал? Варе тоже было невдомек, на какую стезю она вступила, заодно толкнула и меня. А как просто, как между делом все происходило!)

— Знаете, Катя, — обратилась Варечка почтительно. — Я давно хотела с вами переговорить, но все никак не удавалось.

— Да, и о чем же? — увы, я повернулась к Варе без приветливости.

— Мне Павел Петрович поручил реорганизовать фирму, — заявила Варя без предисловий. — «Аргус» называется, вернее назывался, надо придумать что-то более подходящее. Я знаю, вы там сотрудничали в свое время. И я бы построила работу именно по вашему профилю, что-то вроде фонда помощи семьям, и все в таком роде, скорее, социальная служба, бесплатная для малоимущих.

— Это в целях рекламно-благотворительных? — вновь у меня вырвалось неприветливое слово.

— Ну, не так прямолинейно, конечно, — вежливо одернула меня Варечка. — Понимаете, этот нынешний аппендикс, контора по сыску, оно не слишком ценное приобретение. Плюс директор…

— Валентин Михайлович? О да! И кто ж его приобрел? — задала я очередной вопрос спросонья. (Ежу было ясно, кто. Дружок Паша, кто еще?)

— Ну, понимаете, еще до кризиса этот «Аргус» переживал не лучшие времена, несмотря на нашу поддержку, а кризис его добил, — с удовольствием сообщила Варя. — С тех пор Валентин Михайлович числится директором, но основной пай находится в другом владении. Господину Оболенскому поручен важный сектор, а теперь настало время ввести совет директоров, с равными правами. Однако, Валентин Михайлович, он довольно плохо воспринял новшества. Кстати, о вашей прошлой работе он отзывался резко, и насчет совета директоров…

— Представляю, в каких выражениях он отзывался, — сказала я скорее себе, чем Варечке. — И что, проблема висит в воздухе?

— Нет, почти все созрело, — четко сформулировала Варя. — Поэтому я решила с вами переговорить насчет места в совете директоров.

На этом месте переговоров возникла пауза, я ее создала и длила, тем временем усиленно озирая итальянские виды. Наскучивши моим молчанием, провинция Эмилия-Романья внезапно закончилась — так торжественно объявила гид Каролина, когда мы на полном ходу въехали в черную дыру туннеля, пробитого в горе. На той стороне туннеля нас ждет провинция Тоскана, центром каковой является Флоренция, добавила Каролина. Я хранила молчание весь путь в темном тоннеле, но не потому что затруднялась с ответом или оценивала выгоды щедрого предложения. Даже не потому, что личность будущего генерального директора вызывала у меня сомнения, их-то как раз не осталось.

И вот туннель разомкнулся, закончился аркой, оттуда горный пейзаж развернулся веером, открывая небо с кучевыми облаками и холмы, картинно поросшие лесом. Освоивши прелестный вид провинции Тоскана, я произнесла свою часть диалога.

— Знаете, Варя, — сказала я доверительно. — У меня с агентством «Аргус» всегда были блиизкие отношения, поэтому сложилось что-то вроде суеверия. В свое время я дала Валентину Михайловичу первое задание по профилю, затем активно участвовала в первичном контакте с вашим директором. И все выходило не так, как планировалось. Всегда немного по-иному. Поэтому я опасаюсь принять участие в реорганизации, а она скорее смахивает на похороны. Не исключено, что с моей легкой руки вновь выйдет не совсем то, что задумано. Ничуть не удивлюсь, если Валентин сказал то же самое, но другим языком.

— Да, он выразился относительно вас и «Аргуса» очень красочно, я даже повторять не буду, — созналась Варечка. — А если вместе со мной, то…

— Действительно, не надо, — заторопилась я. — Но в мыслях мы с ним совпадаем. Я бы на вашем месте меня не звала.

— Хорошо, пока не стану, но вы подумайте, — Варечка отступила на заранее заготовленные позиции. — Какое-то время у нас есть.

На том содержательная часть беседы исчерпалась, девица Варя стала любопытствовать, какое дело свело меня и Валентина с Павлом Петровичем, а я всячески уворачивалась, не желая обнародовать грязный шантаж, заказанный Пашей в целях устранения конкурента.

(А вот насчет времени, которое нам что-то позволяло, бедная Варечка сильно ошибалась тем утром по дороге вдоль провинции Тоскана. «Аннушка к тому времени не только купила растительное масло, но и разлила его…», как выразился один оракул в известном романе, и мрачное пророчество как нельзя более подходило к нашему случаю. Что в Москве, что в Тоскане события развивались стремительно.)

4

Порядок следования автобуса по автостраде исподволь задавал тепм и ритм моим впечатлениям, затем они плавно переходили в размышления на тему услышанного. Прославленные виды Тосканы, овеянные прозрачной дымкой, придавали следованию мыслей классическую стройность. И вышло вот что.

Какая, однако, вывелась забавная комбинация событий, думала я, сидя у окна и вбирая в себя красоты природы. Душечка Алла наняла меня нейтрализовать Варечку (следует вспомнить, что сама Алла возникла по одному из дел «Аргуса»). Ее супруг Павел Петрович (бывший негласный покровитель «Аргуса», а ныне почти владелец) ненавязчиво велел за Варечкой присмотреть и последить. А Варечка пригласила меня разобрать на части агентство «Аргус», с тем, чтобы друг Валя (ранее компаньон по «Аргусу») остался без базы для сыска. Вывод проследовал легко и просто, будто катился с нами по шоссе. Следовательно, надо обратиться к Вале Михайловичу в «Аргус» и попросить его распутать клубок злобных умыслов.

Ему будет полезно потренироваться напоследок, а мне просто не хочется, не говоря о том, что не можется. Мое дело простое и нехитрое: наш с Микой дом, пара ученых голубков — Сцинтия с Сашей, прогулки по стадиону в стае собак и неспешные поиски наследственных кладов в компании кузена Сергея. Вот только Валентина немного жаль — против него играет слишком мощная команда, но ему я могу посодействовать консультативно. Вернусь домой, разыщу дружка Валю, расскажу, какое мне сделали предложение, и как я осталась ему верна. Не перекинулась в стан гонителей и отбирателей «Аргуса» А вот бедный «Аргус» мне стало жаль до слез, столько с ним связано, стольким я ему обязана…

Однако предаваться скорби я смогла не так уж долго. Где-то посреди Тосканы автобус встал на прикол, и славная Каролина посоветовала туристам освежиться и подкрепиться в придорожном заведении, которое повсеместно славится удобствами, международной телефонной связью и хорошей кухней. Я не соблазнилась, подкрепилась бутербродом из корзинки на свежем воздухе под кустом роз, а Варя двинулась в супермаркет-бистро, на предмет то ли перекусить, то ли позвонить, она доложилась, но я отвлеклась и не уловила. Однако девушка очень скоро вернулась, ну просто мрачнее тучи! Я так и не поняла толком, что с ней сделалось.

Далее по равнинам Тосканы мы ехали молча. Я со вкусом доедала яблоко, Варечка отказалась от другого и сидела всю дорогу в напряжении, источая оглушительный запах «Пуазона», в придорожном приюте она к тому же надушилась. Сквозь назойливый аромат мне подумалось, что Варя обиделась, но не моим отказом по части «Аргуса», а по сущему пустяку. В дорожной харчевне она, скорее всего, пожелала позавтракать, но цены или качество пищи её не устроили, а я не догадалась поделиться отельным запасом, даже лишнее яблоко предложила небрежно. Или она захотела пожаловаться на меня Павлу Петровичу, но не смогла дозвониться, тетенька без имени её коварно не соединила — одна догадка стоила другой, между прочим.

(На самом деле, как выяснилось очень нескоро, Варя как раз дозвонилась, куда хотела, и получила инструкции к дальнейшему. По всей видимости, процесс составления планов отразился на девушкином душевном состоянии, что я по наивности приняла за недовольство. Хотя, может статься, и оно имело место. Не так просто сходу менять отношение даже к малознакомому человеку, даже с безразличного на… Здесь ставим точку.) Солнце тем временем встало в зенит и проникло сквозь затемненные стекла, даже кондиционер не спасал, автобус следовал, как передвижная печь по раскалённой автостраде.

День во Флоренции был поистине ужасен, и вспоминается в кошмарных отрывках, наполненных духотой и зноем. Вот мы, то гуськом, то толпою пробираемся по узким улочкам, отовсюду слышится рокот мотоциклов, а солнце палит невыносимо, стоит лишь оторваться от стены. Стена тоже ужасна — стара, изъедена язвами и горяча наощупь. Никакого восхищения, никаких восторгов не возникает и в помине — все поглощено духотой и зноем. Добраться бы до спасительной тени, вот единственное, что меня волновало по мере продвижения по Флоренции. Даже шорты и майка казались лишними.

Спекшейся группой мы ходили за неутомимой Каролиной от одной церкви к другой, мечтая спастись внутри собора от палящих лучей. Однако не всем удавалось. Выяснилось, что гид Петя в очередной раз меня подвел, в шортах и майке в соборы хода не было. Строгие ревнители морали неизменно меня отбраковывали, не просто с первого взгляда, но даже до него. Приходилось стоять на паперти, пока группа не выйдет, насладившись искусством и прохладой.

Однако на пороге главного собора Флоренции (он по-простому зовётся Дуомо, то есть дом Божий, а также имени «Девы Марии в цветах» и прочая титульная мелочь, вплоть до пролетарской «Стальной Розы», под куполом Брунелески) я не выдержала дискриминации по принципу отсутствия длинных штанов либо юбки и подняла бунт. Не исключено, что вдохновилась примером французских санкюлотов (слово буквально переводится как «бесштанник»), они, бедняги, дошли до взятия Бастилии по тому же поводу.

Когда служитель церковного целомудрия опять отмахнул меня прочь, я потеряла отстатки терпения, обернулась к Варечке и попросила сказать Каролине, что Бог с ним, с Дуомо, а я пойду другим путем. Как упомянутые ранее санкюлоты и иные исторические личности. Тронусь в галерею Уффицци своим ходом и соединюсь с группой под статуей великого Данте в восемь часов пополудни. Место сбора Каролина указала подопечным сразу после выгрузки из автобуса. В тот миг Варечка еще болталась рядом со мной в преддверии собора, а Каролина успела завести половину туристов вглубь Дуомо.

Варечка послушно потекла внутрь собора и через минуту вернулась с вестью, что Каролина понимает ситуацию, хотя и не одобряет моего мятежного поведения. Однако явиться к статуе следовало к семи тридцати — Петя вновь перепутал все на свете.

5

Ни дивиться очередному Петиному художеству, ни даже благодарить Варечку за ценную информацию — ни на что подобное сил у меня не осталось. Я кивнула в знак согласия и спешно покинула преддверие Дуомо. Еще через минуту знаменитый купол работы Брунелески скрылся из поля моего зрения, поскольку я обернулась к нему спиной и нырнула в узкий, прямой переулок, ведущий к площади Сеньории. Бросивши спутников на произвол судьбы, я очень скоро оказалась там, куда стремилась не только весь день, но и почти всю сознательную жизнь.

Две точки планеты всегда, сколько я помню, влекли меня с неодолимой силой: Кносский дворец на дивном острове Крит и сокровищница изящных искусств Уффици во Флоренции, конкретно, живопись Сандро Ботичелли. На Крите мне довелось побывать, Кносский дворец я посетила и с тем исполнила ровно половину задуманного. Оставалась Флоренция, но с утра девица Каролина ненароком заронила ужасное подозрение. И тем испортила впечатление на весь день вперед, я почти что возненавидела древний прекрасный город, даже обидно за него.

Узкий проход от Дуомо к площади Сеньории оказался коротким, я миновала выжженную солнцем площадь с копией статуи Давида и с тревогой устремилась к реке. Там, по словам Каролины, толпы туристов осаждали галерею Уффицци и преграждали вход в святилище искусств. На самом деле ничего похожего не оказалось, у ворот вольно стояла неплотная очередь и резво двигалась внутрь хорошими порциями. Каролина тоже меня обманула, но я не держала обиды.

Признаюсь, я даже немного боялась, медлила у входа в залы Ботичелли. А вдруг полотна не скажут того, что обещали репродукции, вдруг я приехала сюда зря? К тому же устала и измучилась, могу не воспринять. Однако восприняла вполне. Осознала лишь в момент, когда стала вытирать слезы, отчего-то поползшие по щекам. Это случилось у одной из мадонн, она держала младенца на коленях и смотрела на кроху. Ее лицо меня сразило, в нем была вечность и моя причастность к ней. Наверное, я так же смотрела на мелкого Мику в свое время, но некому было изобразить. У Миши другой стиль и иные эстетические задачи. А он все понял, включая меня с Микой, великий мастер Сандро Ботичелли, когда рисовал свои картинки более полутысячи лет назад!

— Гляньте, девочки, а ведь он действительно велик! — сказали рядом по-английски, когда я оторвалась мадонны с младенцем и переступила к «Примавере». — Не правда ли?

Это англичанка средних лет обратилась ко мне и еще к одной даме, мы втроем пожирали глазами пришествие Весны в магический лес. В нарядной картинке таилась и фрагментами проглядывала вся живопись мира на грядущие полтысячи лет вперед.

Мы охотно согласились, далее следовали по залу группой и перебрасывались редкими английскими словами. Третьей в кругу поклонниц мастера оказалась докторша из города Вены по имени Клаудиа. Первой в беседу вступила англичанка Нэнси, презревшая британскую чопорность во имя искусства. Потом мне пришло в голову, что, зачарованно стоя у «Примаверы», мы отлично пародировали трех Граций. И одеты были практически так же, то есть почти никак, только в шортах и майках вместо прозрачных покрывал.

Остальную часть галереи мы тоже добросовестно отсмотрели, подивились и порадовались, но уже без души. Потом, не сговариваясь, покинули крытые дворики Уффицы и решили погулять по Флоренции без всякого плана. Каждая из «граций» приехала на своем автобусе: Нэнси из Рима, Клаудиа из Милана, но отъезжали все от статуи Данте Алигьери. Только в разное время, а я позже всех. Втроем мы бродили по узким улочкам, пересекли мост и гуляли в парке над рекой. Ели эскимо на скамейке и болтали обо всём, не забывая себя. Нэнси с мужем содержали гостиницу в Суррее, где в своё время жил и творил Томас Гарди, ее дочка от первого брака кончала колледж и собиралась замуж. Клаудиа лечила детей в больничном комплексе в центре Вены и жила вдвоем с подругой. Я тоже рассказала о себе, упомянула мужа-художника и маленького сына как главные достижения.

Наш стихийно сложившийся женский клуб просуществовал недолго, но оставил самые приятные впечатления. Ни границы, ни разные языки, ни иные культуры, как выяснилось, не разделяли нас существенно, а восхищение мастером спаяло в единую группу быстро и накрепко. И так жаль было расставаться с Нэнси, когда она соединилась со своей группой у памятника Данте в шесть часов! Мы с Клаудией грустно пошли прочь, чтобы вернуться туда же к семи, когда подъедет ее автобус, идущий в Милан. Площадь перед памятником занимали в тот день железные леса с трибунами — назавтра предстоял традиционный футбольный матч, мы вдвоем сидели на ступеньках и беседовали о жизни и странностях любви.

Клаудиа придерживалась нетрадиционной ориентации, и я узнала много нового. Подруга, как оказалось, ревновала Клаудию так страстно, как ни одному мужчине не снилось, она ревновала и к мужчинам и к жещинам. Бедная Клавочка, она сидела со мной на трибуне в полной невинности, но все равно чувствовала себя дискомфортно. К семи часам мы спустились с лесов, и Клаудиа неохотно присоединилась к своей австрийской группе. Пестрою страйкой они двинулись к площади, где ждали автобусы, я помахала Клавочке рукой и осталась ждать на ступенях.

Солнце уже садилось, перестало нещадно палить и пронизывало воздух золотою пылью, группы туристов поредели, но исправно собирались перед памятником Данте каждые четверть часа. Я сидела на теплых каменных ступенях под сенью монумента и ждала, когда наша группа начнет собираться и появится Каролина. Интересно, удалось ли ей затащить кого-либо к знакомому ювелиру на Понто Веккио, то бишь на Старый мост? К тому же надо было спросить, как провела время во Флоренции Варечка, если не захотела последовать за мною в Уффицци. И сказать, что она много потеряла. Вот в таких ленивых мыслях я сидела у ног Данте и ждала.

Ночь во Флоренции

(Романс)

1.

И так я сидела на каменных ступенях, а за моей спиной момумент Данте Алигьери в лавровом венке благосклонно взирал на сборы туристов по домам, вернее, по автобусам — погостили, пора и честь знать.

Полчаса я отдыхала в полном расслаблении, лениво перебирала впечатления дня и предвосхищала обратный путь в бархатной тьме тосканской ночи. Единственной мыслью, слегка смущавшей меня на широких каменных ступенях, было предвкушение близости Варечки вместе с «Пуазоном». Четыре часа в атмосфере «Пуазона» отчасти отравляли предстоящую поездку, однако я надеялась, что в знойной Флоренции Варя основательно проветрилась, а на дорогу надушиться не догадалась.

Однако, когда минутная стрелка установилась на двадцати пяти минутах восьмого, а ни аромата «Пуазона», ни самой Варечки и вообще ни одного знакомого лица у монумента не обнаружилось — то я была очень удивлена. В особенности меня поразило поведение гида Каролины. Туристы, понятно, они существа безответственные, могли загуляться да хоть все сразу. Но она-то где, Каролина? Почему ее нету здесь?

Минутная стрелка уперлась в половину, я даже встряхнула часы в недоумении, и только тогда закралась мысль, что здесь что-то не так. Маловероятно, чтобы все туристы так дружно опоздали. Тем более Каролина… Еще не вникая в ситуацию, я подумала, что поменялось место встречи, а мне никто доложить не смог, потому что я удалилась в мир искусства, почти не простившись. Не особо волнуясь, я встала с насиженных ступеней и быстрым шагом отправилась на площадь, где под сенью старой кирпичной башни собирались туристические автобусы. Вполне возможно, говорила я себе, что сейчас наш лайнер стоит там и ждет загрузки, все автобусы отъезжали именно с этой площади.

Через пять минут я была у башни, там паслось множество всяких автобусов, но синего с желтыми буквами среди них, увы, не нашлось. Каролины с группой тоже нигде не увиделось. Не позволяя себе лишних мыслей, я мигом решила, что вышло недоразумение со временем. Прав был Петя, отъезд назначен к восьми, а Каролина с Варей в соборе Дуомо друг дружку не поняли и сыграли в испорченный телефон. В таком случае не надо нервничать, следует вернуться к Данте на ступеньки и подождать еще полчаса. Даже меньше, всего 20 минут. Так я и поступила, но полного успокоения не достигла.

Сидя на опостылевших ступенях в полном одиночестве — нашествие туристов схлынуло, я страстно ждала появления хоть единой знакомой души и пыталась утешиться здравой мыслью, что девушка-гид Каролина и моя знакомая девушка Варя не допустят. Нельзя же бросить женщину одну в иностранном городе на ночь глядя. (Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, так завещал нам Антон Павлович Чехов.) Даже если она абсолютная дебилка и перепутала все на свете. Конечно, ее найдут, дождутся, заберут, а потом выяснят с ней отношения. Я бы поступила именно так, уговаривала я себя, тревожно вглядываясь в переулки рядом, надеясь на появление хоть одного знакомого лица.

Но мои часы вдруг показали восемь, сверху издали зазвонили другие часы, и я насчитала ровно восемь мелодичных ударов. Последняя группа японских визитеров собралась, пересчиталась и дружно скрылась из виду под водительством дамы гренадерского роста, они были самыми последними. Я осталась на каменных ступенях одна.

«Вот это да!» — назидательно сказала я себе, еще не вполне веря в происшедшее. — «Вот это номер! Для очистки совести и почти не веря очевидному факту, я сходила на площадь с автобусами еще раз, никого там не нашла и вернулась под сень монумента. Там подождала еще чуть-чуть уже не зная, кого или чего именно. Никто, разумеется, не появился, но вскоре я услышала странный скребущий звук, он шел со всех сторон одновременно. Мне вдруг открылось, что это лавочки разом опускают железные шторы. Не то, чтобы я сообразила, отнюдь, просто увидела, как ослепла ближайшая витрина.

Флоренция сказала «чао!» приезжим гостям и начала жить по обычным законам большого города, для себя, а не для туристов. Буквально в те же мгновенья из множества переулков на перегороженную лесами площадь поехали на разной скорости процессии мотоциклов — а какие ездоки их вели, Боже ж ты мой! К тому же день стал стремительно угасать. Солнце скрылось в городе, и почти немедленно настали сумерки цвета небеленого полотна.

«Подведем итоги!» — заявила я себе строго, борясь с желанием вскочить, бежать, куда глаза глядят и кричать «Караул!» — «Можно удивляться сколько угодно, но факт остается: мерзкие девки бросили меня во Флоренции, я здесь одна, и никто мне не поможет. Подсчитаем ресурсы, далее составим план, иначе я просто не знаю, что будет.»

Во избежание паники, я заставила себя сесть обратно на ступени и дотошно учесть имеющиеся ресурсы, материальные и духовные. Их выявилось немного, но винить, кроме себя, было некого. Первым выводом стал самый тривиальный. автобус в Венецию ушел без меня, и сейчас катит по автостраде. Притом что упустила транспорт я сама. Кто бы ни спутал время, но слушать надо было мне, своими ушами, а не хлопать ими. Это раз.

Второе действие было техническим: я залезла в сумку и убедилась в том, что и так знала. При себе я имела сто тысяч местных лир, остальная наличность лежала в сейфе отеля во избежание соблазнов. Имеющейся суммы должно хватить на поезд до Венеции и на катер до Пунто Собьони. Если не хватит, то придется побираться. Это два.

Еще я удостоверилась, в том, что отчасти подозревала: паспорта при мне не оказалось, хотела с утра взять в отеле, но упустила из виду. Теперь я стала личностью без документов. Это три.

Ко всему прочему обнаружилось (вот это стало сюрпризом, о том я даже не подозревала), что бумажи с телефонами отеля «Челлини» и гида Пети остались в номере. Отлично помню, что собрала их, думала вложить в паспорт и забыла на тумбочке. Хотя зачем мне здесь гид Петя? Это четыре.

Пятым пунктом грустных дум стал мой внешний вид. Короткие и мятые шорты цвета беж, синяя, потасканная за день майка, соломенная шляпа и сандалии на босу ногу — все сошлось одно к одному! Вечером, в центре европейского города дама не самых юных лет в подобном наряде — о да! Еще и с бумажной сумкой в руке, там свободно болтались бутылка с водой и пара бананов.

В-шестых, я осознала что без денег и паспорта ночевать мне придется либо на улице, либо на вокзале в одном из городов Италии. Поезд из Флоренции в Венецию идет часа четыре, а катер после полуночи не плавает. Либо в полиции, в участке, если на вокзале будет проверка документов. Интересно, похожа я на террористку с бомбой? Или только на безумную бомжиху? Потому что без штанов, но в шляпе и с мешком… Однако, что там полиция! Вполне возможно, что вскоре я сама туда побегу и запрошу убежища. Кто ж не знает, что города Италии кишат криминалом, а какие личности начинали ходить мимо ступеней, пока я пыталась здраво размышлять! И Каролина говорила, что в темноте…

Вновь произошел миг затмения, в панике я рванулась прочь со ступеней и полетела по первой попавшейся улице в неясном направлении. И тут надо признать, что рассудок меня почти покинул. Помню, что я начала путь в сумерках, а вдруг стало совсем темно. Когда я глянула вокруг, то мрак снизошел и утвердился, сумерки погасли, и каменные стены сомкнулись пугающим лабиринтом. Я оказалась в тесном переплетении узких улиц, среди запертых дверей и зашторенных витрин. И куда бы я ни шла, всюду открывались темные закоулки, по ним неслышно двигались черные тени. Я тоже двигалась рывками, но неизвестно куда, в основном шарахаясь от них.

Долго или коротко я проблуждала почти в бессознанке по мрачному флорентийскому центру, этого я не помню, потом как-то вдруг башенные часы пробили девять звонких ударов. Вечерний звон! Всего лишь девять. Время детское… С таким обрывком вместо сознания, я вышла из ступора и обратилась к первой встречной тени, объяснила, что ищу вокзал. Если я не собиралась ночевать во Флоренции, то надо возвращаться поездом. Вот так ко мне вернулось нечто вроде здравого смысла. И ничего страшного не случилось, только ответ добылся с трудом, в этих трущобах мало кто говорил по-английски. Однако, соединив усилия, молодежно-криминальный мир Флоренции указал мне направление. Какие-то странно одетые парни и девушки охотно приняли во мне участие и самый жуткий тип из компании предложил мобильный телефон, чтобы я позвонила бесплатно. Только звонить было некому.

Через несколько минут я вышла из тьмы закоулков на набережную реки Арно, это было уже кое-что. Обнаружив направление, я двинулась вдоль реки, почти владея некоторыми способностями. Во-первых, я сообразила, что поддалась панике не из-за темноты и обступивших стен, что-то другое заставило меня бродить по закоулкам Флоренции без мысли и просвета. Но это самое что-то внезапно кончилось с боем часов, странное наваждение ушло. Может быть, в такой странной форме проявилась нестерпимая обида на спутников, подло бросивших меня. Ну да Бог простит, не о них следует думать.

«Однако с каким удовольствием я буду вспоминать этот вечер!» — внезапно подумалось на набережной реки Арно. — «Когда вернусь к себе в отель, живая и невредимая!» Вскоре я заметила в воздухе очертания Понто Веккио, от которого до Уффици и Дуомо было рукой подать. Хотя вся Флоренция вместе с целой ночью лежали между мною и отелем «Челлини», но в воздухе что-то изменилось. Тьма хоть и не рассеялась, но не пугала, я догадалась, что вступила в иную реальность. Такого со мной еще не было, такого никогда больше не будет. Стало вдруг интересно, что может произойти в чужом городе с потерявшейся героиней. Непонятно какого романа.

Например, с Понто Веккио съедет карета, запряженная четверкой лошадей, поравняется со мной, из дверцы выглянет паж с пером на шляпе и сообщит: «Вот вы где, сеньора! Граф ждет вас в замке». И сеньора поймет, что иначе быть не могло. Улыбнется и сядет в карету, забыв упомянуть, что никаких знакомых графов у нее вообще-то не имеется.

В таких мыслях я спрыгнула с набережной, прошла высокими крытыми переходами и обнаружила, что стою под сенью громадной арки, гораздо большей, чем Триумфальная в Москве. Днем я ее что-то не приметила. А за уходящей в ночное небо аркой и отчасти под её колоннадой я нашла совсем иной город. В этой Флоренции светили фонари, за столиками кафе сидели люди и слушали музыку, здесь публика не шныряла в потемках, а свободно гуляла по площади. Но собора Дуомо с куполом Брунелески пока не было видно, а вокзал отодвигался в некое отдаление.

«Не просидеть ли на веселой площади всю эту дурацкую ночь?» — тут же возникло соображение. — «В корзине есть еда и бутылка, посижу на лавочке, послушаю музыку, где еще этот чертов вокзал? Опять небось на задворках, а ноги просто не идут.»

С трудом преодолевая соблазн, я пересекла оживленную площадь и скромно стала на узком тротуаре, пытаясь выяснить, где он Дуомо, Божий дом, от которого вел прямой путь на искомый вокзал. Так мне сказали, по крайней мере. Значит, вновь придется приставать к прохожим с вопросами, вот только почему они здесь не говорят по-английски? Или не знают, где вокзал, если говорят? С такой ситуацией я уже столкнулась непосредственно под аркой. Хорошо одетая дама была страшно удивлена, не скажу, чтобы приятно.

— Я здесь не живу, — сообщила она на хорошем английском вместо ответа и удалилась во тьму.

Но хочется или не хочется, а приставать придется, я наметила в праздничной толпе прилично одетого человека средних лет и сделала очередную попытку. Ну должен же хоть кто-то знать?

— Простите пожалуйста, вы не подскажете, как можно пройти на вокзал? — произнесла я одним духом затверженную фразу, готовясь услышать стандартный ответ, в котором не пойму ни пса.

2.

В ответ прохожий разразился длинной фразой, я уловила слова «дестра» и «синистра». Уже знала, что это будет «направо» и «налево», знала также, что эти обозначения мне не помогут, придется блуждать дальше.

— Извините, спасибо, — машинально сказала я, вздохнула и тронулась почти наугад, вроде сначала была «дестра», то есть направо.

Но дойдя до первого угла, я обнаружила, что советчик не сгинул во тьме по примеру остальных, а следует за мною. Ему, наверное, стало интересно, как я воспользуюсь данными указаниями, если ничего не поняла. Однако в тот же момент я поняла совсем другое, что это лицо я вижу не в первый раз, и даже не во второй.

Вторым был тот, когда я спрашивала дорогу у незнакомца, шедшего мне навстречу по улице. А до этого, на площади, я поймала пронзительный взгляд из-под колоннады, мужское лицо мелькнуло и пропало в толпе, я тут же забыла. И даже не узнала, когда через пару минут тот же прохожий вновь попался на глаза, стала спрашивать про вокзал. Следовало понимать, что этот флорентинец заметил меня в толпе, затем развернулся, обогнал и пошёл навстречу, увидев, что я пристаю ко всем с вопросами. Неужели в надежде дать мне ответ? И чем же, интересно, он руководствовался? Взять с меня определённо нечего, кроме сумки с остатками провианта.

Замедлив шаги, я в недоумении изучала лицо незнакомца, уверенно поравнявшегося со мною. Какие-то странные они вышли, приключения во Флоренции. Ни на что не похожие. Разве только на скверный шпионский боевик: меня оставили здесь умышленно на ночь глядя, далее по ходу возник «хвост» с целью ликвидации, не иначе. Опять же интересно мне, кто именно нанял местного киллера за валюту? У кого такие деньги? Никак не иначе, сам демон финансов Гриша Хвостов, больше некому, хотя неясно зачем.

Лицо у прохожего (пока можно звать его так) оказалось выразительным, с ястребиными глазами и четкими резкими чертами, лет незнакомцу явно больше сорока, волосы седые, модная борода, более похожая на легкую небритость. Взгляд пронзительный, глаза светлые. Нет, увы, это не посланец криминала, но кто же тогда?

Ага, я наконец осмыслила впечатление, это тот самый граф, из моих дурацких мечтаний! Только без кареты. Ну, можеть статься, что не граф, а кто-нибудь из обширной семейки Борджиа или Сфорца, персонаж сошел с портрета, сбежал из галереи Уффици специально, чтобы проводить меня на вокзал. Что ж, этого следовало ожидать, даже если и без кареты. Однако опознанный граф успел переодеться в цивильное, на нем выявилась белоснежная рубашка, отлично сидящие брюки, пояс и ботинки из блестящей рептилии, все одно к одному и очень стильно. Ясное дело, более полутысячи лет проведено среди предметов искусства, отчего не выучиться одеваться в любом стиле?

Занятные соображения относительно Уффици и призрачного графа нисколько, однако, не помешали мне вступить в беседу с неизвестным. Вернее, я обнаружила, что процесс идет одновременно: я мыслю на уровне бреда, а в реальности свободно веду разговор на языке, который собеседнику практически неизвестен — так, несколько обиходных фраз и отдельные английские слова с сильнейшим акцентом.

Тем не менее информация шла ясным потоком. Спутник сообщил, что проводит даму до вокзала, выразил догадку, что леди приехала из Соединенных Штатов Америки, сам представился, как Пол, узнал, что меня зовут Кэтрин и спросил, куда я отправляюсь с вокзала. Я не поддалась на соблазн мистификации, ответила, что мне надо в Венецию, а вообще-то я живу не в Америке, а в России, в Москве. Чем снизила уровень собственной загадочности, но спутник проглотил информацию с достинством.

Какое-то время мы шли по Флоренции молча. Стало чуть спокойнее, я поняла, что до вокзала меня проводят, и не надо больше приставать к публике с вопросами. А далее призрачный граф может идти к себе в Уффицци на доброе здоровье, если он разочаровался во мне. Могла бы представиться Эмилией Романофф из Питсбурга, думала я, и тогда… Хотя… Все это пустое, мерещатся разные глупости, ну и ладно!

«И что же, интересно ему, делает русская дама в Венеции?» — вопрос прозвучал в темноте неожиданно. Наконец-то мой спутник собрал слова в убогую, но вежливую английскую фразу. Оказывается вот что его затрудняло. Лексика и грамматика, а не моя национальная принадлежность вкупе с дурной славой, заработанной нашими девушками как-то очень скоро.

Дама отдыхает на море и через Венецию должна вернуться в отель, потому что сдуру опоздала на автобус и теперь пилит по Флоренции своим ходом — с затруднением, выбирая простые слова, но исчерпывающе объяснилась я. Признание в глупости поимело неожиданный эффект.

— О нет, совсем не глупая! — возразил спутник с чувством. — Напротив, очень красивая и замечательная!

Я без восторга приняла комплимент, но странная беседа тем не менее возобновилась. Общего знакомого языка у нас практически не было, однако информация шла в обе стороны почти без затруднений. Каким образом, я не очень-то понимала. Текла в обе стороны узкая улица, город вновь приобрел затрапезный вид, я шла по Флоренции в сопровождении неведомо кого и вела светскую беседу неизвестно какими средствами. Однако выяснила, что Паоло, так звали спутника на его родном языке, занимается коммерцией, торгует мануфактурой оптом. В свою очередь я доложила, что мой бизнес — это книгоиздание, насчет редактирования вышло глухо, как в танке. Паоло остался в уверенности, что я сочиняю дамские романы, и это его страшно развеселило.

— Никогда в жизни и рядом не стоял с такими умными женщинами! — примерно так он выражал приятное удивление, а я не знала, смеяться или плакать.

Всем им хорошо, включая шутника Паоло, всем весело! Он смакует чудесное приключение, шел себе по улице и нашел потерянную даму из далекой России! Она и романы пишет ко всему прочему! А я вот в темном чужом городе, в непотребном виде, устала, как собака, ночевать мне негде, разве что в поезде или на вокзале. Где меня могут забрать в местный обезьянник, поскольку документов при мне никаких нету! Такого в романах не пишут, между прочим!

Тем временем улица наконец притекла к приземистому зданию явно железнодорожного характера — вот первая цель и достигнута, хотя с какими трудами и с каким напряжением сил. Отчего это? Уже на чужих ногах я добралась до расписания поездов, с трудом включилась в итальянские обозначения и довольно скоро узнала, что последний поезд на Венецию ушел ровно полчаса назад, пока я гуляла по Флоренции. Что касается первого утреннего поезда, то его следовало ожидать в семь тридцать следующего дня, никак не ранее. Текущей ночью можно было уехать лишь в Рим или в Милан — здрасьте, приехали!

Дивная Флоренция, прекрасная столица искусств, город великого Данте, захлопнулся, как капкан, привет всем горячий! К тому же надежду переночевать на вокзале следовало навсегда оставить. Как, помнится, предупреждал великий Данте. Божественная вышла комедия! Служительница у справочной стойки с терпением Вергилия объяснила, что в полночь, с отбытием последнего поезда на Рим, вокзал для публики закроется и откроется лишь в шесть утра. До полуночи, конечно, пожалуйста.

О провожатом из Уффицци я уже не помнила, он отпал возле расписания, а после исчез из поля зрения. И кто бы его упрекнул? Милое дело — проводить американку Эмилию Романофф до вокзала и угостить ее чашечкой кофе, приятно и безобидно. А вот Катя из России, это, извините, существо иного порядка, от нее можно ждать любых неприятностей, так что лучше вовремя смыться.

Так я полагала, стоя посреди вокзала и прикидывая планы на ближайшее будущее. Посижу здесь до полуночи, думала я с тоской, а там — как Бог даст. Наверное, буду бродить по городу, пока не заберут в полицию или сама туда не сдамся, если станет очень уж страшно.

— Катя, что вы будете делать? — ниоткуда возник призрачный граф, за точный перевод вопроса не ручаюсь, но смысл был достаточно ясен.

— Буду сидеть здесь, — я жестом указала на территорию вокзала. — Пока полиция не выгонит.

— А отель, денег у вас достаточно? — спросил Паоло и машинально взялся за карман рубашки, что меня тронуло. Граф оказался вполне благородным, не захотел бросить даму на улице.

— У меня паспорта нету, — печально призналась я. — Идиотка.

И развела руками — мол что с дурочки взять? Сама виновата, сама буду отвечать! Пора было прощаться с графом, не следовало возлагать на случайного знакомца лишних обязательств, то было бы неприлично. Он довел идиотку до вокзала, даже номер в отеле предложил снять, и довольно с него благородства!

— Катя, я хочу, послушайте, — Паоло заговорил по итальянски, потом объяснился краткими английскими словами. — Пойдемте в мой дом, утром — на вокзал. В полицию — нехорошо.

«Что уж тут хорошего?» — тем временем активно думала я, пристально вглядываясь заново в лицо случайного спутника. — «И бродить ночью по Флоренции тоже приятного мало. Но намного ли будет лучше, если я пойду в гости к первому встречному с намерением провести у него ночь?» Вот уж не знаю — последовал вывод. Такого опыта в моей жизни пока не случалось. Однако, ночью в чужом городе без пристанища я тоже оказалась впервые. Я смотрела прямо в лицо спутника и не знала, что ответить.

— Везет женщинам, — философски заметил Паоло, видя мою нерешительность. — Вот заблудился бы я в Москве, зимой, ночью. Катя бы меня к себе не позвала, а?

Это я, конечно, привожу вольный перевод ключевой фразы, но сказано было с такой элегантностью, что оставалось только рассмеяться. А ведь действительно, ни за что на свете не позвала бы в дом найденного на улице итальянца, как бы он ни выглядел и кем бы ни представился. Да хоть папой римским! Или князем Сфорца, без разницы.

«Итак, приглашение в замок состоялось!» — глумливо говорила я себе, пока шагала рядом с Паоло, для порядка промямлив, что мне надо подумать. О чем бы, хотелось мне знать? — «Флорентийский суконщик средних лет, он, конечно, не граф, но и я как бы не бездомная девица из пошлой мелодрамы. Романс будет из другой жизни.»

3.

Поезд из Флоренции в Венецию въехал в туннель и остановился, или так показалось, потому что никакого движения за окнами не ощущалось. Там было бесконечно темно.

«Как тебя зовут, дурочка? — обратилась я к женскому лицу, возникшему во тьме за окном. — «И почему ты плачешь?»

«Потому что слишком много смеялась» — ответила она. — «А кто я — уже не важно. Скоро будешь ты. Приедешь в свою Венецию, и меня не будет, я останусь здесь в туннеле, обещаю. А пока не мешай плакать и не приставай с анализом. Я сама ничего не знаю…»

Наверное, ее звали Эмилией, без отчества и фамилии, Бог с ними, но не Катя и не Малышева — это точно. Она, эта самая Эмилия, или как ее там… Она потерялась вечером в чужом городе, где никто ее не понимал, шла по темному городу и искала вокзал. Ей было так не по себе, что она стала мечтать о невозможном, что найдется кто-нибудь и поможет выбраться из враждебного заколдованного пространства.

Эмилия вечно забывала, что когда она мечтает интенсивно, то все сбывается, но немного по-другому, чем ей хотелось бы. Вот и на этот раз вышло, как она пожелала. На главной площади мрачного города ей встретился человек и сказал: «Пойдем со мной!»

Он говорил на чужом языке, но они отлично друг друга понимали, возникали какие-то слова, или они обходились без слов. Такого даже с Эмилией раньше не случалось, но она почти не удивилась. Раз можно общаться почти без слов, значит так и надо, у нее всегда в голове каких-то винтиков не хватало, у этой Эмилии. Представьте себе картинку, Эмилия идет с незнакомцем по узкой старинной улице, вокруг тьма и никого народу, а она обращается к спутнику с речью.

— Паоло, — говорит она, неважно на каком языке. — Я тебя совсем не знаю, но обещай мне, что я буду с тобой в безопасности.

— Смотри, — он отвечает, указывая на темное здание впереди. — Это церковь, ее построил Микеланджело. А с другой стороны — Дуомо, дом Бога и девы Марии с цветами. А я живу посередине.

И дурочка Эмилия не только понимает, что конкретно сказано, но догадывается, что получила необходимое обещание. Тогда ей становится весело, и она беззаботно смеется. Как раз вовремя вспоминает, что вообще-то она потерялась, и никто не знает, что с ней.

Тем временем с ней продолжают происходить невообразимые вещи. Очень скоро Эмилия оказывается в доме, выстроенном в двенадцатом веке, но внутри обнаруживает апартаменты, больше похожие на скромный музей — столько там картин, антикварной мебели и прочего дорогостоящего добра.

«А пожалуй что, не я тут сумасшедшая дурочка», — замечает себе Эмилия, оглядевши квартиру. — «Это хозяин сошел с ума, если привел сюда незнакомку, подобранную на улице без документов. Это он, а вовсе не я, пожалуй, что сильно рискует.»

Однако очень скоро подобные мысли вылетают у Эмилии из головы начисто, она мигом привыкает не только к дворцовым палатам, но и к тому, что ее принимают, как принцессу. А почему бы и нет, собственно говоря? Она даже замечает вслух, что квартирка ничего себе, вполне недурна. Как будто ей хоть раз приходилось видеть что-нибудь похожее в частной жизни. Хозяин отлично ее понимает и тоже весело смеется. Но и он быстро привыкает к причудам Эмилии. Далее Эмилия отказывается от ужина, но просит стаканчик воды и разрешения закурить сигарету, она, бедняжка, так переволновалась, пока бродила по городу, и до сих пор не пришла в себя, но во благовремении…

Хозяин усаживает бедняжку-гостью в роскошное кресло, второе пододвигает ей под ноги и просит чувствовать себя, как дома. Потом они мило беседуют, и Эмилия — ну нет ума у женщины, откуда ж взять — пугает любезного хозяина почти до бесчувствия. Она радуется, что ей встретился на улице благородный человек, можно сказать, джентльмен. Бедняга Паоло начинает соображать, кто пришел в гости, и подозревает, что ему придется провести ночь на антикварном диване, а Эмилия скажет: «Доброй ночи» и отправится в его спальню блюсти свое целомудрие. С нее вполне станется. Эмилия замечает, что явно махнула через край, и роль викторианской девицы в данном случае не вполне уместна, посему тему благородства и гостеприимства тут же закрывает начисто.

Однако смущенный хозяин спохватывается и задает вопрос о наличии мужа и чувствах к нему — так сказать, бросает в пруд пробный камень. И мгновенно получает ответ, что ничего этого Эмилия не знает. Объяснить подобный казус ей удается даже без помощи языка, одними жестами и пожатием плеч. Хозяин в свою очередь делится соображением, что всегда жил один. В основном, потому, что женщины тратят много денег и вносят в жизнь мужчины страшный беспорядок. И это понятно.

Удачно прояснивши взаимное расположение, оба они, хозяин и гостья, впадают в идиотическое веселье и делятся мыслями, что им довелось поучаствовать в замечательном романсе. Только никто не знает, где происходит действие — в литературе или в кино. Это очень весело. Разумеется, оба участника романса от души стараются и исполняют роли не только по высшему классу, но и с блеском. Хозяин замка обращается с прекрасной гостьей, как с невиданной драгоценностью. Она хоть и ненадолго вошла в его дом, полный иных предметов искусства, но уровень действия должен соответствовать обстановке. Классический принцип единства.

А гостья Эмилия, хоть и принимает обращение, как должное, но в свою очередь сознается, что с хозяином ей повезло. Она, так и быть, согласна здесь остаться. Все на уровне и в стиле — сознается она себе и даже вслух. В особенности Эмилии импонирует томик Платона на прикроватной тумбочке. Надо думать, что это и есть обычное чтение хозяина, не купил же он Платона по дороге, что бы впечатлить случайную гостью. Эмилия даже переключается на родной язык, понимая, что английский неуместен.

— Всю жизнь мечтала о романе с человеком, читающим Платона на сон грядущий, — говорит она по-русски вроде бы самой себе, и радуется, что понять ее невозможно.

Потому что, произнесенная, фраза звучит невероятно цинично. А это уже не в стиле. Даже дурочка Эмилия начинает соображать, что происходит что-то иное. Дешевый романс с броским названием «Ночь во Флоренции» незаметно для участников теряет броскую бумажную обложку, далее исчезает, растворяется в воздухе, как и не было его вовсе. Когда именно, Эмилия понять затрудняется, скорее всего, во время первого поцелуя — что-то при нем делается такое, с чем Эмилия еще не встречалась. Поэтому она делает поправку на различие национальных темпераментов и утешается сентенцией насчет Платона.

Но затем анализ ситуации становится невозможным, Эмилия слушает фразу, возникшую в сознании, и перестает понимать кого бы то ни было, и вообще… «Это уже Бунин получается, «Темные аллеи» какие-то!» — невнятно бормочет ей литературная эрудиция. — «Страсть, судьба и разлука — кошмар, сплошной плагиат у Иван Алеексеича!» И отключается, туда ей и дорога.

Далее ночь во Флоренции идет сама по себе почти без литературных аналогов. Хотя одно уместное сравнение забрезжило в темноте, осветило пространство и сгинуло прочь. В романе «Воскресенье» у Льва Николаевича Толстого нашлось подходящее сравнение: герой там никак не мог понять, что с ним произошло — большое счастье или большое несчастье. В аналогичной ситуации. Ночью во Флоренции Эмилия отчасти догадалась, что имел в виду классик отечественной словесности. Правда, ей повезло больше, чем Нехлюдову, никакой душевной боли, смущения или вины не ощущалось, одно лишь невероятное напряжение чувств, непонятно каких. Она сама честно полагала, что перенервничала в темном чужом городе, и у нее происходит отходняк — на сто тысяч вольт! Поэтому она позволяет себе то, о чем помыслить никогда не могла, дает волю всем возникающим чувствам — без резервов и тормозов, без боязни передать лишнего. Без оглядки на прошлое и будущее. Очень скоро все кончится, ночь пройдет, а день будет в иной жизни.

Пока часы на Дуомо бьют двенадцать и час, и два, даже три. Эта идиотка Эмилия наконец замечает, что она здесь не одна, выходит из солипсизма, смотрит на партнера и слушает, что ей говорят. Догадывается, правда, что говорят дежурные слова, настолько-то она по-итальянски разбирает. …Что не забудут, что вот оно счастье наконец нашлось — но каким тоном говорят! Даже поверить можно! И как смотрят на нее! Как на источник счастья, как на немыслимую драгоценность, об обладании которой даже мечтать грешно!

Эмилия смутно ощущает, что ей должно быть стыдно, но она вновь утешает себя ссылкой на иной темперамент и разные традиции. Вполне возможно, что здесь так полагается, а запредельные эмоции — ее личные, это вырабатывается стресс. Никогда она не теряла себя так напрочь — возникла иллюзия, что «здесь и сейчас», в чужом доме, с незнакомым человеком, подлинная реальность и есть, а все что было до того — просто приснилось, причем давно и очень смутно. Помнить те сны совсем не обязательно.

Часы пробили четыре, никому заснуть не удалось, Эмилия понимала, что парит в воздухе в центре комнаты, и сто тысяч вольт держат ее над полом. Так продолжалось, пока окна не начали светлеть — тут пробило шесть часов где-то в ближних соборах. Пора собираться на вокзал к первому поезду в Венецию.

При свете наступившего дня мучительные загадки и сомнения испарились, все стало кристально ясно. Это было и есть счастье, но четко отмерянная порция — до семи тридцати, до первого поезда — а там будет что-то иное, неважно что, самой Эмилии там уже не будет.

Тем временем она осваивала квартиру, понятно, что тут она пробудет почти до конца своих дней. Только наступит конец очень скоро, однако это совершенно неважно, счастье бесконечно в ту и в другую сторону. Однако, это секрет — никому знать его не следует.

Хотя, надо думать, что Паоло понял достаточно, опять им было очень весело, они завтракали, болтали, смеялись. Как будто никто не уезжал, а наоборот, оба откуда-то приехали и наконец — дома. Конечно, следовало поторопиться на вокзал, но это песчинка в океане…

Только одно смутило дурочку Эмилию, и то на секунду. Она смотрелась в зеркало на дорогу, обежала взглядом комнату за спиной, и вдруг приняла не свои и пока не состоявшиеся впечатления. Когда она захлопнет за собою двери, то квартира станет пустой, какой не была никогда. И долго не будет прежней, может быть…

— Значит, расстаемся? — спросил хозяин, пока они медлили перед дверью. — Надо расставаться?

— Да, конечно, — с легкостью ответила Эмилия и прибавила почти целиком по-итальянски, выучилась. — Но я никогда не забуду.

Флоренция ранним утром предстала совсем иным городом. Старинные стены плыли над каменными мостовыми, не смыкались, а распахивались, открывали свет в дымке и прозрачные облака над яркими черепичными крышами. Но длился ранний город очень недолго, показалось, что он пролетел мимо в несколько мгновений.

Эмилия озиралась и отмечала, что рано утром город великого Данте ее устраивает больше, не то, что палящим днем или в вечерней мгле. А спутник молчал и глядел на Эмилию слегка озадаченно, казалось, что его удивляет ее присутствие рядом, ведь она могла раствориться сразу при свете дня, но не сделала этого.

Под крышей быстро возникшего вокзала давешнее расписание поездов оказалось недействительным, поезд в семь тридцать ходил только по субботам и воскресеньям. По будним дням в Венецию можно было уехать только в восемь сорок. Даже билеты еще не продавались. Вот эти полтора часа, проведенные на вокзале, заставили Эмилию горько плакать в туннеле. Если бы поезд отошел в семь тридцать! Она вошла бы в вагон и с улыбкой помахала на прощанье, но лишний час, он и впрямь оказался слишком долгим, на него не хватило — чего?

Он был чересчур реальным этот флорентийский вокзал, по нему можно было ходить из конца в конец, молчать или говорить ненужные слова, отвечать на невозможные вопросы. С каждой минутой выяснялась их непоправимость, с каждой минутой уехать было труднее и невозможнее, но ведь приходилось!

— Если бы я могла, — говорила Эмилия сквозь ком в горле. — То я бы осталась.

— Разве невозможно быть здесь три дня? — спрашивал Паоло, держал ее за руку, смотрел в глаза и ждал ответа.

— Невозможно, — без уверенности отвечала Эмилия и спрашивала сама себя. — «Неужели невозможно?»

Опять они бродили по пустым ранним перронам, иногда присаживались на лавочки то в зале ожидания, то вообще около путей, то на мосту, под которым мчались автомобили, разговор обрывался, и был не нужен совершенно. Лучше было ходить по платформам туда и обратно, а с разговором получались одни недоразумения. Кто-то зачем-то куда-то хотел уехать — непонятно. Эмилия тоже не понимала, зачем ей ехать в Венецию, но знала, что надо, хотя и удивлялась — почему непременно надо? Вот и билет куплен, даже денег на него хватило. Очень удачно, только зачем и куда? Что там?

— Я сейчас отдам этот билет в кассу, — объяснял Паоло, с отвращением глядя на клочок бумаги. — Не надо уезжать, останься.

— Если бы я была одна, то я бы осталась, — повторяла Эмилия с трудом.

— Я всегда был один, а теперь хочу — с тобой, — вот что было сказано опять на мосту. — Останься совсем. Не три дня, совсем. Возьми в отеле паспорт и останься — разве невозможно?

— Невозможно, — говорила Эмилия раз за разом, теряя смысл слова, только помня звучание.

Она все явственнее понимала, что уехать действительно невозможно, но вглядывалась вглубь перрона с нетерпением — когда же придет поезд и закончится это невозможное.

Иначе она действительно бросит билет с моста, уйдет отсюда с легким сердцем и забудет обо всем на свете. Поезд пришел, долго тормозил у перрона, вдруг собралось много народу, пришлось выбирать удобную дверь, чтобы не садиться в толпе, и осталась одна минута.

— Невозможно? — спросили ее в последний раз.

— Я никогда не забуду, — зачем-то пообещала она, глядя глаза в глаза, встала на ступеньку вагона и посмотрела на перрон в последний раз. Там уже никого не было.

4.

«Ты права, дурочка!» — сказала я призрачной Эмилии, когда впереди забрезжили первые признаки дневного света, и поезд ощутимо набрал ход. — «Оставайся здесь. Я поеду в Венецию без тебя. Пора расставаться!»

Пейзажи провинции Эмилиа-Романья (Тоскана кончилась вместе с туннелем) замелькали в утреннем освещении такие же, как предыдущим днем у окна автобуса. Можно было расслабиться и вздремнуть, до области Венето оставался час времени, а всего оказалось около одиннадцати утра.

Не только в местечко Лидо ди Езоло, в отель «Челлини», но уже в Венецию должна вернуться одна Катя Малышева, без Эмилии, подумала я и закрыла глаза. Однако задремать получилось нескоро. В поезде шла обычная жизнь, четыре монахини в сером громко болтали с парнем криминального облика — надо думать, наставляли его на путь истинный, при том косились на мои голые коленки, может статься, тоже хотели наставить. Девушка напротив толковала всю дорогу в мобильный телефон, описывая собеседнику проезжаемую местность — так я поняла, а потом сморилась некрепким сном.

Пару раз в сонные грезы прорывалась оставленная Эмилия, но ей я говорила: «Потом, ладно?» Открыв глаза близ венецианской лагуны, далее зеленые плоские воды прочно утвердились в виду, я задала себе вопрос на засыпку, совершенно из иной оперы. Романс со слезой, увы, досмотрелся во сне и весь вышел по дороге.

Интересно, подумалось внезапно, а девица Варечка, созналась ли другу Паше вчера в полночь, что бросила меня во Флоренции? И как она это объяснила, если созналась. Вообще-то вполне можно было звякнуть Паше в Москву среди ночи, прямо из средневековой Флоренции 12-того, кажется, столетия и со вкусом наябедничать на Варю. Но что взять с Эмилии, ей и в голову не пришло, ну да Бог с ней!

А что, если наоборот — иная мысль зашла ко мне, если Варечка подняла тревогу по полной форме, и предки сходят с ума, с перепугу позвонили Мише в Цюрих — мол, бедная Катя потерялась во Флоренции! Кстати, в голову не пришло, не только дурочке Эмилии, но и мне лично, что из Флоренции до Цюриха в принципе рукой подать, и можно было… Однако, стоит признать, что реальный и действующий супруг Миша-старший накануне не вспоминался ни при каких обстоятельствах. Что бы сие значило?

Все эти детали настоятельно требовали прояснения, доклада и кое-каких размышлений, однако для начала следовало доехать до отеля «Челлини» и с чувством спросить девицу Варечку, о чем она конкретно думала, бросая напарницу на произвол судьбы.

Наметивши вчерне план дальнейших действий, я бодро прибыла на венецианский вокзал, далее пересекла неприятную автостоянку перед первым каналом и оказалась в Венеции с обратной стороны. Перед моим взором в прямых лучах палящего солнца выявился заштатный городок, что-то вроде глухой окраины Сант-Петербурга, немножко зелени, убогие домишки, какие-то баржи на реке.

Войдя в Венецию с изнанки, я освоила новое впечатление, на моих глазах, вернее, по мере продвижения вглубь улиц, уездная Италия превращалась в полномасштабную сказку, в дивную Венецию. Утвердившись в мифическом состоянии, я оценила время, поняла, что успею к катеру, ходившему каждые полчаса, и предприняла прощание с Венецией по полной форме. А именно, прошла через каменный горбатый мостик над нефритовой водой, уселась на ступеньки в углу у моста, допила последние глотки из бутылки, а капли стряхнула в канал. Прощай дивная Венеция, мне было тут… (Какие-то немецкие туристы навели на меня камеру, посчитав за принадлежность городского пейзажа. Пусть любуются у себя в Гамбурге или в Мюнхене, мне не жалко остаться в чужом фильме частью Венеции наряду с гондолами и львом святого Марка.) Сказав последнее «прости» дивному городу, я поспешила по узким улочкам и мостам сквозь тесный лабиринт улиц к водам зеленой лагуны. К пристани подплывал медлительный речной трамвайчик, почти как по заказу.

Прокатившись в прощальный раз на носу катера через Лидо к Пунто Собьони, где ждал городской автобус, я села и покатилась по наезжженной дороге в приморскую часть городка Езоло, где ждал меня покинутый отель «Челлини». Странное дело, чем ближе я оказывалась к пункту назначения, тем более неуместные чувства мною овладевали. Я казалась себе блудной дочерью, вернувшейся домой из долгих странствий. Откуда что взялось? «Одиссей возвратился домой — пространством и временем полный» — как написал поэт Осип Мандельштам. Хотя, видит Бог — какой мне дом отель «Челлини» в курортном местечке Лидо ди Езоло?

Но тем не менее, когда автобус миновал аквапарк с вышками и въехал в предместье курорта, где тесно толпились виллы и отели, мне просто-таки захотелось петь от полноты чувств! И я запела в полный голос. Когда вышла из автобуса на площади Драго и вступила на пустую послеполуденную улицу, ведущую к отелю «Челлини». Шла походным шагом мимо замерших в зное вилл, некому было слушать, слава Богу, вот тогда я пела, самым неподобающим образом!

«Матросы мне пели про остров, где растет голубой тюльпан!» — громко и старательно я исполняла очередной романс Вертинского, наигранный на пластинку, утерянную множество лет назад. — «Он большим отличается ростом — он огромный и злой великан!»

Если бы кто-то спросил, отчего я выбрала эту тематику, откуда взялся голубой тюльпан вкупе с поющими матросами, я бы встала в тупик, ни одной нужной ассоциации не нашлось бы. Но тем не менее.

«Смеялись вокруг гитариста, гитара уплыла вдаль!» — я шла по пустой улице, приближаясь к отелю, и выводила трели, уже ничего не стесняясь. — «Матросы запели мне про птицу, которой несчастных жаль! У нее стеклянные перья и слуга — седой попугай! Она открывает двери — матросам, попавшим в рай! Тирьям-пам-пам! Пам-пам! Пам-пам!»

Последний «Тирьям-пам-пам!» пришелся на конец узкого проулка, ведущего к отелю «Челлини», и мне удалось-таки вовремя остановиться. Иначе я просто не знаю, как потом смотрела бы людям в глаза. Вернулась, идиотка, далеко за полдень после крутого загула и горланит песни на всю округу. Ну в точности, как пьяный матрос на берегу!

«Как грустно на свете этом одной только песнею жить. Я больше не буду поэтом — я в море хочу уплыть! Тирьям-пам-пам! Пам-пам!»

(А не была ли эта пятиминутка лучшей в моей жизни?)

5.

К моему большому удивлению странная идея насчет встречи блудного отпрыска получила в холле отеля «Челлини» буквальное воплощение. Девушка Марция бросилась мне на шею с поцелуями, остальной персонал мигом сбежался: сменщик Ренато, бармен Октавио и милая старшая Луиза — все принеслись и обступили вернувшуюся из странствий блудную дочь.

Из всего отельного семейства английским владела одна Марция, она осыпала меня вопросами и тут же переводила ответы остальным. «Одиссей возвратился домой» — в холл отеля с купидонами на потолке. Публика дружно ахала и охала, слушая, как меня бросили автобус и гид, и как я опоздала на поезд в Венецию.

— Мы так волновались! — восклицала Марция. — Мы боялись, что с вами случилось что-то плохое! Вы не приехали и не позвонили! Мы вас ждали до поздней ночи!

Мне стало ужасно стыдно, вот уж не думала, что персонал отеля «Челлини» будет страдать из-за моего отсутствия.

— А разве вам другая русская сеньора не сообщила, — я даже удивилась. — Она ведь приехала с автобусом?

— О да, она приехала, — сказала Марция с большой долей загадочности. — И уже уехала — рано утром, ей вызвали такси в аэропорт Венеции. Она ничего не сказала, только оплатила разговоры с Москвой.

Вот это действительно была новость так новость — Варечка сбежала! Неужели она так испугалась, потеряв меня во Флоренции, что скрылась с места катастрофы, даже билет ухитрилась поменять! И с кем же она толковала в Москве? Ясное дело, со шпионским центром. Но я не успела выразить ни удивления, ни догадок.

— Ах, да, нам тоже сюда звонили из Москвы, — спохватилась Марция. — Два раза, просили соединить с вами, когда вернетесь, или связаться, если не вернетесь к вечеру. Очень любезный сеньор, так хорошо говорил, совсем без акцента. Одну минуту!

— О, нет, пожалуйста, через двадцать минут, — взмолилась я. — Мне бы принять душ, что-нибудь съесть, и тогда давайте любезного сеньора.

Все понятно, моей судьбой интересовался самолично друг Павел Петрович, кто еще хорошо говорит на языке Данте? Значит, во-первых, Варечка ему доложилась, а во-вторых, мне не хотелось беседовать с ним с бухты-барахты. Следовало хотя бы перевести дыхание, выпить чашечку кофе и принять душ.

Марция включилась в ситуацию, командировала бармена Октавио смастерить для пострадавшей сеньоры завтрак и пообещала дать в номер любезного сеньора ровно через двадцать минут. Еще она доложила, что гид Петя тоже появлялся около полудня, спрашивал обо мне, но узнав, что новостей нет, затосковал и сгинул. Я попросила дать и его в случае телефонного звонка — вот кому я хотела сказать пару выразительных слов относительно экскурсии в целом и гида Каролины в частности.

Звонок в номер последовал с неукоснительной точностью, ровно через двадцать минут, я даже завтрака не доела.

— Катрин, дорогая, я безмерно счастлив, — заверил Паша в первых словах. — Было бы ужасно потерять тебя надолго.

— Как видишь, я нашлась, — заявила я довольно сухо. — Но что все это значит?

— Вот и я хотел узнать, — любезно проворковал Павел Петрович. — Бедная Варвара просто в истерике. Позвонила мне ночью и сказала, что ты осталась во Флоренции. Я ничего не понял, она была слишком взволнована, просила выяснить, не звонила ли ты мужу или родителям.

— Да, понимаю, она очень расстроилась. До такой степени, что поменяла билет и летит в Москву, — доложила я с хорошей порцией яда в голосе. — Можешь ее успокоить. Я нашлась, она может вернуться обратно.

— Да нет, Катрин, это недоразумение, Варя сама теряется в догадках, — стал объясняться Павел Петрович. — Она так поняла, что ты осталась по своей воле, и расстроилась, но что она могла сделать? Решила, что ты недовольна ею, поэтому очень волновалась. Ей сказали…

— Кто ей и что сказал? — я громко удивилась. — Я опоздала на автобус, потому что твоя Варя перепутала время! И автобус меня не дождался, девушка, наверное, постеснялась признаться в своей дурости. Как я могла остаться сама, у меня что — крыша поехала?

— Ах, девочки, какая с вами морока! — ласково пожурил меня Павел Петрович. — Но я искренне рад, что с тобой все в порядке. Хотя знал, что ничего плохого случиться не может, я просто был уверен.

— Я надеюсь, что ты никого не беспокоил? — я резко сменила тему, о Варечке пока довольно, она отлично выкрутилась. — Маму или…

— Нет, ну что ты Катрин! — уверил меня друг Паша. — Хотя Алла настаивала, чтобы я связался с Мишей, но я решил подождать. Мне почему-то казалось, что у тебя во Флоренции возникли личные причины. А на самом деле как, а Катрин?

— О да, передай девушке Варечке мою признательность, — заявила я как бы в шутку. — Представь себе, что когда я шла на вокзал, мне встретился на улице, ну совершенно случайно… Как в сказке…

— О, Катрин, конечно прекрасный принц, не правда ли? — подхватил Павел Петрович. — И теперь ты уедешь к нему во Флоренцию? Я так и знал, поэтому не стал беспокоить Мишу — ты ему сама признаешься.

Примерно на таком уровне наш разговор с другом Пашей закончился, мы побеседовали насчет мифического принца, Паша обещал стать посаженным отцом, и тема исчерпалась. Да, Паша посулил щедрую компенсацию от Хвостова, когда получил признание, что на самом деле ночевать мне пришлось не в замке у принца, а на флорентийском вокзале. Так что не одна Варечка сочиняла дурацкие истории, похожие на правду.

Разговор с гидом Петей состоялся чуть позже, ближе к вечеру, я успела добежать до моря, нырнуть в мелкие зеленые воды Адриатики и понежиться в солнечных лучах. А когда вернулась с пляжа, то меня отловил гид Петя и повел выяснять отношения на диван в холле, под надзор купидонов на потолке. Они исполняли роль присяжных заседателей при разбирательстве происшествия.

Петя начал с пылких претензий в мой адрес. Зачем и на кого я осмелилась жаловаться, если сама осталась во Флоренции на ночь? Никто, оказывается, меня не бросал на произвол судьбы, растолковал Петя убедительно. Каролина уехала с автобусом в шесть тридцать в полной уверенности, что я остаюсь во Флоренции по собственной доброй воле. У нее сложилось такое впечатление. Причем, она сразу доложилась Пете, как только автобус отъехал от стоянки.

Сколько я ни пыталась выяснить, откуда взялось у девушки-гида такое впечатление — ответа не последовало, как об стенку горох. Петя стойко молчал и не выдавал Каролину, что, конечно, было похвально. У меня тоже сложилось впечатление, что гиды заранее сговорились, и правды не узнает никто. И еще, что Пете досталось где-то в инстанциях, поэтому он желает свалить вину на пострадавшую сторону.

Оставшиеся краткие дни я посвятила исключительно курортным радостям и обновлению своего гардероба, никто мне не мешал и не совался под руку с советами. Зато приходилось воспитывать дурочку Эмилию. В самое неподходящее время она являлась, то в морских волнах, то в разрывах белых кучевых облаков, то в ночном окне. Возникала из воздуха, томилась и горько жаловалась на мое жестокосердие.

«Ты ведь пожалеешь, ты сама знаешь, что потеряла, у тебя нет сердца!» — слышались в пространстве жалобы призрачной особы. — «Хотя бы оцени и поплачь…»

«Тоже мне Анна Каренина нашлась хренова!» — я грубо обрывала её мольбы. — «Шла бы себе на вокзал, душечка, там твое место — терзайся и плачь, а мне чужих проблем не подкидывай. Ах, отчего нельзя совместить одно и другое, страстный роман и маленького сына! Сказано — невозможно, и ступай себе с Богом. Что сделано, то сделано. И чтобы я провалилась на этом месте, если хоть раз или на секунду пожалею. Брысь на вокзал!»

Эмилия убеждалась в беспочвенности своих притязаний, вновь лила слезы и брела по воздуху обратно, по равнинам Эмилии-Романьи, сквозь туннель, далее по холмам Тосканы во Флоренцию. Там она бесплотно бродила по улицам и площадям, жаловалась на жестокую Катю Малышеву, у которой и сердца нету. И никого ей не жаль, даже себя!

Между морскими процедурами и вечерними прогулками по модным лавкам времени почти не оставалось, и с каждым днем его становилось все меньше — стремительно близился отъезд. Но все же иногда в просвете между делами я кое о чем начала задумываться и даже догадываться.

Вот например, наш с Павлом Петровичем телефонный разговор — он ведь был совсем не простой, имелся там занятный подтекст. Сначала я задала себе вопрос. Отчего друг Паша так страстно захотел со мною связаться наутро после мнимого исчезновения? Понятное беспокойство о судьбе бывшей жены исключалось, простые чувства не волновали Павла Петровича за неимением таковых в его природе.

Не сразу, но я докопалась до мотивов. Почти как в детективном романе, они лежали столь глубоко, что надо было вытаскивать и распутывать. Друг Паша звонил в отель, чтобы сверить информацию и получить сведения. Он мог предположить, что я достала компромат на Варю и скрылась с ним, оттого девушка взволновалась. Вот Паша и заторопил меня с отчетом, не дожидаясь приезда. Ну и получил порцию полезных сведений, оказалось, что всего-навсего «волос долог у них, а ум короток», точнее, чуть короче модных стрижек. Мы с Варей повели себя, как пара образцовых идиоток, растерялись и наябедничали друг на дружку, то есть ничего нового друг Паша не узнал.

Так я размышляла на дорожку, лениво складывая вещи в чемодан, не предвкушая для себя никаких новостей. Но не тут-то было, напоследок мне в отель пришла телефонограмма такого содержания, что я чуть не побежала в Москву пешком, не дожидаясь авиалайнера. Однако все по порядку.

6.

Наступил последний вечер, я собиралась на финальную прогулку по торговой улице и остановилась у стойки в холле, чтобы оставить ключи на попечение персонала. А в ящичке под моим номером торчала бумажка, ее-то Марция вручила с приветливой улыбкой. Я развернула депешу и ничего не поняла. И не мудрено было.

«Katerina, skuzenom sergei bolshoe necshastie. Ne speshi na pohorony. Smotri pocshtu. Nikomu ne govori. Odetta.» — я глянула на дикое послание, отошла от стойки на ватных ногах и присела на диван.

«Катерина — с кузеном Сергеем большое несчастье — не спеши на похороны — смотри почту — никому не говори — Одетта» — такой выявился текст после некоторых усилий.

Я вглядывалась в сообщение, однако смысл никак не давался. Вместо него вихрились догадки и побочные соображения. Ничего себе шуточки! И какой там кретин постарался, назвавшись Одеттой! У кого хватило денег и ума на дурацкие розыгрыши?

Может быть, депеша пришла из Одессы? Тогда… Кто ее послал? Или это на телеграфе все спуталось и смешалось? Но вот «Никому не говори» — это понятно. Только что именно не следует говорить никому? Что «с кузеном Сергеем несчастье»? Такое, что будут похороны? Тогда почему не следует спешить, и никому не говорить? Что за бред собачий! И еще «смотри почту» — какую, к чертям, почту? Но самое главное — это подпись! Одетта или Одесса. Что-что, а это явный бред буйного больного. Не знаю ни одной француженки по имени Одетта и знать не желаю! Я ещё немного посидела с клинической бумагой в руках и ничего не придумала. Да и что можно было?

Вот, надо думать, и девице Варечке пришла такая депеша. Она ее почитала-почитала, тронулась умом и рванула в Москву, бросивши меня во Флоренции на произвол судьбы — до того ли? Кстати о птичках, не из одного ли источника все депеши? Кто пугает бедных женщин в отеле «Челлини» до потери сознания? Или же, напротив, у кого разыгралось невовремя чувство юмора? Так ни в чем и не разобравшись, я покинула холл отеля «Челлини» на нетвердых ногах, с кошмарною бумагой в руке. Мелькала слабая надежда, что свежий приморский воздух преобразует проблему, или, по крайней мере, на воле я отвлекусь от нее.

У меня оставалось напоследок важное дело, я собиралась купить Мике птичку из венецианского стекла, для чего сберегла последнюю порцию валюты. Эта самая птичка и спасла меня от полного впадения во мрак. Среди угрюмых и безумных догадок о смысле полученной телеграммы, забота о птичке для ребенка стала спасительной отдушиной. Птичка никак не попадалась, что сберегло мой рассудок.

Я брела по центральной торговой улице, искала витрины с стеклом из Мурано, затем вставала перед лавкой и вслух производила оценку увиденного. Временами к поискам птички подключались иные соображения, в смешении чувств я их тоже излагала. Взбаламученные мысли бежали и крутились, вспомнить стыдно!

— Ага, вот они! — бормотала я, никого не стесняясь. — Посмотрим. Рыбка, мышка, змейка, черепашка! Опять не то, где же наша птичка? А может, лягушка сойдет, но нет! Я не знаю, как Мика полюбит лягушку, хотя она вроде ничего себе, зелененькая такая. Никому не говори — значит, со мной на «ты», и знает, что Сергей — кузен. А пчелка? Нет, она какая-то противная, Мика будет бояться. Но сам-то он не родственник, тот, кто телеграмму слал — хотя знает, где я теперь нахожусь. Вот рыбка с хвостом — вроде ничего?

Потом провал в сознании, пробежка вдоль пиццерий и бутиков — зачем они здесь?

— Где же моя птичка, куда она скрылась? — монолог тем временем продолжался. — Ага, вот опять «Стекло из Мурано», смотрим ассортимент: рыбка, рыбка, свинка, страус, даже бегемот! Все хорошенькие — но слишком малы. Мика сунет в рот, не годится. Но похороны, вот что мне совсем не нравится — несчастье и похороны. Коровка вроде ничего, но я хотела именно птичку! Она не разобьется у меня в сумке, а эти могут не доехать, сломаются. А страус — он птичка? Но у него ноги отвалятся. Нету птички и здесь! А что насчет почты? Кто мне прислал — вот в чем вопрос? Вот от этой птички и надо танцевать.

Две витрины разом, и еще бусы зачем-то, но ладно…

— Итак — рыбка большая и маленькая! — я, уставившись в витрину вела беседу с собой на обе темы. — Ой, какие стеклянные конфеты! Но нет, это уж дудки — сама могу проглотить, не то что Мика. Зайчик, кошечка, семейство синих козлов — ужас! Но вот вроде есть она — птичка, ах нет, какая досада. Она стоит хвостом на подставке, мигом отвалится — не та у вас птичка, милостивые государи! Так кто потрудился сообщить мне про несчастья и похороны? Или все же шутка?

Следующая витрина, чего здесь только нету, посмотрим, я вновь стала столбом и понеслась мыслями дальше.

— Вот еще одна птица, только с шеей. Лебедь, он точно и безусловно птичка, и красивый, но шея точно отвалится по дороге! А всем хорош лебедь — плывет по зеркалу, как по озеру. Ой, вот оно! Петр Ильич, композитор Чайковский — вот вам озеро! Одетта, если это не Одесса, то ведь она тоже лебедь, причем белый. Одилия черный — Одетта белый! Вот это номер! Вот вам и птичка! Эта у меня нашлась, если не наступило сумеречное состояние души.

Я свернула в переулок, нашла там скамью и стала мыслить дальше, но уже беззвучно. Лебедь-птица по имени Одетта — это было уже кое-что! Если только не Одесса. Но Одесса не подходила ни с какого бока, хоть застрелись, а для Одетты находились белые перышки. Вот такие, кузен Сергей и Одетта имели мало общего, но все же… Помнится, что я водила беднягу Сергея по Чистым прудам и обременяла эпизодами детства. Как мы с Элей Добровольской играли в Одиллию и Одетту. И еще мы с ним долго ходили вокруг да около ресторана «Белый лебедь» — совпадение номер два!

И кто бы ни слал загадочную депешу, тот об это знал и мне давал знать, что в курсе. Одетта — это какой-то знак. Если не Одесса, и если на телеграфе она не влетела из чужой депеши, и не перепуталась с чем-то другим. Тоже бывает, не следует исключать. Итак, делаем первый вывод. Содержание телеграммы — просто из рук вон, а послал ее некто, под псевдонимом «Одетта», она же — «Белый лебедь», он же ресторан, все это имеет отношение к балету «Лебединое озеро»! Весьма перспективная догадка. Идем дальше. Есть птичка, зовут Одетта, она мне шлет привет с похорон. На которые лучше не спешить, потому что с моим кузеном большое несчастье, но надо посмотреть почту и никому не говорить. Если так, то Одетта — это Эля Добровольская! Она же Одилия, получается клиника в чистом виде, не правда ли?

Но на Чистые Пруды с кузеном Сергеем мы ходили к Эле, именно о ней я толковала в связи с «Лебединым Озером». Там мы плавали в качестве Одилии и Одетты, только… Возможно, что кузен Сергей навестил Элю самостоятельно, между ними образовалась некая связь. И вот произошло несчастье, а Эля сообщает так, чтобы никто не догадался. Себя она тщательно зашифровала, наверное, боится, что несчастье может перейти на нее.

Или они вдвоем нашли код нашего семейного клада, а теперь дают мне знать, тоже чтобы никто не догадался. Значит, первым делом следует обратиться к Эле и выяснить, что она думает насчет всего этого. А откуда Эля знает, где искать Катю Малышеву, между прочим? Ей вполне мог сказать Сергей, еще до… Боже, я тут о глупостях думаю, когда почти русским языком сказано: с беднягой Сергеем большое несчастье, и сразу про похороны!

Я вышла из темного переулка и пошла опять по стеклянных дел лавкам. Однако птичка из муранского стекла в руки не давалась, все сверкало и переливалось, на витринах красовался Ноев ковчег из прозрачного и цветного стекла, но желаемой птички не выставлялось нигде. А мне и нужна-то была немудрящая пернатая живность — округлая, прочная, приятно окрашенная. Я видела их, сначала в Венеции и еще где-то на этой улице — однако Бог весть где! Я шла, как сомнамбула, тщетно искала упорхнувшую птичку, раскладывала и складывала дурную телеграмму по всем возможным параметрам, но не видела ни малейшего просвета.

Птичка нашлась на обратном пути, когда я шла в отель несолоно хлебавши, и вдруг увидела пёструю стайку, в первой лавке, считая от «Челлини». Я выбрала самую яркую, укутала в ватную бумагу и осторожно вложила в сумку. Наученная горьким опытом с птичкой, я решила обращаться с присланной загадкой по тому же принципу. Не тратить сил на тщетные поиски повсюду, а ждать, пока отгадка сама подвернется. В противном случае, строго предупредила я себя, придется и впрямь идти в гости к дяде девушки Вари, притом на серьезную консультацию.

Утром я уже ни о чем не думала, не стало никакой возможности, поскольку на прощание гид Петя отколол последнее коленце. Поздним вечером я получила от него записку когда вернулась с птичкой. Петя предупреждал, что автобус подъедет к ближней площади Маццини в восемь часов поутру. На самом деле экипаж подошёл в семь тридцать к ресторану «Тортуга», и это был вовсе не автобус. Как я ухитрилась оказаться вовремя на нужном месте, и что сказала Пете — пусть останется последней тайной моего пребывания в Венеции.

Часть III

Из дальних странствий возвратясь…

Глава девятая (№ 9) — (вступительная еще раз…)

Возвращение из Венеции получилось на редкость хлопотным и нервным. Авиарейс задержался почти на два часа, и я буквально извелась от нетерпения пополам со стыдом. Оба незавидных чувства снедали меня всю дорогу, плюсуясь к печальным догадкам, что домой в этот вечер попасть не получится. Улетая на отдых в дивную Венецию, я не придумала ничего лучшего, чем оставить ключ от квартиры художнику Юре Громову, и пообещала прийти за ними в воскресенье на Крымский вал, где он точно будет стоять с картинами.

А что, спрашивается, было делать? Предки с Микой плотно сидели на даче у тети Риты и дяди Славы вместе с хозяевами, кузина Ирочка находилась там же со своим сыном Славиком, к соседям по новому дому я пока не присмотрелась. Кузен Сергей в хранители ключей не годился. Он бы и не взял, отпихнулся руками и ногами от сомнительной чести, будучи от природы человеком весьма сложным. Подруга Верочка курсировала между домом и дачей свекрови, и я не могла ее обязать сидеть дома в воскресенье.

В таком раскладе пришлось бы таскать лишнюю связку с собой, а зачем мне эта головная боль? Оставалось доверить безопасность своего дома вместе с ключами художнику Юре Громову, тем более, что взять обратно представлялось делом несложным. А самолет из Венеции зловредно опоздал, поэтому я дергалась, представляя Юру с картинами на набережной. Все ушли, речные берега опустели, он стоит в одиночестве, как забытый часовой, не зная, что делать с ключами. Ждать у реки до ночи, торопиться к себе или ко мне домой домой, далее ждать незнамо где неизвестно сколько.

Однако все обошлось, я успела с авиакорабля на вернисаж и даже не слишком опоздала, художники в окружении картин вкушали вечернюю прохладу, а по набережной Москвы-реки фланировали покупатели и праздные зрители. Юра обрадовался моему появлению, пришлось поделиться с ним и ближайшими соседями венецианскими впечатлениями. К ним хорошо пришелся итальянский презент и мигом весь вышел.

Дома меня тоже ждали с нетерпением. Не успела я бросить чемодан у внешних дверей, как возникла соседка по площадке с ошеломительной новостью. Пока я отдыхала, доложила она, злоумышленники пытались вскрыть мою и пустую соседскую квартиру. Их заметили поздней ночью, тотчас заявили, куда следует, милиция приехала, но не преуспела, взломщики сбежали.

Нина Сергеевна с охотой сообщила, что утром милиция ходила по квартирам, и вроде бы выяснилось, что ближайшие соседи съехали в никуда, не оплативши большого долга. А мне налет достался за компанию, но спасла стальная дверь, оставшаяся от прежних владельцев. Информационное изобилие свалилось после бессонной ночи, утра в аэропорту, тяжкого перелета с болтанкой и беспокойства о ключах от квартиры. К тому же на фоне страшной жары, которая поразила столицу в том июне. Мне, после Италии и то показалось тяжело, жара застоялась в городе, как в духовке.

Это к тому факту, что сообщение от некоей Тамары Игоревны Засеевой, я пропустила мимо ушей. Автоответчик делал сообщения, а я тем временем срочно открывала окна и вываливала барахло из багажа. …У мамы и Мики на даче все шло путем; кузина Ирочка выражала надежду, что я классно отдохнула; Тамара Игоревна Засеева просила зайти в органы следствия и сообщала координаты; издательство «Факел» изъявляло желание взять обратно мою трудовую книжку, хоть и давно дышало на ладан — охотно сообщила Ванда, единственный редактор. Несколько звонков оказались пустыми — кто-то глухо гудел издали, потом вешал трубку. Засееву я отнесла к неудавшемуся взлому и мигом о ней забыла, все остальное оказалось в порядке, иначе кто-нибудь побеспокоился бы, не так ли?

Вытряхивая дорожную сумку, я наткнулась телеграмму из отеля и твердо решила, что это глупые шутки. И даже не важно чьи именно. Но Эле Добровольской все-таки положила позвонить, справиться, давно ли она видела Сергея. Эли дома не оказалось, и я охотно предположила, что они с Сергеем гуляют вокруг «Белого лебедя» или поехали на дачу знакомиться с Элиными старушками, вполне возможно, не правда ли?

Около одиннадцати пополудни ко мне в дверь позвонили. Стемнело уже совсем. Я подошла к дверям, не зажигая света в коридоре, и глянула в глазок. На площадке в оптическом отдалении стояла женщина, основательно закутанная в черное. Шаль с кистями почти закрывала лицо, далее длинным черным саваном обрисовывала фигуру в целом. Типичные глюки от нервного переутомления…

Звонок повторился, и я опять прильнула к глазку. Пришелица всё так же стояла под дверями, черная фигура почти без лица. Погорелица, нищенка.

— Кто там? — решительно спросила я.

— Откройте, пожалуйста, — заявила чёрная женщина довольно бесцеремонно. — Нам надо поговорить.

— Простите, а по какому делу? — вежливо, но твердо осведомилась я.

— Это очень важно, откройте, — заявила визитерша с нетерпением. — Неужели вы меня боитесь?

— Не боюсь, но опасаюсь, — без ложного стыда признала я. — И не открою.

— Я здесь одна, откройте же, — твердила женщина, словно квартира принадлежала ей, а я держала хозяйку на пороге. — Нам надо поговорить!

— Ничего подобного мне не надо, — я даже рассердилась. — Или вы назоветесь и скажете, в чем дело, или я пошла звонить в милицию.

— Как хотите, — вздохнула женщина. — Я подожду.

Несколько мгновений я держала в уме оба соблазна разом: открыть, либо позвонить в милицию и затем открыть. Какой-то винтик свернулся в голове, потом мигом встал на место, когда я опомнилась. Через минуту я вновь выглянула в глазок, но черной визитерши на площадке не обнаружила.

— Однако, Тамаре Игоревне звякнуть-то следует, — заявила я себе вслух, покидая коридор. — И дамочку в черном описать. Как она ходила и просилась. Не ровен час, у нас в Москве завелась шайка, косят под готику.

Для Тамары Игоревны оказалось поздновато, зато для Эли Добровольской в самый раз, уж в двенадцатом часу она должна быть дома. Если не уехала на дачу к маме и тете, хотя вряд ли. И действительно, трубку у Эли сняли на третьем гудке.

— Элечка, я не помешала тебе? — отчаянно залебезила я, спохватившись, что Эля могла уже спать. — Это Катя Малышева, я вовремя?

— Хорошо, что ты объявилась, — сказала Эля, не ответив на мой вопрос. — Мне бы с тобой побеседовать. Знаешь…

— Это с Сергеем связано? — заторопилась я, позабыв правила приличия.

— И с ним тоже, скорее с тобой, — сухо, но очень деловито ответила Эля.

— Так давай побеседуем, если ты не занята, — предложила я. — Я готова хоть сейчас.

— Давай, лучше ты ко мне приходи, — объявила решение Эля, примерно таким тоном старшая Одилия давала распоряжения младшей Одетте.

— Когда? — ответила загипнотизированная Одетта.

— Лучше всего завтра, у меня библиотечный день, я стираю, — объявила Эля. — А вот в три часа я буду ждать, тебе подходит?

— Вполне, я приеду, — заверила я, выходя из гипноза. — А Сергея ты давно видела? А то у него телефона нет, и на автоответчик он…

— Давай лучше завтра, ладно? — попросила Эля. — Я снотворное приняла, и уже как сонный ежик.

— Спи спокойно, дорогой товарищ, — пошутила я, отключила трубку и впала в полный ужас.

О чем это я толкую даже в шутку, имея в сумке телеграмму про похороны? Крайне недовольная собою, я захотела исправить ситуацию, побеседовать с нормальным человеком без особой причины хотя бы и в позднее время суток. Благополучно заставши дома подругу Веру, я попыталась заинтересовать ее рассказом каникулах в Венеции. Но и тут получила полный афронт. Вера привезла с дачи порцию ранней клубники и весь вечер протирала ее с сахаром, а между делом кипятила банки и крышки. Но все равно не была уверена в качестве полученного продукта и стерилизации, поэтому Венецией заинтересовалась не слишком.

Бедная моя Верочка, думала я, оставив ее в покое, хорошо мне порхать по жизни с одним мелким Микой. Он, если и ест, то немного, а у нее двое здоровенных мужиков, заглянут в холодильник — и там уже пусто Попробуй на них наготовить! А тут еще подруга Малышева с рассказами о Венеции, одни глупости в голове.

В мыслях о клубнике с сахаром я отправилась на покой и отлично обошлась без снотворного, а наутро меня ждали великие дела. Я еще лежала в постели и осмысливала сон, когда ожила телефонная трубка под кроватью. Я её долго искала, нашла и взяла без благоволения.

— Я сейчас приеду, — сказали мне полузадушенным голосом, и я не успела ответить.

Даже не поняла, кто это, мужчина либо женщина, и телефон мгновенно отключился. Пришлось встать и даже минимально одеться, но проснуться удалось не сразу.

Глава десятая (№ 10)

(в которой информация льется на меня неиссякаемым потоком, пока не происходит перенасыщение…)

Не успела я сесть за примитивный завтрак из одного яйца, как позвонили в дверь. Ага, с утра пораньше явилась погорелица-наводчица, подумала я без удовольствия и вновь заметила, что следует уведомить милицию. Вот прямо сейчас откажу от дома и сразу к Тамаре Игоревне.

К дверному глазку я приникла с чайной ложкой в руке, но чуть ее не выронила, когда увидела на площадке Аллу, супругу Павла Петровича Криворучко. На ней был длинный шелковый пиджак с продольными черно-зелеными полосками. Глюки по первому разряду.

— Алла? — я задала контрольный вопрос, не совсем веря глазам.

— Катя, извините ради Бога, — ответила Алла с площадки.

Ну и Бог с ней, решила я, раз Алла явилась экспромтом, то может потерпеть старый халат и чайную ложку.

— Катя, я прошу прощения, — Алла вошла и извинялась, как нанятая, первый десяток минут, вполне было за что.

В доме царил хаос, а чайная ложка в руке смотрелась как финальный штрих разгрома. Ну просто Марий или кто-то из древних римлян на развалинах Карфагена — притом со скромным военным трофеем.

— Я звонила из машины, кто-то ответил, но линия сразу отключилась, — объяснялась Алла. — Я подумала, Катя, что вы дома и не спите. А в подъезд вошла дама с собачкой, она меня пустила, поэтому я так неожиданно. Ой, я вижу — вы завтракали?

— К сожалению, не могу предложить, — почти что нашлась я. — Яйцо было последнее, но вот кофе…

— Да, конечно, — согласилась Алла с энтузиазмом, будто сроду кофе не пила, но всегда хотела. — Вы, Катя, кушайте, а я подожду.

Хорошо воспитанная Алла молча наблюдала за тем, как я справилась с чертовым яйцом, а потом ей пришлось немного подождать, пока я причешусь.

— Катя, надеюсь, вы хорошо съездили? — пока я наводила марафет, Алла собралась с темой собеседования. — Как вам показалась Венеция?

— Чудесно, но Флоренция — еще лучше того, — я ответила малограмотно, но с намеком, что пора бы приступить к делу.

— Катя, я не просто приехала извиниться, — вздохнула Алла. — Наши семейные дела, прошу прощения. Мы с Пашей… Мы понимаем, что очень вам надоели. Но я пришла, чтобы просить…

— Еще раз посетить Италию? — спросила я и тут же сама ответила. — Пока лучше не надо.

— Еще раз помочь нам, вернее, теперь просит Паша, — созналась Алла. — У него проблемы с Варей, с ней произошло что-то странное.

— Побойтесь Бога, Алла! — запротестовала я. — Вот уж девицей Варей я сыта по горло. По-моему, меня можно понять.

— Я понимаю, но все равно прошу, — вздохнула Алла. — И Паша просит. Варя как приехала, так ходит сама не своя, на вопросы не отвечает, избегает контактов. Паша полагает, что это может быть следствием истории во Флоренции. Катя, пожалуйста, расскажите, что там произошло. Отчего Варя пришла в волнение? Паше самому неловко, понимаете, могут быть дамские подробности…

(Ну вот мы и приехали с оказанием помощи семьям! Сначала Алла просила защиты от Варечки, затем Паша намекнул, что хорошо бы защитить его покой от дамских недоразумений, теперь Алла с Пашей дружно просят, чтобы я защитила Варю. Интересно, от кого бы?)

— Алла, можете передать Павлу Петровичу, что со своей стороны я девушку не обижала, не проявляла к ней враждебности и даже не держу обиды за историю во Флоренции. Было очень жарко, у гида Каролины во рту была оксфордская каша, кто угодно мог перепутать, — сумбурно, но искренне изложила я. — Если Варя боится…

— Катя, извините, это я боюсь, — созналась Алла. — Не дай Бог, у вас вырвалось, пусть нечаянно, что вы знаете о том письме. Бывают ведь оплошности. Если Варя поняла, что вы в курсе наших дел и можете намекнуть Паше о моих подозрениях. Вот чего я боюсь.

— Алла, ну ради Бога! — взмолилась я. — Неужели нужно поклясться девой Марией со стальной розой, что я не наваляла глупостей и не шантажировала Варю? Мало ли у нее своих проблем? Или вы хотите нанять меня в няньки?

— Я поняла и еще раз прошу прощения, — покаянно доложила Алла. — Но это не все. Паша просил вас о большой любезности, я только передаю его слова. Если вы что-нибудь вспомните особенное, то не сочтите за труд, приходите к нему и поделитесь в любое время. Ему кажется, что происходят какие-то события, а он…

— Хорошо, такую малость я обещаю, — сдалась я. — Но как-то совсем неловко получается у нас на сей раз, не так ли?

— Миши Званского с нами нету, — вздохнула Алла. — Без него мы сразу превращаемся в ужасных зануд — вы заметили?

— Да уж, если бы Миша взялся опекать Варечку, — мечтательно произнесла я. — То результаты были бы совсем другими.

— Хотите, я вам открою секрет? — вдруг предложила Алла. — Но Паше — ни слова, обещайте! Он звонил Мише в Цюрих. Ночью, когда вы пропали, я сама его просила. Варя нас так перепугала.

— И что? — пролепетала я без единой мысли.

— Миша сказал, что мигом берет машину и едет во Флоренцию вас искать, — ответила Алла. — Но я так и не знаю, что было после, он не…

— Однако, — я только и нашлась, что сказать. — Но я его там не видела.

Новость, выданная Аллой на прощанье, совершенно затмила остальное, ни о какой девице Варе я более не помышляла. Она могла застрелиться, а я бы и ухом не повела. Вместе с Пашей и с Аллой впридачу. Если Миша сдержал обещание и искал меня во Флоренции, то отчего молчал до сих пор? Неужели он отыскал меня на вокзале и смотрел, как я сажусь в поезд. Однако!

Алла попрощалась и собралась, я ее рассеянно проводила, пообещала всё, что можно и чего нельзя, было уже все равно. Странные чувства посещали меня. Повинуясь им, я залезла на полку, достала пыльный атлас мира и долго тыкала пальцем в расстояние между Цюрихом и Флоренцией. По любым подсчетам выходило, что Миша вполне мог примчаться к утру. Если, разумеется, он достал машину, гнал всю ночь по Швейцарии и Италии, не тормозя на границах. А есть ли у него шенгенская виза? Есть, это я помню, он хвастался, сама видела. Если, конечно, он обещал поехать на поиски в приемлемом состоянии, а если нет? Тогда он гнал машину, как полоумный. Но в любом состоянии Миша смог домчаться до Флоренции лишь к утру, и если там оказался, то наверняка пошел искать меня на вокзал. Куда ещё?

На этом моменте я впадала в ступор. Раз за разом представлялась картина, как Миша прячется на вокзале и наблюдает за моим отъездом. Это было вполне в его стиле.

— Кто это с тобой, и что это значит? — Миша не стал бы спрашивать ни за что и никогда.

Напредставлявшись вволю, я вновь бралась за карту Европы и убеждала себя, что Миша, хоть и обещал, но не поехал; что поехал, но застрял по дороге; что приехал с большим опозданием, никого не нашел и утешился в галерее Уфицци, раз его занесло во Флоренцию. Лишь одно соображение портило утешительную картинку. В любом из трех вариантов Миша должен был позвонить куда-либо и убедиться, что со мною все в порядке. А раз он не позвонил… То, значит, сам успел убедиться, что я жива и вполне здорова. Если видел, как я садилась на поезд во Флоренции. Ну и ну тогда!

В таком случае мы с Эмилией дали сто очков вперед Анне Карениной и Эмме Бовари. Прославленным девушкам такие подвиги и не снились, но в отличие от них я нашла, чем себя утешить. Поезд и яд поджидали бедняжек на пути порока, и ничто их не спасало от праведного гнева авторов мужчин. Но у меня в запасе нашлось лекарство от скорби и позора, оно тоже называлось женским именем, как ранее упомянутые романы о неверных жёнах.

«Соседка Неля».

До рождения Мики тогда оставалось примерно две недели, Миша осваивался со статусом мужа и будущего отца семейства, но не без труда. А я только приветствовала его деловые отлучки и общение с друзьями, потому что кроме предстоящего Мики, меня ничто не занимало.

И вот однажды, очень поздним вечером Миша позвонил и многословно объяснил, что он далеко от дома, не совсем в кондиции, и лучше ему не ехать так далеко. Я с легкостью согласилась провести ночь в одиночестве и легла спать. Миша явился через два дня и сообщил с раскаяньем, что мол, друзья напоили и задержали, он больше никогда себе не позволит. Могу поклясться, что я испытала одно лишь облегчение, хотя знала, что супруг задержался не у друзей, а на нашей площадке, у разведенной приятной девушки по имени Неля. Остальные соседи дружно доложили, по всей видимости, они думали сделать мне приятное.

Мне же было в высшей степени безразлично, меня в тот момент интересовал только грядущий Мика, а выяснение истины и отношений ему на пользу не пошли бы. Соседка Неля, правда, какое-то время выходила из дверей с опаской, наверное, ждала отмщения, но меня она занимала не более, чем домашнее консервирование. На досуге я иногда позволяла себе задуматься, отчего же так?

Потом, увы, пришла к более общей мысли, сообразила, что дело отнюдь не в Неле, а в том, что Мише в принципе безразлично, где ночевать и даже с кем. Он трепетно относился к женщинам в целом, но не особо разменивался на индивидуальные различия. Впрочем, я догадывалась и раньше, так что особо сетовать не приходилось. Хотя ко мне и к вскоре появившемуся Мике Миша-старший питал самые благородные чувства, насколько ему позволяли другие интересы.

Возвращаясь к нынешней реальности, я сказала «мерси» соседке Неле за утешение и перестала беспокоиться о Мишиных чувствах. Не важно, ездил он во Флоренцию либо нет, а так же вне зависисмости от того, посетил ли он вокзал в указанное время. Даже если ответить на оба вопроса утвердительно, то в нашем остылом брачном содружестве наметилась определенная динамика.

Утро и полдень тем временем миновали, я прекратила попытки возобновить ученые контакты с рукописью Сцинтии и Саши, все равно не получалось. Квартира тоже осталась на уровне развалин Карфагена, лишь венецианские обновки валялись тут и там, оживляя пейзаж. Единственное конструктивное действие я предприняла по чистой необходимости — убрала чемодан на антресоли, не ходить же вокруг него до конца сезона, не правда ли?

Сезон ознаменовался такой ужасной жарой, что выходить из дому было страшновато, возможность теплового удара прямо-таки пылала на фоне выцветшего неба. И я собиралась в гости к Эле Добровольской (хорошо, что удалось вспомнить о приглашении) — прямо как в романах из курортной жизни прошлого века: веер, кринолин, шляпка. Но как же без нее? Выбрала Ирочкин длинный сарафан, потому что к нему чрезвычайно подошла соломенная шляпка с лентой и бантом — тоже обновка из Венеции.

Только возле метро я вспомнила, что одно важное дело так и осталось в планах. Сколько раз я клялась позвонить Тамаре Игоревне Засеевой в органы правопорядка и сообщить о вечерней визитерше, но всю дорогу что-то отвлекало. Перед самым выходом это оказалась шляпка, я вертелась перед зеркалом и предавалась сомнениям: снимать головной убор в метро или ехать при нём? В результате забыла взять зонтик, несмотря на признаки близкой грозы.

— Ой, какая прелесть! — радостно приветствовала меня Эля. — Ты так и останешься в шляпке, или положишь на трюмо?

В голосе Эли наряду с восторгом звучало нежное ехидство. Гостьи в шляпке являлись к ней в дом не каждый день, а уж в таких! С соломенных полей капало, а бант обвис под тяжестью влаги. Промокнуть я не успела — слава Богу по пути нашелся подъезд с козырьком, прижавшись к нему, я переждала главный разгул стихий, спасла Иркин сарафан и частично шляпу. На нее налетели только мелкие брызги, а у сарафана слегка промок подол — опять зрелище вышло прямиком из прошлого века к радости Эли.

— Ты всегда придумаешь что-нибудь эдакое, — одобрительно заметила Эля. — А у меня фантазии не хватает.

Сама она была в летнем наряде в духе начала века, это был немыслимый балахон в крупных выцтветших розах. Эля призналась, что осуществляла стирку с уборкой в старом тётушкином халате, а к визиту подруги детства переодеться не потрудилась и просит ее извиненить.

В весьма скором времени я сидела у низкого столика в нашей бывшей комнате, любовалась знакомым видом на кирпичный брандмауэр, а Эля угощала меня редиской с дачи и проклинала свое жилище. Внутренняя арматура у нее, оказывается, не выдерживала критики, капитального ремонта не было со времен Гражданской войны, от этой стены зимой дует, а сейчас рядом стоять нельзя, не стена, а доменная печь!

— Давай меняться, — наскучивши жалобами, предложила я. — Только твоя квартира стоит вдвое дороже…

В ответ Эля вздохнула и поделилась планами, в которые эта прекрасная квартира встраивалась, как гвоздь в стул. Оказалось, что Элю давно приглашают в Штаты вместе с научными исследованиями, дают лабораторию и вообще… Но мама с тетей не могут примириться ни с одним разумным вариантом, обе слезно просят остаться с ними, потому что не могут оторваться от почвы и корней.

— Поэтому прикинь, — призналась Эля. — Как я могу любить этот милый уголок? Из-за этих апартаментов, будь они трижды неладны, я не могу взять старушек с собой, они не поедут. И бросить их одних — сама понимаешь! Я бы сменялась не только с тобой, я бы в барак переехала, если это их сдвинет из Москвы. Я еще приплачу.

— Я учту, найду тебе квартирных мошенников, — пообещала я. — Все устроят в лучшем виде. Сменяем на жуткую халупу, и старушки побегут в Штаты, как пара овечек.

— Да, слушай Катька, я долго сомневалась, но ты меня послушай, — после некоторой паузы Эля начала разговор на правах самой старой знакомой, но прервалась. — Еще вопрос, если не возражаешь. Ты кузена часом не сватать приводила?

— Ну и эта мысль брезжила, — созналась я без большой охоты, обычно к этому относятся с обидой. — А что?

— Если так, то могу выразить признательность, — сообщила Эля. — В целом не имею ничего против, у евреев это принято. И мама, и бабушка, обе выходили замуж по сватовству. Меня это не смущает, вернее, смущает, но отнюдь не это.

— Да, ты права, — я подхватила мысль Эли и не дослушала другую. — Во всяком случае ничуть не хуже, чем знакомство в очереди. Вот мои приятельницы, одна познакомилась с будущим мужем в очереди за пивом, другая — в очереди за селедкой.

Пиво и селедка в качестве способа сватовства насмешили нас надолго, и только за чаем, о котором Эля вовремя вспомнила, она приступила к основной теме собеседования. И очень скоро я выяснила, что новости, сообщенные Аллой — просто семечки. Такой тем днем выдался праздник информации.

Глава одиннадцатая (№ 11)

(в которой информация достигает апогея, а загадки чудовищно усложняются)

— Кроме пива и селедки есть еще кое-что, — заявила Эля. — Твой кузен Сергей ко мне приходил пару раз, но еще не сватался. Он человек робкого десятка, как ты заметила, но произвел впечатление. Скажи, Катюша, ты точно знаешь, что он действительно твой кузен? Документы видела?

— Э-э? — ответ просто застрял в горле, от Эли я не ожидала такой бдительности в лучших советских традициях. — Как это?

— Очень просто, я специально на дачу вчера ездила, — деловито доложила Эля. — Так вот мои старушки обе вспоминали и не смогли вспомнить, чтобы твой дед Феликс упоминал о своём брате, живущем на Урале. Не с ними, понятно, он толковал, но с моими дедом и бабкой таких разговоров никогда не было. Про заграничных братьев и сестёр — вагон и малая тележка, а из внутренних родичей упоминалась одна сестра Герта. Поэтому я спрашиваю, Сергей, он точно кузен, а часом не самозванец?

— Ну, если ты хочешь видеть семейные скелеты, то изволь, — таинственно доложила я. — Меня с Сергеем в Цюрихе свела его родная тетка Эрика, ко всему прочему изменница Родины. Она до сих пор прячется от СМЕРШа — поэтому её слово кое-что значит. Хотя ее документов я тоже не видела. Однако, Элечка, твоя бдительность…

— Это не бдительность, это впечатление, — возразила Эля. — Сейчас поделюсь. Мне показалось, что этот кузен Сергей излишне интересуется вашими наследственными делами, может быть, не совсем бескорыстно. По квартире бродил, как старьевщик, в углы совался, разговоры вел о правах собственности на вещи. Как будто имел эти самые права. Тебя это не настораживает?

— Ну, ведь это и его наследие отчасти, — попыталась выкрутиться я. — К тому же тетки в Цюрихе мне его поручили, и мы решили приникнуть к корням. Ну, с воспитанием у него, мягко скажем — имеются проблемы.

— Он уже приник, а я теперь в сомнении, стоило ли отдавать без тебя, — поделилась Эля. — Он рылся в книгах, как было оговорено, только пыль летела, я старалась держаться подальше. А на второй раз вытащил дальний ящик из-под самого низа, откопал там альбом со стихами — ну и сразу приник. Тряпку тут же спросил, тёр и дышал, как Гобсек какой-то, потом страницами шелестел.

— Чьи стихи-то? — я задала невнятный вопрос, пропустив знаменитого бальзаковского героя мимо ушей.

— Твоей двоюродной бабушки Кристины, на обложке обозначено, — пояснила Эля. — Она вела альбом. Вплоть до первой мировой баловалась поэзией.

— Сама стихи писала? — безмерно удивилась я. — На каком языке?

— Сейчас объясню доступно, — сжалилась Эля. — Твоя тетя Крисси частично преподавала в женской гимназии иностранные языки, а в свободное время увлекалась поэзией Серебряного века. Это в титуле обозначено, про классную даму Кристину Зибер с языковым уклоном. Ясно?

— Пока не совсем, — созналась я. — Но ты пробуй дальше, может быть…

— И дама завела себе роскошный альбомчик в тисненной коже, — продолжала Эля с удовольствием. — На каждую страницу красивым почерком вписывала по одному стиху, иногда классику, а иногда полную дребедень. Я тоже кратко ознакомилась. Полный винегрет у нее в альбоме. И виньетки немыслимого изящества вьются вокруг текстов, сама рисовала, еще имеются при каждом шедевре нумерологические изыски. Типа «раз, два, три, четыре, пять — вышел зайчик погулять». Ребус и кроссворд, небеса и планеты, численные символы и прочая ненаучная дребедень. Ей бы с моё на машине посидеть с графиками и численными выражениями, сразу излечилась бы.

— Теперь отчасти ясно, — согласилась я. — И кузен Сергей…

— Вот тут мне стало непонятно, — доложила Эля. — Он так страстно приник, а впечатление, между прочим, у меня раньше сложилось, что любые стихи ему по барабану. Ан нет, выпросил забрать с собой.

— Ну, знаешь ли, он вообще человек странный, — я вставила соображение не совсем к месту, но что-то сказать было надо, мысли взвихрились.

— И тех пор исчез намертво, — продолжала Эля задумчиво. — Вон ящик до сих пор валяется, недоразобранный. И у тебя не появлялся? Мне кажется, что это неспроста. Поэтому я и спросила про документы.

— А он что сказал насчет альбома? — спросила я в свою очередь.

— Обещал, что принесет тебе, как приедешь, — поделилась Эля. — Все толковал, что будешь в полном восторге, мол, мечтала всю жизнь. Принес?

— Пока что нет, и его не видно, а так же и не слышно, — призналась я и Эле и себе.

— Вот и подумай, — предложила Эля. — Мое дело — сообщить. А дальше пускай остаются ваши семейные тайны вперемешку со скелетами.

Новость про альбом тети Крисси лишила меня последних остатков соображения, и так поиздержанных за долгий жаркий день. Я благодарила Элю за информацию, пыталась между делом хоть что-то вымыслить, понимала, что не в силах, тщилась вспомнить, что мне надо у Эли, но ничего не вспоминалось.

Эля вникла, что сильно меня озадачила, предлагала свои варианты, но ни один не подходил, Сергей не укладывался ни в одну криминальную схему, даже в процентно-численных выражениях. Если бы он что-то нашел, то первым делом известил бы меня, Ирочку или тетушек в Швейцарии. Это было непреложно, как “аминь” в церкви — полные сто процентов вероятности. Вольное плаванье во флибустьерских морях не являлось стихией кузена Сергея, он бы скорее… Я честно пыталась думать об иных вариантах, но практически без результатов.

— К тому же совершенно темная личность, — тем временем докладывала Эля. — Ты с ним делилась, как мы танцевали в детстве «Лебединое озеро», а он все перепутал, Одилию с Одеттой, например. Не мог взять в толк, зачем птицам имена. Пришлось рассказать либретто для культуры, при том подчеркнуть, кто из них черная птица, кто белая.

«Белая птица Одетта — вот оно что! Именно это меня мучило: Одетта из телеграммы! И Эля о телеграмме не знает просто ничего!» — знакомый вариант вспорхнул в голове. — «Так искусно притвориться Эля не сумела бы, да и зачем ей притворяться?»

Всплески соображений мелькнули, как метеоры, осветили загадочный ландшафт и безнадежно угасли, осталась мысль о телеграмме, вот о чем я тщилась вспомнить. Не мудрено, право, что не вспоминалось, депеша в отель тоже давала объяснение, хоть убедительное, но весьма неприятное. Что кто-то слетел с катушек окончательно!

От Эли, надо сказать, я выбралась тоже не помню как. С неба вроде еще капало, но в окнах отражалось солнце с облаками. Я осознала себя на улице, пропустила трамвай, перешла на бульвар и зашагала по гравию, любуясь на вековые ветви все в каплях. Не думаю, что прогулка по едва просохшему бульвару привела меня в сознание, я отмахивалась от мыслей о телеграмме и просто любовалась бульваром. Он-то был на месте, с ним ничего не случилось.

В конце пути, минуя памятник Грибоедову, я сдалась на милость провидения, прекратила попытки соотнести факты, причины и следствия, вместо того уселась под зонтик «Русского бистро». Чай и пирожок с капустой съелись с неподходящим к случаю аппетитом, наглые воробьи с боем хватали крошки, я устроила кормление в курятнике и долго сидела, наблюдая за птичьей сварой.

«Значит телеграмму слала не Эля, это раз. Но кто-то знал про Одетту, это два. Только Сергей, это три», — простая схема выплыла под воробьиный щебет. — «А весь бред насчет похорон и несчастья — какая-то дымовая завеса».

Такой отложился следующий постулат и пришелся ко двору. Наглые воробьи выхватывали крошки из-под носов неповоротливых голубей, я сидела на пластиковом стуле, шляпа лежала на соседнем, мокрый подол неприятно лип к ногам, но в небе утвердилось солнце.

«Пока погода держится, пойду-ка я себе», — помыслилось текстом. — «И даже знаю, куда пойду. К кузену в гости, в милый сельский домик. Спрошу, чьи это дурацкие шутки про гроб и Одетту! Вот я и пойду…»

Непреложный факт, что идти навещать кузена совсем не хочется, я уловила, еще сидя под тентом бистро и беседуя с птицами, недаром затеяла кормление. Дальше стало много хуже. Чем ближе я подходила к цели назначения, тем явственнее нежелание вырисовывалось. Невинная попытка заскочить к кузену на пару минут превратилась в жуткую пытку, я просто тащила себя за шиворот и пыталась каждые пять минут уйти в другую сторону, притворяясь, что забыла дорогу. Но сколь ни страдала, но вскоре оказалась под забором у калитки и позвонила. После третьего звонка я поняла, что мечты сбылись, мне здесь не откроют, но легче не стало. Звонок соседки, женщины с оккультными интересами, тоже бездействовал, я нажимала, ничего не слышала и нажимала вновь.

Таким бесполезным образом я провела какое-то время, потом спустилась к реке и постаралась успокоить взбаламученные чувства. Мыслей не было, они и раньше приходили с трудом, а тут просто исчезли с концами. Тогда я решила начать с начала и понять, отчего я так бесповоротно расстроилась вплоть до исчезновения всех наличных чувств.

Итак, в Италию ко мне пришла загадочная телеграмма с плохими вестями. Похороны, несчастья, загадки. Смущенная нелепыми известиями, я стала выяснять, что бы это могло значить. В процессе наткнулась на информацию, что кузен Сергей нашел тетин альбомчик. Сообщений от самого Сергея я не дождалась, а сразу по приезде побежала в самую жару его искать. Не нашла, дома его не оказалось, не нашла даже соседки — ну и что с того? Что страшного?

От Сергея нету никаких известий, но есть сведения, что он что-то нашел и спрятал, а я тем временем получила в Италии неприятную телеграмму за подписью Одетты. Странно и необъяснимо, однако… Во-первых я приехала только вчера, и в два часа дня уже успела уехать из дому. Так что известия от Сергея могут поступить самым натуральным образом. Может быть, он поехал купаться в Серебряный бор, а я бегаю вокруг хибары, высунув язык на плечо и воображая всяческие криминальные обстоятельства. Хотя телеграмма, она тоже известие! Почти незаметно для себя я покинула парапет набережной, вступила под сень расписного забора под плющом и неспешно двинулась обратно по тому пути, каким Варя меня к Сергею привела.

И по пути сам собой стал складываться сюжет, в котором кузен Сергей мог без натяжки участвовать и действовать, и куда без труда вписалась нелепая телеграмма. Примерно вот так, следующим путем. Как верно заметила Эля, мой кузен Сергей — человек робкого десятка, к тому же со странностями. Худшего компаньона для поиска кладов искать не приходится, и оставлять его наедине с трудностями просто недопустимо. Меня же понесло в Италию, и вышло вот что.

Сергей рылся в дедовых книгах, нашел альбом тети Крисси и забрал вещицу с собой. Представим себе, что нашёлся ключ от банковского кода, и Сергей его сразу опознал. Компаньонки и кузины Кати в наличии не имеется, другая кузина Ирина тоже в недоступности. Тут Сергей мог совершить роковую ошибку, похвастался или проболтался, на оплошность способен кто угодно. И вот представим просто в виде гипотезы, что некий агрессор, скажем, внеплановый претендент делает попытку завладеть ценным альбомом. Как поступит кузен Сергей? Для него самой натуральной реакцией будет бегство. Он скроется с глаз долой, ляжет на дно вместе с альбомом и пришлет кузине Кате весточку, чтобы ввести ее в курс, например, сочинит телеграмму дурацкого содержания. Если у нее есть хоть капля мозгов в голове, то она догадается.

Боюсь, что Сергей сильно переоценил мои умственные возможности. Если я и начала догадываться, то только сидя за столом в каком-то дворике и пытаясь сообразить, куда меня занесло. Заносить стало в тот момент, когда я в очередной раз глянула на реку и увидела, что чугунный Петр на реке держит в руке свиток и приветливо помавает им — у меня, мол, тоже телеграмма! Намек показался оскорбительным, я нырнула во дворы и долго искала место, чтобы присесть, поскольку ноги слегка устали. А за столом для домино, на ветхой деревянной скамье текст депеши расшифровался легко и просто, фишка к фишке. Примерно так… «Катя — кузен Сергей свалял дурака — но не спеши плакать — ходи на почту — и никому не говори».

Это уже было похоже на дело, только Одетта вписывалась плохо. Хотя, тут возможно имелось указание на Элю, мол, нужно спросить у нее. Или же на другое лицо. У ресторана «Белый лебедь» на лавочке. Кого я там видела? С Сергеем рядом сидел наследник покупателей. Вот уж кому не надо долго объяснять, отчего мы с Сергеем заинтересовались давней куплей продажей! Вот кто был в курсе без чьих-то оплошностей, хвастовства и прочих глупостей. Пособирал крохи своих семейных преданий и сообразил, что деньги плачены, положены на счет, но могли там застрять по историческим обстоятельствам. Готового конкурента по наследству Сергей отыскал сам и привел на лавочку к «Белому лебедю». Ингвар Виломар — он же Одетта!

Вот от кого Сергей сбежал без оглядки — ну просто браво! Роман сложился в духе шпионского советского триллера, где главный гвоздь программы — непременно враждебный иностранец! Но нет, дамы и господа, это слишком! То Миша мчится сквозь ночь во Флоренцию чтобы застукать меня на вокзале с любовником итальянцем! То бывший возлюбленный моей подружки гоняется за кузеном Сергеем, пытаясь завладеть ключами от клада в цюрихском банке!

Все это, безусловно, занятно крайне, но слишком роскошно, чтобы происходить с одной героиней, причем на одной и той же неделе! Прямо-таки фестиваль международных авантюр на мою бедную голову. Карнавал в Венеции, никак не менее того. Понятно, что голова пошла кругом, тут не хочешь, а завращаешься в вихре интриг, секретов и догадок, будешь бегать по городу, как ошпаренная мышь и искать невесть чего.

Пока что я искала всего-навсего выход из дворовых построек разного рода, а до того искала скамейку и потеряла направление, напрочь забыла, откуда пришла. Очень не хотелось повторять кружение у покинутого дома Сергея, я осмотрелась выбрала какой-то двор и пошла по нему насквозь. Вроде бы я помнила арку, даже две. Там окошко смотрело в стене, почти как в Венеции, только канала не было. С мыслью о навсегда покинутой Венеции я вступила в очередной почти непроходной двор и ткнулась в стену, за ней завиднелась арка с окном.

Но не это вызвало странное ощущение “дежа вю”, и не мысли о Венеции. Над полуразобранной кирпичной стеной высился чердак величиной в одну комнату, я видела его недавно, приметила из-за нелепого положения над стеной. Чердак присутствовал в действии раньше, только не помню каким образом! А в данный момент, когда я разглядывала руину, в окошке показался человек, вернее, его голова возвышалась над подоконником, а он сидел у окна. Я отвела глаза и сделала вид, что ищу что-то на земле — получилось непроизвольно, просто по-детски.

Не отрывая глаз от заросшей лопухами почвы, я пошла вдоль стены обратно в направлении арки, но уже на входе невольно обернулась. И заметила, что человек в окне делает знаки руками — мол, остановись, заходи! Когда я обернулась, он призывно замахал и активно кивал головой в знак подтверждения приглашения. Затем стал знаками показывать, что надо выйти из арки и войти в двор с другой стороны — а ведь никого кроме меня во дворе не было!

Что за чушь мерещится! Скорее всего какая-то ошибка… С таким впечатлением я проскочила арку насквозь, выбежала на улицу и рванулась по переулку вверх. Только этого не хватало — обитатель более чем странного жилища звал меня в гости, ну просто полный бред! За моей спиной поднимался из воды царь Петр с депешей в руке, значит, я вышла в тот переулок, где он ранее тонул за домами.

Глава двенадцатая (№ 12)

(в которой я оказываюсь в Пожарском переулке и пробую выяснить хоть что-либо. Дальше — мрак)

Я брела вверх по узкому тротуару, иногда оглядывалась, памятник всплывал во всей чугунной красе, озаряемый светом, и шаг за шагом мною овладевало желание, противиться которому, не имелось никакой возможности. Сначала я осознала, что иду от реки памятным Пожарским переулком, так мы с девицей Варечкой спешили к Сергею из клиники. Далее передо мною раскинулся зеленый газон за забором, и посреди травы предстал особняк — туда мы забрели сказать «привет!» дяде доктору. В этом особняке мне привиделся сон-не-сон — дневная греза про ночь в переулке.

Да, именно это самое и пригрезилось, я иду по Пожарскому переулку, за спиной маячит Петр, озаряемый луной, необходимо попасть к доктору Глебу в особняк на консультацию, иначе будет худо. При одном небольшом отличии, во сне дело происходило ночью, а все остальное совпадало в точности.

«Помилуйте — да разве я иду к доктору?» — спросил некто неопознанный в районе позвоночника и получил немедленный ответ непонятно откуда. — «А куда ж еще?» Недоумевая и сомневаясь во всем, я совладала с собою для короткой передышки. На другой стороне улицы предстала скамейка, я дошла до нее и заставила себя опуститься.

Сон или не сон, я стала объясняться неважно с кем, но раз так сложилось, что я пришла по знакомому адресу, то недурно бы навестить доктора. Даже если он меня умышленно запрограммировал, то беда небольшая. Я предупреждена и постараюсь не сказать лишнего, ведь не сплю же я на самом деле! Конечно, лучше всего пройти мимо ограды и обойтись без Вариного дяди. Разумеется, лучше, только сил нету, особняк посреди газона влечет меня неодолимо. Никуда не денешься, идти надо.

Но я его перехитрю, думала я, приду к доктору не со своими проблемами, а с чужими. Браво, Катя! Вот постаралась и придумала. Спрошу-ка я доктора Глеба, отчего девица Варя у нас сама не своя, мол, даже начальство волнуется. Может быть, доктор нам поможет. Он к тому же девушкин дядя, стало быть, не должен остаться безучастным. А что он мне скажет, все пойдет на пользу дела. Заодно перед Аллой и Пашей отчитаюсь, скажу, что сходила к доктору, консультировалась насчет Вари.

Сказано — сделано, я сорвалась со скамьи и быстрым шагом пролетела к входу в клинику. На вахте сидела томная тетенька в халате и на заявку об аудиенции у профессора Кузьмицкого (я мигом вспомнила имя), ответила просьбой обождать минуту. Через пару минут в холл вышел молодой приятный доктор в очках, назвался Петром Ильичом и спросил, каковы мои проблемы. Я ответила, что желаю видеть Глеба Кузьмицкого.

— Видите ли, — ласково сказал Петр Ильич. — Профессор Кузьмицкий на время отменил прием, он в отъезде, и никто не может сказать точно, когда он появится. Возможно, что завтра, а возможно — через неделю.

— А где он, вы знаете? — непонятно зачем спросила я.

— Боюсь, что нет, — ответил детский доктор с должным терпением. — Иногда профессор удаляется внезапно, и его пациентов я привык брать на себя. Если ваши записи у него в кабинете, то никаких проблем, мы назначим на любое время, приводите ребенка.

— Спасибо, но я дождусь профессора, — сказала я, но чтобы не обидеть заместителя, заметила. — Не так уж это спешно, видите ли.

— Как знаете, — все же обиделся доктор Петя и мы с ним простились, отчасти скомкано.

Следуя вверх по Пожарскому переулку я немного покомплексовала: зря обидела доктора Петю, но что было делать? Не могла я изложить ему историю о том, как девица Варя меня потеряла и очень расстроилась. Наверняка, доктор Петя подумал бы, что лечиться следует мне, а не ей.

Вот так всегда досадно получается, кого ищешь, то нет их. Ни кузена Сергея, ни профессора Глеба! А кто сам напрашивается, вон странный человек в окне или милый доктор Петр Ильич, так не нужны они, и всем обидно. На этом пункте рассуждений я поняла, что сильно морально утомилась, и поехала прямиком домой, а оттуда — вечерней электричкой на дачу к тете Рите. Какие бы события ни отягощали сознание, но маму с Микой надо было навестить, а также привезти ребенку подарок из Венеции — цветную стеклянную птичку.

На природе я пробыла дольше, чем собиралась, на дачу к предкам и потомку явилась кузина Ирочка, нас с ней отрядили на купальный сезон с детьми, и время протекло почти незаметно. По случаю небывалой жары мы проводили дни у маленького озера, с утра нам давали запас питья и провизии, и дети плескались у воды практически от зари до зари.

Большой десятилетний Славик смотрел за мелким Микой, а мы с кузиной без сил валялись на чудном пляжике, сидели на траве и болтали до одурения обо всем на свете. Перебрали вечные темы от рождения до смерти, детально обсудили родных и знакомых, за одним малым исключением. Я не стала посвящать кузину в историю с телеграммой — сама не знаю почему. Зато, в виде компенсации, я рассказала Ирочке полную правду о своей экскурсии во Флоренцию. Остальные родственники довольствовались адаптированным вариантом, в котором я ночевала на вокзале. Реакция кузины Ирочки на искусно поданный романс со слезой удивила меня и даже смутила.

— Катька, гадкая рептилия, сознайся, что ты все придумала! — взмолилась кузина Ирочка. — Ну, что тебе стоит? Скажи, придумала, сочинила!

— Змейка-Иришка, а зачем мне сознаваться? — удивилась я. — Ты о моей нравственности печешься, что ли? Будешь думать обо мне хуже?

— Если ты не сознаешься, змея-Катюша, — мрачно заявила Ирочка. — То я умру на месте от зависти, поняла?

— Тогда я, конечно, сознаюсь. Ничего не было, сидела целую ночь на вокзале и все придумала специально для тебя, — согласилась я. — Но чему тут можно завидовать, крошка-змейка? Тем более тебе.

— Ничего ты не понимаешь, глупая рептилия, — вздохнула Ирочка. — У тебя Миша — чудный и обаятельный, и ему изменять не стыдно.

Хотя Ирочка не продолжила мысль, я ее отлично поняла и даже пожалела. Ее муж Боря, при всем колоссальном занудстве, был таким заботливым мужем и отцом, что бедной Иришке даже мечтать о романтических приключениях было неудобно. В их структуру идеально-нудный Борис никак не вписывался.

Почти целую неделю мы выгуливали мальчишек у озера, но потом обе бабушки дружно выпроводили нас в Москву. Надо понимать, что в отсутствие всех подопечных им действительно стало трудно уживаться мирно. В отличие от нас с Ириной мама и тетя Рита не умели легко уступать друг дружке в принципиальных вопросах, оттого должны были крутиться без передышки, чтобы разногласия не выявились. Но мама согласилась посидеть при Мике еще немного, очень уж хорошо было на воздухе. О коварно покинутой Фаинке она предпочитала не говорить, наверное, стыдилась. Но не странного предпочтения, а своей черной измены.

Я прибыла в столицу в пятницу утром, замочила для стирки детские вещички, сама наскоро помылась и хотела было впрячься в труды на целый день. Мне тоже стало очень стыдно, я забросила Сцинтию и Сашу, почти как чепец за мельницу. Но сначала прокрутила автоответчик.

— Это Засеева, Тамара Игоревна, не знаю в какой раз, — сказал недовольный голос. — Жду вас к себе, последний срок — пятница. Если не появитесь, то это будут ваши проблемы. (Далее следовал адрес, с подробной инструкцией, как проехать.)

— Ой, извините, я забыла, сейчас приеду, — сказала я телефонной базе, только потом сообразила, что Засеевой там давно нету.

Пришлось наскоро сворачивать дела, записывать с голоса адрес, придумывать надлежащую форму одежды и выскакивать из дому со сложной инструкцией на бумажке. Сколько раз я собиралась к Тамаре Игоревне, просто сказать стыдно, но все время что-то отвлекало, а женщина в черном больше не появлялась. Вот я и забывала.

Офис Тамары Игоревны находился и нашелся — не без труда, где-то возле Зубовской площади. К нашему району эти места хоть и прилегали, но неплотно, однако, я не утруждала себя проблемами муниципального деления, только чертыхалась, отыскивая переулок, дом, строение и этаж. Все было очень скучно и зыбко в тех краях, в основном мне попадались в удручающих количествах магазины фабрики «Красная Роза». Куда бы я ни совалась по наводкам — извольте, опять торгуют цветными шелками отечественного производства.

Я насчитала четыре точки и сбилась со счета, а в последней чуть было не соблазнилась длинным платьем из тонкого черного крепдешина. В полном забытьи даже собралась в примерочную, но вовремя вспомнила о терпеливо ждущей Тамаре Игоревне. Стойкость тут же вознаградилась, следующим по счету подвернулся названный переулок и нужный дом. Строение, правда, пришлось поискать, но подъезд оказался один и стоял распахнутый. На указанный этаж я проследовала без сомнений, туда вел неистребимый канцелярский запах. И привел в комнату, где на открытой двери значился тот самый номер, я не поленилась и в очередной раз сверилась с бумажкой.

Тамара Игоревна оказалась женщиной бальзаковских лет, но очень моложавой. Что меня сразило, так это ее прическа: толстые светлые косы лежали у женщины поверх головы, искусно уложенным кренделем — никогда такого не видела в натуре! Свежее, приветливое лицо Тамары Игоревны чуть-чуть настораживало, наверное, оттого что в ее привете читалась наработанная привычка. Кстати, она сидела за почти чистым столом, совершенно одна в пустой комнате.

— Ах, Малышева, Екатерина Дмитриевна, скажите пожалуйста! — сообщила она строгим тоном завуча, встречающего мелкого шкодника в своем кабинете. — Паспорт есть у вас с собой? Я напоминала. Давайте, садитесь, дело закрыто, скажите спасибо, что я в отпуск иду с понедельника. Старалась не для вас, но если бы сегодня не явились…

Вместо ответа я скромно промолчала, усаживаясь за стол напротив Тамары Игоревны, затем порылась в сумке и вынула паспорт, который действительно взяла с собой.

— Ну что ж, любезная Екатерина Малышева, — продолжала хозяйка кабинета в тоне легкой насмешки. — Вот все ваши бумажки — получите, распишитесь, считайте, что вам чрезвычайно повезло. Не было вас тут, а то единственная вы у нас были, без вас — как по маслу.

— Э-э, какие бумажки и почему единственная? — я задавала вопросы наобум.

Правоохранительная дама с кренделем на голове запутала меня до полного обалдения. Вот если как-нибудь совершу преступление — моментом расколют, лучше не буду!

— Вам, что, Коля Зыков не объяснил порядок? — удивилась Засеева в свою очередь. — Ну мастера, что тут скажешь? Инспектор Зыков из отделения, он собрал материал и проверил, я распорядилась и закрыла, вам осталось получить. Вещи, деньги и справки. Без них вы не сможете…

— Извините, но я не говорила с инспектором Зыковым, — внесла я свою долю информации.

— Значит, это он вас проманкировал, ну — артист, — с благосклонностью к Зыкову объяснила Тамара Засеева. — Ну, чистое кино, улица разбитых фонарей, блин! Значит, опять я должна беседовать с родственниками, вы точно не в курсе?

— Я ничего не знаю, соседка говорила, что в квартиру лезли, и женщина ночью ко мне приходила, — я поведала все, что знала, о происшествии со взломом.

— Э-э, нет, этого не было, — возразила Засеева. — Вы что-то путаете, уважаемая Екатерина Дмитриевна. Наше с вами дело уже закрыто, вот оно! А вы получите и распишитесь, вот здесь.

Я машинально расписалась на двух непонятного вида бумажках, а потом глянула на тощую картонную папку, на ней было написано:

ДЕЛО № ….

О самоубийстве гражданина Зибера Сергея …. (чернилами)

Проживающего по адресу…. (адрес чернилами)

Ничего кроме слова «ДЕЛО» у меня в оперативной памяти не задержалось, вот только причастность к нему кузена Сергея вызвала ужасное недоумение. Ну какие у Сергея могут быть дела с этой крендельной дамой? Я глянула на нее, (еще одно слово “самоубийство” стучалось в голову, но достучаться не могло), Засеева смотрела на меня благожелательно и с любопытством — мол, что теперь скажешь, милочка?

— Как это? — спросила я тупо.

В голову назойливо лезло платье из черного крепдешина, чуть было мною не надетое, а стол с ДЕЛОМ стал расплываться и покрылся чёрными точками-мушками.

— Нет, вот этого нам не надо, — участливо, но строго заявила невидимая Засеева. — Сейчас водички, сядем пряменько, головку наклоним. Вот так, жарко тут — сил нету. Значит, не был у вас Коля Зыков, не сказал ничего. Верю, но вы уж слишком… Брат он вам троюродный, Зибер Сергей, человек был непонятный, царство ему небесное, убиваться так уж не стоит, квартирка вам осталась, все чисто.

Стол вернулся на место, Засеева со своим кренделем успела сесть обратно, но выглядела слегка распаренной. А у меня в голове мерно гудел колокол и ничего не давал сообразить. Справки, дело, царствие небесное, квартира мне осталась… Как это?

— Ну, бумаги вы подписали, это уже, — заверила меня Засеева. — Эта вот, свидетельство о смерти, это — ваше ознакомление с делом, эта — можете забирать тело из морга. Вещи и деньги сейчас достану, всё в целости по описи, будете записку читать? Она вам.

— Если можно, то скажите, — в чувство я не приходила, но стала реагировать на внешний мир, в частности на Засееву. — У меня не укладывается. Как это было?

— Как всегда бывает. Пил сильно ваш Сергей Зибер, — официально вздохнула Засеева. — Соседка подтвердила. Что ни день — гулянки, мужики, девки, музыка с песнями. На карачках однажды приполз весь грязный. Ну ладно, нехорошо так о покойнике. Она же, соседка и нашла его — дверь настежь, висит прямо на веранде — вид страшный. Но опознала, хотя с трудом. У удавленников вид, не приведи Господь, бывает, родные не признают. Все документы на столе, деньги в ящике, это доллары, немного, но были. Рубли прямо на полу валяются, тоже немного, потом куда-то утерялись. Эксперт наш сразу указал на самоповешение, так и оказалось. Проверяли, не сомневайтесь, у нас специальная экспертиза. Записка к тому же имеется, правда мятая, грязная, но на столе лежала. Может, сомневался, думал, а потом решился — хотя был почти трезвый был. Это в экспертизе.

— Записку можно? — попросила я.

— Отчего же нет, читайте, потом отдайте, она в деле, — объяснилась Тамара Игоревна. — Вот вам заодно: ключи, галстук — хотите, сразу выкиньте, это на нем случилось, вот записка и деньги, распишитесь.

Я опять расписалась, уставилась на Мишин галстук, как на ядовитую гадину и взяла в руки клочок бумаги, оторванный и мятый. «Катя, когда ты это получишь, меня здесь не будет … Скажи тете Эрике … А лучше никому не говори …» — только и было там написано отличным почерком Сергея, официальным, у него их было несколько. Каждая фраза обрывалась неоконченная.

— Тете этой Эрике сами дайте знать, — тем временем толковала Засеева. — Она старая, небось. Эрика — имя чудное. Немецкое? Вам она тоже тетя?

— А почему подписи нет? — спросила я Засееву.

— Беда с вами, с родными, — поведала мне она. — Почерк проверен, он писал, Зибер Сергей, к тому же вам, Кате. Вы что думаете, мы бы дело так закрыли? К тому же, Екатерина Дмитриевна, кроме вас и подозревать некого. Деньги на месте, завещание на вас, скажите спасибо, что в Италиях отдыхали, это соседка сказала, а ей — сам покойник доложился, хвастался.

— Я ничего, я только поверить сразу не могу, — я стала зачем-то оправдываться. — Не приходит на ум, почему он?

— Ну, если не верите, то это ваше полное право, — тон Тамары Игоревны изменился, стал почти угрожающим. — Вот вам бумага, пишите заявление на имя прокурора. «Как наследница не удовлетворена результатами следствия.» Он подпишет — ради Бога! Опознаете тело еще раз, вам проведут повторные экспертизы, дадите нужные объяснения, походите по инстанциям, чего-нибудь точно добьетесь. Только не со мной.

— Я вовсе не сомневаюсь, — заволновалась я. — Я просто…

— И скажу честно, тут есть одна зацепка, — признала Засеева. — Тот самый галстук. Все вещички покойного — хоть прямо на помойку, а это — шелк, производство Франция. Правда грязный очень, но по всем показателям — не его, не покойника, чужой.

— Это мой галстук, моего мужа, я Сергею дала, — в растерянности созналась я. — Мы в гости ходили, к моей знакомой, я принесла.

— Ну вот, и это ясно. Теперь и прокурор вам ничего не подпишет, — почти обрадовалась Засеева. — А ваша знакомая, она ведь дала ему от ворот поворот?

— Ну вроде того, — промямлила я, не зная к чему бы это. — Они о книгах говорили, о стихах, о балете. Но ничего такого…

— Ну и знайте, что стерва эта ваша знакомая! А у нас появился мотив — на личной почве, — заявила Засеева. — Ну, царство ему небесное, а вы-то вроде оживели. Вот деньги берите — пять бумажек в долларах США. Через полгода будете оформлять наследство на квартиру. Тело забирать из морга, бумаги оформлять в загсе — это прямо сейчас, вот оно разрешение. Нет, так дело не пойдет!

Слова «тело из морга» полностью развеяли кажущееся равновесие, все у меня перед глазами поплыло и смазалось.

— Эй, Халилов, зайди ко мне, есть поручение, — в уши сквозь набившуюся вату назойливо пробивались чьи-то слова. — Да-да, прямо сейчас.

Сколько-то времени вновь прошло в обильных чёрных мушках и в гадостно прилипшем ко мне стуле…

— У нее брат неродной повесился, Зибер из Пожарского, только сейчас узнала, — толковала Засеева приятному толстому брюнету, вдруг оказавшемуся около меня. — Ты уж съезди с ней, голубчик Халилов, вот бумажки, помоги ей с моргом и похоронами, она поблагодарит. Сейчас сам видишь — вне компетенции, еще в коридоре у нас свалится. Порода у них хлипкая, одно слово — немцы.

Все это шло ко мне, как сквозь вату, но мушки разлетелись, и картинка с Халиловым (кто он такой — неясно) выглядела на редкость чётко.

— Какие же немцы, если она Малышева и Дмитриевна, — вступился за меня Халилов. — Просто женщина тонкая, деликатная, погода жаркая. Пойдемте, я вам все сделаю в лучшем виде, не волнуйтесь.

Дальнейшие передвижения в машине Халилова и его действия по части похоронного ритуала мне остались практически неизвестны. Я ехала, куда везут, делала, что говорят, водитель изредка со мной советовался, но особо себя не утруждал. В любом случае я с ним соглашалась, платила деньги, подписывала бумаги, сидела в каких-то коридорах, а на вопросы в кабинетах отвечал Халилов. Что мы побывали в морге, я узнала, только когда оттуда уехали. Деликатный Халилов меня даже близко не подпустил к страшному заведению, оставил сидеть в машине и приоткрыл форточку. В том усматривался резон — а если бы она, то бишь я, свалилась?

У моего дома я презентовала казенному Вергилию бумажку в сто баксов (о том не стесняясь прошептала Засеева, провожая меня на выход), и мы с ним расстались в самых лучших отношениях. В обмен на купюру Халилов выдал четкую памятку, там было написано, где и как состоятся похороны. Через три дня.

Глава тринадцатая (№ 13)

(печальная и ужасная, но с сюрпризом)

Все три дня до похорон парадом командовала кузина Ирочка, у нее обнаружились внутренние ресурсы и даже какая-то энергия.

— Ой, Катька, ужас-то какой! — отозвалась кузина тем вечером, когда срочно примчалась ко мне. — Никогда бы не подумала! Ой, как тебе худо пришлось, бедная ты моя змейка! Сейчас я сбегаю, надо снять стресс, заодно и помянем беднягу. Что же это он учудил! Ну, никак не верится.

Она же, Ирочка распорядилась деталями, упущенными Халиловым, съездила в похоронное бюро и сдала туда не новый, но приличный костюм, ранее принадлежавший её мужу Борису.

— Не будем мелочиться, но Борьке — ни слова! — определила Ирочка. — Я ему потом что-нибудь совру, скажем, что в чистке испортили или потеряли.

После краткого совещания мы с Ирочкой решили обойтись своими силами и бабушек с детьми на похороны не возить, вот уж ни к чему. А чтобы мама и тётя Рита не вздумали настаивать, то и сообщить им решили после церемонии.

— Конечно, это не по-христиански, утаивать от родных, точнее, троюродных тёток похороны племянника — рассуждала вслух Ирочка, а я не возражала. — Однако христианство запрещает накладывать на себя руки, потом пускай молятся, сколько угодно. У них, кстати, пункт образовался по церковной части, ты в курсе? И вообще могут запросить панихиду, а этого им никто не позволит, потому что самоубийство. К тому же с них станется парней привезти, и ведь не переспоришь. Твой-то маленький, не поймет ничего, а Славке будет не очень, он впечатлительный. Обойдутся наши бабули без панихиды и без похорон, так будет гуманнее.

Поминок решили вовсе не устраивать, потому что не для кого, а насчет места на кладбище — вот пускай займутся бабули в положенное время, это будет их вклад в печальное дело. Насчет тетушек Марты и Эрики у нас возникли небольшие разногласия. Ирочка думала, что надо послать телеграмму, но я просила ее подождать до похорон, ничем существенным своего мнения не объясняя. Кузина слегка поколебалась, но потом уступила, какая тетушкам, собственно, разница? Когда узнают, тогда и узнают — зачем торопиться с таким делом?

У меня были основания повременить, но сообщать их Ирочке я не решилась. Во-первых, потому что история с телеграммой так и осталась для нее тайной, во-вторых, потому что объяснить ничего не сумела бы, а в третьих, сама не понимала, что следовало объяснить. Сквозь общий мрак прорывались даже не соображения, а какие-то догадки с домыслами. Ирке было легче, Сергея она знала меньше, к нашим поискам относилась проще, для нее похороны стали тяжелым, но важным делом, заслонившим ужасный факт внезапной смерти кузена. А мне простые дела и мысли не давались никак, все мешалось. Фатальное и ужасное совпадение текстов из загробной телеграммы и предсмертной записки, нелепая фраза «никому не говори», меня просто преследовала. Может быть поэтому я Ирочке ничего не говорила, зато исправно смотрела свой почтовый ящик, но не находила там ничего.

Я гнала от себя мысли о нелепой телеграмме, потому что она оправдалась совершенно ужасно, но иногда урывками думала о ней. «Не спеши на похороны» — и я ждала дня похорон с дополнительным содроганием. К тому же, если бы я стала думать о телеграмме, то прямым результатом явился бы визит к прокурору, что мне предлагала Засеева. Телеграмма не укладывалась в версию о самоубийстве, потому что мне сообщали о несчастье и похоронах. И кто это был? Или напрашивалась другая версия, тоже неприемлемая: Сергей сделал что-то такое, чего не смог себе простить, и в результате… Нет, ничего подобного я думать не желала, твердила «никому не говори», «смотри почту» и черпала в этих нелепицах не то, чтобы надежды, а нечто вроде указаний. И запрещала Ирочке слать телеграмму в Швейцарию.

Почтовое уведомление о посылке я вынула из ящика в день похорон, непосредственно на них собравшись. Уже при «гробовой змее», с букетом белых лилий, припасенных загодя, я спускалась по лестнице пешком и по дороге открыла ящик почти что машинально. Там лежала карточка с уведомлением, что мне пришла посылка в 3 кг весом. За любым другим получением я, разумеется, зашла бы по дороге, время позволяло, но посылка в три килограмма… Нести ее домой времени не было, везти с собой на кремацию — ну уж это совсем! Но факт прибытия почты взволновал меня до крайности. Я отчего-то была уверена, что мне прислан альбом тети Кристины, но кто его послал?

«Тот, кто слал телеграмму» — гласил точный, хотя безграмотный ответ, и меня он вводил в смущение, доходящее до дрожи. Все внутри раскачивалось и прыгало, вероятное мешалось с невероятным, я ехала в метро, в автобусах, на маршрутном «автолайне», вынимала почтовую карточку, смотрела на нее, как баран на ворота. вынимала другие бумажки, в частности свидетельство о смерти и даже ту самую телеграмму. Все у меня смешалось в голове, как в «гробовой» сумке. Что-то там удивляло и даже волновало, но что именно, никак цепляло, мозги отказывались служить, а я ехала и ехала!

Ну просто черт знает где обосновалась частная похоронная контора, спасибо заботливому Халилову, он сэкономил нам много денег, но не времени. Еще и букет с белыми лилиями доставлял заботы самого странного свойства. Я не учла, покупая охапку лилий, что рядом с цветами на стеблях были бутоны, и в дороге они стали распускаться один за другим. Было шесть траурных лилий — четное число, вдруг стало семь, потом восемь, а около похоронной конторы их уже насчитывалось девять. Я просто замаялась считать цветы и бутоны, хотела обрывать лишние, но потом раздумала, такое занятие в транспорте не лезло ни в одни ворота. Так и пришла в ритуальный дом скорби с неподходящим букетом и в полном разброде мыслей.

Ирка ждала у входа, вот-вот должна была начаться церемония, я забыла про лилии и встала по другую сторону массивных дверей. Они были плотно закрыты, мы вдвоём стояли по бокам, как часовые у Мавзолея.

— Валерьянка у тебя есть? — заботливо осведомилась Ирочка. — Выпила?

— Не догадалась, — ответила я тихо. — Но знаешь, Ирочка, видишь ли…

Ирочка не стала меня слушать, забрала справку о смерти, сложила бумаги в пачку и пошла в контору за угол. Оказывается, ей надо надо было заплатить за урну и выбрать из предложенного ассортимента, меня она решила избавить от последней докуки. И вот, стоя под гробовыми дверями, я стала внезапно соображать и догадываться. Когда Ирина вернулась вместе со справкой, я спросила с волнением, какое число там проставлено, а сама комкала в руке телеграмму — что-то дошло наконец.

— Какая разница? — безмерно удивилась Ирочка. — Ну двадцатое…

— Тогда ничему не удивляйся, — сказала я почти грубо. — И не вздумай голосить!

Ирка открыла рот, что-то хотела сказать, но тут дверь растворилась, и нас пригласили в похоронный зал. Там в цветах и лентах на постаменте стоял гроб, мы приблизились под музыку. И обе чуть не сели на пол, оказалось, что я тоже не подготовлена к зрелищу. «Если телеграмма была от Сергея, то кого мы сейчас хороним?» — преследовало меня всю дорогу нелепое рассуждение, но я вовсе не надеялась получить какой-либо ответ. Даже отдалённо не представляла, что он вообще может быть!

Служительница произносила какие-то слова, а мы с Иркой глазели на покойника в полнейшем оцепенении.

— Катя, ведь это не он, — беззвучно прошептала Ирочка. — Кто это?

— Потом скажу, молчи, — так же неслышно ответила я.

В гробу, в Борькином костюме среди цветов и лент лежал вовсе не кузен Сергей, а профессор Глеб Кузьмицкий. Умереть самой и не встать! Во всяком случае, лицо покойника больше всего напоминало Вариного дядю, если я правильно запомнила. Во сне и наяву! Тот же выпуклый лоб, мясистые губы, все синеватое, оцепенелое, но вполне узнаваемое. Явно подкрашенное. Или у меня случились полномасштабные объемные глюки. А у Ирки — что, тоже глюки, скажите на милость?

— Родные и близкие, пора прощаться с дорогим человеком Сергеем Зибером, — на редкость проникновенно напомнила распорядительница. — Подойдите, положите ваши цветы, попрощайтесь с ним.

— Я не буду его целовать, — шепотом предупредила Ирочка, она почти опомнилась. — Сергея еще туда-сюда. А это вообще не он!

— И не надо, но цветы давай положим, — предложила я. — Все же похороны.

Мы обе на шатких ногах подошли ближе и очень аккуратно положили цветы на гроб, как будто боялись что-то опрокинуть. Вблизи зрелище предстало въявь, я зажмурилась, потом разом открыла глаза. Но все равно в гробу лежал Варин дядя, профессор Кузьмицкий, или меня пора лечить. Электрошоком! Именно в этот момент Ирку прорвало, она заголосила.

— Ой, Сережа, где же он теперь! — причитала она по делу, но в рамках церемонии. — Куда он делся? И что же нам теперь делать?

— Уведите девушку, а то может кинуться, сейчас гроб закроем, — деловито сказала служительница. — Венок оставляем или с собой берем?

— Зачем нам венок? — я нашла время и силы удивиться.

— Некоторые берут, потом несут на кладбище, — объяснила женщина. — Вы как? Берете?

— Упаси Боже, нам не надо, — проговорила я. — Пусть у вас останется.

За разговором о венке я упустила из виду Ирочку, она замолкла и мгновенно куда-то делась, по крайней мере скрылась из виду. Искать ее времени не было, гроб спешно закрыли, потом он плавно отъезжал в вечность, кто-то должен был присутствовать. И я проводила Глеба Кузьмицкого в последний путь одна. Ноги меня почти не держали, соображалось худо, я только мельком пожалела, что Варечки здесь нету — все же ее дядя отправлялся на поля мифических асфоделий. Без родных и близких, в чужом костюме, но с букетом из девяти лилий!

— Катька, это уже слишком! — гневно заявила Ирочка, когда я выбралась из зала прощания, она подхватила меня по руку и куда-то тащила. — У меня ум за разум зашел! Кого мы с с тобой похоронили, ты знаешь? А Сергей где? Если они перепутали, то почему ты молчала и мне запретила? Сошли мы с ума обе, что ли?

— Ириш, давай выберемся на волю, — взмолилась я. — И сядем.

— Очень возможно, что за такие штучки и сажают, — мрачно предположила Ирка. — Вот мы и сядем за присвоение трупа! А что Борьке сказать? Что мы похоронили чужого дядю в его костюме? Нет, скажи, ты знаешь, кто это?

— Вот лавка, садись, и я скажу, — я постаралась успокоить взволнованную кузину, но было трудно, сама я тоже была далека от нормального состояния. — На самом деле это и есть чужой дядя, той самой девицы Вари, которая меня во Флоренции забыла.

— Нет, Катька, перестань говорить ерунду! — возмутилась Ирочка. — А Сергей, он где? Во Флоренции, по-твоему, в усыпальнице Медичи?

— Я так понимаю, что жив наш кузен Сережа, — сказала я с большим трудом. — Он мне телеграмму прислал, вот она. В Италию.

— Нет, Катька, ты явно тронулась умом, — с огорчением рассудила Ирочка, потом честно прибавила. — И я тоже. Почему молчала, надо было…

— Надо было маму привезти с тетей Ритой, — вспомнила я. — Уж они бы не смолчали, они бы потребовали нужное тело, еще и костюм стащили с чужого покойника.

— Представляю себе, — давясь, сказала Ирочка. — Чтобы добро не пропадало.

И тут нас обеих настиг постыдный припадок смеха на похоронах. Хорошо, что мы успели отойти от ритуального бюро и не захлебывались смехом со слезами на глазах у других провожающих. После дружной истерики мы с Ирочкой, не сговариваясь, добежали до ближайшей забегаловки, купили там среднюю бутылку джина и освоили на цементном парапете неподалеку. Рядом валялась пустая тара и обглоданные рыбьи хвосты — идиллическая утренняя картинка. Пили мы из горла за упокой души и за здоровье, но кроме того упорно молчали.

Потом как-то само собой поймалось такси, мы влезли, назвали мой адрес и просидели всю дорогу в задумчивости. Только у самого дома, я попросила завернуть к почте и подождать минуту. Еще через десять минут мы доехали до подъезда в дымину пьяные обе, но с тяжелой посылкой в обнимку. Два раза я ее роняла на площадке, но уверяла Ирочку, что там нечему биться, честное благородное слово! Ирочка упорно не верила моим словам, и тихо ойкала каждый раз, когда пакет валился из рук.

— Кофе и холодный душ! — заявила я, с трудом закрыв за нами двери. — Немедленно! Иначе — белая горячка!

— А я не хочу! — капризно протестовала Ирочка. — Пускай это будет пьяный бред, я согласна!

— Нам посылку надо посмотреть, дурочка! — объяснила я с трудом. — Потом можешь напиться обратно, и я с тобой заодно, поняла?

— Нет, я ничего я не понимаю, но как хочешь… Ты всю жизнь со мной обращалась, как с идиоткой! — на Ирку нашли пьяные слезы, и она, хлюпая носом, отправилась в санузел.

Тем временем я проследовала на кухню и с третьего раза включила плиту, взорваться нам было в самый раз по пьяному делу. В довершение всего остального. Кофе тоже откуда-то взялся, и даже чайник закипел. Пора было звать кузину из домашнего вытрезвителя.

Хорошо, что Ирочка не догадалась запереться, а то бы… Я нашла кузину непосредственно в ванне, полностью одетой, но воды там почти не оказалось, потому что пробку она не нашла. Ирка сидела в мелкой лужице и плакала от обиды. Опять же нет худа без добра, пока я волокла Ирку из ванны, то почти протрезвилась сама. Холодной воды нам с «гробовой змеей» перепало немало, потому что Ирка активно сопротивлялась, заявляя, что ванна еще не принята.

В конце концов все утряслось, халаты я нашла, мы успешно переоделись, кофе проглотили сначала холодным, а потом вскипятили еще раз. (Как в анекдоте про Сонечку.) Ирка перестала обижаться на несправедливость и успокоилась, мы обе согласились, что пить надо меньше, и тогда все образуется.

И вот настало время открыть посылку с того света, по крайней мере так считала кузина Ирочка. У бедняжки все смешалось в голове, она упорно держалась за мысль, что Сергея нет в живых, а покойник был перепутан в морге. То, что я его опознала, для Ирины доказательством не явилось, она раза четыре указывала на справку о смерти Сергея, и толковала, что там все написано русским языком. Пришлось плюнуть на ее мнение и вскрыть посылку самой. Ирка только смотрела на пакет с невыразимым ужасом, по всей видимости, она боялась, что оттуда извлечется нечто загробное.

Первым делом из посылки извлекся альбом, переплетенный в сафьян, и я нисколько не удивилась, даже открывать не стала. Еще там был заклеенный конверт с бумагами, а сверху лежало письмо, адресованное мне. Его-то следовало прочесть в самую первую очередь.

«Катя!» — гласило письмо на бумаге в полоску, отчасти знакомой. — «Когда ты получишь все это, меня здесь не будет. Я наделал сам не знаю каких дел, и теперь нужно срочно прятаться. Пускай остальные документы полежат у тебя, спрячь хорошенько и никому ничего не говори. Посмотри сама, в альбоме вроде то, о чем шла речь. Хотя я не уверен, потом покажи Ирине.

Если кто-нибудь станет меня искать, ты ничего не знаешь, иначе будет плохо. Наверное, мы встретимся у тети Эрики, только не знаю, когда. Альбом возьми с собой, а сведения выпиши себе отдельно, если ты со мной согласна. Сергей.»

Ирочка тоже читала письмо, потом я предъявила телеграмму и подробно пересказала содержание бумаги, сошедшей за записку самоубийцы. Совпадение ключевых слов в двух текстах полностью убедило меня, но у Ирки оставались сомнения. Я сама путалась во временах, описывая Ирке, как Сергей сначала писал черновик, потом письмо, шел на почту совершенно живой, отправлял посылку, далее шел домой, где валялся черновик. Там кто-то его напугал, и Сергей скрылся, но успел дать мне телеграмму в Италию следующим днем. На посылке значилось 19-тое число, на телеграмме — 20-тое. Покойники телеграмм как правило не дают. В справке обозначено, что смерть наступила в ночь на 20-тое.

Но Иришке никакие вычисления не помогали. И кто бы ее винил? На бедняжку кузину факты обрушилось сразу: чужой покойник в костюме Бориса, нелепая телеграмма под странным числом и загадочное письмо, пришедшее по почте в день похорон, притом в посылке.

— Катюша, а может, посмотрим, что там есть еще, — предложила Ирочка, по всей видимости, мои рассуждения ее утомили. — Ну альбом — это ясно, ты мне говорила, его мы можем отложить. Не горит. А еще, видишь, тут есть конверт, давай посмотрим.

Я поняла, что сознание кузины Ирочки почти отключилось от реальности, и напрягать ее не следует. Пусть думает, как хочет и смотрит, что пожелает. Мне самой конверт из суровой бумаги представлялся совершенно нежелательным, и вскрывать его не хотелось примерно так же, как идти к Сергею тем ужасным вечером — не хотелось, и все тут. Будь моя воля, я бы спрятала посылку в укромное место не открывая, тем более, что в письме точно указано «спрячь». А не «смотри».

Но Ирочка решила иначе, и вынула из конверта точно такую же папку, какую я видела накануне — на ней было крупно напечатано слово: ДЕЛО. Только еще и УГОЛОВНО-ПРОЦЕССУАЛЬНОЕ, и что-то там было написано от руки очень неразборчиво. А когда Ирина открыла папку, на нас обеих глянула подборка цветных фотографий столь жуткого вида, что впечатления в похоронном зале стали выглядеть бледно. Мертвое тело в этом ДЕЛЕ валялось на полу в крови посреди жилого помещения, и вид его приводил в содрогание, несмотря на прошедшие двадцать лет.

ДЕЛО было начато в восемьдесят (каком-то) году по поводу убийства некоего гражданина Бонифатьева, причем работал этот мертвый гражданин непосредственно в ЦК ВЛКМ. Такие скупые сведения мы с Ирочкой вычитали в начальных фазах дела, затем в отупении глянули в конец и обнаружили, что убийца не найден, но и дело не закрыто. Оно само собой иссякло и кончилось на какой-то промежуточной бумаге без выводов и отчетов.

Почти в полном молчании, мы захлопнули папку, засунули ее обратно в конверт и положили под стол, резонно полагая, что на столе такому не место. Далее, не сговариваясь, посмотрели в тетин альбом, нашли там то, что искали, ничуть не обрадовались, но альбом я тщательно спрятала в шкаф. Затем принесла их кухни полбутылки мартини и отмерила нам по порции.

— Так мы сопьемся, — предупредила Ирочка, но вылила в себя хороший глоток. — Кать, ты пей тоже, а что будет, я не знаю. Какой-то полный кошмарный ужас выходит, как тебе кажется?

— И мне так кажется, — согласилась я. — Главное, чем дальше, тем непонятней. Откуда Сергей взял эти ужасы и зачем мне послал? Или у него впрямь крыша съехала?

— И чужой покойник примешался, — напомнила Ирочка. — Слушай, а может, он и есть тот убийца, которого тогда искали и не нашли?

— Это как? — не сопоставила я. — Почему он убийца?

— Он, может быть, сто лет прятался, а Сергей его раскрыл, — смело предположила Ирочка. — Тогда он пришел к Сергею домой и повесился, ну отомстил, вроде бы. Все равно это лучше, чем посадят пожизненно.

Глава четырнадцатая (№ 14)

(в которой становится ясно, что своими силами обойтись не удастся, и наконец происходит явление главного героя…)

Вот наконец я добрела в своем повествовании до самого деликатного момента. Начинается повесть о том, как я привлекла друга Валечку — пускай он меня простит, если сможет, потому что секреты были отнюдь не мои.

Утро наступившего за сим дня застало меня в дороге, солнце успело позолотить первыми лучами кроны древес, но не набралось палящей губительной силы, а я уже ехала в одной из первых электричек. От Савеловского вокзала, по направлению к платформе Хлебниково. А там, как Бог пошлет, и друг Валя подсобит.

Естественно, что за множество бурно прошедших лет я успела забыть, как попасть к другу Вале в хибару на озере, где он в незапамятные времена служил сторожем и пил портвейн с утра до ночи. Именно туда черт (или некто более изощренный) привел меня однажды в горький момент жизни. Повинуясь странному вдохновению, я приехала к Вале просить о помощи в сложном переплете жизненных обстоятельств. Почти ни на что не надеясь, приехала просто, как крикнула “Караул!” Именно то самое движение смятенной души перевернуло наши с Валькой жизни кардинальным образом, хотя и не сразу.

И вот прошедшей ночью я смутно осознала, что можно опробовать подобное магическое действие. Нечто вроде заклинания «Дерни за веревочку, дитя мое, и дверь откроется!» Что-нибудь да откроется. Следует заметить себе в оправдание, что иных способов справиться с бредовой ситуацией я не нашла, а что-то делать было необходимо для душевного здоровья.

Я ехала летним утром, солнце слало низкие лучи в немытые окна вагона, народ еще не набрался, а я припоминала сложный маршрут от станции Хлебниково и репетировала, что сказать другу Вале, как побудить его к действию и одновременно сохранить чужие секреты.

Это декаду лет тому назад неверный друг Валечка был обычным забулдыгой дворянского происхождения, я везла ему сто рублей и за них предполагала требовать почти чего угодно. Хотя поручиться за результат никто из нас не мог, деньги могли пойти на портвейн и все тут. Но я рискнула и выиграла, даже позволю сказать, что выиграли мы оба.

Я ехала, за окном бежал подмосковный пейзаж, а мне просились на ум сопоставления прошлого с настоящим. Как и в первый раз, я нынче рванулась на станцию Хлебниково под влиянием ночного импульса — как камень из катапульты. Тогда у меня потерялась подруга Вера, исчезла с концами, и никто не имел представления, куда она делась. (А кто знал, тот молчал и притворялся, что тоже не в курсе.) Милиция взялась ее искать, но с прохладцей, и я в панике просто не знала, жива подруга или уже нет.

К Валентину я ехала тогда с призрачной надеждой, мнилось, что он сможет зацепить кончик одной темной и очень неверной веревочки. Теперь я ехала к бывшему компаньону, с которым мы прошли славный путь в агентстве «Аргус». Валентин учредил контору в целях частного сыска и преуспевал до самых последних времен. Я одно время пристроилась к «Аргусу» сбоку и вела отдел семейных консультаций, в основном пользовала обманутых и растерянных жен. Время от времени дружок Валя привлекал меня к сыскным делам, но никогда не благодарил потом — результат неизменно выходил самый удивительный. Поэтому Валя, в прошлом преуспевающий частный сыщик, пользовался моей помощью с большой оглядкой и не всегда был откровенен. Так уж получалось, с моей помощью его дела неизменно выворачивались наизнанку. Друг Валя мотивировал странный результат отсутствием мозгового вещества у компаньонки Кати. Наверное, он был прав.

Нынче я ехала с проблемой неизъяснимой, причем к сыщику отставному. Помнится, что Эркюль Пуаро и патер Браун все время выходили на пенсию, почти в каждом из романов, так же поступил и друг Валя. Еще раньше я слышала, что «Аргус» дышит на ладан, а по дороге в дивную Флоренцию выслушала от девицы Варечки предложение поделить останки, а друга Валю элегантно выставить вон. Тогда я отказалась.

Теперь я везла отставному другу Валечке кошмарное ДЕЛО и сломала несуществующие мозги в попытках приличного к тому объяснения. Мне скромно хотелось, чтобы Валентин взялся за раскрутку дикой истории, происшедшей со мной, Варечкой, кузеном Сергеем и покойным дядей, но! — будучи в неведении об основных событиях и целях расследования. Я сама не много понимала и совсем не была уверена, что недавние события и персонажи хоть как-то связаны между собой, далеко и отнюдь — нет! Мне всего лишь мерещилось. Хотя мёртвый дядя Кузьмицкий, оказавшийся на месте кузена Сергея, наводил на конкретные мысли. Если не померещился.

При том при всем на данное время девица Варя считалась для бывшего директора Вали непосредственным шефом, поэтому вряд ли он мог рассчитывать на персонал и машинный парк почти утерянного «Аргуса». Я собиралась вновь нанять друга Валю в качестве частного сыщика-одиночки, но так, чтобы ему захотелось работать даром — еще одно новшество! Денег на оплату изощренных трудов у меня практически не выделялось, Валя должен был потрудиться из чистого, бескорыстного интереса.

Принципы обращения с неверным, но отставным компаньоном, со старым ненадежным соратником, с близким другом, а также лукавым сообщником, мыслились примерно такими: и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Надлежало сохранить тайну и деньги, но заручиться профессиональной помощью детектива-профи, многоопытного и хитроумного друга Валентина. Однако в отличие от прошлого, первого и полузабытого раза я была твердо уверена в одном. Выставить меня вон Валька не посмеет, скажет много чего интересного, но шанса вернуть «Аргус» не упустит. Теперь я ехала в роли дьявола, заранее купившего душу, а не с первичным аморфным предложением. Соблазн вернуть проигранное никому ещё преодолеть не удавалось — поэтому я ехала почти весело. Хотя с чего мне веселиться, сказать было трудно, я везла Валентину чудовищную уголовщину вперемежку со своими скромными достижениями.

Однако мысль о том, какие именно подробности надобно утаить от друга Вали, веселила меня несказанно, в отличие от самих подробностей. Собственные нехарактерные эмоции меня так же слегка смущали. Веселье на похоронах — вещь известная, смеются на поминках даже убитые горем родственники, так прорывается животная радость, что мы-то живы! А нам с Ирочкой вполне позволительно порадоваться тому, что кузен Сергей не умер, не правда ли? Не могла я, хоть застрелите, печалиться при мысли, что он жив, а в гробу лежит Варин дядя. Изумляться, это сколько угодно, даже пугаться грядущих последствий кошмарной путаницы, ломать себе голову — это пожалуйста! Но скорби я не испытывала, места для нее не нашлось, или она целиком ушла на оплакивание бедного кузена Сережи. На долю чужого дяди не осталось, увы, ничего, кроме недоумения. Вот такой выявился психологический феномен.

Электричка тем временем плавно подкатила к платформе Хлебниково, я выгрузилась и тут же стала перед старейшей из проблем. Хоть убейте, никогда не помнила ни номера автобусного маршрута, ни остановки, от которой сложный путь вел к искомому озеру. На сей раз и автобусов не стало, за бурно прошедшие годы они обанкротились и практически отменились. Мало того, что я не знала, куда мне ехать, так и непонятно было на чем. Но как известно, из любого положения имеется выход, стоит только поискать.

Отбросив ложную гордость и не боясь показаться идиоткой, я стала приставать к местному населению с вопросами. Почти как во Флоренции, когда я так долго и страстно искала вокзал. Преимущество состояло в том, что я спрашивала и получала нужную информацию на знакомом языке, хотя иногда ответы звучали неформально.

— А сядешь на музырю, барышня-женщина, — сказал мне весьма пьяный дедуля. — Она и доедет до озера того, скажешь только, что у конбазы слезать станешь.

— Это он маршрутку имеет в виду, — подсказали лоточницы. — Видишь «автолайн», его у нас «музырей» зовут, потому что у владельца фамилия такая. Он тут у нас избирался куда-то, потому так прозвали.

Я кивнула всем в знак благодарности и пошла к маршруткам в облегчении сердца. «Музыря» оказалась отнюдь не новым бранным словом, а нерукотворным памятником владельцу предприятия. И то хлеб, иначе я растерялась бы вконец. «Автолайн», он же «музыря» долго влек меня по неведомым местам, и я уже отчаялась попасть к Валентину тем утром и вообще в тот день. Рисовались, как со сне, досужие варианты, а именно. Вот маршрутка «музыря» завозит меня в глухие места, откуда назад пути нету. Там меня встречают лихие люди, натурально грабят, несмотря на светлый божий день. Затем обнаруживают содержимое пакета и принимают за разъездную Тамару Засееву. Дальше — тишина!

— Кому у конбазы — вот она, — заявил водитель, и маршрутка стала посреди шоссе.

Хочешь, не хочешь, приходилось выгружаться. Я вышла и только на краю поля зрения увидела полоску воды. По всей видимости, это было Валькино озеро с обратной стороны. Совсем рядом с шоссе за загородкой паслись и гуляли кони, по невидной тропке вдоль берега шагом ехал всадник на громадной серой скотине, и я догадалась пристроиться ему в хвост. А то бы точно ушла бы не в ту сторону, очень уж непривычными выглядели окрестности, если войти в них с обратной стороны. Всадник благополучно обвел меня вокруг водной глади, я даже успела полюбоваться на заросли водных лилий, затем видимая часть кентавра незаметно растворилась в подлеске, а я наконец вышла к памятной хибаре.

Слёзы едва не подступили к глазам, такой она показалась родной, угрюмое строение из красного кирпича с редкими зарешеченными окнами. Сюда мне доводилось приходить в смятении чувств, и уходить в надежде, правда, всегда омраченной сомнением в Валькиной добросовестности. Но отнюдь не на этот раз! Если Валентин не побоится вступить в игру, то стараться он будет для себя, следовательно — на совесть.

Погруженная в моральные приготовления, я обошла мрачную обитель кругом и встала перед входом: такого хитрого крылечка здесь раньше не наблюдалось. К кирпичному остову хибары был приклеен некий аппендикс ангарного вида, а его перегораживала поперек внушительного вида решетка.

«И что это такое Валя у нас бережет?» — задался сам по себе вопрос. — «Уж не сидит ли он, как Кащей, на чужом злате-серебре, не укрывает ли движимость от налоговой полиции?» Очень мне стал неприятен такой поворот событий, шансы на успех сильно понижались, но кнопку с вызовом я быстро обнаружила и смело в нее ткнула.

— Не верю глазам своим! — раздался искаженный голос. — Ты ли это, прелестное дитя?

— А ты угадай с трех раз, — предложила я.

— Увы, я угадал, — проговорил голос со знакомыми интонациями. — Неужели, и ты, Брут?

— Нет, я одна, — ответила я, начиная сердиться. — Никаких Брутов с собой не взяла, он тебе мерещится. Мог бы открыть свои дурацкие врата!

— А я не один, — хамски возразил Валька. — Со мною дама.

— Я даже знаю, какая, — наобум заявила я. — Но вам не помешаю.

— Неизбывная печаль о былом, она всегда со мною, — подтвердил Валька, и в решетке звякнуло. — Входи, раз взяла на себя напрасный труд.

Я оттолкнула решетку, прошла по короткому и темному проходу, пнула ногой тяжелую дверь, закачавшуюся в полутьме, и оказалась в высоком двухэтажном помещении. Посреди темноватого холла начиналась лестница, а с верхнего этажа лился дневной свет. Около дверей стоял друг Валечка и с помещением никак не гармонировал. Оказался он в затрапезной клетчатой рубахе, в измятых висящих штанах, а на лице друга я заметила не однодневную щетину.

— Как у тебя здесь стало противно, — заметила я без приветствия. — Чуждым духом пахнет.

— А сам-то я каков? — глумливо отозвался Валька. — Знал бы, что станешь привередничать, то не пустил бы.

— А я бы сама сюда — ни ногой, — заметила я, озирая преображенную хибару. — Но вот…

— И не договаривай, — уныло произнес Валька. — Тебя упросили, сказали, что пропадает друг твой Валя, надобно его спасти. Мерси, крошка. Я знаю твое доброе сердце и сговорчивость, особливо, когда просят очень нужные лица. Валяй, спасай отверженца, я потерплю.

— Больше мне делать нечего, — ответила я грубо. — И вообще, зря ты держишь гостью у дверей, налил бы глоток нарзану, отставной козы барабанщик!

Жуткое оскорбление выскочило само и внезапно, но видеть униженного Вальку я не могла. Это уж извините, пусть он лучше вытолкает меня в шею!

— Эй, дитя? — в глазах друга Вали возник интерес. — Ты ко мне с чем таким завалилась? Ну, извини, я подумал о тебе плохо.

Объясняться в дверях мы больше не стали, Валька провел гостью в прилично оборудованную, но запущенную кухню, где мы расположились. Глоток нарзана был предоставлен и выпит, Валька уселся за стол напротив и отсыпал пару ядовитых комплиментов. Мол, наконец-то появилась во мне осмысленность, но пропало главное очарование, ореол тупой невинности.

— А теперь, прелесть моя, если ты скажешь, что пришла за тем, чтобы мы с тобой вместе взялись за почти покойный «Аргус» и преобразовали его по предложенному плану, — начал Валька легко. — Конечно же, упомянешь, что предлагать станет девица Варя Вадимовна, поскольку она особа, приближенная к телу. И знаешь, что тебе предстоит?

— В шею вытолкаешь, — предположила я.

— Не угадала, — мрачно заявил Валька. — Я тогда подумаю, что жизнь прожита зря. Что я в тебе ошибся и ни черта не понимаю вообще. Но заметь, соглашусь. Заплачу горько и соглашусь.

— Не пугай меня, Валя, — ответила я. — Я приехала от себя лично, заказать работу на основах строгой конфиденциальности. Или это тебе мелко?

— А я человек подневольный, — закапризничал Валентин. — Куда я без спроса, без начальства? Халтуру зовешь делать, крошка? Хорошо заплатишь? А мне не надо, я теперь сторожу здесь архив. Денег беру из закромов, сколько хочу. Хочешь нанять меня на время, обратись к девице Вадимовне, если ты с ней поладила. Ежели начальница санкционирует, то ради Бога, а я потом досконально отчитаюсь.

— Я бы рада, хотя в последнее время мало ее вижу, — сказала я. — Но может посмотришь все же, работку-то. Потом спросишься у Вари, милейшая девушка, между всем прочим. Уж она-то мне не откажет.

— А Паша тоже в курсе? — пошел напролом Валька. — А то ведь… Свяжешься с вами, с подколодными, потом локти кусать приходится.

— Захочешь, поставишь, — ответила я. — Что-то ты, сыщик хренов, стал сильно пуглив. С нервишками как у нас? Не шалят в последнее время?

— Ты, дитя мое, что-то страшное замыслила, — предположил Валька. — Давай показывай работу. У тебя ее, как я посмотрю, целый мешок.

Договорившись в принципе, мы вздохнули с облегчением и развернули ДЕЛО. Я еще раз глянула на фото с мертвым телом в коридоре, убедилась, что гаже я не видела ничего, и оставила сыщика Валю изучать ДЕЛО в одиночестве. А сама уставилась в потолок

— Ну и зачем ты притащила эту мерзость, глуповатое дитя? — поинтересовался Валентин какое-то время спустя. — Скажу сразу и бесплатно, сие художество украдено из секретного архива МВД, за что полагается отдельная уголовная ответственность.

— Я ничего не крала, — успокоила я друга. — Оно по почте пришло своим ходом. Но я при догадке, могу поделиться.

— Ты сначала скажи, зачем мне твои догадки, — сказал друг Валя не без интереса, но с сомнением. — Вернее, назови сумму прописью и присовокупи условия. «Чего ты хочешь от меня?», как сказал Руслан голове без мозгов.

— Он «с гордым видом усмехнулся» кроме всего прочего. А у меня вместо того имеется смутное ощущение, — сказала я, тщательно подбирая слова. — Что эта штучка имеет отношение к нашей знакомой девушке. Какое именно: вот тебе сумма прописью и условия. Берем?

— А подробнее можно? — спросил Валька, и зачем-то огляделся вокруг.

— А вот этого нельзя, — с грустью доложила я. — Торг неуместен, сожалею.

— А ты уверена? — опять забеспокоился Валька.

— Как тебе сказать, — вздохнула я. — Вот из-за этой мерзкой папки один человек повесился, а другой исчез безоглядно. Это точно.

— Однако ты вещаешь, дитя мое, как девица Кассандра, — заметил Валька и нахмурился. — Темно и страшно.

— Работа у нас такая, у юных прорицательниц, — пояснила я. — Но могу обменяться, ты выяснишь, а я объяснюсь, но не раньше.

— Извини, дитя, а ты мне голову не дуришь? — вдруг спохватился Валька. — Лучше бы рассказала, а то мне что-то не верится.

— Я бы рада, но ты всё равно не поверишь, — ответила я. — Если я наговорю такого… Что искала ключи от секретного кода, соблазняла иностранного миллионера, разгадывала шифрованные телеграммы и в результате указанных действий получила с того света эту папочку. А дернешь за веревочку — получишь искомую девушку.

— Ну, это ты определенно передозировала скверных романчиков, — заявил Валька. — Хорошо, не буду тебя пытать, а то насочиняешь — уши завянут. Материалец богатый, если конечно, ты не пальцем в небо ткнула. Однако, проверить можно, что мы теряем кроме, своих цепей? А если, паче чаяния выиграем, то чего ты хочешь, крошка? Метишь на место девицы Вадимовны?

— Да упаси Бог! — вырвалось у меня, потом я поняла, что настало время бросить последнюю гранату в Валькино окошко. — Просто Паша попросил меня посмотреть за девочкой, так вполглаза. А одна я не справляюсь, только это секрет. Никому не говори.

— У тебя, дитя мое, мания величия, — отозвался Валька. — Ты просто не так поняла. У них деловой альянс — Паша видит для девицы Варвары большое будущее. Готовит в крупные мегеры на политическом поприще. С чего бы ради он стал ее проверять? Тем более, ты тут причем, тебя он давно списал со счетов.

— Ему, конечно, виднее, — ответила я. — Но сегодня какой день, суббота? А в понедельник Алла приезжала ко мне на дом и передавала просьбу супруга Паши. Он велел узнать, отчего наша девушка ходит, как в воду опущенная.

— И тебе померещилось, что из-за этого? — спросил Валька, постукивая пальцем по закрытой папке с ДЕЛОМ.

— Примерно, — кратко ответила я. — Меня удивило случайное совпадение множества фактов и событий. Вот я и приехала к тебе проверить, имеется логическая связь, либо нет?

Так мы и договорились, что Валька работает до первого результата. Выявляет причастность — работает дальше, не выявляет — высылает мне почтой грязное дело, присовокупив к нему нелестное письмо. Мы с ним еще попили чайку, покалякали о днях минувших, поделились детскими проблемами и расстались, почти как чужие люди. Скажу по секрету, по-моему, мы друг дружке не понравились, но выбора ни у кого не было.

Приходилось считаться с фактом, что и на этот раз Провидение назначило нас партнерами в сложных делах не потому, что более подходящего никому найти не удалось, а потому что иных не случилось и не предвиделось. По старому принципу, гласящему, что лучше хрен, чем ни хрена.

Глава пятнадцатая (№ 15)

(в которой все возвращается на круги своя…)

Долго ли коротко я проездила по окрестностям столицы, но день искрошила полностью, как-будто ездила менять нитки на картошку. Летний жаркий день прошел в духоте, толкотне и крайнем моральном неудобстве. Насчет ниток и картошки, это бабуля Глаша любила вспоминать, как она в войну спасала себя и девчонок от голода, иначе они не выжили бы на скудные иждивенческие карточки. Вот и я плелась в тот день к дому, отягощенная плодами своих трудов и измотанная донельзя.

Захвативши по дороге пару пирожков, я съела их дома в полной рассеянности, сжевала, как сырую картошку. Ни Сцинтия, ни Саша впрок тоже не пошли, зря я теребила рукопись, одно лишь расстройство происходило из того. По всей видимости, в их строгой цивилизованной жизни никто ниток на картошку давно не менял, поэтому сложные душевные состояния у нас не совпадали.

Авторы пытались доложить мне и миру, что отсутствие женственности, это и есть наследие матриархата. А именно: вот когда женщина понимает, что в ее жизни мужчина не самое главное достижение, тогда ценная женственность и пропадает. В подобном состоянии жили наши допотопные прародительницы, догадалась Сцинтия, во времена давно минувшего матриархата. А драгоценная женственность, сие есть ничто иное, как зависимость от мужчины, возникшая несколько тысяч тысяч лет тому назад, ставшая частью культуры и быта.

Какой там, к чертям матриархат, милочки! Когда он был, говорите вы мне? Это я мысленно, хотя и с явной ленцой возмутилась. Бабуля Глаша меняла нитки на картофель не более полувека назад, справлялась без мужика, и о нем не помышляла, разве что крайне негативно. Или мы в у себя России так отстали от течения мировой цивилизации, что встретились на витке? Мы туда, а они уже обратно? Вот, например, бабушка Глаша ни одного мужика в грош не ставила, хотя идеализировала покойного деда Феликса. Это был элемент культуры в ее жизни. Жизнь отдельно, культура — сама по себе.

Вот так ничего у меня не вышло с работой, а когда жара спала, я отправилась ходить на стадион. Тем временем солнце садилось за деревьями в розоватую дымку, говорили, что от страшных пожаров вокруг. И настроение у меня тоже обреталось примерно в той же гамме — «фин де сьекль», а именно, в тускло серо-розовой, с дымом на горизонте. Я не очень понимала, что я наделала и зачем, посему в мыслях явно присутствовал элемент декаданса. Однако непонимание не мешало думать, что мешок картошки я все же принесла.

Еще менее я поняла явление ближайшей соседки среди стадионной публики с собаками. Тетенька Нина Сергеевна явилась внезапно, нервно озиралась и искала меня. Ну просто день различных чудес!

— Катерина Дмитриевна, — сказала она, пробежавши добрые полкруга и запыхавшись. — У ваших дверей сидит какой-то подозрительный человек. Я хотела сразу в милицию, но потом подумала… Может быть, это ваш знакомый?

— Вполне может быть, — ответила я в задумчивости. — Пойдемте, посмотрим.

Странную пару мы представляли, бредя обратным путём сквозь аллеи. Соседка выступала в кошмарном летнем платье, а я шествовала рядом в шортах и майке. Складывалось впечатление, что старшая дама ведёт младшую за ухо из неприличной компании. Так на нас и смотрели. Я-то почти догадывалсь, что за жуткий тип сидит у моих дверей, но соседку радовать не спешила. Если моя догадка оправдается, у нее будет возможность проявить такт и деликатность.

— Знакомьтесь — это мой муж Миша, — с удовольствием заявила я, добравшись до площадки. — Приехал из Цюриха, прошу любить и жаловать.

— Очень приятно, — сдавленным голосом пролепетала соседка. — Добро пожаловать. То-то я смотрю, мальчик у вас больше на папу похож.

— Вы так находите? — ответил польщенный Миша и встал со ступенек во весь рост.

Бедняжка Нина Сергеевна только пискнула в ответ и спешно скрылась за своими дверями. Что и говорить, первая сцена явления блудного мужа удалась на славу. Далее настало время сказать Мише «здравствуй» и пригласить его в новый свой дом. (Ведь так и знала после сообщения Аллы, что он приедет!)

Что касается соседки, то понять было ее вполне возможно, даже более того. С новоотпущенной ассирийской бородой Миша-старший разительно походил на Карабаса-Барабаса, смотреть на него без содрогания либо без привычки было практически невозможно. Я еще в Цюрихе начала привыкать, но после перерыва и то опешила. А знала бы тетенька Нина Сергеевна, что сей грозный муж мог с полным основанием подозревать жену в неверности, то срочно звонила бы в милицию, чтобы спасти жизнь беспутной мамаши ради маленького сына.

— Катюша, здравствуй, я только что приехал, — стал объясняться Миша, заходя в квартиру и озираясь. — У тебя здесь чудесно, а где малый?

— С бабушкой на даче, — кратко доложила я. — Хочешь, съездим?

— Конечно, съездим, — обрадовался Миша и надолго замолчал.

Темы собеседования внезапно исчерпались. По этому признаку, а так же по немногим произнесенным словам, я прочитала, как по книге, что бульварный роман, сочиненный мною недавно, совершенно точно произошел в реальной действительности. Ничто иное не могло бы столь резко изменить Мишино поведение, таким робким я его не видела с жениховских времён, вернее будет сказать, с тех пор, как пригласила его жить к себе на легальных основаниях. Могла поставить весь цюрихский клад против единственной ржавой копейки, что Миша находился в курсе того, где именно я ночевала во Флоренции. И его следующая фраза все поставила на место.

— Катя, ты хочешь, чтобы я вернулся? — спросил Миша, не выпуская из рук мешка. Не случись одностороняя встреча на флорентийском вокзале, то он бы явился, не спрашивая о моем согласии.

— Не знаю, — сказала я честно. — Но давай сначала чаю выпьем.

Ни в одном романе, ни в художественном, ни в бульварном, я не читала о такой ситуации: мы оба просто оказались как на необитаемом острове, а не в своем доме. И будто познакомились вчера, поэтому не имели общего языка и навыков обращения. Другая жизнь началась внезапно, вернее, передо мною сидел прежний Миша, дозамужний, только еще более неуверенный в своих правах. И я на самом деле не знала, чего бы мне хотелось в связи с ним.

Мы пили чай, говорили о Мике и о тетушках; Миша долго толковал о своих планах по части цвета и и линии; поминал нелестным словом Малевича, тот, оказывается, страшно сбивал его с толку. Даже для Юры Громова нашлось место за нашим чайным столом, но и только. Главная тема дня, Мишин внезапный приезд и заданный им вопрос — так и осталась полным табу. Не получалось.

День тем временем полностью угас, за окнами стало темно, чай плескался в желудках, а нужных слов, хоть застрелись, ни у кого не находилось.

— Можешь спать у Мики в комнате, — наконец сказала я с трудом, будто камни ворочала. — Или на диване, как хочешь.

— Здесь? — спросил Миша с большим удивлением.

— Не на кухне, разумеется, а в гостиной, — пояснила я. — На дачу лучше ехать с утра, а то будет жарко.

Не знаю, сколько бы еще длилось молчание, оно было не тяжелое, оно было естественное, но полное. Посреди бесконечной паузы телефон зазвонил долгими настойчивыми гудками.

— Это я с Катериной говорю? — спросил обманчиво близкий голос с чужеземным акцентом. — Это из Таллина, Виломар говорит.

— Ой, это вы? — сказала я вместо приветствия.

— Я говорю не сам сначала, — произнес собеседник без большого желания. — Вы уже поняли, что Одетта — это я?

— Вы можете повторить? — спросила я с ужасом, этого быть не могло никак, все у меня съехало и смешалось.

— Одетта — это я, Виломар, — повторил Виломар-Одетта. — Если вы поняли, то скажите — «да».

— Да, — сказала я послушно. — Но только…

— Ждите, пожалуйста, — сухо попросил Виломар-Одетта. — Другой вопрос, тоже надо ответить «да» или «нет». Почта пришла?

— Да, — сказала я, все еще ничего не понимая…

— Третий вопрос, тоже «да» или «нет», последний, — со слышимым облегчением предложил Виломар. — Вернуться можно?

— Нет, нет, — быстро проговорила я, что-то сообразивши.

— Один раз «нет» или два раза? — спросили меня с жуткой педантичностью.

— На третий вопрос один раз «нет», — ответила я.

— Теперь я сам говорю, — обрадовал меня Ингвар Виломар. — У нас с вами есть дело, и я скоро приеду. Можно мне будет вас увидеть?

— Да, конечно, — ответила я машинально, думая о форме конспиративного вопроса. — Но я хочу знать… где? Где теперь? Можно найти, м-м…?

— У нас остров есть, там рыбаки живут, — ответил Виломар охотно. — Нервы лечатся, никто не беспокоит. Я приеду, вам позвоню сюда. Мне нужно свидетельство. Это договорились. Привет.

— И от меня привет, — сказала я и отключила трубку.

Вновь в моем доме настала пауза, Миша молчал со значением, а потом спросил позволения пожарить яичницу. Оказалось, что дюжину яиц в пластиковой таре он принес с собой, но до последнего момента не решался обнародовать. После мгновенно проглоченнго ужина Миша слегка расковался и заметил как бы между прочим, стоя с тарелкой у раковины.

— Я понял у Аллочки, что ты опять включилась в дела? — вопрос прозвучал очень странно, вроде приглашения непонятно к чему.

— Это меня Алла включила, — я сказала чистую правду. — А теперь все вообще пошло кувырком, я просто даже не представляю…

— Я могу поработать телохранителем, — сказал Миша вроде бы в шутку.

— Лучше курьером, — ответила я напрасно грубо. (Выходило, что я Мише не доверяю и даже выгоняю, а за что?)

— А что случилось? От кого тебе привет? — поинтересовался Миша.

— Случилось много чего, всего не расскажешь, — ответила я сдержанно. — Чужие дела.

На таком мало обещающем повороте беседы опять повисла пауза, но длилась недолго, вновь прозвонил телефон.

— Доехала наконец, — неприязненно констатировал Валька. — А я уже бояться начал.

— С чего бы? — ответила я столь же неприветливо. — Главную мерзость я у тебя оставила. Ну как, понравилось?

— Слов нет, — ответил Валька в том же минорном ключе. — Ты на самом деле не в курсе или придуриваешься?

— А именно? — переспросила я.

(Ну что же, прямо как на грех, ведутся такие разговоры при Мише? Можно подумать, что нарочно — даже неприлично.)

— На самом деле не знаешь? — удивился Валька. — С тебя станется. Дело читала? Фамилию главной фигурантки знаешь?

— Два раза «нет», — ответила я, вышло вполне стильно.

— С чем тебя и поздравляю, — произнес Валька, потом продолжил в другой тональности. — Дитятко мое прелестное, ведь это только ты можешь! Значит уважаешь дядю Валю, если несешь ему работу, даже не читая. Я конечно, тронут до слез и уже плачу навзрыд!

— Отче Валя, ты меня саму доведешь до слез, — призналась я. — Хочешь сказать, что я тебе ценную штучку принесла? А я сомневалась.

— Цены ты себе не знаешь, крошка, — вздохнул Отче Валя. — Такое бы везение да в мирных целях. Ох, кому-то я совсем не завидую. Потом расскажешь, что она тебе сделала.

— Потом расскажу, только не сейчас, — пообещала я, вести рассказ, как меня гнусно забыли во Флоренции, при Мише было не совсем уместно. — Сейчас твоя очередь, друг мой. Расскажи, что нашел.

— Сообщаю вкратце. Наш родной папаша был одним из подозреваемых, только после выяснилось, что он за месяц до того помре, — кратко изложил Валька.

— А вот ни фига себе! — сказала я в восхищении.

(Мешок-то я принесла весьма солидных размеров. О таких подробностях никто и не мечтал.)

— И пока на этом я рекомендую остановиться, — строго сказал Валька. — Дитя, ты поняла, во что вляпалась и меня втянула? Я конечно, обязан сердечно, но боюсь, что скоро тебе понадобится телохранитель. Поскольку, я думаю, что насчёт главной пикантности дельца ты тоже не в курсе, или как? Лично мне стало до смерти любопытно, всем нам стало донельзя перспективно. Но ты готова понести заслуженные почести?

— Туманно выражаешься, Отче Валечка, особенно по части пикантности, ну да Бог простит, — пожаловалась я. — Но я так поняла скудным умишком, что ты мною доволен и согласен сотрудничать на благо общества?

— Что касается меня, крошка, то остается лишь благодарить и кланяться, — заверил Валька. — Но остальная признательная клиентура — за неё ручаться не могу. Но посовещаться придется, готова?

— Боле-мене, но в указанных рамках, — предупредила я. — «Чужие тайны мне поручены…», если ты помнишь классическое изречение. И ими совещаться не могу.

— Тогда до послезавтра, крошка! — деловито попрощался Валька и исчез.

Миша выслушал и этот разговор, но уже ничего не сказал, только вздохнул тяжело. Увы, моя лихая детективная деятельность мостом служить не могла. (А вообще зачем ему нужны мосты?)

— Кстати, вот о чем я тебя попрошу, — сказала я суше, чем следовало бы. — Если сможешь, то не говори Алле и вообще никому о том, что сейчас слышал. Это существенно.

— Я даже могу не говорить, что приехал, — сказал Миша. — Кроме тебя и соседки никто не знает. Я и сам не знал. Поговорил с Аллочкой из Цюриха и решил, что надо.

Получив нужные заверения, я стала планировать поездку на дачу. В конце концов, отношения с Мишей-старшим — это наше личное дело, а вот мелкий Мика папаше обрадуется, это точно. Поэтому надо перестать третировать супруга, как героя романа, у него другие функции. Кстати, сама себе такого выбирала, никто не заставлял. Четыре года назад я задала ему лишь один вопрос: «мой ребенок или наш»? Миша ответил, что наш, вот и все.

— Катя, я был такой дурак, ты даже себе не представляешь, — Миша внезапно начал разговор. — Я всегда думал, что Венера» у Ботичелли стоит на такой жестяной подставочке, вроде как «русская закуска», всегда было смешно. А на самом деле, это только в репродукциях, на самой картине все натурально, это просто большая морская раковина. Смотреть надо оригинал, а не копии.

Как отвечать на такое признание, я не могла сообразить довольно долго. Что касается оригинальности мышления, то с Мишей не мог сравниться никто. Однако, сообщение о Флоренции состоялось.

— И поэтому ты решил вернуться? — спросила я прямо и честно.

— Только если ты хочешь, — скромно признал Миша. — Художники, понимаешь, мы все по определению моральные уроды. Со мной тяжело, конечно…

— А я думала, что тебе скучно с нами, — все-таки в ненужное объяснение мы ввязались.

— А я и сам не знаю, как мне, — признался Миша. — Просто захотел приехать, а ты сама решай. Я подстроюсь.

И опять я замолчала. Ну не сейчас же прямо решать, а если не сейчас, то когда? К тому же хотелось услышать Мишины резоны о его возвращении, иные, кроме «Венеры» и «русской закуски». Вот если бы он прямым текстом сказал, что, увидев меня с другим, тут же понял, что жить без меня не может… То я поморщилась бы, но объяснения приняла. Однако, это сцена из иного романа, третьего сорта, вернее, двадцать пятого. А может быть, вообще случился вариант номер ноль? Миша как и обещал, приехал во Флоренцию, нигде меня не нашел, пошел в галерею Уффицци, поглядел новыми глазами на «Венеру» и мадонн с детишками, в результате чего решил вернуться в семью?

— Все равно не поняла, — я продолжала играть честно. — С чего бы вдруг?

— Я с тобой в одном поезде ехал до Венеции, — признался Миша, глядя в темное окно. — И всю дорогу думал, что полный дурак. Вот подойду, а ты меня прогонишь. Так на том же поезде обратно и уехал.

— Скажи спасибо Алле и еще соседке Неле, — невнятно объяснилась я. — Без них точно прогнала бы. А пока позволь мне подумать.

— Это сколько хочешь, — сказал Миша, слегка ошарашенно, упоминание «соседки Нели» его немножко пришибло. — Но обязательно спать на диване?

— Пока да, потом посмотрим, — заявила я. — И еще условие заранее, но решай сейчас. При мелком — ни глотка и ни капли. Иначе никак не получится.

— Хм, — сказал Миша, страшно удивленный. — Вот когда я у Аллы служил домработником, она точно такое же условие выдвинула. Это у вас что? Принципы?

— Это у нас наблюдения и выводы, — ответила я с горечью. — Но лучше поздно, чем никогда. Твой старший, он ведь не пьет совсем? Кстати, в гости заходит, с тех пор, как вернулись. Чудный парень, мелкий от него в восторге.

— Да, он у меня просто мормон какой-то, — сознался Миша. — Не пьет, не курит, читает черт знает что… Студент-отличник, собирается в аспирантуру. Тихий ужас. Но тебе он понравился, надо думать.

— Когда ты ушел, ему сколько было? — спросила я.

— Два, а что? — ответил Миша, не подозревая, что я задаю сократические вопросы.

— А Мике уже три, — объяснила я. — Так что или никакого тебя, или ты без «спиритус вини».

— А не дома? — Миша обеспокоился, он понял, что разговор идет о дальнейших условиях существования.

— Это сколько влезет, — продиктовала я условие. — Но при Мике — никогда и нисколько. Без исключений, даже завтра на даче, с дядей Славой. Идет?

— Но спать все равно на диване? — осведомился Миша и тем завершил наведение мостов.

Глава шестнадцатая (№ 16)

(разбор полетов и тихий ужас от содеянного…

Невероятно знойный день на даче в лоне большой семьи прошел гладко, как по маслу, все радовались Мише, а он развлекал публику по высшему разряду. В конце концов бабушки, посовещавшись, предложили ему спальное место на маленькой веранде. А днями вся мужская команда, включая мелкого Мику и дядю Славу, собиралась удить какую-то рыбу. Уезжая, я попросила дядю Славу присмотреть за соблюдением основного условия, и он согласился. Только изобразил две змеиные головы из старого анекдота. В котором зять с тестем обмениваются безмолвным приветствием:

— Змея дома? — спрашивает один.

— Обе дома! — отвечает другой.

Руками изображаются змеиные головы, сначала одна в знак вопроса, затем две — в знак ответа.

Обе змеи, то есть мы с его дочкой Ирочкой, возвращались с дачи тем же вечером на поздней электричке. Машину Ирка водить не любила, а Борис не слишком доверял ее умению. Так что тачка стояла в гараже, а супруга международного чиновника таскалась с дачи и на дачу, как бабушка Глаша с картофелем. И мешков нам насовали, будь здоров, у них поспела какая-то ягода. Еще там были охапки зелени — хоть жуй, хоть валяйся на ней!

— Слушай, Катька-змейка! — сказала Ирочка вдохновенно, когда поезд дрогнул и отправился в путь. Целый день мы хранили молчание о главных предметах, не в семейно-же овощной атмосфере их обсуждать. — Если бы твоя история про Флоренцию была правдой, то… То я бы подумала вот что. Ты вызвала Мишу из Цюриха и заявила: или он возвращается, или ты уезжаешь к миллионеру во Флоренцию. Похоже?

— Красиво получается, змейка-Иришка, — одобрила я. — А тебе миллионера не жаль? Он выходит в этой версии какой-то подставной фигурой.

— Жалко, разумеется, он у тебя вышел такой благородный, — согласилась кузина Ирочка. — Но как у вас теперь, мне нравится больше, знаешь почему? С итальянским миллионером папа рыбу удить постеснялся бы. Его на дачу не притащишь и насос чинить не попросишь. К тому же Мика так гордится Мишиной бородой, мальчонка просто очарован. Так что я за семейные ценности, извини, змейка.

Обсудив все семейные ценности до единой, включая чудовищный вид Мишиной бороды, мы с Ириной с отвращением включились в обмен информацией относительно событий гораздо менее приятных. Ирочка ужасно не хотела, но ей пришлось выступать первой, через два дня она отбывала в Швейцарию, и тетушкам следовало что-то сообщить, хотя бы для виду. Но что именно? Понятно, что показать справку о смерти Сергея, затем обрадовать сообщением, что покойник в гробу оказался не тот, Ирочка не могла, такой вариант исключался изначально. Она и сам факт предпочитала полагать померещившимся от передозировки джина на поминках. Но что сказать престарелым теткам, просто уму непостижимо! Хотя на самом деле у нас состоялся прорыв в делах, мы нашли то, что долго искали. Вроде бы…

Я решила, что настал подходящий момент и под стук колес пересказала Ирочке телефонный разговор с таллинским абонентом Виломаром. Однако без предварительной подготовки не вышло ни пса! Что-то фатально не сработало у меня с рассказом. «Добрая подружка Ариша Родионова с кружкой», напрочь перемешалась с послом в Париже и туда невнятно подплыл «Белый лебедь» на Чистых прудах. Еще и общая соседка Эля Добровольская, она же Одилия, прибавила путаницы и смешанных чувств. Когда мы с Элей выступали в доморощенном балете, Ирочка лежала в колыбели. А чуть после Эля вообще третировала ее, как живую куклу, чего Ирка нам обеим не простила до сих пор.

С четвертого или пятого захода я выбралась из-под гекатомбы подробностей и смогла косноязычно объяснить, отчего Ингвар Виломар нашел нужным представиться Одеттой.

— Это Сергей давал мне знать, что он уехал к нему в Эстонию, — толковала я Ирочке. — Но так, чтобы никто, кроме меня, не догадался. Я и сама почти не догадалась, только когда Виломар позвонил и стал задавать вопросы с готовыми ответами. Как на референдуме, помнишь? Да — нет — да.

— А почему Сергей, если это был он, сам не мог позвонить? — взывала Ирочка к разуму и чувствам. — Я не знаю, что ты поняла, а я ничегошеньки. Если этот Виломар назвался Одеттой, то почему-то Сергей у него на острове. Слишком сложно.

— Сама бы я что понимала, — созналась я. — Но заметь, или все скопом спятили, включая нас с тобой и постороннего потомка посла. Или мы с потомком обменивались информацией, не так ли?

— А я не возражаю, — туманно заявила Ирочка. — Может и спятили, может и обменивались, тебе виднее. Я ничем ни с кем не обменивалась, я только кремировала Борькин костюм на чужом покойнике, это я помню точно. И мне этого вполне достаточно, чтобы спятить. А остальное — одни твои допущения, змейка-Катя.

— Хорошо, тогда допусти, что Сергей жив и здоров. Живет на острове у рыбаков, и не знает, может ли вернуться в Москву, — предложила я.

— Понятно, что не может! Вместо него мы похоронили какого-то дядю, — возмутилась Ирочка. — И у нас обеих будут страшные неприятности. Про Борьку я даже не говорю, он сам повесится, если узнает!

— Вот я и передала, что он не может, — успокоила я Ирочку.

— Ну и прекрасно, теперь у нас будет пьеса «Живой труп»! — неожиданно у кузины взыграла эрудиция. — И что с ним прикажешь делать?

— Вот приедет Виломар в Москву, — наконец я дошла до финала сообщения. — Мы с ним все обсудим, он обещал. Пока мы знаем следующее: кузен Сережа жив, убежал за границу шлет оттуда шифрованные приветы. Что тетушкам говорить будем?

— Я им тоже привезу шифрованные приветы, — отозвалась Ирка. — Скажу буквально следующее: Катя сказала, что Сергей поехал отдыхать на остров, купается. Просил передать привет.

— А что, годится, — одобрила я. — Езжай себе с Богом, а про альбом тети Кристины мы им потом объясним, пока не горит.

— Вот и замечательно, — заявила Ирочка. — А что потом будет, это потом и будет, с меня пока довольно. Но учти, если меня спросят, то я так и скажу. Кузина Катя, скажу, говорила такое, от чего спятить можно. Я ничего не поняла и во всем с ней согласилась, договорились? Насчет покойника в гробу скажу, что особо не смотрела, потому что боюсь их до смерти. Там мог быть кто угодно, на Библии я не присягну.

— Ты у меня просто Соломон во всей славе его! — похвалила я кузину Ирочку.

Стало понятно, что всей возможной помощью кузины Ирочки я заручилась, и пора оставить ее в покое. Мы доехали до Москвы и расстались в метро без обид и недоразумений. Хоть отреклась Ирина от всего, и от меня впридачу, но я ее понимала. Борис, её муж, между прочим, дипломат и международный чиновник, его жене находиться при криминале неуместно, не слишком полезно для карьеры. И мы должны с ним считаться. Во-вторых, если здраво судить, то в бредовую историю Ирочку втянули мы с Сергеем. С какой радости она станет отвечать за наши похождения на ниве криминала? Под стук колес вагонов метро, я извинила кузину с легким сердцем и отпустила с миром. Ступай себе, Ирочка, к Боре, а мы уж… Сами с кузеном наваляли, вдвоем, на пару. Я привела к нему Варю, но что было потом?

Потом на станции Киевская, где делала я пересадку, среди переходов и лотков блеснуло воспоминание. Ах батюшки, вдруг осознала я, ведь говорил Сергей про мою подружку, с которой он виделся в бассейне, а я ничегошеньки не слушала! Хотя если бы вникла, то могла сообразить следующее. Варя как-то встретила Сергея около его дома и пригласила пить кофе в бассейне «Чайка». Не сам же он окликнул ее на улице, если знать Сережу, то исключено намертво. Зачем-то мой кузен Варе понадобился, и до такой степени, что её дядя-профессор с ним свел знакомство, которое вскоре так неожиданно кончилось. Вот оно что!

Эта часть тайных и невразумительных событий недавнего прошлого прояснилась уже во время проезда по метромосту, как раз напротив Белого дома. Ай да Катя Малышева, ай да детектив самоучка! Не прошло и трех дней, как ниточки у нее связались в узелок! А то ведь никак не шло на ум, откуда у Сергея в доме взялся мертвый дядя. Даже если отбросить печальные домыслы, что он там делал при жизни. Понятно, что ничего особо хорошего, но я упорно думала о случайных совпадениях на общей местности. Вроде того, что дядя милой девушки Вари случайно шел мимо и польстился на знакомство с кузеном Сережей.

В глубокой задумчивости я покинула наземную линию метро и брела сквозь темнеющие аллеи, сгибаясь под тяжестью огромной дачной корзины. И на подходе к дому домыслила-таки замечательно простую комбинацию событий.

Пока мы с Варечкой отдыхали в Италии, ее дядя Глеб Кузьмицкий развлекал моего кузена Сергея. Не важно чем именно, но ходил к нему в гости и поил спиртным. А то зачем бы Тамаре Засеевой клеветать на кузена? Она делилась, что он пил в дурной компании, вплоть до эксцессов, а я никогда такого за Сергеем не замечала.

И вот, додумалась я уже дома, разбрасывая зелень куда попало, у них что-то не заладилось, у дяди и кузена! Именно поэтому дядя (тогда еще живой, надо понимать) срочно позвал Варю домой. Телеграммой. Девушка рванулась и обронила по дороге лишнюю Катю Малышеву, чтобы та под ногами не путалась. Трудно ли передать гиду Каролине, что я решила остаться, а мне сообщить неверное время? В случае неуспеха сошло бы за недоразумение, а вышло все гладко, как по маслу! И плевать было Варе, что станется со мной ночью во Флоренции, главное, чтобы я не напросилась в Москву вместе с ней. Мало ли что? Таким образом девушка скрылась от наблюдения по лучшим шпионским рецептам! Что же, неплохо, вот и высылка неприличного фото Алле сработана по той же схеме, ничего не докажешь, а действует безотказно. Это уже почерк, дамы и господа!

Я даже на стадион не пошла думать кругами, вполне хватило вида из окна. Мыслительный процесс пошел сам по себе, причем весьма резво после долгой закупорки. Я сыпала ягоды в тарелку, сверху забрасывала сахаром, потом вновь замачивала грязные детские майки, но мне не помешало бы даже домашнее консервирование! Я сообразила — а лучше поздно чем никогда, чем вообще-то занимаюсь, причем упорно и самозабвенно! А то бродила, как тень отца Гамлета и издавала невнятные стоны в пространство! На самом деле я честно, хотя невразумительно корпела над заданием высокопоставленного семейства Криворучко. Отрабатывала шубейку из белой рыси! Как Пугачев заячий тулупчик в классической повести.

Мне было поручено выяснить, что представляет собой девица Варвара, способна ли на нестандартные поступки, каковы ее планы и образ действий. Далее, если получится, то разузнать девушкины секреты. И не важно, что мои заказчики меняли условия день ото дня, менялись местами и порой отменяли заказ. Я продолжала рьяно действовать, совсем как розовый безумный зайчик, тот, который на рекламной батарейке «энерджайзер». Как получила странные бумаги из источников, скажем так, близких к семейству, тут же отнесла к знакомому сыщику на проверку. В надежде, что Валентин не ударит в грязь лицом, досконально раскопает все, что возможно и что ему нужно. И привет горячий семейству заказчиков, что они просили, то им сделали! А если вышло не совсем то, что они порознь и вместе испрашивали, то извините великодушно!

Теперь осталось придумать, как бедному кузену Сергею официально вернуться в мир живых, но это мы с Аришиным другом Виломаром сообразим на пару даже без кружки. Пока что Сережа, надо понимать, живет за кордоном с одним заграничным паспортом. В любом случае гражданство у него имеется, в крайнем случае сменим ему фамилию. А в розыск он вроде не поступал — кто заметит, если он вернется под псевдонимом? Ну опять же это не горит.

И вот из всех забот неустроенной у меня оказалась одна девица Варечка. Валя-то, может статься, и выяснит, какая связь существует между ней и давно покойным комсомольским боссом Бонифатьевым. Возможно, эти готические тайны сделают ее безопасной для семейства Криворучко и для «Аргуса». Можно сказать, что одно наличие этих тайн уже…

Валька позвонил в двенадцатом часу, когда я переделала уйму домашних дел и бесцельно взирала на темные деревья за окном. Ветер плавными движениями полоскал целые ветви, а я зачарованно следила за ними, как за парусами. Детективную норму я исполнила с лихвою, хозяйству тоже перепало от моих стараний, а думать о личном семейном будущем упорно не хотелось.

Я просто не знала, хочу ли я попробовать еще один виток семейной жизни с Мишей, но понимала, что от моих желаний зависит немного. Я даже могу ненавидеть бедного Мишу лютой ненавистью (хотя и не за что), но мелкий Мика его любит и в нем нуждается. Поэтому и думать не желалось.

— Прелестное дитятко, — вкрадчивый голос старинного друга почти развеял мою печаль. — Ты еще не забыла в вихре удовольствий, что старый знакомец твой Валентин прибудет в украшенную многочисленными памятниками столицу для свидания с тобою, обольстительная?

— Украшенная памятниками столица — это Мармеладов во хмелю, не надо мне плагиата, — заявила я решительно. — А памятники и впрямь размножились. Давай выберем для свидания какой-нибудь монумент, раз ты о них вовремя вспомнил.

— Ах, царица моих помыслов, — с деланным восторгом выразился Валька. — Я только помыслить успел, а твой резвый ум…

— Отче Валя, мне начинает быть боязно, — поделилась я. — Никогда твои комплименты добра не сулили, а уж беспардонная лесть просто пугает. Может мне не ходить никуда? Или послать тебя к Медному всаднику со змеей, в смысле шел бы ты куда подальше?

— Почти угадала, прелестная, — согласился Валентин без ласки в голосе. — Я хотел предложить ту же кандидатуру, только чуть ближе.

— Не поняла пока, — сказала я с деланной резвостью, хотя поняла отлично.

— «На берегу пустынных волн, стоял он, дум великих полн», — процитировал Валька. — Ну и мы вклеимся в компанию, могёт быть, и нам перепадет малая крошка великих дум. Пойдем-ка мы с тобой погуляем вокруг Пети-чугунного на нашей речке.

— А почему именно он? — спросила я как можно небрежнее. — Он, конечно, самый художественный, но я бы предпочла Грибоедова по старой памяти.

— Где мне с вами, чаровница, толковать, оно без разницы, — согласился Валентин. — Просто таскаться неохота, а под сенью чугунного я бы потом поискал кое-чего для себя. Уступишь старому другу?

— Да хоть десять раз, — согласилась я. — И во сколько?

— Давай, дитятко назначим час, — заявил Валька. — Оно будет всем удобнее. И к часу после полудня я жду тебя на станции «Парк», к выходу под мозаикой Максима Горького, это другая сторона Кольца.

— Как скажешь, — отозвалась я не без дрожи, прямым путем вел меня Валечка прямо туда, куда не следовало. — В час так в час.

Потом мы перекинулись парой комплиментов, и я отошла ко сну сильнейшим образом озадаченная. И уже в процессе засыпания мелькнула простая мысль. Уж не решил ли Валька навести справки о чем-нибудь у Вариного родича? Небось в «Аргусе» он изучил её досье от корки до корки. Ну, что ж, пусть попробует навести. Только я туда не пойду, мне там делать нечего, в местах, где работал покойный дядя. Я его и знать не знаю.

Глава семнадцатая (№ 17)

(опять у Петра, вернее с видом на него…)

А просыпаясь около девяти утра в свете озарившего солнца, я вздрогнула и чуть не упала с кровати в приступе стыда. Подсознание продолжало работать в ночную смену и к пробуждению выдало результат. Накладочка у вас вышла, милая Катя Дмитриевна, маленькая такая недодумочка! Живой-то дядя был вполне уместен к упоминанию! И нет причин, безмозглая вы курица, его от Вальки утаивать! Могу указать прямо от Пети-чугунного, даже пальцем ткнуть, вот сюда, мол, меня девица Варя к дядюшке водила. А тебе, Валя, чего здесь надобно? И скорее всего, упоминание о Медном всаднике со змеей выскочило, как несознательное напоминание, что памятник Петру-на-Москве-реке, хоть и знак, но не ловушка. Живой-то дядя Глеб был совершенно легальный, и нечего шарахаться!

Обрадованная, что приметила слоника, пристыженная, что не сообразила сразу, я принялась за утренние домашние процессы, потом плюнула и до завтрака вышла на стадион пробежаться быстрым шагом. На улице было не жарко, но солнце уже набирало силу, синие цветы на обочинах чудесно радовали глаз, а собаки резвились в траве.

Между кругов вспомнилось, что Миша приехал, и надо что-то решать, но мысль семейная не додумалась. В такое дивное утро и столь тяжкие думы, ну их к Богу в рай! Пусть спит на веранде, а я покамест подумаю о Вальке с девицей Варечкой, и пусть черти раздерут меня железными крючьями за неженственность — это гораздо интереснее!

Даже рукопись с монографией пошла у меня веселей, Сцинтия на этом этапе углубилась в бездны первобытных времен, и резвилась с разными предположениями. Последняя идейка вышла чудо как хороша! Отталкиваясь от Ветхого Завета и предполагая фокльлорные корни далеко за ним, Сцинтия в Сашином переводе толковала, что легенда об изгнании из Рая имела под собой сексуально-семейное толкование. Какой там был Боженька, строгий или не очень, не так важно, но понимание, что любишь кататься — люби и саночки возить, это и было подлинное Откровение, оно выбило первобытных мужиков из колеи райской жизни. В самой седой древности никто не ведал, что детишки заводятся от прогулок с дамами в райских садах. Рай был в неведении последствий, прогулки по саду и милые развлечения с Евой ни к чему Адама не обязывали, и знать он ничего не хотел.

Но тут коварный змей нашептал тайну Еве, а она поднесла Адаму пилюлю-яблоко: желаешь иметь Еву на постоянной основе — трудись, милый, в поте лица, задаром ничего особо путного не бывает. Тем более Ева. Она будет рожать детишек в муках, а ты ее корми и защищай, хочешь или не хочешь. Вернее, если хочешь развлекаться с ней дальше. Потому что потомство не только ее, но и твое, дорогуша, заводится от райских забав.

Сообразив тупым умишком такую суровую истину, Адам захотел обратно в рай, ан нет — не пустили. Тогда он затаил обиду не на жестокого Бога, а на подругу жизни, отсюда и застарелое предубеждение против женщин в целом. Мол, сосуд скудельный, предательница и обманщица. На Бога обижаться — себе дороже, а вот чертовых девок можно хулить в религиях и культурах еще десяток тысяч лет. Потому что и от них деться некуда, хотя кроме, как в постели, нужды в них никто не испытывает. А вот наказал же Бог, и пашешь в поте лица своего, как папа Карло! Придумали шутку над мужиком Бог вместе с дьяволом: хочешь иметь свою женщину, возись с ней и ее потомством! В раю было куда как спокойней!

Знакомые мотивы развеселили меня донельзя, я припомнила Мишу на дачной веранде, как он смотрел на меня глазами зря наказанной собаки. Ведь сделал все, что положено, наизнанку вывернулся, а спать все равно на диване. Отсюда и досужие мужские домыслы, что женщина, она всегда на пару со змеей.

В приятных мыслях о змеиной сущности женской природы я обдумала форму одежды убойного вида и решила опробовать на безвинном Вальке. Плюс имелся единственный, но большой, дружок Валечка был падок на сомнительные комплименты, из которых легко выуживалась суть. Правильно я выгляжу или же нет. На сей раз наступил черед серой юбки и черной майки, сей прикид назывался «монашка с секретом». Юбка серого цвета почти до земли и черная майка из плотной материи, глянешь на полке, умрешь со скуки. Но длинная юбка на просвет оказывалась прозрачной, и разрез приходился выше колена. А майка плотного черного материала держалась на узеньких бретельках и заменяла лифчик. Вот я и прикинула комплект перед зеркалом. О да, не хватает только широкополой черной шляпки. Но нет ее у меня, вот досада! Повезло Вальке, а то бы попрыгал примерный семьянин, разгуливая по улицам Москвы со спутницей столь сомнительного вида.

Примерный семьянин ждал меня под мозаичным портретом Максима Горького и сразу не признал. Нормальный наряд, значит, «монашка с секретом», сойдет для сельской местности и деловых свиданий.

— Господи, дитя мое, — еле отдышался Валька, когда всё же признал.

Сам он был принаряжен в новые джинсы и светлую рубаху, скромно и со вкусом, ко всему прочему хорошо побрит, из чего я сделала вывод, что криминальное расследование пошло другу на пользу во всех отношениях.

— С чего бы ты такая пронзительно-прозрачная? — далее он задал интересный вопрос, прежде чем приступил к попрёку. — Я думал, ты головой работать приехала, а тут… Слов у меня подходящих нету.

— Извини, Отче Валечка, — призналась я уже на лестнице. — Это я пробую разные имиджи. Такой, говоришь, как?

— Просто дух вон, — сознался Валентин. — Но учти, моя прелесть, муж увидит — пришибет, даже если не ревнивый. Я бы разъярился и запретил.

— Мерси за ценный совет и пошли совещаться, — сказала я и последовала из метро на яркий свет дня.

Стоит ли сознаваться, что «монашка с секретом» была специально выбрана для тяжелого случая. Как только мы с Валентном очутились на Остоженке, как местность вовсю развернулась передо мною. Была она как сплошное минное поле, лишь собственный вызывающий вид отвлекал от праздных блужданий мысли по близкому переулку, где в доме беглого кузена отыскалось мертвое тело. Однако по неведению или еще по каким причинам, Отче Валя отвел меня почти прямиком на место трагедии и заставил совещаться, что называется «с видом на происшествие».

— Давай-ка, дитя, опустимся здесь, — предложил он, пройдя буквально пару десятков шагов по страшному маршруту. — Вот смотри, они тут у бассейна наставили столиков с тентами, дают пиво с баранками. Мы сядем в тенечке, послушаем блюз и навострим извилины.

— Как хочешь, — без желания согласилась я и оказалась на том месте, где Сергей с Варечкой однажды пили кофе. На площадке перед бассейном «Чайка».

Вблизи летнего столика играло блюз окрестровое трио, и под музыку совещание пошло себе, пока я не забыла напрочь обо всех иных обстоятельствах. Только иногда поглядывала на улицу, не видно ли домика Сергея. Зачем — не знаю.

— Итак, приступим благословясь, — открыл совещание Отче Валя. — Начнем с конца. Дитя Катюша, ты мне роль не сыграешь? Удрученной мамаши? Хотя вид у тебя неудачный, прямо скажем.

— Ты объясни сначала, потом будешь попрекать, — осторожно попросила я.

— Видишь ли, я тут собрался на разведку, — сдержанно пояснил Валя. — Тут рядышком, в двух шагах трудится знакомец нашей милой барышни. Работает детским доктором. Я хотел тебя привести вроде по делу, насчет мальчонки твоего посоветоваться.

— «Господи, как удачно я неприлично вырядилась!» — мелькнуло между тем, как сами собой выговаривались слова отказа. — Валя, драгоценный друг, это невозможно по двум причинам. Первую ты назвал сам, ни одна нормальная мамаша в таком виде к доктору не пойдет. А во-вторых, все равно невозможно. Я, извини, человек суеверный, и своему мальцу болезней приписывать не стану, за это судьба больно наказывает. Не проси.

— Понятно, — вздохнул Валька. — С вами, девушками, только свяжись, моя клушка точно так бы и ответила. Придется самому. Проехали.

— А что за доктор-то? — фальшиво донельзя вышел у меня вопрос, но обстоятельства позволяли, я ничем не рисковала после отказа.

— Да вот у Варвары Вадимовны нашей был жених, — ответил Валя к величайшему моему удивлению. — Давно, правда. Было время, она его показывала народу, пока сама не освоилась в конторе. Молодой такой доктор, по части психологии, но детской. Приятный малый, известно, что служит в детском центре тут неподалеку. Я было хотел тебя наладить вроде как по знакомству.

— «Стоит либо нет?» — подумалось внезапно, но утаивать стало бы себе дороже, и я высказалась. — Как странно, она водила меня к доктору, даже к профессору, но он был ее дядя и очень немолодой.

— Куда — сюда? — в свою очередь удивился Валька. — В детскую клинику, зачем?

— Ну, это ты у нее спроси, — отозвалась я, потом выдала дозированную информацию. — Паша нас только познакомил, послал вместе пообедать, а она возьми и забеги к дяде. Пошушукалась с ним пять минут, чаю попили, и на выход. А молодого доктора — нет, я не видела.

— Ну, значит, тебе точно идти не следует, — согласился Валька. — Насчет дяди и племянника я тоже выясню. Может он его дядя? Поэтому вместе трудятся. А Варя девица шустрая, приспособила к чему-нибудь и дядю-профессора. Ну да ладно, не в них дело. Они родичи, так сказать, пришлые, а меня занимают исконные.

— Ты хотел мне что-то рассказать, — напомнила я. — Я тебя слушаю.

— Рассказ у нас будет долгий и тщательный, — предварил сообщение Валя. — Я из тебя никакой информации не тяну, мне без надобности твои чужие тайны, но! Если по мере рассказа и показа блеснет догадка, то не стесняйся. Найди способ сообщить, что стало горячо. Ага?

— Тогда принеси сначала кофе и пирожок, — заявила я. — Все же привел даму в злачное место с оркестром, а соловья баснями не кормят. Я буду есть и слушать, ага?

Валька согласился, правда, без особой охоты — вот что значит одичал человек в деревне, но исправно принес три чашки кофе и кусок яблочного пирога. Нет, непоправимо ушибла его Варя Вадимовна. В прошедшие времена, когда работали мы с ним по «Аргусу» водил меня Валя по ресторациям, угощал тщательно и с разбором, помнил мои любимые блюда и напитки. Однако привередничать было особо не с чего, я выпила кофейку, закусила яблочным пирогом, а Валентин тем временем вел рассказ.

«…Первейшим делом, прелестная детка Катя, будет душевная признательность вам и тому черту, который информацию вам подбросил. Далее, моя повесть-признательность разобьется на две части. Первую слушай и радуйся.

Как выяснилось из твоего подарочного дела, что я, лопух, проморгал главные вехи. Девушка Варвара Вадимовна Уколова всегда была таинственна донельзя. Вроде все у нее в порядке, но никто буквально не знал ничего, кроме самых примитивных анкетных данных. Родилась она в поселке Спицино Н-ской области, закончила факультет прикладной психологии, и все тут. Ни семейного круга, ни родных, ни знакомств, ни единого социального корня. Никто не интересовался, а зря. Потому что в твоем Уголовном и процессуальном презенте оказались чрезвычайно полезные сведения.

Вышло у меня, как в дрянном детективе, приличный автор постеснялся бы. Читаю я, значит, на сон грядущий дело об убиении комсомольского босса Бонифатьева, а он кроме прочего вел «Комсомольский прожектор». Вполне мифическое предприятие, если ты помнишь, где якобы высвечивались недостатки в данной молодежной организации — опять вышло как в дурном романе. И вот, я тихим ходом дохожу до момента, когда органы взялись за случайные знакомства жертвы, потому что постоянный круг себя исчерпал. Ну, какой там был круг, об этом потом.

Смотрели записные книжки, старую почту с конвертами, лица на фотографиях. Словом, сеяли сквозь мелкое сито и насеяли в доме старую съеденную коробку из-под конфет. А на дне написано каллиграфическим почерком: Вадим Уколов, поселок Спицино и прочие адресные данные. Следственные органы вырезали из коробки кусок дна и подклеили в дело. А я смотрел на картонный обрывок и глазам своим не верил довольно долго. Ну, сама догадалась, наверное, укол и спица — такую мнемонику скоро не забудешь. Ясное стало дело, кем приходится Вадим Уколов и кому. Это ты у нас, дитя, фамилии фигурантки можешь не знать.

Я задохнулся и стать читать дальше как роман. Понятно, что по факту коробки конфет послали в Спицино запрос, кто таков Вадим Уколов, чем известен, где был и что делал во время убийства. И вскоре получили детальный ответ, местные пинкертоны постарались угодить коллегам из Москвы, написали четкое объяснение, приложили копии. Вадим Уколов двадцати одного года, образование неполное среднее, до восемнадцати состоял на учете по профилю за разные малолетние глупости, даже в армию его решили не брать, тогда бытовала такая практика. Правильно боялись, что он разложит контингент до полного безобразия. После достижения совершеннолетия Вадим Уколов неоднократно предупреждался за мелкий разбой и злостные драки, однако имеет солиднейшее алиби по факту убийства гражданина Бонифатьева. Поскольку примерно за месяц до происшествия Вадим Уколов попал в аварию на своем мотоцикле, разбился насмерть сам, заодно с ним жена Елена Акимовна Уколова, урожденная Кашаганова — тоже насмерть. Осталась дочка Варвара Уколова двух лет от роду.

Но это не все. Сыщики из Н-ской области присовокупили стыдную для всех подробность. Авария в Спицино случилась при отягощающих обстоятельствах, в отдалении от поселка затеялась молодежная тусовка на колесах, далее веселье вылилось в драку с кровопролитием. На траве осталось мертвое тело, участники рванулись прочь, Вадим с женой на полном ходу врезались в грузовик.

Далее чуть-чуть разобравшись, публика и милиция дружно повесили деяние на мертвого Вадима. Мол, ему хуже не станет, и доказывать ничего не надо. Это мои личные догадки, в милицейском отчете написано по-другому. Таким образом на Вадика Уколова наклеили ярлык убийцы посмертно. Теперь понятно, почему у нашей Варвары Вадимовны не было охоты говорить о семье и родных местах.

Приданное оказалось у девушки — хуже не бывает. В большую политику или в карьерные жены ей соваться нечего, тут же раскопают папу-убийцу и пиши пропало. Газеты такого наврут, что хоть караул кричи, свобода прессы, и ничего с нею не сделаешь. Девушкин потолок: врач-психолог Петр Ильич Никонов, а вовсе не наш общий шеф Павел Петрович. Даже Гриша Хвостов не станет связываться с дочкой уголовника-рецидивиста. Так что с этим у нас железный порядок, если у красотки Аллы побывали сомнения. Не возражай напрасно, а то зачем бы она тебя на Варю Вадимовну натравила, ведь так дело было?»

— Но, Отче Валечка, послушай сюда, — меня задела жуткая несправедливость. — Ведь девочка ни в чем не виновата, почему плохое приданное? Ну ладно, замуж ее Паша теперь не возьмет, но она-то сама чем плоха в смысле карьеры?

— Для большой политики или администрации тоже не годится наша Варвара уже по другим причинам, — вздохнул Валька. — Во-первых, наследственность не та, во-вторых — глубокая детская травма. Ее всю жизнь будет заносить на поворотах, предполагается момент психопатии. Сейчас с этим строго, любая приличная должность требует проверки, и Варя отметается на раз. Что вполне справедливо, такой человек никого не щадит и не жалеет, ни с кем кроме себя не считается. Поэтому девица Варя берегла свою тайну: насчет папы, аварии и посмертного уголовного дела. Никто даже не знал, что она с двух лет сирота, и по сию пору я не знаю, кто ее воспитывал. Кстати, за этим я к Петру Ильичу и желаю сунуться, может быть, удастся его раскрутить на родичей нашей Варвары Вадимовны. Особенно из поселка Спицино, так между делом.

— И ты эти сведения станешь докладывать? — спросила я печально и полуутвердительно. — Чтобы вернуть себе «Аргус»?

— Интересно, а для чего ты мне их принесла, крошка? — глумливо заявил Валентин. — Только, разумеется, следует подумать, как лучше преподнести, в какую яркую бумажку завернуть. Но не надейся.

Я чуть-чуть подумала, вспомнила про постыдное фото, про угрозу Аллы прыгнуть с Крымского моста и не стала спорить. Поднявший меч, выходило, что от него же и погибнет. Но не насовсем. Я так понимаю, что Варя не станет прыгать с Крымского моста, хоть и получит жестокий урок. Писем писать не надо подметных, «все прочее — литература», как правильно заметил один поэт, хотя и по иному случаю.

Глава восемнадцатая (№ 18)

(прямое продолжение… У Петра непосредственно)

Валентин помолчал, перевел дух, принес с лотка бутылку холодной воды и налил нам по бумажному стакану. После приёма питья и перекура Валька исправно продолжил доклад.

«…Однако, это всего лишь первая часть. Повесть о покойном «Комсомольском прожекторе» имеет и другую половину. Хотя менее азартный человек на моем месте остановился бы. Но мы с тобой сейчас прикинем и посоветуемся, пока ты не растаяла от жары и жалости к акулке Варечке Вадимовне.

Кроме интересов чисто шкурных, дитя мое прелестное, твое подношение имеет иную ценность. Это следственное произведение, и я вовсе не шучу — самое загадочное дело, из всех, какие я видел. И знаешь почему? В нем куча загадок именно уголовно-процессуального свойства. Ну, что лицо, совершившее данное тяжкое преступление, так и осталось за кадром, это не загадка. Просто висяк, бывает и такое, ничьей злой воли в том нету. Первая загадка, от которой можно рехнуться: как именно это дело украли, кто крал, и зачем украли из архива. На обложке обозначено секретное хранение и строгие правила обращения, но, как сама видела, секретное дельце гуляет на свободе, даже ненароком забрело к тебе.

Меня более всего интересуют два вопроса: кто и зачем украл? Ты, я понял, мне на них не ответишь, поскольку сама не знаешь, по всей видимости. Ты, моя прелестная заговорщица, только и сможешь навести на того, кто держал в руках последним, а это дело десятое. Однако есть в деле иные несуразности, уже по ведению, кроме факта покражи дела и незаконного хранения вне архива. Я, в отличие от тебя, несмышленой, вычитал до последней бумажки и беспримерно удивился. Представь себе, зверски убили крупного комсомольского деятеля, работника аппарата ЦК ВЛКСМ. На первых стадиях били во все колокола, создали бригаду по розыску, рыли землю носом. И каждую неделю шли запросы из вышестоящих инстанций. Потом я вдруг вижу с несказанным удивлением, что с вопросами по этому громкому делу ходит участковый инспектор из местного отделения милиции. Больше никого мертвый комсомолец Бонифатьев, по кличке “Прожектор” не колышет, как отрезало.

И беспокоит участковый просто черт знает кого, практически избегая места работы и круга общения убитого. Хотя имеется одна малоприятная деталь, новопреставленный вел особо развратный образ жизни, пил мертвую даже на работе и в последние годы полностью переключился с девочек на мальчиков. А до того предпочитал несовершеннолетних лиц любого пола. Продажную любовь во всех видах Бонифатьев также приветствовал и неплохо оплачивал.

Даже в сухих милицейских протоколах и записях экспертов чувствуется неприязнь к потерпевшему, и вовсе не зря. Так же почти читается здравая мысль, что в принципе, туда ему и дорога. Подозреваемых в последних стадиях данного дела просто-таки искали по одиозно известным мужским туалетам, пардон за подробность. Может статься, что именно поэтому высокие инстанции перестали следить за делом, побрезговали, и бригада по розыску растворилась в пространстве. В таком деле — ни славы, ни благодарности, одна грязь.

Еще один довольно существенный факт. В аппарате ЦК ВЛКСМ мертвеца Бонифатьева не защищали, наоборот, поливали почем зря. Такая славная бумажка имеется от одной дамы по имени Анфиса Трофимовна, ей дали высказаться за всех. Просто ужас, что она докладывала в деталях. Но кстати, у нее есть жуткая подробность: «в последние две недели перед смертью ходил как во сне, имел вид затравленного животного». И это не совсем согласуется с тем, что у Бонифатьева пропала солидная сумма денег. Рубликов эдак восемьсот теми деньгами, он вроде как в отпуск собирался».

— Постой, Валюша, остынь, — я перебила рассказчика с трудом. — Ты, по всей видимости, увлекся делом Бонифатьева и яркой личностью покойника. Однако мне он стал сильно неприятен, как и всем остальным. И вообще, складывается впечатление, что убийцу искали для того, чтобы выразить благодарность от общества. Или работники ЦК ВЛКСМ скинулись на киллера, дабы пресечь гнусную жизнь коллеги, порочащую их всех. И упомянутые восемьсот рублей пошли исполнителю на премию. Извини, Валя, мне твой покойник Бонифатьев вконец опротивел, можно о чем-нибудь другом?

— Ага, вот и вывод сделан, — неизвестно чему обрадовался Валентин. — Четкая реакция, стабильная. Вот видишь, чем он интересен, товарищ Бонифатьев? Это была такая запредельная гнусь, что и рядом стоять стыдно. Значит, дело могло быть украдено для того, чтобы шантажировать. Укажешь пальцем: вот, мол, приятель того “Прожектора” — и человек пошел стреляться. Это один из мотивов. Второй: кто-то знает убийцу, припас достойный материал, а сам имеет ключик. Третий — в этой гадости есть какая-то тайна. Ну, это наверное мое воображение диктует, что милиция уводила дело в сторону, чтобы покрыть убийцу из высоких сфер или увести от знатного любовника нашего героя. Впрочем, это может быть и одно лицо.

— И какие у тебя планы? — я удивилась и расстроилась, мысль о том, что на горизонте маячит реальный убийца, меня слегка смутила.

— Ну пока что самые скромные, — заверил Валентин. — И связаны с тобой. У меня составлены два списка. В одном значатся те, кто фигурировал в деле, а во втором — кто имел возможность его украсть. У тебя вроде имеется кой-какая информация, вот мы и сопоставим. Скажешь — «горячо», вот мы и продвинулись.

— Скажи, а зачем нам вообще копать это дело, если у тебя все есть? — я задала вопрос на засыпку. — В смысле про Варю. Что тобою движет, друг мой?

— Во первых строках, любопытство, — ответил Валентин. — А во-вторых — элементарная осторожность. Нельзя копаться в могилах наобум, это опасно. Чем больше знаешь, тем меньше наваляешь. Вот и помоги, чем можешь.

— Ладно, давай начнем с того списка, который покороче, — предложила я.

— Я всегда подозревал, что ты халтурщица, ну да ладно, — попрекнул Валя и вытащил распечатку. — Вот тебе весь служебно-розыскной состав, кто и в каком качестве копал наше дело в энном году. Вот они, кстати, могли его покрасть, ибо знали содержание. Осваивай и прикидывай.

Я с неохотой взялась за список, он тоже был длинный, к тому же в тексте шли сплошные звания, которые меня утомляли. Я вообще с трудом читаю юридические и официальные бумаги, сознание мгновенно отключается. А Валька об этом забыл, иначе не давал бы мне списки, на которые я бездумно и бессмысленно пялилась. Вот только один там нашелся, правда, сотрудник хитрого заведения, со званием, но почему-то от медицины. Совсем ведь ни в дугу получилось… Как по бредовому заказу.

— Валь, а что такое “и-нт прикладной м-ны”? — спросила я как можно более натурально. — И очень знакомая фамилия. Если память не подводит, то пожилого профессора у Вари именно так и звали, Глеб Кузьмицкий. А тут Г.В.Кузьмицкий, капитан медицинской службы.

— Какого ты профессора знаешь? — встрепенулся Валька. — Это очень хитрый институт, спецслужбы подключались на ранних стадиях дела.

— Ну, я тебе сегодня уже говорила про дядю, — доложила я, как можно более бестолково. — Я думала, что он дядя Вари, а ты сказал, что, скорее, ее жениха.

— То есть, милочка моя, ты хочешь сказать, что чей-то дядя, которого ты мимолетно видела рядом с Варварой, зовется Глеб Кузьмицкий? — спросил Валька каким-то угрожающим тоном.

— Я могу и ошибаться, — я тут же пошла на попятный. — Но эта фамилия мне кажется знакомой. Ты этого хотел? Тогда пожалуйста вам — «горячо»!

— По-моему, ты что-то путаешь, крошка, — заявил Валентин. — Этот капитан медицинской службы, как я разобрал, был втиснут в состав бригады от ведомственного института, чтобы составить психологический профиль покойника, но больше для виду. И отчет он произвел липовый, бумажку вклеили в дело, но потом прознали про неправедную жизнь пострадавшего. А как узнали, что это был за фрукт, то психолог стал ненужен, разве что нарколог.

— Не нравится тебе дядя, так и не надо, — притворно обиделась я. — Мне-то что!

(Мне-то теперь стало ясно, как божий день, кто похитил дело, хотя и непонятно зачем, но доказать данный постулат Валентину было бы затруднительно. Хотя тогда, извините! Какой он, к черту дядя, если работал по делу? И не убийца он никакой, Ирочка ошиблась.)

— Да нет, я не возражаю, — Валька пошел на попятный. — Это даже где-то интересно, но я не могу поверить, что капитан спец-мед-службы лихо умыкнул дело, затем превратился в профессора и чьего-то дядю. Больше похоже на то, что ты спутала, вон глазки уже стеклянные. Ладно, я остальной список сам зачитаю, зная твои таланты. А дядю мы пойдем и проверим, прямо в клинике узнаем, как профессора зовут и кому он дядя.

На том и порешили, лично я уже могла согласиться, как Ирочка, с чем угодно. Всё перепуталось, и мои возможности понимания иссякли. Далее Валентин знакомил меня на слух со всеми фигурантами мерзкого дела, они мельтешили бесполезной чередой. Девушка-соседка, севшая однажды в такси, на котором приехали в подъезд двое подозрительных парней, таксиста искали долго и не нашли; сосед-пенсионер, видевший около квартиры убитого Бонифатьева парня восточного вида; загородный врач Артем Галкин, прописавший убитому странные лекарства; какие-то темные личности, непонятно почему пристроенные к расследованию. Насчет них Валька объяснил, что к делу подключились информаторы. В поздней стадии приплелась богатая старуха, убитая и ограбленная по соседству, она появилась вкупе с мужем племянницы, гостившим у жертвы за неделю до убийства. Вот эта линия для меня оказалась чрезмерной.

— Нет, Валя, ты уж меня извини, — сказала я твердо, когда потребовалось разобрать имя и фамилию любовницы мужа племянницы. — Насколько я поняла коллег, то они плавно перескочили в другое убийство. Развратный муж уездной племянницы — не из той оперы, ты меня извини. Стало просто насквозь наплевать, душил он старуху или был в гостях у любовницы, оставь мне хоть немножко душевного равновесия. Я, кстати, не удивлена, что при такой добросовестности у следственных органов не вышло ни пса. Копали они усердно, но без направления, зато было, в чем отчитываться. Но я тебе не милицейское начальство, мне не важен объем работы.

— Ладно, я смирюсь с тем, что профи по сыску из тебя не получился, — согласился Валентин. — Мозги не того профиля. Значит, говоришь, что ничего, кроме ошибочного псевдо-дяди тебя не привлекло? Ну, отрицательный результат — тоже результат. Пойдешь со мною расследовать дядю?

— Я даже не знаю, — протянула я сомнением, оно было одновременно и притворным, и искренним.

(Сложность моих чувств была другу Вале недоступна. Ему-то хорошо идти расследовать дядю, ему невдомек, что фигурант тайно кремирован лично мною совсем недавно!)

— Давай ты забеги, спроси, чего надо, а я рядом на лавочке посижу, — сообщила я решение после паузы. — Ни к чему мне туда идти, тем более в таком виде.

— И то правда, — согласился Валька. — Кому он там дядя или вообще однофамилец в деле был, это даже неважно. Но если я притащу к солидному профессору такую знойную Мессалину, то извини, моя репутация точно пострадает. Тебя даже молодому доктору незачем показывать, не следует смущать юношество, так что сиди себе по соседству, на любой лавке.

Выразив в длинной речи недовольство не только моим видом, но и полной никчемностью в затеянном деле, Валька приободрился, допил воду прямо из бутылки и позвал меня на выход из летнего садика. Я от всей души надеялась, что дорогу к особняку друг Валя знал, и мне не придется стать ему Вергилием или идти по маршрутам, приводившим меня в содрогание. Так оно и произошло, точнее, не произошло. Валентин уверенно зашагал по улице Остоженке, а я пристроилась ему в хвост и шагала следом, озираясь на витрины.

Мы прошлись по Остоженке почти без разговоров, едва нашли малозаметный вход в Пожарский переулок и наконец обозрели выплывший нам навстречу монумент — Петра на мачте с чугунной телеграммой в руке. Хоть и был друг Валя сильно расстроен отсутствием помощи в деле, но оценил явление царя-плотника над крышами домов.

— Эк его занесло! — неодобрительно промолвил Валентин. — Как на метле прилетел и уселся на крышу, того и гляди, провалится!

— Это еще что, — я решила поддержать светский разговор об искусстве. — А вот у меня из окна видна триумфальная Ника, так это вообще полный запредел. Она сидит скорченная на игле, просто дрожь пробирает.

Обменявшись художественными впечатлениями, мы с Валей условились, что я сяду на скамейку в ближнем садике и буду ждать, пока он наведет справки в детской неврологической клинике. Ну, до чего же удачно мне довелось одеться в то утро, просто слов нет! И делать ничего не приходится. Я просто сидела и праздно ждала. Раз пошел мой друг сыщик на разведку, то что-то он должен принести в клюве, может, и поделится. Наверное, я слегка замечталась, поскольку момент возвращение компаньона начисто пропустила. Он активно позаслонял мне вид, даже успел плюхнуться на скамью и что-то докладывал, а я не включалась, только отмечала, что кто-то рядом размахивает руками.

— Да проснись ты, горе моё, — Валька тряс меня за голое плечо. — Нет твоего профессора здесь, он сбежал в никуда. Это ты о нем толковала?

— Возможно, а что такое? — я прозвучала просто отлично, как натуральная идиотка. — Куда и кто сбежал?

— Нет, это с тобой невозможно, — огрызнулся Валька. — Прелестное дитя природы, ну прямо овощ на грядке! Слушай и не спи, Белоснежка хренова! Прихожу я туда, как деловой родитель с проблемами, спрашиваю Петра Ильича, бывшего жениха Варвары, типа хочу посоветоваться. Он высовывается, волочет меня в кабинет, сажает на стульчик и ни о чем не говорит, только вздыхает, но сказать хочет. Я к нему вроде с делом: мол, Альчонка моя, как пошла в модный лицей, так через семестр стала заикаться. Немножко, но неприятно. Супруга Марина ничего знать не хочет, ей престижный лицей все застит, а мне ребенка жалко. Ну просто никогда такого с ней не было. Причем, заметь, все чистая правда, так что никаких ко мне претензий по вашей части. Вот слушает меня Петр Ильич, кивает головой, но явно думает о другом. И вдруг раскалывается напрочь, видно, отчаялся парень. Говорит, что проблема моя мелкая и легко решаемая, но я могу помочь и себе, и ему. Знает он вроде, что мое дело — частный сыск, и очень желает посоветоваться.

— И что? — спросила я, не совсем вникнув. — О Варе пошла речь?

— Далась тебе Варя! — немилостиво оборвал меня Валентин. — Вот такое дело изложил доктор Петя. Мол, лучше всех моей дочке помог бы его научный руководитель, профессор Кузьмицкий, но у них мелкое недоразумение по службе. Как уехал профессор неделю или больше назад, так и пропал с концами. У него на носу научная конференция, прямо послезавтра, у него доклад по фармакологии, сенсация и прорыв. А шеф скрылся, лишь оставил записку на столе. «Возможно, я не появлюсь несколько дней» — и все. Когда оставил, никто не помнит, прочли, усвоили и сидели себе тихо. Профессор у них птичка со штучками. Теперь, ближе к конференции забегали, а уже поздно. Где искать профессора, никто не знает. Дома никто не отвечает, Варя ничего не знает, всех посылает к черту, ее тетушка молчит, как сфинкс. Ну, женщина сложная…

— Какая тетушка? — я встряла с вопросом, отлично сошедшим за глупость.

— Анастасия Кашаганова, старшая сестра покойной мамаши, той, которая в нашем деле на мотоцикле расшиблась вместе с Вадиком Уколовым, — ответил Валька безграмотно, но ядовито. — Это по тетке профессор выходит Варе дядей. Они были женаты, или что-то в этом роде. Но давно, все быльем поросло, и не важно, потом разберемся. А кстати, видишь, чего мы достигли через профессора? Может быть, он ошибочный у тебя, мало ли Кузьмицких, но про тетку теперь я знаю. Даже адрес с телефоном дал мне доктор Петя. Потому что ему позарез нужен Глеб Кузьмицкий, и он с чертом готов поладить, лишь бы найти шефа до конференции. У них завязаны крупные интересы с западной фирмой. Фармакология грядущего века, а в ней наш профессор — собаку съел!

— И ты что? — спросила я почти без мысли.

— Ну, я поломался и взялся искать профессора по бартеру, — заявил Валька. — А они мне Альчонку потом посмотрят даром. Но Варе — ни словечка, это доктор Петя умолял со слезами. Вот таким образом я попал по твоей наводке к ним в семейные сыщики — просто блеск!

Глава девятнадцатая (№ 19)

(в которой сочиняется такой романчик, что просто ужас берет за горло, но потом…)

Поднявшись со скамьи раздумий, Валька спешно доложил, что будет искать пропавшего дядю своими методами, и тут же отправил меня домой на такси. Ему показалась, что я близка к тепловому удару, посему Валя озаботился сберечь мой хрупкий рассудок. Он бойко поймал тачку и строго велел докатить с ветерком через мост, иначе глюкнется девушка от жары. А сам сыщик Валя, к моему вящему ужасу, кинулся обратно в медицинский особняк, искать следы пропавшего профессора Кузьмицкого.

Распорядительность компаньона и впрямь спасла мой рассудок, я ехала то с ветерком, то без, курила в окошко и неизменно отвечала водителю, что со мною все в порядке. Для этого явно требовались душевные силы, и они откуда-то брались к моему удивлению. Потому что в тот момент, как Валя заверил, что он побежал искать профессора и очень скоро найдет, я поняла, что плавлюсь и таю в знойных лучах, и сейчас произойдет непоправимое. Валька догадается и спросит, что мне известно, где мол, дядя-профессор, а я сломаюсь и начну мямлить, что лучше бы он, то есть, Валя, этого не делал, не искал бы никого напрасно. Поскольку очень и весьма затруднительно найти хоть что-нибудь в урне с прахом, которая к тому же еще не выдана. Или вообще могла бы выдать Вальке квитанцию на получение урны и ляпнула бы: “Вот он где, отстань от меня!” К такому повороту действий я уже приближалась по случаю жаркой погоды и полного завихрения мыслительных потоков. Но Валентин не спросил, наверное, у него тоже произошло завихрение в мозгах от спешки и возбуждения.

Такси наконец доехало до моста через реку, перевалило поверху водный поток, стало вилять и встраиваться в ряды на Кутузовском проспекте, а я наконец поняла, где я, и что у меня в корзинке. Тошный знойный ужас отвалился, осталось идиотическое недоумение. «Ё-мое, что же я сделал-то!» — как у того монтера из рекламы, который обесточил весь район и дивился содеянному. Не знаю почему, ума не приложу, каким образом, но в результате моей помощи сыщик-профи, друг мой Валя отправился выяснять именно то, что я более всего желала оставить в неизвестности. А именно, куда делся профессор Глеб Кузьмицкий. Все остальное выпало за рамки, расследование сосредоточилось именно на этом базовом направлении.

Освоившись с Эверестом недоумения, я по мере продвижения по Кутузовскому мыслила себе в слабое утешение, что даже если он очень постарается, Валентин ни в коем разе профессора не отыщет, и никакие следы не приведут сыщика туда, куда надо. Но все равно получалось более, чем странно — нельзя было не признаться. А признаться следует в том, что вновь с моей подачи дела получили немыслимый оборот, а компаньона я вновь коварно обманула, да еще как лихо! Вышло, что я заставила его расследовать свои злоумышленные, хотя и неосмысленные действия. Сокрытие истины в частности в довольно щекотливом деле, хотя и закрытом в процессуальном порядке. Тамара Игоревна Засеева не одобрила бы. Хотя, спрашивается, почему я рванулась не к ней, обнаружив истину, а к Вальке? Ну, во-первых, Засеева ушла в отпуск, а во-вторых — понятия не имею почему!

Но признаться другу Вале я не могла, на моем пути преградой стояла патетическая фигура кузена Сергея. Жил себе человек скромно и тихо, искал клад, никого не трогал. Внезапно на его жизненном пути моими стараниями появились Варя и ее дядя, запутали его, опоили, далее он обнаружил у себя в доме мертвое тело и сбежал без памяти. Теперь скрывается за кордоном у каких-то рыбаков, потерял имя и место жительства, и не может вернуться, потому что страшно напуган.

И пока я не знаю, что конкретно произошло в деревянном домике, то не имею права его тайнами распоряжаться. Пусть плачет друг Валя, пусть сетует, а родная кровь — не вода. Нельзя бросить робкого Сергея на милость коварного друга, а уж предоставить его на усмотрение официального правосудия — да ни за что на свете! На такой высокой ноте родственных чувств я доехала до дому, отпустила машину и поднялась к себе в квартиру. Там на автоответчике меня ждала новость, господин Виломар намеревался прибыть в столицу на следующий день и просил освободить для него время во второй половине дня.

Желательно встретить его на бульваре на том же месте в четыре пополудни, а он сделает контрольный звонок, когда прибудет. Все было сделано правильно, и нечего ныть, подумала я себе в назидание, вот придет Виломар на бульвар, и многое объяснит. Тогда информируем Валю. Может быть…

Чтобы прийти в чувство, я приняла душ с головой и стала осваивать крупицы информации те, что пришлись на мою долю. В сухом остатке выявились интересные детали. Первым номером шло открытие, что данное ДЕЛО умыкнул из архива покойный профессор Кузьмицкий. Он участвовал в создании дела и мог иметь к нему доступ. Еще Валентин добыл сведения о родственных связях Варечки и профессора. Тот оказался дядей по браку, как мне дядя Слава. Но вслед за послушным усвоением изученного пришло недоумение другого порядка. А как вышло, что капитан медицинской службы Г.Кузьмицкий оказался женат на Анастасии Кашагановой, сестре покойной Елены? Связано это с делом Бонифатьева или нет? А если связано, то как?

Я пыталась выстроить в мокрой голове разные схемы и предположения, выходила полнейшая ерунда и чушь, типа того, что майор медслужбы страстно влюбился в сестру фигурантки по делу, снял погоны и стал растить вместе с нею осиротевшую девочку Варю. В рамках чего украл дело, чтобы бедняжки не пострадали от причастности. А мы с Сергеем грубо влезли в идиллию, все раскопали и испугали разоблачением давних тайн. Чем довели профессора до петли, потому что жизнь стала ему не мила, глядя на нас, монстров.

Голова между тем просохла, уложилась в какие-то формы, но мыслить продуктивнее не стала, тогда я принялась за работу, но не преуспела. День тянулся в жаре и неизвестности, Сцинтия застряла на критской богине в длинной юбке и с парой змей в руках, и толковала их судьбоносное значение для человечества, а мне становилось всё более не по себе. То ли впрямь последствия теплового удара сказались, то ли обещание друга Вали найти покойного профессора хоть из под земли, но я стала беспокоиться. Чем дальше, тем больше в голову лезло, мешаясь с критскими змеями, мерзкое дело об убийстве гражданина Бонифатьева. Возможно, что я его перебрала на жаре, Валентин увлекся, а я поздно спохватилась.

Сначала я мельком думала, что мол, как странно, что зверское убийство неприятного Бонифатьева связало капитана медслужбы Кузьмицкого с семьей подозреваемого в убийстве — вплоть до того, что дочка подозреваемого стала его любимой племянницей. Что-то еще тревожило, связанное с делом, что-то меня удивило и расстроило в самом начале собеседования, но Валька меня отвлек, и я не додумала. А потом случился тепловой удар.

Да, Валентин говорил, что в деле много тайн, самая главная из них: никого не нашли и бросили, это раз. Что бросили, потому что убийцу знать не хотели, это два. И сама я вдруг поняла, что покойный профессор — он вовсе не убийца, а только дело украл, а зачем?

А потому что он знал, кто убийца, ему это из дела стало ясно, в отличие от нас, дураков. Поэтому и хранил папку много лет, боялся убийцу, но знал, что может не тревожиться о своей безопасности, поскольку в любой момент способен злодея изобличить. А когда лишился дела, то покончил с собой, потому что остался без защиты.

Господи, Боже мой, а почему тогда у Сергея в доме? И чего бедный кузен так испугался, уж не убийцы ли? Как, однако, неприятно все получилось, если подумать. Особенно если подумать о том, что убийца в курсе новейших событий. Кто бы он ни был, но, если знает, что улика, а именно ДЕЛО перекочевало в другие руки, в мои и Валькины. А еще хуже будет, если друг Валя в поисках профессора набредет вслепую именно на того фигуранта, кто пришил Бонифатьева двадцать лет тому назад.

Наверняка убийца каким-то образом высветился в деле, и я о нем слышала не далее как сегодня. А ведь профессор уже ничего не скажет, значит… Значит, в любой момент можно ждать, что хозяин вернется за своим добром — тем или иным способом попробует вернуть папку с делом. Или, что ничуть не лучше, убийца тоже станет искать пропавшего профессора, если не знает, куда он делся. И на узкой дорожке они столкнутся с Валькой.

Хоть и весьма смутными получились у меня догадки, но все как одна, вышли неприятными крайне. Из них вытекало, что как ни крути, я ввязалась сама и впутала бедного друга в давний отвратительный криминал, и уже для двоих это плохо кончилось. Для Сергея достаточно плохо, для дяди Кузьмицкого — совсем! А я, дебилка, вместо того, чтобы успокоиться и сидеть тихо, развила бурную деятельность, ничто меня, идиотку, не остановило, даже приблудное мертвое тело. Похоронила и привет!

И вновь думать не хотелось, но приходилось. Хорошо бы остановить Вальку, но только как? Конечно, было бы целесообразно дождаться свидания с таллинским укрывателем Сергея, возможно, я получу разъяснения. Тогда обдумаю, как сообщить другу Вале, что профессора искать вовсе не надо. Однако сидеть над парой змей и ничего не делать — оказалось свыше моих сил, рукопись пришлось отложить. Я сидела и изводилась, не жалея ни сил, ни времени.

Глава двадцатая (№ 20)

(пока последняя по запутанности, но с просветом…)

Звонка от преданного друга Вали я дождалась ближе к вечеру, но было почти светло, как днем. Поизводившись всласть, я решила разобрать Мишины эскизы и этюды, творчество супруга меня заняло плотнее, чем бесполезная пара змей. И вот, вся в пыльных раскрученных холстах и бумагах, как Лаокоон в змеином гнезде, я взяла телефонную трубку и услышала голос Валентина.

— Дитя Катя, ты дома и в порядке? — спросил он торопливо. — Слушай сюда и не перебивай, я из автомата по карточке, сейчас буду диктовать условия. Мне надо в деревню, а то бы заскочил. Но ты уж, Бога ради, дверей никому не открывай, и никого, причастного к этому делу, не слушай.

— Отче Валя, извини, я тебя перебью, — встряла я в монолог. Напился он, что ли, Валечка-то, голос очень странный. — Я не поняла, ты предупреждаешь или пугаешь?

— Всего понемножку, детка прелестная, — ответил Валентин. — Стишки хочешь? Если карточка выдержит, как раз будут к юбилею поэта. «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!» Я его откопал.

— Валька, да ты пьяный, что ли? — закричала я в ужасе.

— А что, очень заметно? — мирно осведомился Валентин. — Так склалось, без пузырька ничего не копалось. Так, на чем я, бишь, остановился? Я думал, что ты меня пугаешь удавленниками, а он-то оказался на самом деле. Но все гораздо хуже, детка. Есть сведения, что его убили.

— Кого убили? — спросила я, не совсем понимая, что Валентин несет спьяну.

— Тебе кто рассказал про повешенного? — вдруг спросил Валька, он не смог удержать линию разговора, его бросало в разные стороны. — Не дядя ли намекнул? Или подслушала? Все секреты держишь, ну и додержишься! Я тут нарыл человечка, он его хорошо знает. Так вот никто сам не вешался, ему дядя помог, с тем туда и пошел.

— Куда — туда? — в безнадежности спросила я. Хоть и пьян был Валентин, но картинку нарисовал — хуже просто некуда. — Кто и куда пошел?

— В домик деревянный пошел, — ответил Валька загадочно. — Дядя.

— И что? — спросила я для контроля.

— И ничего, наутро там повешенного нашли, — заявил Валька с глубоким удовлетворением. — Теперь я знаю столько же, сколько и ты, но чуть больше. Не сам он повесился, дядя у нас знает секреты. Поэтому рекомендую быть осторожнее, особенно с теми, кто в курсе. Явно есть кто-то третий. Но об этом завтра, если нам доведется свидеться. В шесть ровно, у Грибоедова под пятой. Поняла?

— Ничего не поняла, кроме того, что ты пьян в стельку, — заявила я. — Но буду. Сам-то не забудь, сыщик хренов!

— Чава-какава! — сказал Валентин, как в яму.

Потому что звук в трубке тут же пропал, видно, карточка закончилась. Но все равно мне сказать-то было нечего. Значит, недооценила я друга Валю. Все же откопал, притащил. И Пушкина цитирует мне в укор: «Тятя, тятя, наши сети!» Мол, опять притащила, гадкая сообщница, труп в расследование, и ведь ничего объяснить не пожелала, а он — сыщик Божьей милостью, пошел и нашел. Но никогда не расскажет подлой змее Малышевой, будет долго ее мистифицировать, как он добрался до места, на котором она застряла, на домике деревянном у бассейна «Чайка».

Восхищение талантами друга — все-таки нашел надобное место, не помешало подло радоваться тому, что главного секрета Валька откопать не сумел. Да, безусловно имеется труп, но отнюдь не тот, что он думает. Отнюдь и вовсе не безграничны его возможности по части сыска, есть чему поучиться. Вот только не знаю, у кого.

Однако вторая часть неполного сообщения радовала меня меньше. Валька спьяну угрожал и предупреждал. Отделить нетрезвые эмоции друга от дельных соображений, вот что мне следовало сделать незамедлительно, а не хихикать по поводу недоработок. Итак, Валентин благородно донес сообщение, что некто, знакомый с дядей профессором, предполагает, что там имело место убийство. Что, мол, профессор виновен, для того и пошел в домик деревянный. И теперь Валька предупреждает, что дядя-убийца гуляет на свободе, и вполне способен до меня добраться. Очень ценное сообщение, я бы сейчас билась в истерике, если бы не знала, что дядя уже никуда не доберется. И дверь я ему открывать не стану, ежели, паче чаянья, увижу — тогда вздохну и вызвоню перевозку из дурдома.

Но это если явится дядя, а Валька говорил о ком-то третьем, или у него спьяну убийцы размножились в глазах? Друг Валя, хоть и будучи не в себе, но предупреждал меня о ком-то, причастном к делу. И если явления профессора Глеба я могу особо не пугаться, пока сама не переберу, то кто иной может прийти ко мне?

Неужели Валька имел в виду того непойманного деятеля, который стукнул сковородкой мерзкого комсомольского босса? Этот-то откуда у нас возьмется? Мы его не звали, не оповещали и вообще, честно говоря, знать не желали. Особенно после прочтения уголовного дела. О конкретной сковороде, ставшей орудием убийства, лично я узнала мимолётом из Валькиных откровений у бассейна. Мы с Ирочкой так и не добрались до ярких подробностей.

Лично у меня, равно как и у всех выступавших в деле, сложилось неправовое, но четкое впечатление, что покойный “Комсомольский прожектор” сам напрашивался на подобный конец. По сути, понятно, с точки зрения права — нонсенс. Однако, если оставить в покое право, думала я, срочно запихивая Мишины эскизы обратно на антресоли — а они все падали и падали мне на голову…

Если дерзко плюнуть на право и включить в туманную картину давнего убийцу, то совсем нехорошо может выйти. Опять же наплевать на его мотивы и прочие мелочи, но вот если убийца Бонифатьева прознал, что уголовное дело сменило хранителя, то ведь не только дверь надобно запереть на все замки, но и ходить следует, озираясь! Дверь я тщательно заперла на все засовы, проверила, защелкнуты ли окна и для чего-то выглянула наружу с балкона. Посмотрела очень внимательно, не стоит ли кто под окнами во тьме, однако не высмотрела.

После этого очередной роман-домысел стал укладываться соображение к соображению, как эскизы с холстами на верхнюю полку. Представим себе, что Глеб Кузьмицкий украл и хранил ДЕЛО в связи с личностью убийцы, например, сам вычислил, а по начальству докладывать не стал. И вот недавно меж ними произошли какие-то события. Пес его знает, какие, наскоро не домыслишь. Убийца стал гоняться за хранителем, а тот, авантюрист хренов, сунул бумаги на хранение бедному кузену Сергею — мол, его никто не заподозрит. Но не тут-то было, убийца вычислил, или дядя решил забить с ним стрелку дома у Сергея. (Современный криминальный лексикон очень помогал мыслить предметно.) А Сергея, скажем, они послали в кино или погулять, чтобы он под ногами не путался.

На этой самой стрелке случилось неожиданное — дядя пал жертвой убийцы. Как именно, я не знаю, я вам не эксперт. Эксперт, между прочим, предположил и подтвердил самоповешение, но опять же это меня не касается. Может быть, убийца стал профессионалом, и за двадцать лет натренировался так, что его работу теперь не отличить от натуральных причин. Как и соседка, между всем прочим, не отличила Сергея от дяди Кузьмицкого на опознании. Или у нее более зловещая роль, кстати, где она теперь? Не в Москве ли реке? Ой, не надо!

Главное, вернулся бедняга Сергей к себе домой, и — о ужас! На его веранде висит мёртвый профессор, причем на чужом галстуке. Насчет самоповешения Сергею невдомек, он тоже не эксперт, между прочим. Сергей, понятное дело, ударился в панику и сбежал, бросив паспорт и деньги. Бедный мой робкий кузен Сережа, не для него такие приключения! Но ужасные документы Сергей заранее отправил в безопасное место, а именно почтой к кузине Кате. Интересно, по просьбе дяди или напротив? Не важно. А Сергей добрался до Виломара и запросил убежища взамен неких услуг, как я поняла, и моих также. Вслед за тем Сергей предупреждал кузину Катю как мог, потому и получалось до чертей таинственно. Но я оправдала ожидания, не подвела Сергея под монастырь. Эта часть несколько прояснилась, но в остатке…

В сухом остатке выделился непойманный дважды убийца, который знает или не знает, где находится уличающее его ДЕЛО. И самое при этом интересное, ведь если он знает или догадывается, то исключительно обо мне, вряд ли придет ему в голову поискать ДЕЛО у Валентина в Хлебниково. Для этого дважды убийца должен досконально знать мой уклад жизни и обстоятельства. Дядя, конечно, мог ему сказать, что у Сергея есть кузина Катя и прочее подобное. Но предположить, что Катя тут же побежит в Хлебниково к старому другу Вале, для этого действительно надо знать меня очень хорошо. А если нет, если ничего этого он знает, то фигурант прямым ходом направится в мою сторону. О чем Валька счел нужным предупредить. Видно, пьяный или трезвый, дружок пришел к аналогичным выводам. Но Валентин имел в виду дядю-профессора, полагая, что они могут действовать сообща.

Мне чуть легче, я знаю точно, что дядя ко мне не придет, но вот третье лицо! Что там Валентин толковал по карточке с самого начала, пока его не повело на выяснение отношений. Он предупреждал, чтобы я не делилась информацией ни с кем, причастным к этому делу. Значит, Валентин полагал, что убийца ходит среди нас. Или у друга Вали развивается вульгарная белая горячка?

Не могу не вспомнить печальный вечер в Цюрихе, когда супруг Миша предавался отчаянию по поводу Хиллари Клинтон и неприличного поведения её мужа Билла. Мне случилось навестить его в неудачный момент, хорошо, что Мика оставался у тети Марты.

— За что так унизили женщину? — чуть не плакал супруг и рвался послать телеграмму в Белый дом и в Сенат.

Это был розовый джин и кампари. Мои ядовитые утешения, что наличие мужа-идиота женщину не унижает, и что Хилари, увы, не одинока в этом горе — никакие резоны Мише не помогали, он желал принести свои уверения в почтении бедной опозоренной женщине. Пришлось тайно отключить телефон и унести подальше справочник. А вскорости мы с мелким уехали в Москву. На фоне подобного житейского опыта я привыкла относиться к нетрезвым откровениям мужчин с некоторым скептицизмом. Ничего особенно плохого о них не думая.

Так вот, если вывести за скобки белую горячку, то оставалось подумать на ночь глядя, что имел в виду Валя, говоря о третьем лице, об убийце Бонифатьева. Примерно так, данное лицо, обеспокоенное утечкой информации в мою сторону, может попробовать вступить в контакт — я должна быть настороже, никому не открывать дверей, и посматривать за теми, кто захочет со мною контактировать. Это может быть он. Ежу понятно, не только Валечке, что с неизвестными лицами я вообще контактировать не стану, особенно на ночь глядя. Вон была женщина в черном, но я ей дверь не открыла, хотя в милицию позвонить позабыла. Черт с ней! Валька, наверное, имел в виду лиц мне известных — неужели он хотел предупредить, что убийца Бонифатьева может быть мне отчасти знаком? Или я неверно истолковала намеки?

В любом случае следует провести инвентаризацию, и я ее срочно провела. Прикинула по двум принципам, точному и примерному. Один из них должен был сработать. В последний месяц я общалась с довольно узким кругом лиц, из него я выкинула тех, кто не годился по возрасту. Например, Варя и ее доктор Петя. Все остальные, включая самого Вальку, кузена Сережу, подругу Верочку и Элю Добровольскую, отпадали по иному принципу. Никогда и ни за что, в здравом уме или в белой горячке, в туманной юности или в зрелом возрасте — никто из них не стал бы мараться о знакомство с таким типом, как покойник Бонифатьев. Причем ни за какие сокровища мира. Даже за тем, чтобы стукнуть его сковородой по черепу. Также в ЦК ВЛКСМ никому из них служить не доводилось — что исключало конторское знакомство.

Единственным, кто выбивался из этого перечня, был Ингвар Виломар, а вот с ним я как раз собиралась увидеться не далее, как следующим днем, и почти что по этому делу. Подозрение не успело оформиться и сложиться, как в дверь позвонили, причем не из подъезда, а непосредственно с площадки. Тревожно обеспокоенная всем вкупе, я рванулась сквозь недобранные эскизы в коридор и припала к глазку. Не ведаю даже отдалённо, кого поджидало распаленное воображение, только в груди жутко бухало, пока я не рассмотрела сквозь искажения характерную черную бороду, тогда со вкусом задала извечный вопрос.

— Кто там? — спросила я вроде бы в неведении.

— Катя, это я, — кротко заявил Миша и даже повернулся поудобнее, чтобы я могла рассмотреть.

— А что случилось? — спросила я, не открывая дверей.

— Бабушка тебе рыбки прислала, — еще более кротко доложил Миша и поднял тощую связку повыше, для наглядности.

— Ну, если так, то заходи, — сказала я, давясь от смеха, и спешно отперла замки.

Нота бене (точнее, кстати говоря…) И бабушка, и Миша, оба абсолютно в курсе, что речную рыбу я не только что не ем, но видеть не могу, вернее, на дух не переношу. Даже на кухню не захожу, если ее готовят, мне становится тошно. Посему повод для приезда супруга домой нельзя было рассматривать иначе, как представление комедии дель арте. И он сам это знал.

— Понимаешь, мы с малым наловили, — торопился высказаться Миша, не переступая порога. — А бабушка сказала, что вот бы маму угостить. Малый стал просить, вот я и приехал.

— Не приплетай мелкого, — сказала я сурово, потом вдохнула мерзкий запах и сделала заявление. — Я передумала, я тебя не впущу. Вон — ступай напротив, к соседке Нине Сергеевне. Там есть кот Миня, ваш тёзка. Он безусловно обрадуется.

Миша послушно толкнулся напротив, презентовал рыбу для Мини, получил порцию благодарности и опять возник в дверях.

— Прошу вымыть руки, — объявила я ультимативно. — С мылом.

Встреченный с такой суровостью, Миша, тем не менее ничуть не растерялся и не обиделся. Комедия-импровизация, как всегда, послужила лучшим мостом для общения, за тем он гадостную рыбу и притащил. Однажды мы с ним мирились при помощи пустого ведра, Миша принес его к порогу, сидел сверху, как роденовский мыслитель, и сетовал вслух: «Я-то могу уйти, я понимаю, что тебе не нужен, но как же ведро?»

Вот и на этот раз Миша послушно вымыл руки, потом попросил убедиться, что рыбного запаха не осталось, а вслед за этим больше ни о чем не спрашивал вплоть до самого утра. Таков был наш излюбленный жанр, поэтому к утру я поняла, что семейная жизнь считается возобновленной. Нельзя сказать, чтобы я очень сетовала, но могу признаться, что чего-то мне не хватало. Но этого не было и в самом начале, так что приходилось мириться с тем, что дают. Тем не менее, по этой части Мишу упрекнуть было не в чем, он очень радовался, что диван наконец исчез из его обихода. К тому же поищите мужа, который не задаст ни одного лишнего вопроса, и понимает, что если задаст, то отправится не на диван, а в Цюрих. И еще, думала я засыпая почти к утру, что в свете недавних сообщений мне и впрямь не помешает телохранитель, а что касается Миши, то любой убийца ретируется в панике, завидев его бороду.

Да и кстати об апологии спутнику жизни, вопросов он не задавал, но дал понять, что мои детективные занятия его беспокоят, он бы не хотел их возобновления на постоянной основе, и готов торговать творчеством вместе с Юрой Громовым на набережной. Потому, мол и приехал, что понял опасность для мелкого Мики остаться сиротой, а ребенку нужна мама.

Где-то около полудня Миша забрал с собой постиранные шмотки и отбыл обратно на дачу, взяв с меня обещание посетить их в ближайшее время, мол, на природе чудесно, он работает со вкусом, когда не удит рыбу. Все это было бы просто замечательно, если бы случилось в первый раз. Или в последний.

На этой печальной ноте я бросила размышления о личной и семейной жизни, еще раз нелестным словом помянула почти забытую Эмилию и стала опять беспокоиться. Что-то ни от протрезвевшего Валентина, ни от прибывшего Ингвара Виломара никаких сообщений не поступало, невзирая на всяческие обещания. Немного спустя я обнаружила, что Миша выключил телефон из сети, наверное, когда приехал и вымыл руки.

Через полчаса после включения аппарата Ингвар Виломар подтвердил приглашение на бульвар к «Белому лебедю», а от Вальки так ничего и не поступило вплоть до трех часов пополудни. Так я вышла на двойное свидание, не имея новой информации о друге Вале.

Часть IV

Ларец раскрылся

«Из мертвой главы гробовая змея — Шипя между тем выползала»

(очень подходящий эпиграф)

«Шепот, робкое, дыханье, Трели соловья…» —

(совсем не подходящий, но эпиграф)

1

Мы с Виломаром сидели в «Белом лебеде» на открытой веранде под тентом и ели улитки по-бургундски. (Не правда ли, такое начало тянет на Нобелевскую премию по литературе?) Тем не менее, все происходило именно так. Мы сидели под упругим тентом, я опробовала синее платье имени какой-то модной Элизы, обновку из Венеции, а Ингвар Виломар щеголял в экологическом пиджаке, из которого выглядывала залихватская шелковая рубашка в разноцветных огурцах, штаны на нем были просто-таки белы, как первый снег. С ума стронуться было можно, какой неземной элегантностью ознаменовалась наша встреча. Еще и улитки имели место, но с ними следовало поступать осторожно, чтобы не замараться и не запятнаться маслом. Это было трудно, но важно. Во всем остальном наше общение с Ингваром Виломаром выходило из рамок приличия напрочь.

В момент встречи на скамье Виломар-Одетта, почти не озвучив ни одного путного слова, заставил меня подписать кучу бумаг на всяческих языках, основная часть была по-эстонски. Я попробовала сопротивляться, но была сметена ураганом негодования. Из плохого русского языка и шипения на иных, я поняла, что наша семейка достала элегантного иностранца вплоть до печенок, причем такими способами, о которых ему как цивилизованному человеку и помыслить неприятно. Посему для возмещение нанесенного ущерба я обязана подписать свидетельство о том, что мои предки по всей форме и по своей воле продали его деду Кексгольсмкие мануфактуры. Что, мол, я об этом знаю из достоверных источников, хотя документы пропали. Если я не в курсе того, что написано в его бумагах — толковал Виломар с чувством, то могу поверить на слово, а насчет достоверных источников, то это будет делом моей совести.

Подписывая сделку с иностранцем на неизвестном мне языке, я обнаружила, что передо мною точно ту же процедуру проделал кузен Сергей. Причем его реквизиты и были единственно мне понятны, поскольку записаны по русски, заверены нотариусом по-эстонски и по-немецки и датированы недавним числом. Значит, хотя бы нотариус видел кузена Сережу живого и здорового с заграничным паспортом в руках, а почерк вроде и впрямь был его, кузена Сергея, хотя и шаткий, без официального блеска.

До подписания нужных бумаг Виломар-Одетта самым хамским образом игнорировал мои запросы на тему кузена. Только шипел и произносил бранные слова на непонятном языке. Однако после процедуры подписания Виломар сменил гнев на милость, а хамское обращение на дружественную беседу, у него это вышло даже изящно.

— Твой кузен, Катерине, он больной, — поведал Ингвар Виломар с убежденностью. — Его надо в дурной дом, но я никогда не мог, иначе как он подпишет мою бумагу? От больного — нельзя. Не имеет законной силы.

Объяснив свой главный мотив, бедняга Ингвар поведал весьма многословно, какие именно мытарства ему пришлось претерпеть от нашей семьи. Однажды самым ранним утром в его московское пристанище, на квартиру жены Тани, заявился Сергей в непотребном состоянии. Пьян — не пьян, но явно не в себе, жену даже пришлось удалить, а то она взволновалась. Сергей потребовал, чтобы Ингвар взял его с собой, отвез в Эстонию и там спрятал. Твердил, что произошло нечто ужасное, но он, Сергей, ни в чем неповинен, никого не убивал.

Вот это не понравилось Виломару совершенно, но бросить очень нужного свидетеля на произвол судьбы и безумия он не мог. Процесс реституции шел медленно, с тягомотиной, и свидетелей нужно было набрать хотя бы двоих. Виломар понимал, что выбрось он Сергея за дверь, то и от меня вряд ли чего дождется. Таков западный образ мышления: дело прежде всего, а эмоции — уже после. Ну и вот, смирив свои эмоции, Виломар купил Сергею билет на тот же день. Взял СВ, чтобы попутчики не видели, кого он везет, и потащил спутника через границу, благо паспорт у того был. Когда переброска через кордон закончилась благополучно, Сергей пожелал дать телеграмму кузине Кате в итальянский отель, что Виломар опять же сделал, затаив самые неприятные чувства. Слова про похороны и несчастья его сильно задели.

Но стоит отдать должное Виломару, он не очень-то пытался выяснить, какие ужасные напасти поразили Сергея, не его это было дело. Однако же, кузен Сережа, едва пришел в чувства, то вновь потребовал исполнения малопонятных действий. До подписания нужных Виломару бумаг Сергей написал три вопроса и ждал на них ответа от кузины Кати. С тем уехал на остров и гулял там на воздухе, пока замаявшийся Виломар не принес ему два раза «да» и один раз «нет». Причем все расходы по содержанию и транспортировке моего кузена пали на Виломара, поскольку Сергей сознался, что денег с собою не взял ни копейки, будучи в состоянии шока. Едва хватило на две поездки на метро, да и то пришлось вывернуть карманы.

Теперь Виломар отдаст мне почту от Сергея, поскольку я выполнила обещание подписать свидетельство, не глядя и не споря. Насчет дальнейшего выходила полная неразбериха. Виломар хотел бы знать, долго ли придется содержать и укрывать Сергея, поскольку его возможности не безграничны, в особенности финансовые. Хотя он понимает, что Сергей и я ему нужны, поэтому мы должны договориться по-хорошему. Хотя и трудно.

Но он помнит чудесную девушку Арише, он перед ней в долгу и не вынесет мысли, что милая Катя может сказать хоть одно нелестное слово о нем, Виломаре, даже сейчас. Это романтика, но пусть. Вот такие темы мы обсуждали, поедая улиток по-бургундски, под тентом на веранде «Белого лебедя» на Чистых прудах. Покончив с бургундскими улитками, мы сговорились о встрече через пару дней, к которой оба обязались представить соображения о будущем — все шло по протоколу.

— Это Сергей просил передать тебе без открывания, — сообщил Вилломар, оплатив счет за улитки. — Чтобы читала одна, без никого, написала ему, что надо. Передать только со мной. Когда увидимся. Пока тебе, Катерине, спасибо за хорошее общество.

С такими словами Ингвар Вилломар преподнес плотную кожаную папку с замочком, а поверх запоров она была щедро оклеена скотчем. Я в ответ поблагодарила гонца за вести, и пообещала встретить его с наработками о будущем бесхозного кузена, с тем мы и расстались. Даже не открывая присланной папки, я отошла от вестника в полной уверенности, что какую бы роль ни сыграл Ингвар Виломар в судьбе кузена Сережи, никакого участия в делах покойного Бонифатьева тут и рядом не стояло.

До назначенной встречи с Валентином оставался почти час, на бульваре стало отменно жарко, и я не желала открывать папку с неизвестным содержимым на скамье над озером, что-то мешало. Поэтому я проникла сквозь незнакомые дворы и оказалась под стеной моего бывшего дома, но с обратной стороны. Там до сих пор стоял кирпичный брандмауэр, на который я исправно глазела добрую половину детства. Теперь я символически уселась под ним на относительно чистую кучу строительных отходов и вскрыла папку.

Замочек открывался простым нажатием пальца, а липкие ленты скотча незаметно упали мне под ноги. Первым в папке лежал общегражданский паспорт еще советских времен в красной упаковке. Я его открыла и недолго, но тупо смотрела на две разные фотографии Глеба Кузьмицкого. Значит — так, значит, Сергей возвращал паспорт покойного, а с ним какие-то ключи, они выпали связкой прямо из-под документа. На брелке вязью вилась надпись «АвтоВАЗ».

Все эти предметы покоились на плотной стопке бумаги, обильно, хоть и неизящно исписанной. Судя по всему, Сергей не поленился написать объяснительную записку, но писал в спешке и волнении, отбросив каллиграфические изыски напрочь, просто, как курица лапой. Виломар запугал меня безумным состоянием кузена, я боялась, что в этой папке будут одни загадки и недомолвки. Паспорт и ключи успели меня насторожить, интересно, что с ними предполагалось сделать?

Надо было приступить к чтению письма, а мне просто ужас как не хотелось, чуяло мое сердце, что на одну разгадку там придется по две или больше загадок, иначе ведь выбрался бы Сережа позвонить и поговорил со мною человеческим голосом, не правда ли?

«Катя, я сам не знаю, что со мной случилось!» — таким обещанием начиналось письмо кузена Сережи, дальше шло в том же духе. — «если я попробую просто рассказать по порядку, то, наверное, будет лучше всего.

Ты только уехала, как ко мне стал приходить в гости один человек (это его паспорт, ты потом поймешь к чему). Мы встретились случайно, на улице, ему понравился мой дом, потом разговорились. Он сказал, что зовут его Глеб, работает тут близко, иногда ходит гуляет, очень любит старую Москву.

Катя, я очень виноват, я наговорил ему много лишнего. Теперь я понимаю, но вышло само собой. Про тебя тоже. Сам не знаю как вышло. Он мне рассказывал, я ему рассказывал, почти не пили, сначала — только из фляжки. А потом получилось, что я почти все рассказал про наше дело, вроде в шутку. Как ищем, ищем, сами не знаем чего. А ты вроде как сыщиком подрабатывала, а куда тебе? Он, Глеб, очень смеялся, просил рассказать, какой ты сыщик, что можешь найти. Я знаю, что нельзя было, но наговорил много глупостей про тебя, сам не знаю как. Прости.

Потом я почти совсем не помню, что случилось. Вот что плохо. Мы пришли в гости к одному человеку, он калека, живет в странном доме, тут рядом, тоже друг Глеба с работы. Сильно очень пили, я плохо помню, человек этот сразу упал на стол, он пил и раньше. А Глеб стал говорить странные вещи, мне казалось, что сначала он шутил. Говорил, давай меняться, а? Ты мне отдай свой секрет, все равно у вас — полный провал. А он может пойти к этой дуре с квартирой, ему она все скажет, что знает. Я про Элю тоже ему говорил, но не сказал, где она живет. Он вроде бы с женщинами умеет разговаривать.

И еще Глеб сказал вот что… У него, у самого тоже есть секрет, будь здоров. Узнаешь — просто закачаешься. Это лучше денег, это — власть. Вот Катя твоя, она оценит, а ты лопух, он так говорил. Но он покажет самый кончик. Дальше какие-то гадости про тебя. Очень я был пьяный, прости, никогда так не было. Как свинья.

Он сбросил калеку с сундука, тот упал на пол и там тоже спал. Глеб достал из сундука и показал мне страшные вещи, кого-то убили, искали и не нашли — уголовное дело. Меня чуть не стошнило, труп там лежал весь в крови на цветной карточке. Глеб сказал, что знает, кто это сделал, и тот человек будет ему раб, когда узнает. Хоть и столько лет прошло, но неважно. Он много чего говорил, какие-то планы — вроде, что нам выгодно меняться. Я даже пообещал, но не сказал, что у нас есть прогресс, или сказал? Не помню.

Потом я пришел домой, еле добрался, упал на веранде и спал, вдруг проснулся ночью и понял, что я наделал. Все рассказал или не помню, ну как глупец, мне стало страшно и стыдно. Но уже не такой пьяный, я понял, что наделал дел и надо исправлять. И понял как.

Ночью, было еще темно, пошел обратно, влез на стену, забрался в окно — это туда, где мы пили. Тот калека так и спал на полу, я открыл сундук гвоздем, я умею, ты знаешь. Забрал уголовное дело для страховки. И пошел домой, прямо с папкой в руках. Теперь стало не так страшно, что я рассказал, его секрет теперь был у меня. Тот, на полу и не проснулся, я в окно влез и вылез, со стены упал, но ничего. Там низко, я почти не ушибся.

И сразу мне повезло у Эли, нашел — ты видела. В тот же день, после. Тогда я подумал, что все надо спрятать, послал тебе почтой, ты получила…»

На секунду я оторвалась от бредового послания, даже огляделась, надо мною все так же простирался брандмауэр, — пожарная стенка. Это чтобы огонь не перекинулся. Если загорится в соседнем доме.

2

Теперь понятно мне, эффективно думала я, отрываясь от дурацкого почерка кузена, вот как оно вышло, очень просто. Что называется, пара идиотов в действии. Это мы с кузеном Сергеем встали на дороге преступного синдиката, и с нами обращались, как с парой овец-недоумков.

Сначала Варя привела меня к дяде, чтобы он глянул, что за дурочку к ней Паша приставил. Нельзя ли ее часом обезвредить. Дядя, не долго думая, наслал вещий сон, в котором велел ему докладывать, что несложно для магнетизера средней руки, профессия такая — внушать. Только у самозваного исповедника вышла ошибочка: у меня в глазах стояла неприличная фотография, я подозревала, что содружество с подобной публикой никому добра не сулит, поэтому сопротивлялась, как могла. А вот Сергея не уберегла, притащила к нему Варечку, наяву не разобравшись ни в чем. И уехала в Италию, тем временем дядя-профессор взялся за кузена Сергея, стал с ним работать. Но еще раньше они сочинили чудесную схему: переманить меня на свою сторону, отсюда предложение по поводу «Аргуса», в автобусе по дороге во Флоренцию. Я отказалась, а Варя, надо думать, на привале звякнула дяде, что, мол, нет — не клюнула мерзкая Катя. И вновь следует думать, что старший товарищ дал Варе команду срочно вернуться, а от меня избавиться.

То-то девица Варя пребывала в тяжких раздумьях и смотрела на будущую жертву волком — только этого девушке не хватало для полного счастья, ведь Паше потом придется дать отчёт, она оказалась между двух огней.

Тем временем дядюшка, он же профессор фармакологии, своими методами успешно обработал Сережу, тот и не понял, отчего выложил всю подноготную приятному незнакомцу. Тому годилась любая информация, а уж про клад… И в один пьяный вечер дядя пошел в атаку на незащищенную позицию. Вызнал у Сергея все, что мог, стал выхватывать секрет из рук, а взамен предлагать свою тайну, сулящую власть над убийцей. Не на Сергея он, разумеется, рассчитывал, а на меня, такую же идиотку. Вернется идиотка из Италии, и куда она денется? Кузен проболтал общий секрет, наследные денежки вот-вот сплывут, тетки в ужасе, но спасти положение возможно — поработай-ка, Катя, на дядю. Ему для грязной работы скоро потребуется крыша, просто так убийцу шантажировать опасно. Но если этим займется некая Катя Малышева из агентства «Аргус», то шишки достанутся ей. Захочет идиотка Катя идти в шпионские батрачки к дяде или не захочет, это никому не интересно. Все равно пойдет, деваться ей некуда.

Все тот же стиль. Заодно и Варечку обезопасит, не до нее будет Кате, и трогать племянницу она побоится. Вот такую умелую схемку разработал дядя-профи, но вновь у него вылезла недоработка. Сергей, мой бедный кузен, хоть и полная овца, но отнюдь не пешка. У него сознание не так устроено, отчасти иная ментальность.

Так манипулировать публикой — это я вступила в полемику с покойным дядей Глебом — можно не всегда. И отнюдь не со всеми. Дядина главная ошибка случилась сугубо профессиональная, от советских спецслужб оставшаяся: мол, все люди легко управляемы, каждым можно манипулировать, если дернуть за нужную нитку. Дядя Глеб дернул Сергея за рабскую ниточку, мол, никуда тебе, милый, не деться, окромя нового хозяина. А вышло не так просто. Сергей думал по другому принципу: сам навалял, сам и исправляй. Однако полемика с покойным дядей профессором могла и подождать, я вновь обозрела брандмауэр и принялась за послание от беглого кузена.

«Катя, теперь самое плохое и совсем непонятное» — писал Сергей дальше, и даже почерк стал до ужаса разборчивый. — «Дело в том, что я очень плохо помню, как это получилось. Он мне что-то вколол, хотел, наверное, чтобы я все рассказал до нитки. А у меня, как в военкомате говорили, когда для армии проверяли, и вообще все врачи согласились — «парадоксальная реакция» на химические препараты. На меня эта дрянь действует не так, как надо, не по-людски. Они смеялись в военкомате, говорили, что я — как собака. Но помню все равно неясно, вот что плохо, и никто не поверит, а что мне теперь делать? Ну ладно, ты-то можешь мне поверить?

Он пришел ко мне вечером, долго просился из-за забора, а я как знал, не хотел пускать. Но он уговорил, сказал, что раз я поменялся сам, то уж давай до конца. Он мне что-то принес, покажет, отдаст даже, а я ему расскажу про клад — тогда будет честно. А то какой ты немец, Сергей Зибер? Глупости, но обидно. Еще я подумал, что уже отправил, и ничего все равно не отдам, вроде у меня есть преимущество перед ним. Я и открыл ворота. А он тут же сквозь рукав вколол мне дрянь, дальше я почти ничего не помню.

Ну пришли на веранду, стали разговаривать, он мне бумагу в нос совал, что кто-то видел убийцу, а я не понимал, зачем нам с тобой этот убийца. Но потом сказал, что я отдал бумаги тебе, у меня ничего нету. Он не поверил, искал, перерыл весь дом, потом тряс меня и спрашивал, как я тебе отдал, тебя ведь нету! Но тут я стал смеяться, как дурак, и только смеялся, больше ничего не сказал, было так смешно. Ведь нигде он своих бумаг не найдет, никак их не получит! Я бы даже сказал про почту, но было так смешно…

Он тогда меня ударил, и я упал, лежал на полу. Катя, ты мне веришь, что я не вру? Лежал на полу и смотрел, а он сам как сошел с ума, бегал по дому, чего-то искал, рылся, ругался. Потом нашел твой галстук и стал на нем вешаться. Катя, он сам! Сделал петлю, встал на табурет, привязал ее на крюк на потолке, и стал туда голову просовывать!

Тут я вскочил, хотел помешать, все же человек, хоть и плохой. Я не помню, как вышло, но табурет опрокинулся, и он закачался. Я, наверное, очень сильно толкнул и не удержал, он тяжелый был ужасно. И не сразу я понял, что случилось — он уже висит, такой страшный. А на столе лежит мой паспорт, откуда он взялся? И бумага мятая рядом, это я начал тебе письмо писать, сначала не получилось. Он наверное, искал и нашел, а я не помню как…

Катя, ты даже не поймешь, как я испугался — это нельзя рассказать, это хуже всего. Только бывает, сны такие снятся, хорошо, что редко. Блуждаешь один в темноте, и ждешь, что вот сейчас на тебя кто-то кинется…»

Это так я по Флоренции бродила, по переулкам, вдруг с живой жутью вспомнилось мне, а не в тот ли самый вечер? Тогда, значит, получила весточку от бедного моего кузена. Ладно, шут с ней, с мистикой и телепатией. Мы уже давно перебрались в ведомство уголовного кодекса.

Вновь я глянула на знакомый брандмауэр и стала путано объясняться преимущественно с ним. Вроде бы он выступал в роли Тамары Игоревны Засеевой. Вот если кто-то (так я толковала), некое лицо задумало умышленное убийство и захотело оформить деяние, как самоповешение, а потом по воле случая убийца и жертва поменялись местами, то можно ли это квалифицировать как неумышленное убийство или как самооборону? Брандмауэр и Тамара Засеева ничего ответить не смогли, поэтому я плюнула на юриспруденцию, и стала усиленно соображать, как можно решить данный юридический казус, не ставя Сергея в известность, что именно он, не сознавая того, обезвредил лицо, покушавшееся на его жизнь.

Он ведь так и не понял, бедный кузен Сережа, даже когда опомнился после укола. Что дядюшка Глеб вынул из него химическим способом нужную информацию и затем собирался ликвидировать, замаскировав убийство под самоповешение. Для того и полез на табурет петлю примерять, чтобы выглядело натуральнее и не было сомнений в факте самоубийства. Но про «парадоксальную реакцию» дядя-фармаколог не знал, он встал на табурет в уверенности, что жертва лежит как овощ, готовый к разделке. Только напрягись, взгромозди тело на табурет, в петлю сунь — и полный порядок!

Дядю подвел под петлю гнилой гуманизм, одолевший кузена весьма кстати. Сергей вскочил, чтобы удержать зловещего гостя от ужасного шага, но выбил из-под него табурет, и, как я понимаю, еще и за тело схватился, тем самым… Ужас что вышло! Но наконец прояснилась кошмарная путаница с трупами, она давила на сознание самым неприятным образом. Лично мне информация пришлась кстати, утолила печаль по поводу тайных похорон дяди. Все-таки потенциальный убийца, хотя и не тот.

Далее в письме Сергей делился опытом перехода через границу с помощью эстонского проводника. Опустим. Но до этого кузен кратко поведал, как провел ужасную ночь в доме Глеба Кузьмицкого, забрав у покойного паспорт и ключи. Сергей знал, что тот живет один. А куда бедняге Сергею было податься?

Вот он и додумался почти в бессознанке, что единственное доступное место для ночлега — это дом покойного. Ну и ну! Однако, там Сергею не понравилось, несмотря на богатую обстановку, поэтому с утра пораньше он вспомнил о наличии в Москве потомка эстонского посла и запросил у него убежища.

При всем при том, я не могла не восхититься, с какой лихостью мой беспомощный и робкий кузен справился с совершенно невозможной ситуацией. Никакому профи и не снилось! Однако в конце послания кузен Сережа возлагал на меня непосильную задачу. Он, правда, просил, а не требовал, но все же. Ему хотелось знать, не может ли он при каких-либо условиях вернуться на место законного проживания и попробовать объясниться с властями. И еще Сережа желал знать, что конкретно произошло в его доме наутро. Не объявлен ли он паче чаяния в розыск как убийца.

Насчет этого пункта я могла его успокоить, но все остальное, увы и ах! Просто абсолютно пусто было у меня с соображениями, что следует делать напарнику, кузену-авантюристу! К тому же, как на грех, укрыватель Виломар требовал от меня решения той же задачи. Причем в кратчайшие сроки. Ужас. А кончалось письмо краткой припиской: «глянь, Катя, в карман, там последнее, что нам хотелось бы видеть — но глянь все же».

Понятно, что после обрушенного на меня потока информации соображение работало туговато, но я искала названный «карман» непозволительно долго, никак не могла взять в толк, где он может быть. Не скоро, но до меня дошло, что нигде кроме… Как в той же чертовой папке, за обложкой, в пластиковой прокладке. Там и впрямь лежал пожелтевший лист, вернее два листа бумаги, скрепленные степлером.

Бумага излагала свидетельские показания Анастасии Акимовны Кашагановой, студентки одного из московских ВУЗов, уроженки поселка Спицино. (День был без числа…) Анастасия Кашаганова объясняла, что в некий день (он приходился как раз на убийство, надо думать) она находилась с визитом в квартире гражданина Бонифатьева, разговаривала с ним и видела на столе много денег — он объяснял, что вскоре уходит в отпуск. А перед ее уходом к Бонифатьеву пришел человек, коллега, она и раньше его видела мельком, но ее не представили.

Она узнает этого человека, он был примерно лет тридцати или меньше, невзрачной наружности, худой, с костлявым лицом, маленькими острыми глазками, одет очень небрежно. Анастасия удивлялась, что, работая в ЦК ВЛКСМ, можно так неряшливо выглядеть. Обращение с Бонифатьевым у него было не очень дружественное, вроде бы хозяин гостя побаивался. Ее присутствием гость был очень недоволен, она тут же ушла, хозяин ее не задерживал.

Запись беседы с гражданкой Кашагановой А.А. производил майор милиции Панфилов Г.Е., оба расписались и даже обозначалась печать. Довольно-таки смазанная.

3

До моей встречи с Валентином оставалось минуты три-четыре, но дружок мог обождать. Я упорно сидела на досках под брандмауэром, складывала два и два, и получала неизменно восемь с половиной. Итак, дядя и тетя девицы Варечки сошлись на узкой дорожке над трупом гражданина Бонифатьева. Она видела убийцу, знала его приметы, он прятал дело и ее показания. Вот это и было их романом целых двадцать лет, а ни фига себе! Больше я ничего сообразить не могла, хотя и очень старалась.

Способности к логическому мышлению и так не слишком богатые, покинули меня в тот момент, когда я осознала связку, в которой шли много лет Глеб Кузьмицкий и Анастатсия Кашаганова. Туда приплетался Вадим Уколов, отец Варечки, надо думать, что знакомство указанной пары граждан шло через него — и все! Дальше факты и соображения разлетались, как солома на ветру, шумно, пыльно и грязно. А в принципе, не мое это дело, видит Бог! Вон на угловой скамье у ног Грибоедова, небось, сидит сыщик-профи, мой друг и соратник Валя Михайлович, у него теперь будет «Аргус», пускай себе и думает если пожелает!

Я сказала «мерси» знакомому брандмауэру — недаром в детстве я глазела на красную стенку из окна и сочиняла истории, одна другой замысловатее — практика пригодилась. Хоть всего лишь кирпичная стенка с одним узким окошком, но вдохновила на более-менее связные соображения. Конечно, до определенной черты. Все, что не мое, о том думать бесполезно — глухая стена без просвета.

Держа почтовую папку под мышкой, я перешла на бульвар и неспешно двинулась по аллеям. Ждал дружок Валя десять минут, подождет и двадцать, бежать сломя голову было незачем. Под вековыми деревьями. в кружевной тени и под звонки проходящих трамваев, я по ходу бульвара определила свои задачи. Что бы ни притащил в клюве соратник-детектив, я должна иметь в виду две свои проблемы: как вернуть кузена Сергея в легальный мир, а также не мешало бы намекнуть другу Вале, что не следует слишком рьяно искать Глеба Кузьмицкого. А то ведь он доищется, потом будет обижаться. И уж… (это ударило посреди аллей) не нужно бы Валечке стремиться на место дяди. Лучше не соблазняться поисками убийцы гр-на Бонифатьева и вообще не трогать спящих собак. Может выйти плохо.

А когда я пришла на место встречи, памятник поэту стоял в одиночестве, соратника Вали подле него не обнаружилось. Валентин, небось, думать забыл, куда звонил вечером пьяный, как сапожник, и что велел делать компаньонке Кате. Надо полагать, ищет Валечка дядю, роет землю носом, а обо мне не помнит. И зачем бы? Тем не менее, я решила обождать, подумала, что посижу на скамье, попью воды из бутылки, полюбуюсь на памятник с персонажами пьесы. С детских лет барельеф имел для меня особую притягательность, череда грибоедовских персонажей неизменно занимала воображение.

Как раз напротив Грибоедова понастроили всяческих стекляшек, я купила там малую емкость с минералкой и пакет для почтовой папки впридачу. Чтобы не бросалась в глаза сразу и не вызывала ненужных вопросов, если дружок Валя все-таки заявится. Дляприятного проведения времени я неожиданно включилась в грибоедовскую викторину, затеянную соседом по скамье. Толстый потный парень лет тридцати по имени Вова пил пиво из банки, однако проявил незаурядную эрудицию по части Грибоедова и пьесы. Скорее всего, Вова проводил здесь много свободного времени, играл не раз в свою игру. Играли на пиво.

Мы с Вовой по очереди заявляли персонажей пьесы на постаменте и цитировали по реплике каждого. Правда, сосед сознался, что в школьном спектакле он играл Загорецкого, и кое-что запало. Вскоре выяснилось, что силы наши неравны, Вова помнил реплики много лучше меня. И временами помогал в состязании умов, будучи уверен в грядущей победе. Именно тогда, играючи…

Когда пришел мой черед, я опознала на рельефе гостью Наталью Дмитриевну, но вспомнить ее реплику не смогла, тогда сосед щедро подсказал: «Ну, Фамусов, сумел гостей созвать, какие-то уроды с того света!»

— Это графиня-внучка! — запротестовала я, кое-что припомнив, моя подруга Вера тоже играла в школьном спектакле, исполняла эту самую внучку. — «И не с кем говорить, и не с кем танцевать!» Её здесь нет. А та, что на памятнике, говорила, что «Платон Михайлыч мой здоровьем очень слаб».

Пожалуй, именно в этот судьбоносный момент у меня в мозгах сам собой включился нелепый процесс, как с птичкой и телеграммой на венецианской Ривьере. Грибоедовские реплики вызывали ассоциации, а те провоцировали глубинные тектонические сдвиги. Назвать это мышлением я бы не решилась. Так — всплески, но чем богаты, тем и рады.

Началось с упоминания «уродов с того света». Я с досадой осознала, что пара «уродов с того света», ныне покойные Бонифатьев и Глеб Кузьмицкий нагло встряли в мою жизнь, и поговорить о них не с кем — Валентина все нет!

Кое-как под грустные соображения я разделалась со всеми гостями на постаменте, а Вова уже праздновал победу. Далее подошел мой Молчалин, и не долго думая, я выставила самую банальную фишку: «В мои лета не должно сметь свое суждение иметь». Вова поморщился но принял, а я опять впала в грусть по поводу того, что не хочу я иметь суждения по запутанному криминальному факту, а он тянется сквозь двадцатилетие и портит мне жизнь. Но приходится. Хорошо было Молчалину, не хотел иметь суждений и не имел! Вот Вальки тоже нету — не хочет ни говорить, ни танцевать. А может быть, он, как Платон Михайлыч слаб здоровьем наутро после дебоша?

Дальше на постаменте стоял Фамусов, и Вова решил меня посрамить начисто, видно, Фамусов был у него любимым героем.

— «Вот то-то, все вы гордецы! Спросили бы, как делали отцы! Учились бы на старших глядя. Я, например, или покойник дядя!» — гремел Вова, размахивая пустой банкой, а я в оцепенении следила за ее полетом.

(И тут приплелся «покойник дядя», мистика какая-то…)

— Ладно, к чертям дядю, сейчас будет тетя! — продолжал Вова с увлечением.

— «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов! …В работу вас, на поселенье вас! В швейцары произвел ленивую тетерю!» Хорошо выражался Паша Фамусов, всех разогнал, вот был хозяин! Теперь отвечайте, Катя, за горничную Лизочку, она у нас стоит следующая.

— «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь!» — ответила я машинально.

При том мысленно озирала ландшафт с дядей, тетей, высылкой Варечки в Спицино и ленивым швейцаром Валькой, которого сотрет в порошок хозяин и работодатель Паша Криворучко. Потому что в принципе, все мы тетери. Почему — неясно, но совершенно точно. Упустили нечто очень важное, по усам текло, а в рот не попало.

— Скупо, но точно, ваша фишка, — согласился Вова. — Моя идет Сонечка Павловна, что бы за нее такое сказать хорошее? Ага, вспомним, как она женихов перебирала. Военный герой ей не понравился: «Он слова умного не выговорил сроду. Мне все равно, что за него, что в воду!»

«Ага, вот и Алла у нас про Крымский мост толковала», — обреченно думала я и молчала, не шел мне на ум завершающий Чацкий. — «Все сходится к одной приятной фигуре. Все о нем говорят, даже Грибоедов включился. А Валька где, сыщик хренов? С ним бы надо прояснить, а вот нету его нигде…»

— Ну все, приехали. Остался один болтун Чацкий, — поторопил Вова. — Тут вам простор, давайте про Кузнецкий мост или «служить бы рад, прислуживаться тошно». Рискуйте, Катя, вот скажете больше двух фраз, можете выиграть. У меня все честно записано, ваших реплик как раз меньше на две! Валяйте!

— «Карету мне, карету!» — воззвала я почти машинально, имея в виду совсем иное устройство. — Вова, вы уже выиграли, ваших реплик больше. Ради Бога, как отсюда позвонить можно?

— Так вам такси или телефон? — вник Вова, он понял, что я играла без души, думала о своем. Как полагается победителю, он был великодушен.

— Сначала телефон, автоматы у метро, они действуют? — спросила я очень конспективно. — Надо карточку купить, наверное.

— На них не напокупаешься, — возразил Вова со знанием дела. — Одни вандалы кругом. Но если вам надо позвонить и не жалко пары десяток — то пойдемте. Что, так и не пришел ваш, ну кто там он?

— Да дурак он полный, — поделилась я с Вовой. — Боюсь, что он влез, куда не надо, а сама еще не поняла.

— Криминал? — серьезно спросил Вова. — Не уважаю, это дураком надо быть, но позвонить пойдемте.

И очень быстро Вова привел меня в будку у метро, тесную и захламленную, в ней сидела охрана в количестве трех человек. За чем мальчики надзирали, я так и не поняла, но телефон на длинном шнуре они выдали напрокат за общую сумму в 20 рублей авансом.

В зное и беспонятии я включилась в тяжкую телефонную страду, сначала на улице, потом в будке, выставив хозяев наружу, как лиса обманутых зайцев. Вова стоял рядом и следил, чтобы стражи порядка меня не обули. Потому что я никуда не могла попасть, а с них сталось бы брать плату за несостоявшиеся разговоры. За это Вова ждал дополнительную банку пива, о чём предупредил.

«Чтоб чин добыть — есть многие каналы. Об них как истинный философ я сужу: мне только бы досталось в генералы!» — звучал неотвязным фоном жизненный урок полковника Скалозуба в исполнении Вовы. Это когда я крутила допотопный диск телефона в будке, а ни единый номер и ни единый канал мне ничего путного не говорили.

Сначала я взялась за Валькин мобильник с базой на озере — он выдал мне номер, но канал глухо молчал, или тетенька сообщала, что абонент сейчас недоступен. Потом я звонила ему на московскую квартиру, беседовала с тещей, старушка пыталась выяснить, кто я такая, а о Вальке ничего не сообщила. Затем я совершила подвиг и проверила свой номер на сообщения. Затея почти удалась. Я только не расслышала, кто пожелал со мной общаться. Но не Валька, это точно.

Пришлось вторично прибегнуть к помощи старшего охранника с его личной трубкой (это он нажимал за меня кнопки в первый неудачный раз). За сумму в 20 рублей (это сверх оговоренной) дяденька повторил процедуру и приставил мне к уху трубку, чтобы я услышала свой автоответчик. (Моя технологическая несостоятельность обычно вызывает у публики чувства полного умиления.)

И вот, стоя в душной будке, вплотную к корпулентному дяденьке, заслонявшему вид и воздух, изнемогая от непосильного умственного напряжения, я расслышала наконец, что Ирина Львовна из конторы Павла Петровича Криворучко просила срочно перезвонить шефу по следующему телефону, но до шести сорока пяти пополудни.

Стоит ли говорить (наверное, не стоит, но приходится), что номер записала охрана после того, как старший его запомнил, записать у меня было не на чем. И вновь не стоило бы упоминать, но именно он, Виталий Данилович, набрал нужный номер, усадил меня в будке на топчан, сунул трубку к уху и сказал отнюдь не мне: «А ты боялась…». Охрана дружно захохотала.

Было уже шесть тридцать пять, жара давила, в голове у меня толклись одни пустяки. В основном занимала мысль, что видел бы абонент Павел Петрович, откуда я делаю звонок и в какой компании, то он бы меня не похвалил. Потому что все служебное население будки знало наизусть его личный номер, доверенный лишь узкому до невозможности кругу лиц. А я внесла секрет в массы, иначе никак не выходило, потому что диск телефона в будке крутился с каким-то секретом. Телефон Виталия Даниловича оказался недоступен, туда пришел срочный звонок.

Наконец после четвертой попытки раздались длинные гудки с фиоритурой, потом машинный голосок противно провякал: «Говорите!», я набрала воздуху и стала беседовать с пустотой.

— Это Катя Малышева, только я не знаю, туда ли попала. Извините, если не туда, — сказала я с сомнением.

— Наконец-то, Катрин, я рад тебя слышать, — сказал Павел Петрович без благоволения в голосе. — Не пойму, откуда ты, подскажи.

(После визита в особняк я смутно помнила, что у Паши в компьютере заложено хитрое устройство, оно не только опознаёт входящие звонки по номеру и лицам, но довольно точно отслеживает на местности по каким-то волнам.)

— Тут есть пункт охраны, я случайно оказалась, меня пустили позвонить по доброте сердечной, — я доложила с исчерпывающей полнотой. — У Грибоедова на Чистых Прудах. Я вообще-то Вальку искала, он назначил встречу, но не пришел. Я его вызванивала и наткнулась у себя на сообщение, буквально только что.

4

— Ах, вот оно что, — сказал друг Паша с деланной теплотой в голосе, примерно так говорят с умственно отсталыми детишками. — Тогда, Катрин, послушай меня внимательно, но охрану попроси удалиться.

Я сделала знак в пространстве, Виталий Данилович послушно покинул будку и прикрыл за собой дверь. Стало не только конфиденциально, но темно и душно до невозможности. И вот почти что в бункере, сидя на жестком топчане, я выслушала сообщение.

— Очень жаль, что у меня нет ни минуты времени, — начал Паша, и в голосе его боролись привычная вежливость и жесткое нетерпение, очень странная получилась смесь. — Я хотел бы увидеться, но через пять минут должен ехать по неотложному делу. Извини меня, Катрин, великодушно. Это насчет нашего друга Валентина, я желал бы его отыскать, но не могу. Давай, милая Катрин, попробуем вместе для его же пользы. Должен тебя огорчить, тем не менее, мне показалась неудачной мысль о его подключении. Наверное, были резоны, об этом позже. В принципе, я доволен тем, что получилось, но не тем — как именно. Извини, я излагаю туманно, сейчас объясню. Сегодня с утра наш друг Валентин передал мне от твоего и своего имени бумаги, запечатанные в конверт, просил вскрыть после его ухода. Это было предпринято, как я понимаю, без твоего ведома.

— С ума сошел совсем, — сказала я скорее себе. — И что же нашлось там?

— Целая папка с неприятным, но полезным содержимым, плюс комментарии нашего друга, — продолжал Павел Петрович тоном совершенно уже официальным. — Вручив мне лично в руки (извини за тавтологию, милая Катрин) секретное подношение, Валентин отбыл в неизвестном направлении. Пояснил, что вскорости явится с продолжением, как он выразился, «этого романчика». В связи с этим разреши мне, во-первых, выразить признательность за твое участие в этой стадии деятельности. А во-вторых, за деликатность и такт — в будущей. А именно, первая стадия должна стать и последней. Для тебя, милая Катрин, как я понимаю, вполне достаточно, не правда ли?

— Как осетрина, первая свежесть, она же и последняя, — согласилась я.

— А нашему непонятливому другу следует напомнить, что его никто не приглашал, — продолжал Павел Петрович. — Более того, Валентину следует знать, что дальнейшее общение с публикой, обозначенной в документах, я буду расценивать как…

Тут в трубке настало молчание, и я успела порядком испугаться. Поскольку никогда ранее, ни при каких обстоятельствах я от Паши ничего подобного не слышала. Он угрожал, причем весьма неприкрыто. Господи, да что же такое в этом деле? И зачем Валька ему притащил уголовное дело, с ума сошел, что ли?

— Я буду расценивать как недружественный акт, — наконец высказался Павел Петрович. — К тебе это, разумеется, не относится, милая Катрин, твоя лояльность выше подозрений. Но нашему другу Валентину передай это буквально. Что касается наших переговоров, то я жду тебя завтра с утра, у меня есть несколько предложений. И, к большому сожалению, несколько вопросов. Но я полагаю, что нам с тобой будет возможно объясниться, не правда ли?

— Всегда получалось. Но поверь, я так и не поняла, что сделал Валька, — заторопилась я. — Если можешь, то…

— Завтра, Катрин, завтра, — заверил Паша. — А пока попробуй его найти и передать мою просьбу, пока не поздно. Если ты действительно принимаешь в нем участие. Я пока что не склонен, теперь разреши откланяться. Даю тебе Ирину Львовну, поговорите насчет машины. Целую, до завтра.

Друг Паша выключился со щелчком, и тут же возник голос Ирины Львовны, узнаваемый еще и потому, что у нее в интонациях появилась занятость и власть. Бог ты мой, куда они дели Варечку? Долго и нудно мы с Ириной Львовной выясняли, куда, и к какому часу следует подогнать машину завтрашним утром. (Если бы я еще знала, куда меня черт занесет в поисках Вальки…) В конце концов я предложила подогнать лимузин к своему подъезду ровно в десять часов утра. После того мы с Ириной Львовной попрощались, и я покинула будку на чужих ногах.

Снаружи меня ожидали хозяева развернутым строем и с ними озадаченный Вова, все получилось как-то слишком загадочно. С будочниками я расплатилась еще одной двадцаткой, но с условием последнего звонка, Вову послала в киоск за пивом и носовыми платками, поскольку обнаружила по выходе, что где-то меня сильно продуло, из носу сейчас потечет. А бумажные платки подошли к исходу, ими я вытирала потный лоб в будке.

Пока Вова бегал в киоск за покупками, я попросила будочников в последний раз набрать для меня номер. Выбрала Валькин домашний, если не застану, то хоть предупрежу, черт их всех подери! Пока ничего не осмыслилось. И лучше бы не осмыслялось. Через минуту Виталий Данилович подносил мне трубку и делал умильные гримасы, неужто Валькина теща успела его очаровать?

— Это Аля, говорите, пожалуйста, в трубку, — ответил мне серьезный детский голосок. Это ж надо, скоро мой Мика так заговорит!

— Алечка, это говорит тетя Катя Малышева, — разогналась я на полном ходу. — Папы дома нету? Тогда запиши, что ему передать.

— Я могу на пейджер, только сама, номер он просил не давать, — ответила дочка Аля. — Диктуйте, я записываю.

— Сейчас, секунду, — попросила я время на размышление, потом Алечка щелкнула тумблером записи, и я выдала текст. — «Отче Валя. Штормовое предупреждение от Фамусова. Не высовывайся. Я пошла по твоему маршруту, начиная с клиники.»

— Записалось, я сейчас передам, — сказал ребенок. — Надо передавать, что сообщение от вас? И еще, непонятно — что такое «от фамусова», может, пояснить?

— Нет, спасибо Алечка, папа сам поймет, — я заверила девочку. — Если он объявится, то передай: пусть ищет не дядю, а меня, тетю Катю. Привет маме.

— Это вам спасибо за беспокойство, — ответил воспитанный ребенок. — Я все передам, до свидания.

Нельзя, конечно, сказать, что я отключилась с чувством исполненного долга, но хоть что-то было сделано. Если Отче Валя не вспомнит, что дочку Фамусова звали Софья Павловна, и не сопоставит имя с разъяренным Павлом Петровичем, то пусть пропадает. Ничем больше я помочь пока не смогу.

Тут как раз подоспел к шапочному разбору Вова с пивом и салфетками, мы дружно сказали «мерси» будочной охране и поплелись обратно к Грибоедову. Вдруг подумалось, что Валентин мог запросто опоздать, а я подняла панику на весь мир. Хотя узнала при том много нового и интересного. Вот еще хватило бы соображения уяснить, что именно. Но, увы, моим надеждам не суждено было оправдаться никоим образом, мысли не подоспели, Валька не появился.

Вова усадил меня в угол лавки, сам взялся за пиво и деликатно молчал. Хороший мне попался ассистент на сей раз — подумала я постороннюю мысль. И Грибоедова знает наизусть, и в будку вхож, и лишнего не требует. Однако буквально через минуту расхваленный помощник меня покинул, правда, по моей вине. Вышло вот что. Когда я решила наконец употребить бумажный платок, то увидела, что переработала на солнце, кровь из носу полилась ручьем, пришлось сразу взять вторую салфетку. Ничего особенного, символ тяжких трудов праведных: кровь, пот и слезы.

— Ага, вот и она, конго-крымская лихорадка, — пошутила я и потянулась к пачке бумажных платков. — Очень вовремя, надо признать.

Бедный Вова отпрыгнул от меня на три метра и почти сбежал, но в последнем припадке мужества запросил информации издали.

— Что, есть основания? Вы оттуда приехали, Катя? — послышался его голос из отдаления.

— Да нет, скорее, тепловой удар, — ответила я честно и с покаянием. — Насчет лихорадки я пошутила.

— Это вы зря, — пожурил Вова, но так и не подошел. — Такси вам поймать? А то мне пора.

— Спасибо вам за Фамусова и за телефон — невнятно проговорила я, кровь всё лилась. — Я сама доеду, тут прямая линия.

Так по собственной глупости я лишилась последнего помощника и осталась с суровыми реалиями жизни один на один. На скамье с каменной спинкой, она шла вокруг меня парапетом. Так и сидела, меняя салфетки, кровь лилась в два ручья. Еще отчего-то становилось страшно, но не за себя, выплывали фрагменты недавней беседы, и нравились все меньше и меньше.

Что Паша изволил вымолвить, там в душной будке? Ему понравилось, что мы сделали, но совсем не понравилось, как… Еще он сказал, что первая свежесть должна стать последней… Что Валька должен прекратить общение с фигурантами дела, не то Паша сочтет его действия «недружественным актом». Если Валька найдет дядю или тетю — это я домыслила сама. А Валентин только и делал, что искал Вариных родичей-фигурантов. Находясь в неведении, что дядя стал покойным, а тетя Анастасия оказалась главной фигуранткой.

Получается, что я (и никто иной!) подставила друга Валю под «недружественный акт» и его последствия. Так, что ли, получается? Никогда я не видела и не слышала Пашу в таком состоянии духа, он сказал прямым текстом, что «не принимает участия» в судьбе Валентина. Боже, что бы это значило?

5

Кровь при ужасной мысли застыла в жилах и почти перестала литься. Еще два бумажных платка, и урна рядом со скамьёй преисполнилась. Далее я скупо умылась остатками минеральной воды и на ватных ногах, почти без их участия, поползла к станции метро «Чистые Пруды». Есть у меня силы или нету никаких, но в клинику явиться было необходимо. А вдруг туда сейчас едет Валентин, если он получил мое сообщение?

Сквозь «кровь, пот и слезы» я понимала лишь одно: Вальку надо найти и остановить, пока не стало поздно, пока наш общий друг Паша не принял в нем обещанное «участие». Хотя представления не имела, отчего он пришел в такое холодное бешенство, что ему раскопки в прошлом Варечки? Чем они его-то задевают? Представляю себе, даже почти вижу со стороны, каков у меня был вид всю долгую дорогу. И как только меня не остановили в метро, просто не понимаю.

Выбравшись из-под земли на Остоженку, я пошла по ней осторожным шагом, скорее даже поплыла в знойном мареве под выхлопы машин. Любое резкое движение грозило новым кровавым потоком, я шла, глядя в выпаренное небо, и держала салфетку наготове. «Недружественный акт» и «непринятие участия» по жаре и от усталости звучали чем дальше, тем печальнее.

«Ваши руки пахнут ладаном, на ресницах спит печаль, ничего теперь не надо вам, никого теперь не жаль…» — такой выявился грустный ритм ходьбы под музыку и слова поэта Вертинского. Повинуясь ему я следовала по улице Остоженке, под завывание воображаемых скрипок свернула в Пожарский переулок и плавно покатилась под горку. «Никого теперь не жаль…»

В клинике выяснилось, что мой скорбный вид имеет свои преимущества. Стоило лишь заикнуться, что надобен доктор Петр Ильич, как мне указали дорогу и ни о чем не спросили. (А я, между прочим вернулась в неосознанное состояние, видно особняк подействовал.) Как сомнамбула, я прошлась по длинному коридору, остановилась под белою двойной дверью, за которой нашла профессора Кузьмицкого впервые, и зачем-то постучала в створку. Она, кстати, оказалась приоткрытой.

Никто мне не отвечал, тогда я толкнула дверь ногой, опасаясь за свои руки. Очень уж белой и высокой виделась дверь, было бы неприятно оставить кровавый отпечаток. Обеспокоенная сложным соображением, я вошла пару шагов внутрь и огляделась. Просто ужас, что творилось в докторском офисе с чудным видом на обширный газон.

Мало того, что окна колыхались распахнутые, и в них дул горячий ветер, раскрытыми и выпотрошенными стояли шкафы, полки и ящики столов. Словно тропический ураган пронесся по кабинету покойного профессора Кузьмицкого и развеял целую гору исписанной бумаги. Остаток вихря крутился в дальнем углу комнаты, взметая рукава белого халата и подбрасывая на небольшую высоту бумажные клочки.

— Простите пожалуйста, — произнесла я в том направлении, затем повторила призыв. — Извините меня!

— Прием закончен, профессора не будет, — сказано было сухо и безлично, вслед за тем фигура в белом халате отчасти выпрямилась.

— Мне нужен Петр Ильич, — сказала я негромко, громко не могла.

— Ну вот я, простите, но я занят, — обернулся ко мне доктор Петя.

Это он устроил в кабинете шефа обыск с пристрастием, и энергия еще бурлила в нем. Правда, нужно сказать, что завидев мою скорбную фигуру, молодой эскулап вспомнил о клятве и вздернул на нос очки.

— Чем я могу помочь? Но не сегодня, — сказал он.

Пару минут мы всматривались друг в дружку, я отмечала, доктор Петя что-то усиленно ищет, а он безрезультатно пытался вспомнить, где и когда меня видел.

— Это вы меня извините, — сказала я монотонно. — Но вчера у вас был один человек, Валентин Михайлович его зовут. Он искал профессора Глеба Кузьмицкого, а теперь я вот срочно…

— И где он, хотел бы я знать? — вскричал доктор Петя с невероятной энергией. — Я жду его с трех часов, я уже начал сам искать. Он мне обещал. Неужели непонятно, что завтра — последний срок!

— Простите, а что он вам обещал? — я спросила, не углубляясь в разговор о последних сроках.

— Ключи достать обещал. Неужели он забыл? — пояснил Петя. — Мы с ним договорились. Я ему рассказал, что мог, он обещал достать у нее ключи, запасную связку. Хотя от сейфа может и не быть, но хоть от квартиры. Она, что — не дала? Тогда это катастрофа полного масштаба. Семейка идиотов!

— От какой квартиры ключи, профессора? — невнятно спросила я.

(А она — это Варя или ее тетя, хотела бы я знать? Но узнаю…)

— Да любые! Она ведь знает, что доклад послезавтра, я могу сам сделать, но нужны записи. А если она прячет, то и черт с нею! — в запале кричал доктор Петя. — Его где-то черти носят, а она встает в позу! Я устал от их капризов, черт догадал связаться с ними со всеми!

— «Знакомые мотивы, однако же», — подумалось мне, а вслух я сказала вкрадчиво. — Петр Ильич, голубчик, не волнуйтесь. Ключи-то у меня есть, но мне бы хотелось знать…

— Все, что угодно, ради Бога и всех его ангелов! — чуть не заплясал на месте доктор Петр Ильич. — Если у вас есть ключи, то… Садитесь пожалуйста. Вот стул, я к вашим услугам. Так значит дала она?

— Как вам сказать, — протянула я, не зная, что сказать. — Видите ли…

— Ну понятно, она перед тем выпила литр крови, наша милая тетя Настя, — обрадованно выпалил Петя. — Ваш Валя лежит в лежку, а вы пришли в пострадавшем виде, сосуды сдали после стресса. Знаете ли, я не удивлен. Это вампиры, поверьте моему слову! Но доклад очень нужен, приличные деньги — рекламная акция, я все сделаю лучше него, были бы тезисы.

— Меня очень волнует Валя, — я осторожно стала выдвигать условия обмена ценностей. — Понимаете, он вчера пошел к вам, ему нужен был профессор, и с тех пор с ним…

— Творится что-то странное, не так ли? — догадался Петр Ильич. — Просто они все вампиры! Я вам расскажу, тут больших секретов нету. Это у вашего ребенка школьное заикание, сначала вы приходили, потом он. А служит ваш Валя в сыске, извините, и с Варварой не ладит, это я правильно понял? Но доктор вам нужен, однозначно пошли на поклон. Все отлично устраивается, я сам займусь девочкой, если профессор задержится, не волнуйтесь. Но сейчас мне нужны ключи от его квартиры. Я могу съездить при вас, машина на ходу, ради Бога, поедемте вместе. Конечно, я понимаю, что щекотливая ситуация, возможно, что вы выцыганили ключи у игуменьи не совсем праведно, но Бог с ним!

— Скажите, — начала я ошарашенно, какая-то игуменья приплелась в компанию к вампирам, и где же Валька? — А вы…

— Послушайте, как вас зовут, Катя? — предложил Петр Ильич в сильном нетерпении. — Давайте сделаем так. Ключи у вас есть, давайте сюда, поедем на квартиру, и по дороге я вам все расскажу. Что хотите, и про Валю вашего, и даже про Варвару — если вас что-то волнует. Только поехали ради Бога!

Бог и все его ангелы будут свидетелями, что-то совсем неописуемое сделалось с Петей, когда он взял в руки брелок с «АвтоВАЗ» ом! Молодой доктор в белом халате почти затанцевал вокруг стола, потрясал связкой, как бубном и восклицал нечто бессвязное.

— Скажите вашему Вале, что по гроб жизни! Бесплатно, сколь угодно, ваша девочка будет, как конфетка! — обещал он страстно, потом с той же энергией перешел от посулов к разоблачениям. — И нет бы предупредить! Смылся по своим темным делишкам, гори все синим огнем! Петя — вкалывай, как Бобик, а ему мировая слава, мурло гебешное недорезанное! Теперь — извольте, извините, подвиньтесь! Без вас, ваше сиятельство, гуляйте, где хотите! А эта ведьма! Вот уж ведьма так ведьма! «Нет его, Петя, ничего не знаю, ничего не оставил, клянусь здоровьем Вари!» Да пусть застрелится теперь ваша Варя! Выгнали ее и поделом, небось зарвалась голубушка, скатертью ей дорожка! Пусть катится, куда хочет, я и ухом не поведу!

Пока Петр Ильич выкладывал обиды и уроны, понесенные им от вампирского семейства, я пыталась уследить за ходом обличений, но всего лишь догадалась, что Петя пытался добыть ключи у Анастасии Кашагановой, но безрезультатно. А Паша успел уволить Варечку — и то кое-что. Зерна просыпались, но главное упорно оставалось в тени.

— Пока мы никуда не едем, — деловито доложил Петр Ильич, пересилив приступ радостного безумия. — Вот ключ от сейфа, вот он родненький! Скорее всего, наши бумаги тут и лежат. Профессор Кузьмицкий их запер от дурного глаза — хе-хе! А если не здесь, то у него дома. Так что все путем. Катя, если вы не против, то переждите с десяток минут. Я сейчас открою сейф, только подвиньтесь чуть-чуть, вот так.

— Да ради Бога, — согласилась я. — Только скажите мне… Валя, он собирался ехать к Вариной тете сегодня с утра, или ездил к ней вчера вечером?

— Помилуйте, Катя, вам виднее, когда он ключи привез! — ответил Петя со сдержанным удивлением, в это время он возился с сейфовым замком и не думал, о чем говорил.

— Понимаете, он вчера был не совсем в кондиции, — честно призналась я. — С ним было трудно говорить, а ключи я получила…

— А это значит, он у Валеры засиделся, — ответил Петя, выкладывая папки из сейфа на стол, у которого я сидела. — Сначала я его к Валерке направил, потому что тот у профессора доверенное лицо, хотя и пьет как конь. Валя ваш спрашивал, где…

Но дальнейший рассказ про пьющего Валеру прошел мимо меня просто абсолютным образом! Я смотрела в папку на столе и не верила своим глазам: на обложке было четко выведено чернейшей тушью: «Бонифатова Вера, 12 лет, судорожные припадки». У меня самой чуть не сделался судорожный припадок, что же это за Бонифатова Вера хранится в сейфе у «дяди»?

Грудная клетка внезапно расширилась, и в нее гулко с невероятной силой заколотил колокол. Под его гудение я осторожно вытащила папку из-под наваленной груды и раскрыла ее как бы между делом. На первых страницах там было подклеено много разной медицины. А в самой середине, сложенные вдвое, вклеивались три убористо написанных листа. Начало текста оставило меня без дыхания, только колокол бухал в пустоте: «Наш отец, Аким Кашаганов родился в Казахстане…»

Все мысли пропали, осталась единственная: «Сейчас мне срочно нужны ножницы, на худой конец, лезвие, или я сама рухну в припадке, прямо здесь, не отходя от кассы!» Петя между тем продолжал опустошать ящик, но радости в его голосе поубавилось, ему, как видно, ничего пока не досталось, повезло только мне.

Я пробормотала что-то невнятное, как бы ненароком зажала папку под рукой и переметнулась к подоконнику, там в глиняном стакане что-то поблескивало. Усевшись на подоконник, я разогнула папку и чиркнула острым лезвием, наверное, это был скальпель. Почти удачно, потом еще раз, потом, не поворачиваясь лицом к Пете, долго и неловко засовывала добычу к себе в сумку. Нет, увы и ах, Соньки Золотой Ручки из меня не вышло, процесс хищения документа прошел тягостно и на виду у публики. Каждую секунду я ждала разоблачения и на ходу пыталась сочинить оправдания. Но, слава Богу и всем его ангелам, добрый доктор Петр Ильич был занят по самую завязку и на меня внимания не тратил.

«Теперь бы прочитать, что там написано!» — страстно мечтала я, усаживаясь не на прежнее место, а подальше от доктора. На всякий случай я ухитрилась засунуть очищенную папку в пакет, хотя и догадывалась, что она, скорее всего лишняя. Но береженого…

— Валера живет тут рядом, если пойти вниз и зайти во двор после второй арки, — продолжал Петя, не заметивший ограбления у себя за спиной. — Там сюрреалистическая хибара громоздится, вроде комнаты на стене, но дверь со двора. Туда я его направил, вашего Валю. Если он был ни в дугу вечером, то значит, нашел Валеру. Но, Катя, мне очень жаль, тут нету ничего. Нам придется ехать в квартиру. Это недалеко, одним моментом. А потом я вам отдаю ключи, как мы с Валей договорились, хорошо?

— А он точно к Анастасии собирался? — вырвался у меня вопрос.

— Интересно вы, женщины, мыслите, — заметил Петя с удивлением. — А откуда он, по-вашему, ключи взял? И адрес я ему давал подробный, с описанием дороги. Не у Валеры же ключи он достал, помилуйте!

6

Ответить на интересный вопрос я не смогла, но попросила доктора отвезти меня сначала к Валере. Вроде как для порядка, но своим ходом мне затруднительно, сил уже нету.

— Ну вот так и сделаем, — решил добрый доктор Петя. — Если Валера дома и в состоянии, то десяти минут вам хватит, я подожду. Потом поедем на квартиру, тут тоже пять минут — Фрунзенская набережная, там посмотрим.

В скромной машине доктора мы проехали вниз около ста метров и через минуту с шиком затормозили у допотопного забора, в котором зиял дверной проем, а калитка прилагалась рядом, таков был официальный вход к жилищу таинственного Валеры.

Хотя ничего таинственного я уже не усматривала, поскольку мимо домика над стеной ходила неоднократно. То с Варей, то без нее, и надо думать, что хозяин жилища не так давно знаками приглашал меня в гости. А я не вняла и убежала. Потому что искала доктора Глеба Кузьмицкого и сердилась, что всю дорогу попадаются не те собеседники. То Валера звал в хибару над стенкой, то незнакомый доктор Петр Ильич предлагал услуги. Теперь выяснилось, что именно они мне и были нужны, кто бы мог подумать?

У дверей непонятного домика мы простояли с доктором довольно долго, пока откуда-то сверху не послышался стук шагов и звук падающих предметов. Показалось еще, что с лестницы скатилось ведро. Вслед за ним у входа раздались гулкие тяжкие шаги, словно сам Медный всадник спускался сверху по мою душу. Наконец дверь распахнулась, и на порог вышел небольшой человек на очень хромой выгнутой ноге. Его я видела у окна не более недели назад. Та же кругло остриженная голова, те же птичьи черты…

— Валера, девушка к тебе, не обижай ее, — проговорил доктор Петя и мигом исчез, унесенный волной сивушного запаха, накатившего с порога.

— Извините, Валера, — начала я, не зная, с чего начать.

— Я так и знал, что ты придешь, сестренка, — сказал Валера, еле ворочая языком. — Что раньше не зашла? Я узнал тебя, звал ведь… Ты тоже его боишься, да? И надо бояться, он брата твоего убил, это ты знай!

— Простите, вы о Сергее? — сказала я в мистическом ужасе.

(Да, значит, отсюда Валька принес весть об опасности и умышленном убийстве.)

— Да почем я знаю, как звали его, царствие небесное, — просипел Валера. — Что одно лицо — это я вижу. Брата хоронила, так ведь?

— Пришлось, — промямлила я.

(Моя часть диалога оказывалась слишком скупой, но что я могла сделать? Не слишком радовала и мысль, что пусть в некондиции, но я стала похожа на кузена Сергея.)

— Это я виноват, хочешь землю есть буду? — предложил Валера и уже почти собрался, пришлось удержать его за рукав грязной рубахи. — Это я донес, что он в сундуке копался. Не видел его, но понял и донес. Гадом буду, из-за меня он пропал, брат твой! Не предупредил его, что донес. Боялся, и ты бойся…

— Да не волнуйтесь вы так, еще ничего не известно, — забормотала я, чувствуя страшное искушение утешить страдальца и борясь с ненадобным чувством.

— Прощаешь меня, ну Бог тебе поможет, — сказал Валера с той же пьяной торжественностью. — Не отдавай ему ничего, поняла, не отдавай! Тебя он не убьет, меня — убьет, если узнает. Он мужу твоему роет яму, поняла? Ему и отдай, больше никому, я тоже слушал и смотрел. Валера не дурак, он тоже…

— Простите, вчера у вас был один человек, вы ему что сказали? — я решилась прервать бурный поток покаяния, в нем явно преобладали похмельно-родственные мотивы.

— А — этот, ты его тоже бойся, — с брезгливостью доложил Валера. — Хитрый, а дурак, не верь ему, он ищет того, думает, что у нее… Дурак.

— Простите, кто у нее? — переспросила я, хотя брезжило что-то.

— Кто надо. У бабы, говорит, своей прячется, — сказал Валера с диким смешком. — Она его спрячет, глубоко спрячет, далеко. Ну и поехал.

— Вы хотите сказать, что ваш вчерашний гость поехал к… — начала я вопрос, но имени назвать не успела.

— Тише ты, жизнь надоела? — озлобился Валера. — Он везде может спрятаться, он тихонько подойдет, укольчик сделает. Никому не говори!

Дальнейшая беседа с Валерой оказалась непродуктивной, он пугал меня, каялся и просил не поминать лихом. Думая в основном о непрочитанной бумаге от Анастасии, (или сестры ее Елены), я постаралась закончить общение с Валерой как можно скорее, еще и потому, что речь его становилась все красочней без особых на то причин. Наконец я с трудом распрощалась с собеседником, и то потому, что Петя делал знаки от прилагаемой калитки.

Что творилось на тот момент у меня в голове, просто не поддается описанию. Если точнее, то казалось, что она плотно набита ватой, сквозь которую доходят звуки и смутные образы. Но предельно плохо. Тайны все скапливались, ни времени, ни места на их переработку не оставалось, а еще необходимо было срочно искать Вальку! Ум за разум заходил от тревоги за него. Теперь оказалось, что Валентин собрался искать беглого профессора у Анастасии Кашагановой!

Тем временем Петя радостно вел машину по набережной и уверял, что через полчаса все будет тип-топ. Он только сбегает в оставленную квартиру шефа, вынесет тезисы к докладу, далее все свободны.

— Знаете Петя, вы меня вот здесь оставьте, — вдруг сказала я, когда авто лихо свернуло из-под Крымского моста на Фрунзенскую набережную. — Здесь где-нибудь на лавке под липами я вас подожду, подышу воздухом, а вы ступайте к профессору с Богом. Зачем я вам?

— Это разумеется, — легко согласился доктор Петя, не поняв, куда я его нечаянно послала. — Вот поднимитесь по лесенке, там что-то вроде садика — мы с Варей бывало, сидели. Теперь уже все. А я за вами подойду.

Чудовищная жара продолжала преследовать меня вплоть до садика, на который указал Петя, но в нем, среди ноготков и настурций, дышалось чуть легче. Меж старыми стволами лип воздух хоть и дрожал в знойном мареве, но от реки порывами довевал ветерок. И ни одного сидящего или гуляющего не нашлось вокруг — пуста была странная зеленая терраса, на которой я расположилась читать послание о том, что отец Елены и Анастасии Кашагановых родился в Казахстане.

С того момента, как я бросила взор на тщательно упрятанный документ, я никак не могла освоить сообщение. Наряду со многими более существенными тайнами именно эта мучила меня отдельно. Вместе с жарой, гулкой пустотой в голове и размахом колокола в грудной клетке. На кой черт и кому именно необходимо было знать, что некий Аким Кашаганов родился в Казахстане?

Через четверть часа я уложила так странно начатую бумагу обратно в почтовую сумку, закрыла папку на замочек и очень пожалела, что скотч остался у брандмауэра, так хотелось заклеить все это навсегда, никому не показывать и самой не смотреть. До появления в садике доктора Пети оставалось еще где-то полчаса, и их надо было употребить с толком Теперь я знала практически все, что мне надо и чего не надо, кроме одного — где же Валька, как его искать?

КАСКАД КОММЕНТАРИЕВ. РОМАН-СЕРИАЛ

(изложено лицом, пожелавшим остаться неизвестным)

Если мне будет позволено оставить прелестную даму Катю отдыхать на той скамье и поделиться своими соображениями, пока она тщится обозреть весь мрачный ландшафт заговора и преступлений… Нет, так получается слишком литературно и ненужно торжественно. Итак, пускай наша главная деятельница отдыхает на скамье в садике с мальвами и настурциями. Скоро придет к ней доктор Петя, и вновь завертится круговорот, она понесется в неизвестность, побуждаемая противоречивыми, но похвальными чувствами… Так тоже не годится, не надо предвосхищать события, следует сделать передышку и навести некий порядок, потому что кто-то должен.

Наша милая Катюша с объяснениями просто не совладает, в момент раскрытия тайны ее захлестнули эмоции и жажда дальнейшей деятельности. Что, во-первых, похвально и простительно, а, во-вторых, тогда было жизненно необходимо. Следовательно, в сложный момент я прихожу на выручку, к тому же, будучи во всеоружии знаний, которых к тому моменту у Катюши и не было.

Сознаюсь, это плод последующей тяжелой, но плодотворной работы. Катя действовала в духе «бури и натиска», потом другим пришлось работать в «пейзаже после битвы». Другие отнюдь не ропщут, но выражают кротчайшее недоумение по поводу несправедливости судьбы. Вот наша Катя, какие там «буря и натиск»? Стиль ее деятельности всегда отличался невнятностью и отменной хаотичностью. Я не побоюсь показаться нелояльным, мы с подругой Катей всегда сочтемся славою. Я бы даже сказал, что её стиль заимствован из басни Ивана Крылова «Мартышка и очки»: «то к темю их прижмет, то их на хвост нанижет, то их понюхает, то их полижет…» У мартышки, если кто забыл, «очки не действуют никак!» Но в отличие от упомянутой приматессы, наша Катя в своём стиле добивается поразительных успехов, у нее вся дюжина очков действует, и еще как!

«Тьфу пропасть!», говорю я, а не она, и сейчас попробую нанизать поток знаний и фактов, не на хвост, разумеется, а на подходящую нить. Исходя из должного уважения ко всем искусствам и к Катюше — их представительнице, я хотел бы изложить длинную и запутанную цепь событий, приведшую Катю в изнеможение на скамью раздумий, в виде эдакого роман-сериала, состоящего из эпизодов. Так будет вернее и экономнее.

Впоследствии, когда ландшафт очистится от недомолвок и запутанностей, мы вернем Катюше нить повествования. Сейчас просто изложим то, что ей открылось, детально и подробно. Начиная издалека, как положено в роман-сериале, из давнего прошлого с переходом в действующее время.

Итак эпизод первый, доведший Катю почти до коллапса. Почему отменно важен тот факт, что Аким Кашаганов родился в Казахстане.

Исторический и этнографический экскурс. (1)

Аким Кашаганов родился в Казахстане в тридцатых годах столетия в знатной феодальной семье. Он был старшим сыном одной из младших жен, а его отец носил местный громкий титул — нечто среднее между графом или бароном, если переводить на европейские феодальные мерки.

Его стада были необозримы, много скота кочевало по бесконечным равнинам, сыновья, братья и племянники тоже владели огромным количеством разной скотины, но от имени сюзерена. Такие от века там были порядки, они кончились горько и внезапно с приходом народной власти, но об этом после.

Ко всему прочему Кашаганов самый старший (у него было иное имя, но уж очень замысловатое на наш вкус) славился прискорбной горячностью нрава. Казахский граф управлялся в своих необозримых владениях, как настоящий японский самурай: сначала сносил головы, кому попало, далее начинал разбираться, зачем он это проделал. Давние обычаи ему позволяли.

Однако, с приходом народной власти на окраины империи жизнь изменилось настолько круто, что указанный граф, он же барон, собрал родичей, возглавил стада и двинулся всем табором через ближайшую границу. Предварительно феодальный властитель слегка побесчинствовал в свойственном ему стиле. Наверное поэтому он собирался в большой спешке, а за ним гнались по пятам подразделения Красной Армии. И о нем достаточно.

Однако младшему отпрыску, сыну самой молодой жены хана сильно не повезло. Когда феодальная конница уходила верхами и с кибитками, мальчик вместе с матерью лежали при смерти в тяжкой горячке. Их просто оставили на волю Провидения, брать в путь тяжелых и заразных больных никто не решился.

Нельзя сказать, чтобы после этого выживший младший Кашаганов мог сильно жаловаться на судьбу, она с ним обошлась не хуже, чем с многими другими. Он остался жив, и происхождением его не слишком попрекали. Может быть потому, что после смерти матери Аким Кашаганов ударился в бега и никогда более не возвращался на землю предков. Был беспризорником в войну, далее валил лес на Севере, потом женился на сибирячке и осел в поселке Спицино.

О своем высоком происхождении Аким вспоминал лишь в печальных случаях — когда приходилось сталкиваться с наследством старого барона. А унаследовал Аким Кашаганов тяжелый и буйный нрав предка, чреватый уголовным наказанием в ближайшей перспективе. Аким знал за собой способность к внезапной неуправляемой ярости и со временем научился принимать меры. По сию пору в поселке Спицино ходят байки о том, как Нина Кашаганова сообщала своему мужику плохие новости. Сначала запирала его в дровяном сарае, подпирала дверь оглоблей, и только потом кричала через маленькое окошко. Иначе было нельзя — ввиду неминуемого кровопролития и даже смертоубийства, такое досталось наследство.

Эпизод второй. В поселке Спицино. (2)

Довольно долгое время судьба оказывала благосклонность семейству Кашагановых, у них не было сыновей, которые могли унаследовать фамильное проклятие, а росли две дочери. Старшая Настя училась в самой Москве, в очень престижном столичном заведении технического профиля, а вот с младшей Еленой было куда труднее. Девочка выросла прелестная, кроткая и женственная, пользовалась сызмала большим успехом, но, увы, питала склонность к местной криминальной знаменитости Вадиму Уколову.

Какое-то краткое время от отца скрывали роман, но в 17 лет Елену срочно пришлось выдать замуж. Вадим Уколов, как и все в поселке Спицино, был знаком с особенностями характера будущего тестя, так что его уговаривать особо не пришлось. Новости о грядущей свадьбе младшей дочки, и о внеплановом ожидании внука или внучки Аким Кашаганов выслушал в дровяном сарае, но все равно кандидатура зятя его так и не устроила до самой смерти. Умер Аким Кашаганов от сердечного приступа, когда внучке Варе исполнилось полгода. Он не дожил бы до рождения девочки и забрал с собой на тот свет участников предшествующей драмы — если бы был с нею знаком.

Поблизости от поселка Спицино располагался особый санаторий тогдашнего союзного значения, советские шишки разных уровней лечились там от неврозов и сосудистых дистоний. Что-то чрезвычайно полезное вроде бы имелось в протекающей воде или в почве. Именно на лугах и проселках, прилегающих к здравнице, Вадим Уколов познакомился с одним из отдыхающих, даже подружился с ним. Фамилия того была — Бонифатьев, он приехал из столицы подлечить нервишки, пил умеренно и приглашал Вадима с Леночкой на пикники по окрестностям.

Впоследствии бедная Леночка призналась матери и сестре, как не поняла, что собственно произошло, почему сначала друг Вадима ухаживал за ним, а потом… Впрочем, совершенно необязательно углубляться в подробности и детали нетрадиционного треугольника. Бедная девочка Лена поняла в результате, что ждет ребенка, а отец его точно не Вадим. Однако Вадим Уколов женился и признал девочку своей, правда, при этом не оставлял знакомства со знатным московским приятелем, изредка ездил к тому в столицу и привозил какие-то деньги. Никто его ни о чем не спрашивал.

Эпизод третий. На Изумрудной улице. (3)

Вернувшись в столицу с похорон сестры и зятя, студентка Настя Кашаганова имела твердое намерение повидаться с работником ЦК ВЛКСМ, руководителем «Комсомольского прожектора» товарищем Бонифатьевым — лично.

При всем омерзении, каковое она испытывала к старшему товарищу по союзу молодежи, Настя понимала, что только он может помочь в двух делах, для неё весьма важных. Ею руководила забота о маленькой осиротевшей племяннице Варе. Во-первых, Настя собиралась потребовать от «Прожектора», чтобы он употребил влияние и прекратил посмертное дело о причастности Вадима Уколова к убийству приятеля. Для маленькой Вари это было важно, иначе ей придется расти с клеймом дочери убийцы. Во-вторых, финансовое положение поредевшей семьи ухудшилось катастрофически. Нина Кашаганова, мать Насти, получала пенсию за отца в размере 40-ка рублей, сама никакой не выслужила, сначала сидела с детьми, потом с внучкой.

Настя Кашаганова, несмотря на отличные успехи в учебе, имела стипендию в 50 рублей и подрабатывала в должности ночного сторожа. Из этих сумм содержание для маленькой Вари никак не выкраивалось, и Настя пожелала обратиться за помощью к ее реальному отцу. Хотя бы на один год, пока Настя не закончит учебу и не сможет помогать матери содержать племянницу. Беда Насти заключалась в том, что она не просила, а требовала, таков уж был у девушки характер.

Извещенный заранее, Бонифатьев сначала наотрез отказался принимать у себя невольную родственницу, сдался лишь тогда, когда Настя пригрозила ему скандалом по месту службы. После долгих проволочек, он назначил встречу по месту своего проживания, в хорошем доме по Изумрудной улице.

Настя пришла вовремя, но к указанному часу Бонифатьев успел солидно набраться и долго не открывал двери, кричал из квартиры разные гадости. Только появление на площадке возмущенного соседа заставило его впустить девушку. К слову сказать, Настя выглядела тогда почти как юноша — коротко стриженная, в джинсах. Сосед срамил и ее, называл бесстыжим парнем.

Естественно, что свидание ближайших родственников Вари, начавшееся столь неудачно, ничем хорошим закончиться не могло. Но встреча завершилась гораздо хуже, чем предполагалось обеими сторонами. Впустив девушку в квартиру, Бонифатьев сходу отказал ей во всех просьбах. Продемонстрировал кучу денег, объяснил, что уезжает в отпуск, а она может идти ко всем чертям вместе с девчонкой — от него они ничего не получат. Разве что… Если Настя прямо сейчас изобразит ему мальчика, ну тогда, сотня будет ее. Не дожидаясь ответа, Бонифатьев стал спешно раздеваться.

В этот жуткий момент Настя внезапно выяснила, что наследство деда-самурая досталось ей сполна, а отец служил лишь слабым передаточным звеном. В один миг она потеряла соображение, ей только мерещился звук отпущенной тетивы и поющей стрелы. А через секунду смотрела, как на пол сползает мертвое тело, обильно залитое кровью. Настя прикончила Бонифатьева с одного удара, проломила ему череп чугунной сковородой. Как она ее брала и что при этом ощущала, девушка не помнила начисто.

Не дожидаясь ничего более, Настя собрала со стола деньги — 800 рублей, сунула орудие убийства в мойку, чтобы смыть отпечатки, вытерла ручки дверей и покинула квартиру. Думать о происшедшем она решила потом, и целых три месяца не думала, только послала матери 200 рублей из присвоенной суммы. В конце концов, именно за деньгами она к Бонифатьеву и ходила.

В собственные эмоции после совершения преступления Настя не вдумывалась, хотя с некоторым удивлением отмечала, что в них преобладает чувство исполненного долга.

Эпизод четвертый. Майор Панфилов. (4)

Через три месяца после эпизода с Бонифатьевым к Насте в общежитие пришел некто майор Панфилов. Он оказался человеком лет тридцати в штатском и вежливо попросил Настю уделить ему полчаса времени. Соседки срочно ушли гулять, гость закрыл за ними дверь на ключ и предъявил Насте удостоверение, где он был представлен в полной форме и в чине майора милиции. После совершения церемониала майор Панфилов спросил Настю, что ей известно об отношениях ее покойного зятя Вадима Уколова с не менее покойным гражданином Бонифатьевым, проживавшим в Москве на Изумрудной улице, работником ЦК ВЛКСМ.

Настя, собравшись с духом, ответила уже неважно что, тогда майор Панфилов вежливо попросил ее привстать с койки, поднял матрас и вынул две денежные купюры. Видно, до того он успел секретно переговорить с соседками по комнате. Далее майор объяснил, что номера и серия полностью совпадают с теми, что значились на деньгах Бонифатьева. Сразу после убийства была проведена экспертиза в бухгалтерии управления делами ЦК ВЛКСМ, деньги ответственным работникам в основном выдавали новыми купюрами.

Не давая Насте времени опомниться и даже сесть, майор пояснил, что сейчас может позвать понятых из коридора и вынуть остальные купюры из шкафа в их присутствии, тогда же будет составлен и протокол. Но он может ничего этого не делать, заверил майор, если Настя согласится сотрудничать на его условиях. Для начала пускай подробно напишет, что произошло в квартире убитого, со всеми сопутствующими деталями. Так состоялось знакомство двух главных участников последующей истории.

Настя, не дожидаясь обыска и протокола, села писать подробную докладную записку о том, что ее отец Аким Кашаганов родился в Казахстане, из чего воспоследовало множество разных событий, в том числе незапланированное убийство работника ЦК ВЛКСМ товарища Бонифатьева, о чем она сожалеет, но предотвратить ей не удалось, слишком быстро оно произошло.

В той же докладной записке Настя по указанию маойра детально изложила родственные отношения, которые связывали покойного с ее семьей, а так же свои предположения, что покойный Вадим Уколов состоял с погибшим в неродственных, но возбраняемых законом отношениях.

Получив письменное объяснение Насти Кашагановой и заверив его своей подписью, майор Панфилов вернул девушке ранее конфискованные деньги, потребовал полного молчания и в ответ пообещал устроить ее судьбу, возможно, что без отсидки — если она будет слушаться его беспрекословно. Мол, у него есть каналы воздействия на следствие, и ее поступок можно будет квалифицировать как самооборону или несчастный случай. Все зависит от Насти, ему нужно сотрудничество без лишних вопросов. Разумеется, что студентка-отличница Настя Кашаганова сочла данный выход из отчаянного положения более приемлемым, чем суд и женская колония.

При следующем свидании с майором, происшедшем вскоре на захламленной конспиративной квартире, Настя узнала, что, если ей вздумается отречься от написанного признания, то она только навредит себе. У майора имеется показание соседа Бонифатьева, тот всегда её опознает, как ошибочного восточного юношу, виденного им у дверей Бонифатьева в день убийства.

Так что деньги убитого и ограбленного ею гражданина Бонифатьева она может оставить себе, но взамен должна написать еще одну бумагу под диктовку майора. Он продиктовал, что прийдя в гости к знакомому ее покойного зятя Вадима Уколова гражданину Бонифатьеву, студентка А.А.Кашаганова, проживающая в общежитии, видела в квартире Бонифатьева человека, отвечающего такому-то описанию. И сможет его опознать.

Майор Панфилов не стал объяснять девушке, для чего понадобилось ее ложное свидетельство, только вскользь упомянул, что для пользы дела. Потом майор предупредил, что, возможно, ей придется участвовать в процедуре опознания описанного лица, а возможно, что и нет. Такое обещание Настю слегка успокоило, но в любом случае у нее не оставалось выбора, только тяжкое ожидание. Еще одна встреча состоялась на той же квартире, Настя и хотела бы уклониться от свиданий, но не решалась.

На сей раз майор Панфилов показал ей три служебные фотографии разных мужчин примерно одного возраста, и объяснил, что в процедуре опознания ей придется указать на одного из них, на кого — он скажет позднее. Покамест Настя написала три одинаковые бумаги, что по предъявленной фотографии опознала лицо, встреченное ею на квартире Бонифатьева. Далее майор Панфилов забрал ложную канцелярию с собой и сказал, что уведомит Настю о дне и часе следующей встречи. После чего она его не видела почти десять лет.

Однако ей довелось увидеть одно из лиц, предъявленных ей на фотографиях для ложного свидетельства. Фамилию лица Анастасия запомнила, даже хранила газетенку, где оболганный ею человек выступал в качестве главного редактора и обозревателя перестроечных процессов в обновленной России.

Эпизод пятый. Профессор-дядя (5)

В середине девяностых годов столетия Настя и майор встретились вновь. Оба в новых качествах, но на старых условиях. К тому времени Настя Кашаганова успела побывать замужем, но развелась и взяла прежнюю фамилию, о чем успела сильно пожалеть. Майор нашел ее по адресному списку и явился к ней на дом в поселок Кротово.

Явился он снова в штатском и уведомил Анастасию, что ныне он не майор милиции Панфилов, а доцент от медицины Глеб Кузьмицкий, впрочем, всегда им и был. Майором милиции он становился в случаях особых заданий, одно из которых он осуществлял в расследовании убийства Бонифатьева.

Однако сильно радоваться перемене занятий и статуса старого знакомца Анастасии не стоило. Доцент Кузьмицкий объяснил, что их особые отношения продолжаются. Документы о совершенном ею преступлении плюс пачка ложных показаний находятся в ведении Глеба Кузьмицкого и спрятаны в надежном месте. К тому же ему повезло, он достал из архива незакрытое уголовное дело об убийстве Бонифатьева. Сложив их вместе либо в разных сочетаниях, можно было распорядиться судьбой нескольких лиц.

Так что теперь дальнейшая судьба Анастасии зависит только от него, и доктор поступит с нею в зависимости от ее поведения — сообщил майор-доцент. Условия сохраняются прежними: хранение тайны и полное послушание воле Кузьмицкого. Впрочем, как пояснил доцент, пока он ничего не требует, лишь желает поддерживать дружеские отношения, взамен чего Анастасия может пользоваться его услугами.

Анастасия при всем желании прикончить собеседника на месте, ничего этого не могла. Она не знала, где спрятаны обличающие документы, и как они могут всплыть при внезапной кончине Кузьмицкого. Поэтому она вновь согласилась на старые условия и попросила об услуге медицинского характера. Надо было посмотреть за племянницей Варей, у девочки наметились проблемы.

Незадолго до того Анастасии пришлось переселить мать и племянницу из Спицино в Ивановскую область, там она купила домик для них. В поселке Спицино жизнь Вари осложнялась напоминаниями соседей о кончине Вадима Уколова и сказывалось негативное отношение сельчан к нерусской крови девочки. Ее частенько дразнили чуркой и попрекали зверским нравом деда, Акима Кашаганова. Девочка воспринимала это не просто плохо, но даже агрессивно. После того, как в поселке прошла серия пожаров-поджогов имущества тех, кто особенно усердствовал в преследовании Вари Уколовой, тетка сочла за лучшее переселить мать и девочку на другое место, подальше от поселка Спицино и напоминаний о прошлом.

На новом месте, в Ивановской области у девочки все было в норме, однако элементы агрессии и пиромании смущали Анастасию. Потому она посчитала возможным показать Варю специалисту, тем более знакомому с историей девочки. Кузьмицкий с охотой взялся понаблюдать ребенка, тем более близко причастного к интересующему его делу. Когда по прошествии нескольких лет умерла бабушка Нина Кашаганова, Варя переселилась к тетке в поселок Кротово под Москвой, где у Анастасии имелся отличный двухэтажный дом, в нем хватало места для всех.

Именно тогда отношения подрастающей Вари и приходящего друга дома, недавнего профессора Кузьмицкого стали вполне родственными. Девочка считала, и ее не разуверяли, что между теткой и профессором существует нечто вроде гражданского брака, поэтому его она принимала как дядю. Дядя помог Варе определиться с учебой и профессией, познакомил со своим ассистентом Петром Ильичом, уделял девушке много времени и подсказал перспективное место работы.

После чего Анастасия пришла в состояние непреходящего ужаса. Как только выяснила, кто руководит учреждением, куда устроилась работать Варя после окончания университета. Она признала в главном шефе Варечки одного из кандидатов на опознание по убийству гражданина Бонифатьева. Но поделать с кошмарной ситуацией Анастасия ничего не могла. Сколь ни пыталась она отговорить племянницу от опасной службы, та только пожимала плечами и грозила пожаловаться «дяде» на странное поведение Анастасии.

Контроль над племянницей Анастасия утеряла, а сама находилась в полной зависимости от доброй или злой воли профессора Кузьмицкого. И ей было ясно, как день, что его воля, скорее всего, будет злой.

Эпизод шестой. Допуски и домыслы. (6)

Тут придется на какое-то время оставить Анастасию, тоже ненадолго, и углубиться в сумрачные дебри догадок и домыслов.

Главное лицо, имеющее возможность, если не желание, обозначить происшествия в «органах особой секретности», к моменту данного рассказа пребывало там, где и органам его было не достать. Но кое-какие вешки имеются, посему не возбраняется сделать несколько заключений. А именно.

Скорее всего и даже возможно, что медик в погонах Глеб Кузьмицкий, он же в некоторых случаях майор Панфилов, был приставлен к делу об убийстве гражданина Бонифатьева в нескольких целях. Во-первых, проследить, чтобы никого из власть имущих грязное событие не задело, а во-вторых — напротив, поглядеть секретно, нельзя ли поживиться полезной, хотя и нечистой информацией. Поскольку клиентура, причастная к деятельности ЦК ВЛКСМ, почти целиком состояла из родичей тогдашней элиты и прочей перспективной публики. Само по себе раскрытие убийства оказывалось для бдительных органов задачей более чем второстепенной. В соответствии с чем Кузьмицкий-Панфилов вел свои игры, несколько отличные от милицейских. И когда ему удалось выйти на лицо, реально прикончившее Бонифатьева, то он испытал сплошное разочарование. Складывалась банальная бытовуха и никаких дивидендов секретному заведению.

Тогда, то ли в соответствии с инструкциями, то ли в обход их, Панфилов, он же Кузьмицкий, стал лихо стряпать иное блюдо, даже с вариантами. Он заставил Настю признать за виденных троих фигурантов, на выбор или на всякий случай — Бог весть. Далее вновь обозначается провал в неизвестность. Никто уже не скажет, что именно и каким способом наш герой доложил по начальству, но точно известно, что Настю он припрятал, как козырную карту в рукаве.

Однако, доложив об успехах следствия, Кузьмицкий-Панфилов испытал второе горькое разочарование по службе. Секретное начальство вовсе не обрадовалось, не навесило орден и даже не сказало «мерси». То ли что-то не сработало, то ли круто поменялись условия, но чрезмерно ретивому сотруднику сказали веское «не надо». И приказали забыть напрочь о покойном товарище Бонифатьеве. Но, увы, Кузьмицкий-Панфилов не мог и не хотел, очень уж красиво складывалось дело-конфетка.

Тогда разочарованный агент пошел ва-банк на свой страх и риск. Как именно, теперь никто не скажет, однако вскорости он был отставлен от должности, погон и выслуги лет, затем уволен из рядов с нелестной статьей за коррупцию и поведение, неподобающее офицеру и джентльмену. У него в архиве завалялась полуслепая бумажка с вердиктом в папке с другими документами, но об этом после. Тем не менее штатской медициной отставному деятелю заниматься разрешили. Надо понимать, что спешно увольняясь отовсюду, Панфилов ухитрился не только сохранить пропуск, но и выкрасть из архива списанное дело. Как именно — опять же тайна умерла вместе с ним.

Однако, весь этот каскад допущений и поток «воды в облацех» пролился для того, чтобы объяснить очень важный мотив, вяло текущий из прошлого в настоящее. Глеб Кузьмицкий, больно наказанный и прекративший быть майором Панфиловом, стал предельно осторожен и ни в коем случае не желал подставлять свою персону под возможные удары и неприятности. Посему он выжидал много лет, пока его художества забудутся, потом соображал, как ему подбираться к жертве будущего фатального шантажа через вторые, третьи и десятые лица.

Сначала он послал в нужную контору «племянницу» Варечку, а после, когда она вознамерилась провести свой гамбит и стать третьей по счету «мадам», он решил использовать бывшую первую — Катюшу Малышеву.

Эпизод седьмой. (7)

Ошибка профессора или Похвальное слово Кате (почти по Эразму Роттердамскому)

Профессор-майор Кузьмицкий-Панфилов, доктор научной психитарии и отставной агент особых служб, в течение своей бурной и насыщенной деятельности учился, конечно, на своих и чужих ошибках, делал из них правильные выводы и старался не повторять.

Однако с ним произошел досадный казус по всем фронтам только потому, что он не посоветовался с автором данных комментариев. Не удосужился, списал со счетов со слов молоденькой легкомысленной «племяшки». Той простительно, но вот профессору — нет и никогда!

Если бы доктор душ, профессор Глеб Кузьмицкий нашел время побеседовать за чашечкой коньяку с одним опытным джентльменом… То ему бы сказали и предостерегли, имея в виду его же интересы. Конечно не бесплатно, но (извините великодушно), жизнь дается нам один раз, и профессор ее потерял, экономя время и деньги. За чашкой-другой полезного напитка после совещания в конторе «Аргуса», бессменный и единственный директор последнего нашел бы нужным пояснить профессору кое-что. А именно.

Помнится, что в начале одного из любимейших моих романов, бессмертного творения гения, в первых главах «Собаки Баскервилей», некий баронет получил анонимное письмо, составленное из газетного текста с припиской от руки. «Если жизнь и рассудок вам дороги, держитесь подальше от торфяных болот…» — вот такой текст предостерегал глупого баронета от общения с фатальной собакой.

Если бы чашечка коньяку была предоставлена по назначению, то доктор шантажа и клеветы получил бы аналогичное остережение. «Если жизнь и рассудок вам дороги, хитроумный доктор криминальных наук, держитесь подальше от прелестной дамы Кати Малышевой…» — сказали бы ему непременно. И не потому что она что-либо заподозрит или паче чаяния разгадает, с этим у нее глухо, как в танке, ее можно водить вокруг пальца, пока не устанешь, но…

Когда устанешь, то поймешь с прискорбием, что прелестная дама Катя давно разрушила, размотала и самым хамским образом уничтожила все замечательные схемы. Сработала как зловредный компьютерный вирус последнего поколения. Как она достигает подобных результатов — сия тайна велика есть, но не разумом — это точно. Умом этого не понять, даже самым грандиозным, можно только пользовать в мирных целях, но очень осторожно. А бедняга Кузьмицкий посчитал Катю и ее полоумного кузена легкой добычей, вот что непростительно, особенно для профессионала. Катин полудурошный братец превзошел, между прочим, даже ее. Это порода у них такая, условно скажем, «парадоксальная».

Что касается автора этих заметок, то до последнего момента, пока истина о кузинах-кузенах-идиотах ему не открылась, он лелеял довольно дешевый домысел, что еще за рубежами отечества Катюша вошла в контакт с непризнанным гением криминала или разведки, и они вернули нелегальную деятельность на родную почву. С Катюши станется даже это, и некоторые ревновали. Но реальным героем оказался полоумный кузен с «парадоксальной реакцией», даже немного обидно.

И последнее, никак не обозначенное у нашей авторессы, и все теряются в догадках. Неужели она не достигла умом, куда именно профессор метил? Или нету его совсем, ума-то? Что касается иных участников событий, то у них прозрение забрезжило сразу, как обозначилось место работы покойного Бонифатьева. С информацией у нас в «Аргусе» всегда было тип-топ, сведения лежали на поверхности, одна лишь Катя не знала, потому что ленилась. Ну, и наш общий ангел-Паша не слишком распространялся о давнем служении на комсомольской ниве в юных годах.

Необходимо также признать, что попытка была сделана зря, вернее будет сказать, что преждевременно. Но право же, кто мог предположить, какие доказательства окажутся у Кати на скамейке на бульваре. (Если бы знать!) Что Кате их услужливо принесет агент по кличке Одетта за какую-то дурацкую подпись на филькиной грамоте! Такое везение да достойному бы, увы нам! Ведь Катюше и эта бумажка впрок не пошла.

А ключи от сейфа, это же подумать больно, что Катя отдала их дурачку Пете по первому требованию! Они были обещаны в таких перспективах! И подумать только, в тот же момент за дурость ей вышла награда. Тот же дурачок Петя бросил ей прямо под нос секретное досье Кузьмицкого, спрятанное по базовому конспиративному правилу.

«Где умный человек прячет лист? В лесу», — отметил Г.Честертон словами патера Брауна. А профессор зарыл папку среди досье пациентов, уповая на клятву Гиппократа. Удивительно только, что Катя вообще приметила папочку. Ей померещилось что-то знакомое, и оказалось невдомек, что наш «дядя» порезвился с латынью от большой учености. Если перевести по-быстрому, то «Вера Бонифатова» значит — «правда о Бонифатьеве», примерно так по латыни и по-итальянски. Пила ведь прелесть-Катя водичку «Аква Вера» и ничего… Но нужную папку все же прикарманила, это просто от везения, ни от чего иного.

На этих грустных, но благодарных мыслях, пожалуй, следует пресечь комментарии, не то может возникнуть ложное впечатление. Однако ничего подобного на самом деле не происходило и не происходит, все преисполнены надлежащей благодарности и всё такое прочее. Засим пока, окончен бал, погасли свечи, наверное, стоит вернуться к нашей замечательной деятельнице, сидящей в бездеятельности на скамье раздумий.

Ей скоро предстоит найти потерянного друга и прикрыть его от кошмарных последствий ее неразумных действий. И в путь!

КАПКАН ЗАХЛОПНУЛСЯ

(вновь рассказывает Е.Малышева)

И черною лентой вкруг ног обвилась…

(не очень подходящий эпиграф)

И лобзания, и слезы… И заря, заря!

(вот это очень подходящий эпиграф)

1.

…В путь, разумеется, следовало собираться, и чем скорее, тем лучше — но вот куда?

Петя вот-вот должен был явиться, его следовало озадачить на полную катушку и использовать в качестве перевозочного средства (как было сказано в одном романе). Но куда ехать, кто бы мне подсказал? Куда и кому везти доказательства неудавшегося заговора и свидетельства давнего преступления?

Понятно, что прежде всего следует оповестить едва не состоявшуюся жертву, работодателя Пашу. Что он вовсе не убийца, а жертва давно продуманного шантажа, я догадалась едва-едва, и только потому, что уж очень он обиделся. Еще когда перечла вторично ложное свидетельство юной Насти и поняла, кто именно имелся в виду, исключительно по внешнему виду.

Много посторонних мыслей, много всякой дурацкой всячины, наряду с нужными догадками пронеслось в моей бедной голове, пока знойное марево над садиком и под липами перемежалась редкими речными дуновениями. Петя где-то замедлился, но я не держала на него обиды — столько всего давило на меня, что каждая минута отдыха казалась благодетельной вечностью. С другой стороны, я ощущала, что необходимо срочно действовать, однако затруднялась — как именно, поэтому отсутствие Пети являлось вполне уважительной причиной к тому, чтобы тихо посидеть и привести в порядок мыслительный процесс. Хотя, сознаюсь, выходило плохо.

Если давнее и недавнее прошлое кое-как уложилось в отгадки и картинки, то ближайшее будущее оставалось покрытым мраком, невзирая на светлое время суток. Сидя на одинокой скамье в благолепии садика с цветочками, я обозревала истинно женственное решение проблемы, оно напрашивалось, особенно ввиду телесного и душевного изнеможения.

Это как я, дождавшись доктора Петю, беру у него ключи от квартиры покойного дяди, а в благодарность за услугу прошу отвезти меня на дачу к родным и близким. Там я жалуюсь на жару и нездоровье, бросаю зловещую канцелярию в угол веранды, и провожу дальнейший вечер при внимании близких, а ночь с Мишей на веранде. Наутро с первыми птичками мы с ним вдвоем (для полной верности) поедем к Паше в особняк с докладом. Там я сдам бумаги, кое-что откомментирую, попрошу милости для Вальки и легальной защиты для кузена Сергея, который пострадал при выявлении заговора.

Изложенные намерения могли стать прекрасным планом и отменно меня лично характеризовали, если бы… Если бы я не догадывалась, что милость к заблудшему Вальке может не состояться. Если бы я не вникла вполизвилины, что последний, то бишь друг Валя, мог сообразить гораздо раньше то, о чем я домыслилась с неохотой и напоследок. А именно, что заговор профессора был направлен против Павла Петровича, и что дружок Валя по неведению захотел примазаться. И стал работать в этом направлении. Отнюдь не исключено, слишком велик был соблазн, а Паша в свою очередь мог догадаться обо всем, ибо всегда был смышлен (как обозначено в том же ранее упомянутом романе).

В дебрях злоумышлений одна я вечно как была, так и оставалась белой вороной, в основном, по редкостному своему тугоумию. Паша, кстати, намекнул в конце беседы, что он не склонен проявлять участие в судьбе зарвавшегося Валентина, но я всё равно не вняла. Друга Пашу тоже нетрудно понять, при малейшем дуновении такого редкостно гадкого скандала даже в прошлом, от тщательно лелеемой репутации остаются клочья и лохмотья, дурно пахнущие и грязные донельзя. И он никак не мог допустить, чтобы Валька вынюхивал такие секреты, содомию и убийство. Вплоть до…

Конечно, лучше мне никуда не соваться, а бросить мешок на веранде, там зловещая канцелярия будет в безопасности, если Мика не доберется и не понаделает корабликов. Но… Как гром с летнего неба последовал реприманд от внутреннего голоса в архаической форме катехизиса (вопросов и ответов).

1. «Кто вывалил на слабую голову друга Вали мешок неприятностей и соблазнов? — Подруга Катя…»

2. «Кто вовремя не оповестил его о том, что в деле имеется труп и чей именно? — Подруга Катя…»

3. «Кто даже не намекнул, что имеются другие источники информации и что намечена встреча с агентом Одеттой? — Подруга Катя…»

4. «И кто теперь должен разгрести весь этот бардак с наименьшим ущербом для азартного и малоумного друга? — Понятное дело, она же, подруга Катя…»

5. «К тому же имеется девочка Алечка, кто втравил ее папу в опасные для жизни приключения? — Тот и должен, вернее, та и должна позаботиться, чтобы ребенок не пострадал. А именно — подруга Катя. Иначе, извините, она вампир и гробовая змея…»

Ими быть ни вместе, ни по отдельности не хотелось, так что оставалось одно, следовать за Валентином, найти его, предостеречь и максимально прикрыть от праведного или неправедного гнева Павла Петровича. Без вариантов и комментариев, вне зависимости от моего желания.

Вот только бы еще мешок компромата пристроить понадежнее и не болтаться с ним по городу всуе. Такую головоломную задачку я определила «подруге Кате» напоследок и жевала вплоть до появления Петра Ильича, а у него в руках оказалось дополнение к мешку. Ну просто затоваривание произошло, хоть грузоперевозку вызывай, хоть просто перевозку. Из «дурного дома», как элегантно выразился Ингвар Виломар, он же агент Одетта.

— Это, собственно говоря, для вашего Валентина, — объяснил Петя, отдавая конверт в плотной упаковке, на нем читалась надпись «Аргус». — Лежало прямо на виду, я не удержался. Почти уверен, что шеф забудет или подумает, что сам спрятал, с ним бывает от большой учености. В крайнем случае можете вернуть, вот, кстати, ключи. Извините, что долго, но он хранил в компьютере, пришлось отсканировать и распечатать. Теперь мы в расчете, я так понимаю? Куда вас забросить?

— Вообще-то, к Анастасии Кашагановой, но с заездом, — определила я, в последнюю минуту додумалась со скрипом, где хранить компромат: «Где умный человек прячет лист? В лесу, на ближайшей ветке…» — На место работы Вари, ровно на минуту.

Нельзя сказать, чтобы доктор Петя согласился сразу или охотно, нельзя даже сказать, что поначалу он согласился вообще. Послезавтрашний доклад, интересы медицины, пробег машины черт знает куда, полное нежелание попадаться на глаза Анастасии Кашагановой или ехать на место бывшей службы бывшей невесты — убедительная цепь возражений была развернута передо мною звено за звеном, но мне было море по колено. Доводы рассудка не действовали, и милосердие молчало в тряпочку. Особенно, когда я узнала, что к Анастасии ехать надо за город, в поселок Кротово. Доктору Пете пришлось бы меня пристрелить прежде, чем я отстала от него и его «Жигулей».

А против лома у Пети приема не нашлось, он панически боялся Анастасии и не мог вынести мысли, что она узнает о том, как он воспользовался ключами. И что они оказались у него по непосредственной просьбе, для доклада вместо шефа-профессора. Только две уступки смог выговорить бедный доктор Петр Ильич у неумолимой пациентки.

1. Он не покажется рядом с особняком, где работала Варя, а обождет с машиной в переулке.

2. И что довезет шантажистку Катю в Кротово тоже не к дверям, скроется из ближнего подхода.

Насчет обратного пути сторговаться не удалось, но я понимала, что терпение благодарного доктора имеет пределы. Пришлось сообразовываться и являться в особняк своею личной персоной, но инкогнито. Пока я ранее ходила туда-сюда, то успела приметить, как у них в офисе осуществляется хранение и передача бумаг.

Пробившись сквозь младшего ночного портье к старшему (как хорошо, что оба меня не знали, а Ирина Львовна отбыла), я потребовала места хранения и конторской печати для секретных документов Е.Малышевой к ее беседе с директором, назначенной на ближайшее утро. Старший портье сверился с книгой и монитором, нашел Е.Малышеву в списке аудиентов, просветил мешок на предмет взрывчатки или оружия, ничего похожего не нашел, только тогда запаковал пакет в объемный бумажный мешок, после чего проставил печати. И надпись надписал — для «Е.Малышевой к визиту».

Все же неплохо поставлена работа у них в конторе, так я размышляла на обратной дороге от особняка к машине, только жаль, что разобрать бумаги мне не пришлось. Избавившись от тяжкого груза тайн, я с легким сердцем и такой же головой уселась к Пете в машину и бодро заявила: «Теперь в Кротово!»

2.

Пока Петя, всю дорогу молчавший от досады, рулил на выезд из знойного города, я старалась его особо не раздражать, откинулась на спинку сидения и расслабилась до упора. Но вот город внезапно исчез из поля зрения, прокатились мимо нас и пригороды, надо было собираться с мыслями и приниматься за дело. Я сконцентрировала последние силы и нацелила их к предстоящему визиту.

— Петр Ильич, если я вас не отвлекаю от дороги, — вкрадчиво позвала я водителя экипажа. — Вы обещали рассказать о тете и племяннице. Если нетрудно, то начните с тети, я ее никогда не видела.

— И ничего не потеряли, — скупо ответил Петя, вслед за тем долго молчал.

Однако спустя пару-другую минут, исполненных наказующего молчания, милый доктор понял, что я над ним не измываюсь, а мягко зову к исполнению соглашения, заключенного при передаче ключей. Тогда он, пребывая в экстазе, пообещал все, что моей душе угодно, включая информацию о семействе вампиров.

Приятно иметь дело с воспитанным человеком, Петя враз откинул обиды и поведал кучу интересных вещей. Заодно и сам развлекся. Выяснилось, что давным-давно, задолго до перестройки, Анастасия Кашаганова приобрела обширное владение в поселке Кротово на подступах к Москве. Приличная сумма денег, потребная для покупки имения, была ею заработана в течение нескольких сезонов на тяжком рыбопромысле в морях и на островах Дальнего Востока.

Вместе с нею в Кротово приехал и супруг без фамилии, вернее, с очень известной в узких кругах. Петя вел рассказ без имен, посему пользовался большей свободой. Муж-философ, последователь Кастанеды и любитель расширения сознания, пробыл в Кротово несколько лет, вплоть до небольшого скандала, когда выяснилось, что среди модной молодежи, внимавшей и расширявшей сознание, присутствуют наркодилеры. Их изгнали, модная молодежь в основном прекрасного пола, постепенно удалилась и увела философа за собою, хотя не сразу, но с концами.

Анастасия осталась в большом доме одна и преобразовала бывшую коммуну имени товарища Кастанеды по образцу некультового скита или взяла за модель филиал «Армии Спасения». В ее имении каждый человек вне зависимости от пола, возраста и степеней греховности, всегда мог получить тарелку супа и бесплатный ночлег. При условии соблюдения правил и беспрекословной трезвости. Кроме приходящих подопечных в большом доме имелись пансионеры, они жили у Анастасии постоянно, вносили средства на содержание скита и помогали управляться с командой сезонных клиентов. Что касается самой Анастасии, то она командовала парадом строго и немного мрачно. Однако ее уважали и слушались, особенно пансионеры.

У племянницы Вари, когда она переехала к тетке на постоянное место жительства, то и дело возникали с ними конфликты, особенно с дамской частью. Приживалки требовали, чтобы девочка подчинялась правилам: проявляла скромность в одежде и трудилась на огороде. Варя активно сопротивлялась, чем дальше, тем активнее. Анастасия с трудом и скрипом улаживала возникающие завихрения.

Профессор Кузьмицкий, а он с пристальным вниманием наблюдал быт «псевдомонастрыря» как случай коллективной патологии, неизменно становился на сторону Вари и диктовал «игуменье» манеры поведения с девочкой. Чем заработал у подрастающей Вари неоспоримый авторитет и всегда им пользовался. Ко всеобщему облегчению, Варя, как уехала учиться в столицу, так в скит и не возвращалась, только навещала тетку приватно, их отношения моментом уладились.

Петя подчеркнул, что Анастасия сильно привязана к племяннице, однако у той дело обстоит сложнее. Варя до сих пор не прощает тетке свое длительное пребывание в поселке Спицино. Судя по всему, девочке было дискомфортно, а тётка не торопилась извлечь её оттуда. Доктору известна лишь одна деталь, но совершенно секретная, поведанная под клятвой Гиппократа. В родном поселке Спицино у Вари выявились тенденции к пиромании, то бишь к поджигательству, они полностью исчезли после переезда, но иногда проявляются по мелочи. Скажем, будучи взволнована, Варя всегда жжет спички, бумажки и прочую дрянь. Это значит, пояснил Петя кратко, что дурная привычка может вспыхнуть при стрессовой ситуации.

Что касается последней информации о Варе, то Петя знает из первых рук, что девушке предложено место с понижением, но за рубежом, что-то вроде передачи дел и частичного управления отелем. Без вариантов. На днях Варя отбывает, состояние ее подавленное, но, пожалуй, не угрожающее. Варя очень амбициозна, не выносит проигрышей, но может смириться с частичным поражением, если надеется со временем поправить ситуацию. Кстати, пропажа профессора волнует Варю не слишком, возможно, она что-то знает, но Петя не уверен.

На этом поток информации от Пети иссяк, поселок Кротово возник на горизонте, стремительно вырос на глазах, и при въезде Петр Ильич объяснил на пальцах, как найти дом Анастасии, и как оттуда добраться до станции либо до шоссе.

Высадив пассажирку на приличном расстоянии от места следования, Петя вспомнил о врачебном долге и отсыпал пару ценных советов насчет обращения с Анастасией. Особенно настоятельно он предупреждал, что с нею шутки плохи, юмора тетушка не воспринимает никак. На прощанье Петр Ильич повторил, что взамен оказанных услуг он ждет полного молчания о его персоне, будто я его и знать не знала.

Осыпанная ценными советами, я потихоньку двинулась по упоительно прохладным сельским аллеям в сторону дома Анастасии, пребывая в полнейшей неготовности к разговору с нею. Солнце бегло шло к точке заката, кровавые блики отражались в стеклах домов и дачек, я шла себе на автомате, машинально вспоминая указания доктора Пети.

Пока наконец не добрела до конца улицы и не обнаружила дом на отшибе. «Дерни за веревочку, дитя мое, и дверь откроется…» — сказала я самой себе, собираясь в гости к убийце гражданина Бонифатьева. Но такая усталость снизошла на мою душу, что и это соображение смущало мало.

3.

Основательное дощатое здание на вершине травяного откоса выросло на моих глазах, оба-два высоких этажа поотражали стеклами элементы заката, а потом я сразу оказалась в конце пути, прямо перед дверью без крыльца. Казалось, что она вела прямо с улицы в жилое помещение. Веревочки, чтобы за нее дернуть, я не узрела, кнопки от звонка тоже не увиделось, я чуть заколебалась, но постучала в дверь согнутыми пальцами. Но отклика не случилось, внутри царило безмолвие.

В сильном сомнении, уместно либо нет стучаться ногой, я повторила вежливую попытку, и в ближайшем закрытом окне выросло лицо. Женское, непонятного возраста, отчасти приплюснутое или так показалось из-за оконного ракурса. Неужели Анастасия? Очень невыразительная, можно сказать, неубедительная женщина смотрела на меня из окна, истощенная и даже ссохшаяся. Никакой опасности для окружающих в ней не ощущалось.

Какую-то секунду мы смотрели друг на дружку сквозь стекло и пышную заоконную поросль, затем лицо исчезло, а за дверями возникло движение. Тут же створка бесшумно отворилась внутрь, и на пороге в полном объеме возникла мужская фигура мощных очертаний. Я с большим усилием вспомнила, что у Анастасии полна коробочка пришлого народа, он-то и встречает гостей, особенно незваных.

Не произнося ни звука, привратник уставился на меня в упор маленькими характерными глазами. Первые впечатления от него я восприняла сразу и со стыдом, они тоже стали слишком характерными. Вопреки всем изысканиям Чарльза Дарвина явственно померещилось, что данный представитель вида хомо сапиенс ведет происхождение прямиком от семейства кабаньих. Лесных, плотных и очень крупных. Так думать о любом человеке было постыдно, поэтому я постаралась загладить нехорошие мысли избытком вежливости.

— Здравствуйте, я бы хотела видеть Анастасию Акимовну, — произнесла я со всей возможной приветливостью. — Это возможно?

— Проходите, — лаконично ответил привратник, посторонился и представился. — Меня зовут Родион Хавронин.

Потрясенная совпадением внешности с именем (неужели генотип так и тянулся вглубь веков, когда прозвища превращались в фамилии?), я без вопросов проследовала за провожатым сквозь большую комнату, убранную, как провинциальная гостиная. Далее путь вел по полутемному коридору и в небольшую светелку, с высокими окнами, расположенными практически под потолком. Скупая меблировка помещения состояла из домодельного дощатого стола и двух венских стульев. Еще по углам были навалены корзины, пустые или прикрытые рогожей.

Не успела я оглядеться, как Родион Хавронин закрыл за собою дверь на щеколду, далее жестом пригласил меня сесть к столу. Сам он присел на другой стул и молча уставился на меня кабаньими глазками. В помещении становилось с каждою минутой темнее, вернее, солнечные лучи покидали его, а на их место заступал белесоватый сумрак. День завершался, и мне не слишком нравилась таинственность, с которой начался вечерний визит в загородный дом.

— Простите, я хотела бы видеть Анастасию Акимовну, — столь же вежливо, как и ранее, напомнила я.

— Сейчас, только попрошу вас ответить на пару вопросов, — с достаточной приветливостью произнес Родион Хавронин.

Речь его, кстати, звучала довольно культурно, контраст с обликом получался неплохим.

— Вы не подскажете мне, что бы это значило? — произнес он, не дожидаясь моего согласия, и выложил на стол небольшую коробочку с кнопками.

Затем нажал какую-то из них и пододвинул коробку ко мне, экранчик засветился, я осознала, что это пейджер, и прочитала бегущий текст. Он высветился так: «Отче Валя — штормовое предупреждение от фамусова —»

Сознание мигом потерялось, на его место явился старинный анекдот из черной серии. Сидит пьяный на рельсах, держит в руках отрезанные ноги и говорит сам себе: «Вот и сходил за хлебушком!» Вот и я приехала, куда надо.

Фольклорная дребедень частично отвлекла от ситуации, я забыла о Родионе и не подумала отвечать. Значит так, имеется Валькин пейджер с моим сообщением, а где сам Валька, хотела бы я знать? Ноль догадок, одни вопросы без ответов. А Родион, оказывается, в следователя у нас играет? Это меня отчасти взбодрило.

— Так что же? — с неистощимым терпением переспросил Родион. — Что это значит?

— Сообщение для владельца, — подумала и доложила я. — А где он?

— Это потом, — пообещал Родион Хавронин. — Сейчас скажите, причем тут Фамусов. Вы хоть знаете, кто это?

— Вельможа, чиновник, действующее лицо, — невнятно объясняла я, потом вспомнила Вову и процитировала. — «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов! В швейцары произвел ленивую тетерю!» Достаточно?

— Да, а что это значит в сообщении, почему Фамусов? — собеседник продолжил ненужные литературные изыскания.

— Потому что владелец не явился к памятнику, — сказала я правду. — Назначено было у Грибоедова.

— А «штормовое предупреждение»? — дотошно допытывался Хавронин. — Это как вяжется с памятником?

— Для вас никак, но для владельца — вполне доступно, — я напомнила о тайне переписки и перехватила инициативу. — А вы не могли бы мне объяснить, что это значит? Почему у вас чужой пейджер, где его обладатель, и видел ли он сообщение?

— Пока это не важно, — с достоинством произнес Родион Хавронин. — Но вам придется здесь задержаться, пока не объясните, какой смысл имеет это сообщение. Автор — это ведь вы?

— Вот это тоже не важно, — от возмущения силы прибыли, я постановила более не тянуть резину, сознание вернулось от нелепости ситуации. — Передайте, пожалуйста, от меня следующее сообщение для Анастасии Акимовны, можете записать. «Наш отец, Аким Кашаганов родился в Казахстане». Я жду ее с ответом.

— Не понял, — отозвался озадаченный Хавронин. — Насчет Казахстана.

— А вам и не надо, — вежливо отозвалась я. — Это для вашей хозяйки, не волнуйтесь, она отлично поймет.

Следует отдать должное Крошечке-Хаврошечке, он не стал чиниться и мигом покинул помещение, но дверь за собой закрыл на ключ. Теперь исполнил роль тюремщика. Ничего себе Валька их достал, невольно подумалось мне, до чего довел, и жив ли после этого, бедолага? Что он наплел здесь? Какой-такой перфоманс устроил? И ведь не знал же ничего толком, зачем сунулся?

Пока я терзала себя бесцельными вопросами о судьбе дерзкого друга, прошло немного времени, я успела осмотреться и почти успокоила себя относительно тяжелых и острых предметов. Какие бы чувства ни одолели тетю Настю в процессе нашего разговора, но вроде бы, кроме корзин здесь ничего опасного не оказалось. Рукопашной схватки я не боялась, поскольку женщина в окне выглядела меньше меня и гораздо тщедушнее.

Когда дверь наконец отворилась, я сразу поняла, что обозналась, в комнату вошла вовсе не она, а та самая погорелица в черном, которую я не впустила к себе в квартиру. И наряд был при ней, только шаль теперь лежала на плечах и темные волосы скручивались на затылке в тугой пучок. Лицо было смугло-бледным, с азиатским профилем.

— Жаль, что тогда мы не поговорили, Екатерина Дмитриевна, — сказала она с напряжением. — Вы от него, от Глеба?

— Мне тоже жаль, — отозвалась я очень осторожно, несмотря на корзины. — Я хочу видеть Валентина, прямо сейчас. Это условие.

— Вы мне не ответили, — напомнила Анастасия, присаживаясь к столу.

— Вы — тоже, — ответила я. — Поймите, Анастасия, мы с вами в одинаковом положении, у каждой есть то, что нужно другой. И нам придется договариваться. Мое первое условие — Валентин, я желаю его видеть.

— А если нет? — проговорила Анастасия, и мне стало дурно.

— Тогда мы будем ждать, пока кто-нибудь не приедет, я оставила адрес и инструкции, — солгала я без особого изыска. — Или шеф Вари, или сама Варя — когда он ее с бумагами ознакомит. Тогда она может приехать с бензином.

— А Глеб, он знает? — не удержалась Анастасия. — Что вы здесь?

— Ради Бога, оставьте его в покое, все документы у меня, вы правильно за ними приходили, — подсказала я. — Но могут перейти в другие руки запросто, если я у вас задержусь. А я без Валентина не уеду.

— Он вам отдал в обмен на что? — гнула свое Анастасия. — Где он сейчас? Я хочу знать!

— Я могу еще раз повторить условия, — выговорила я с предельной осторожностью, Анастасия волновалась. — Вы отпускаете Валентина, мы уходим, это первое. Я вам обещаю, что бумаги я постараюсь уничтожить, они мне не нужны. А когда мы уйдем, я вам скажу на прощанье, где профессор Кузьмицкий.

— А какая у меня гарантия? — спросила Анастасия.

— Никакой абсолютно, — ответила я. — Но я пришла сюда одна и никому не угрожаю. Кто мне мешал привести с собой охрану? Мне нужен Валентин, я не хочу вреда Варе, хотя она заслужила, но не такое. Она ведь не знает?

— Все же вы беседовали с Глебом, это ясно, — уведомила меня Анастасия. — Только он мог подсказать про бензин, больше никто. И он отдал бумаги в обмен на что-то другое, тоже ясно. Но будьте уверены, что в любом случае он вас обманул. Ваши бумаги не стоят и гроша без моего участия, а я скажу, что это была гебешная провокация. Я и тогда собиралась. А срок давности вышел.

— Я очень рада за вас, — более чем некстати заметила я.

— И еще. Я думаю, вы догадываетесь, что смерть вашего брата… — начала Анастасия торжественно, ну просто как Валера.

(Сговорились они все, что ли, пугать меня покойным профессором?)

— Я знаю, давайте не будем об этом, — предложила я торопливо, но догадалась, что, раз она торгуется, то Валька скоро появится. — Мне нужен Валентин, я поняла, что он у вас. Больше ничего.

— Вот на чем вы сговорились, — сказала Анастасия с некоторой брезгливостью, она решила, что я продала мертвого брата за криминальные тайны. — Но предупреждаю, моего подтверждения вы не получите. И не пугайте, что скажете Варе, она все равно скоро уедет. А этот ваш помощник, Екатерина Дмитриевна, не стоит хлопот. Сейчас он валяется пьяный, как свинья, и продал вас абсолютно.

— Это как это? — удивилась я в полный голос, забыв даже про осторожность.

— Он приехал ко мне искать Глеба, заявил, что «знает исполнителя» и требовал свидания с профессором Мориарти, — бесстрастно доложила Анастасия. — А в погребе стал намекать на зарытые трупы.

(Ага, вот о чем Петя предупреждал. Валькины шуточки не нашли здесь признания, увы ему! Совсем обалдел напарник, неужели клюнул по дороге, окрыленный свиданием с Пашей? Если бы он еще знал, с кем шутит…)

— Наверное, он был не в себе, — осторожно предположила я.

— Мы с Родей поняли, что ему лучше проспаться, — как ни в чем ни бывало продолжала Анастасия. — Там он и пробыл, пока не пришло странное сообщение по пейджеру. Мы спустились и показали ему. Вроде он был еще более пьян.

— И что? — нетерпеливо перебила я, потом вспомнила. — У него фляжка должна быть в кармане, сама ему дарила, привезла из Швейцарии.

— Тогда понятно, а мы удивлялись, — лаконично отозвалась Анастасия. — Если была еще фляжка. Он прочел сообщение и дико захохотал. Потом сказал буквально следующее. «Ребята, теперь вы покойники! Если за дело взялась прелестная детка, то брось надежду навсегда, она вам устроит дивную Варфоломеевскую ночь, теперь молитесь, Дездемоны хреновы! С виду она милая птичка, а в сущности — дракон. Не удивлюсь, если она взяла вашего профессора в заложники и пытает утюгом. Ну, ладно, сами скоро увидите, ха-ха-ха!» И вот вы приехали.

— Вот гнусная скотина! Значит, это я — дракон? — еле выговорила я, давясь смехом, хотя и было это весьма неосторожно. — Никогда не прощу!

— Вы все еще настаиваете на его возвращении? — строго спросила собеседница, явно покоробленная неуместным весельем.

— Еще более, чем прежде, — заверила я, заталкивая смех обратно в горло. — Я ему устрою дивную Варфоломеевскую ночь.

— Тогда можете забирать, он так и сидит в погребе, — мрачно сообщила Анастасия. — Но машину он вести не в состоянии, предупреждаю.

— А можно попросить Родиона его вытащить? — осведомилась я, поскольку в погреб идти не хотелось, при любых договоренностях.

— Вы даже можете попросить довезти вас до города, Родион — хороший водитель, — предложила Анастасия. — Но прежде чем уедете, я хочу знать, где сейчас Глеб. Если вы читали бумаги, то догадываетесь — зачем.

(Теперь извольте соображать, как сообщить о смерти «дяди-профессора» тете-убийце, которая сама захотела с ним расправиться, только этого не хватало!)

— Сяду в машину и скажу, — пообещала я после малой паузы, затем прибавила в целях объективности. — Это ваше сугубо личное дело.

— Я не знаю, в какие игры вы играете, — заявила Анастасия напоследок. — Но хуже уже не будет.

На этой заключительной реплике свет в помещении с корзинами почти совсем померк, стало сумрачно и тревожно. Одно хорошо, хозяйка практически не волновалась, я не вывела ее из себя и не заставила искать тяжелые предметы. «Все прочее — литература!» — кажется, так заявил Бодлер (или это был Рембо?) в абсолютно несхожих литературных обстоятельствах.

Анастасия поднялась со своего венского стула и молча направилась к дверям, я последовала за ней, не дожидаясь знака. Вот так гуськом, друг за дружкой мы покинули домотканую камеру допросов, миновали почти темный коридор и оказались в гостиной. Там к моему удивлению у стола сидел Валентин в развязной позе, а на соседнем стуле его наблюдал Родион Хавронин.

4.

В длинную и низкую гостиную комнату проникали лучи заходящего светила, но неравномерно, Валька сидел почти в полумраке, а мы с хозяйкой дома остановились в светлой половине.

— Боже, дитя мое, что с тобой? — с удовольствием взвыл Валька, едва разглядев меня. — Неужели тебя здесь пытали? Это противоречит Гаагской конвенции, смею заметить.

— Валя, поехали домой, — тихо проговорила я. — Ты здесь засиделся.

Дружок валял дурака с упоением, не сознавая, где он находится, мне же до конца было не ясно, выпустят нас живыми либо нет, но все равно смешно было отменно, а расхохотаться я боялась. Все же и Настя, и Родя Хавронин большого доверия не внушали — по части их душевного здоровья.

— Неужели меня выпускают? — с деланным недоверием спросил Валька. — Неужели ты притащила с собой профессора Мориарти в целях обмена военнопленными? Спасибо, дитя, ты настоящий друг. А вообще я здесь неплохо провел время, мы с Родионом увлеклись славянским вопросом. Вот он говорит, что из-за братьев-сербов надо было устроить третью мировую войну, а я веско возражал, что с них хватит и первой, нельзя чрезмерно баловать малые народности. Еще пять минут мужского разговора — девочки потерпят?

— Родион, ты отвезешь их в Москву? — не выдержала Анастасия. — Тогда проводи его до машины. Мы обо всем договорились.

— Ага, потом он сбросит трупы с моста, — предположил Валька. — В погребе мест уже нету, я выяснил. Я там копал.

— Заберите его аппаратуру, — не обращая внимания, сказала Анастасия. — Вот вам мобильник. Родя, отдай ему пейджер и посади в машину. А мы идем следом. Если хотите, можете позвонить.

— Это я потом, — ответила я не понимая, что имелось в виду.

Так, не очень-то соображая, с миром нас отпускают либо нет, я последовала во второй паре к выходу из загородного дома. Первою парой шли Валька с Родионом, причем слышно было, как дружок Валя что-то пьяно выкрикивал, а Родион бурчал в ответ, еле сдерживаясь.

Идти в густеющих сумерках пришлось довольно долго, ориентиры я потеряла, помню только, как свет гас, и мы с Анастасией шли по траве без тропы. А перед нами маячили джентльмены, спотыкаясь, как в сельской пасторали.

— Скажите, что вам сделала Варя? — наконец решилась Анастасия. — Это я просто, вне программы. Хотелось бы знать.

— Она прислала гадкое анонимное письмо, но не мне, — честно ответила я вне программы. — Мне она оказала большую услугу, сама того не зная.

— Я к вам приходила просить за нее, — после долгого молчания объяснилась Анастасия. — Глеб, он сказал Варе, что вы очень скоро узнаете про Вадима и его смерть, обязательно расскажете. По телефону, в Италии. Она испугалась и наделала глупостей, так я понимаю. А мне он сообщил, что вы завладели документами дела, или ваш помощник, и будете распоряжаться нашими судьбами по своему усмотрению. Я ему не поверила, у него сплошные схемы и манипуляции, но вскоре он пропал, Варя его нигде не нашла. Тогда я пошла к вам просить за девочку и не сообщать ей, кто был настоящим отцом и что я…

— Понимаю, такой травмы никому не пожелаешь, — ответила я, пытаясь что-то сопоставить. — Но тогда я ничего не знала вообще, и документов у меня не было, он вас обманул. И мы бы друг друга не поняли.

Не знаю, что извлекла Анастасия из моих загадочных объяснений, но дальше опять мы шли молча, ее общество меня страшно удручало. По всей видимости, настал момент изъявления истины — а как ее оформить? Этого я не соображала, поэтому становилось все тяжелее. Валькино идиотское шутовство подействовало на меня фатальным образом, вот в чем заключалась главная проблема.

Кошмарная фраза: «Я видела профессора в гробу» — влезла в голову и перекрывала приличные пути объяснения с Анастасией. Не про белые же тапочки мне было толковать, а получалось именно так. Не хотелось слишком сильно расстроить или оскорбить беднягу Настю напоследок, я догадывалась, что она тоже на пределе. Но что бы такое сказать, информационно достаточное и не обидное — ну вот хоть застрелись!

Она отпустила Вальку, следовательно, я должна была сдержать слово, пускай десять раз она убийца, и странного Роди я побаивалась тоже. Никак не могла понять, кто он, и кем притворяется. К тому же при свидетелях не хотелось вдаваться в подробности или длинные объяснения, тайна замены мертвецов принадлежала нам с Ирочкой и кузену Сергею.

Шоссе уже показалось в посеревшем сумеречном пейзаже, темная большая машина завиднелась у глухого забора чуть поодаль, мужская часть общества уверенно к ней приближалась, а я никак не могла совладать с текстом приличного похоронного извещения. Стоя у обочины шоссе бок о бок с Анастасией, я наблюдала, как мощный Родион вывалил Вальку на заднее сиденье, потом уселся в машину и повел ее по кочкам непосредственно к нам. О горе нам, бессловесным!

И только когда экипаж был подан, а дверца переднего сиденья призывно приоткрылась, я обернулась к Анастасии и выполнила обещание.

— Вот, возьмите, — сказала я, передавая ей квитанцию на получение урны с прахом. — Это в Николо-Архангельском, все оплачено, захороните, где хотите.

— Что это, кто? — в ошеломлении спросила Анастасия, едва разглядев, что ей подали. — Откуда вы это взяли?

— Поверьте, я сама видела его в гробу, — вылилась прощальная фраза. С нею я села в машину и сказала Родиону. — Поехали.

Слава великому Богу, Анастасия не осмыслила мою убогую информацию, поэтому не догадалась нас задержать, а Родя послушно исполнил команду, сразу тронул с места, как только я захлопнула дверь. Все получилось, как нельзя удачнее — экипаж отъехал, а Анастасия осталась на обочине со скорбною бумагою в руке. И удалялась.

Так началась наша поездка, продолжалась она уже в другом ключе, в фарсовом. Я ничего не соображала, а на друга Валю нашел песенный стих. Почти сразу и без перерыва.

— Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить, мне некого больше любить! — с чувством завывал Валька в спину водителя. — Ямщик не гони лошадей!

Нельзя сказать, чтобы репертуар у друга Вали оказался богатым, он успел исчерпаться прежде, чем терпение Родиона истощилось. Когда «ямщик с лошадями» явились повторно, до Москвы было еще далеко.

— Скажите ему, чтобы перестал, — обратился ко мне водитель, и я поняла, что действительно пора, иначе случится что-то ужасное.

— Заткнись, поручик Голицин, — попросила я нарочито грубо, чтобы ублажить Родиона, от него зависела наша безопасная и своевременная доставка, правда, пока неясно — куда.

Корнет Оболенский демонстративно обиделся, прервал концерт и всю остальную дорогу развлекал Родиона подробностями моей частной жизни, непристойными крайне и частично вымышленными. Какую он при том преследовал цель, я не угадывала, но поскольку Родион не протестовал против разоблачений моей безнравственности, я оставляла безобразие безнаказанным, только оттачивала в уме план, который должен будет поставить все на свои места. Правда, на подступах к столице, я частично распознала Валькин замысел, он тут же встроился в план, все вышло тип-топ.

Когда Москва засветилась на горизонте отдаленным заревом, Валентин выступил с коронным номером программы разоблачений, стал со вкусом живописать, как знакомая всем Катя оторвалась от любовных утех с очередным молодым партнером, чтобы стукнуть подручным предметом по башке гостя подвернувшегося не вовремя. Кстати, тот оказался грозным восточным киллером, пришедшим по ее грешную душу.

Именно тогда, а никак не раньше, я заподозрила, что друг Валя не допился и не спятил, а давно ломает комедию. Еще с того момента, как потребовал профессора Мориарти и стал искать в подвале трупы. Дошло наконец. Бедняга Валентин, должно быть, догадался, что пришел своим ходом в дом к убийце, поэтому стал бороться за жизнь самым верным способом — притворился пьяным идиотом, которого можно не бояться, и руки об него марать стыдно. Что ж, все верно. Анастасия и впрямь испытала брезгливые чувства к недотепе-сыщику и выкинула его из дома, как кусок ветоши.

Но зачем, хотела бы я знать, Валька продолжал выламываться перед Родионом, мог бы сделать вид, что уснул, и поберег бы мои нервы. Ан — нет, несет оскорбительную ахинею в мой адрес, наверное, для того, чтобы Родион Хавронин в нашем обществе почувствовал себя единственным достойным человеком. Эта очень тонкая форма лести меня насторожила — с чего бы Вальке так стараться? Родион вовсе не производил впечатления опасной личности или профессионала, способного ликвидировать нас обоих и избежать ответственности. Он, правда, сыграл со мной в допрос, но с таким смаком, что выдал отсутствие проф-принадлежности. Вон Тамара Засеева, та в ноль минут вывернула меня наизнанку, сбила с толку и заставила играть в свои игры, мне в голову не пришло сопротивляться. А Родион, он изображал шпиона-джентльмена, явно из романов, скорее, западных. И при устрашающей внешности не выглядел опасным, особенно теперь, когда по сравнению с пьяным идиотом-Валькой упивался своей сдержанностью и корректностью. То была тайна, но Бог с ней совсем. С меня на тот вечер тайн пришлось более чем хотелось.

— Если вам не трудно, Родион, — изысканно вежливо попросила я водителя, когда мы въехали в ближние пригороды. — То отвезите нас на Краснохолмскую набережную, прямо на спуск к воде.

— Да, Родион Романыч, — выкликнул Валька совершенно неуместное. — Везите Красного Холмса к реке, там и утопим Красного Ватсона!

— Родион Андреевич, — поправил Родион зарвавшегося Вальку. — Насчет утопить — это, если будут указания.

Валька явно перестарался и допек Родиона, что подсказало мне последний штрих к хитроумному плану защиты мерзкого друга. К реке и Красному Холмсу мы приехали довольно быстро, Родя впрямь знал пути и водил классно, спустились по крутому съезду подле бывшей «Березки» и мигом оказались почти на пристани. Там было пусто, но я увидела, что ярко освещенное речное судно идет к причалу от середины реки.

(Юра Громов, золотой человек, как-то толковал о летних челночных судах, которые курсируют по реке, пристают в указанных точках каждые полчаса, и ночное веселье там переливается через край. Юра даже указал ближайшую пристань, как раз на другом берегу. Самый центр маршрута пролегал у Красного Холмса.)

Имея в виду подплывающий к нам ночной клуб, я попросила Родиона оставить машину где-то в уголке, и принести нам ключи. Ни о чем не спрашивая, ассистент Анастасии, вытащил Вальку из его машины и без деликатности подтолкнул в сторону пристани. Валентин в обалдении крутил головой, смотрел на огни и музыку, подходящие к пристани, и бормотал невнятное.

— Слушай, дитя, неужели выскочили? Да не может быть, ты — гений! — твердил он шепотом, продоложая цепляться за меня с видом пьяного.

Но многого Валентин сообщить не успел. К нам приблизился Родион с ключами, вручил их мне, минуя Вальку, я очень вежливо поблагодарила, затем продемонстрировала гениальность во всей полноте.

— Родион, я хотела бы вас попросить о последней услуге, — воззвала я к покидаемому детективу-любителю, попавшему к Анастасии в пансионеры, вот ирония судьбы! — Не будете ли вы так любезны? Засветите ему в глаз, пожалуйста, без повреждений, но так, чтобы было видно. Это возможно?

— Без проблем, даже с удовольствием, — очень солидно произнес Родион.

И буквально на месте исполнил просьбу, не успел бедный Валя сообразить, о чем я толковала с такой изысканной вежливостью. Затем Родион сделал предположение, потирая громадный кулак и застенчиво улыбаясь.

— Это, наверное, чтобы меньше болтал, — промолвил он.

— Спасибо вам Родион, очень приятно было познакомиться, — сказала я торопливо, одновременно приподнимая Вальку и ведя его на пристань.

Пароходик уже стоял там, изнутри неслась развеселая музыка, а ночная вода около судна переливалась огнями. «Могут и не пустить в таком виде!» — мелькнула покаянная мысль, но я недооценила широту отечественных взглядов на шоу-индустрию. Взгляды зависели исключительно от размеров оплаты. Швейцар плавучего дома развлечений, он же боцман с дудкой, только покосился на Вальку, прикрывшего лицо рукой и принял щедрую плату за вход плюс такие же чаевые.

— Теперь платить за всё будешь ты, конспиратор хренов, — прошипела я в спину уходящему Вальке, когда пароход отчалил, приняв нас на борт.

Валентин прямо со сходен кликнул стюарда, попросил порцию льда и направился прямиком в мужскую комнату. Я надеялась, что хоть какие-то деньги у него найдутся, свои я исчерпала до копейки, чтобы попасть на отплывающее судно.

7

Вокруг царило буйное веселье, я приткнулась в темном уголке бара, но спросить ничего не решалась. Бог его знает, как у Вальки с деньгами, а мне неприятности в питейных заведениях отнюдь не светили, то было бы чересчур.

Изувеченный друг обернулся довольно скоро, нашел меня за столиком и уселся рядом, не говоря ни слова. Вид его был ужасен — Родион постарался от души, при тусклом сложном освещении Валька явственно смахивал на графа Дракулу.

— Теперь, если у тебя есть деньги, купи бутылку виски, возьмем с собой, — объявила я следующий пункт повестки. — Мы выходим на следующей остановке. До этого изволь облиться.

— Слушаю и повинуюсь, — не стал капризничать Валька. — Я так понял, у нас важное свидание, и ты формируешь мой имидж?

— В принципе, да, — ответила я. — Остались мелкие детали.

— А скажи, крошка, ты поняла или нет, кто нас вез-то? — спросил Валька с кошачьей вкрадчивостью, после того как вернулся с полной бутылкой, опрокинул пару рюмок в себя, а другую пару за галстук.

— С понятием у меня сегодня туго, — честно призналась я. — Мне бы довезти тебя в целости до места встречи и пойти забыться тяжелым сном. Но это будет ох как не скоро!

— Что, Родион Романыч тебе не показался, колокольчик не брякнул? — продолжал допытываться Валентин. — Тогда я молчу.

— Сделай милость, я буду счастлива, — невежливо прервала я Валькины намеки и замолкла, почти раскрыв рот.

(Господи, да неужели он вообразил, что Родя Хавронин… Да уж, Холмс и даже Ватсон покраснели бы на моем месте, до чего довела опытного сыщика-профи!)

— Сейчас я сделаю один звонок, и тогда — ради Господа Бога, я тебя выслушаю и даже извинюсь за причиненные неудобства, — спустя минуту, ушедшую на покаяние, я спохватилась и сделала попытку к примирению.

— У женщин есть свои секреты, — доверительно сообщил Валька, вручая мне мобильник. — Тогда пошли на палубу, скоро пристаем.

Наш прогулочный развеселый корабль томительно долго пересекал речную гладь, я стояла на палубе высчитывая время, и поминутно сбиваясь. Валька вглядывался в ночь рядом, понимая, что я не готова с ним беседовать, а берег приближался так медленно. Наконец момент настал, я настукала выученный номер и почти продиктовала текст.

— Извини, что отрываю. Но я его нашла. В непотребном виде, в непотребном заведении. На речном трамвае, плывем к пристани, — наговорила я кратко и ответила на вопрос шефа Павла Петровича. — Да, в полужидком состоянии, именует меня драконом. Нет, машина не нужна, извини, мы подплыли и выгружаемся.

Валентин выслушал мою часть диалога, затем вынул из моих рук мобильник и застыл в безмолвном ожидании дальнейшего.

— А теперь бегом! — заявила я и рукой указала направление.

Покинутый ковчег развлечений медленно и грузно разворачивался на реке, а я скинула босоножки и неслась, держа их в руке, рядом слышалось тяжелое дыхание напарника. К пробежкам никто из нас отродясь не готовился, и приходилось лихо. «Минута — засечь, минута передать, еще три — доехать!» — считала я на бегу. — «Пять как минимум, в самом худшем случае».

Буквально через две минуты мы оказались под Крымским мостом и там слились с благодетельно наступившей тьмой. Оставалось пройти совсем немного и подняться вверх по переулку. Задохнувшись, я сменила галоп на легкую рысцу, затем перешла на быстрый шаг.

— Ты куда метишь? — с трудом спросил Валентин. — В клинику или к Валере? Я не думаю…

— И не надо, сейчас придем, тогда — ради Бога, — едва выговорила я, на ходу роясь в сумке.

И все время попадалось что-то не то! То своя связка, то «дядина», в один ужасный миг показалось, что этих ключей у меня нету, что они остались в сумке имени «гробовой змеи», придется и впрямь проситься к Валере. Но нет, на что всегда можно положиться, так это на беспорядок, как сунула связку в боковой карман, там она и лежит со времени визита к Тамаре Игоревне.

— Господи Боже! — воскликнул Валька, когда понял, что я желаю открыть калитку в железном заборе. — Это ведь здесь? Повешенный…

— Здесь, здесь, помоги лучше открыть, — ворчала я, совсем потеряв соображение, за спиной чудились подъезжающие машины. — Живых надо бояться, голубчик Валя, а не мертвых. Живых!

Валька, надо отдать ему должное, кое-что понял и справился с ключами на диво быстро. В один миг мы оказались за калиткой дома Сергея, и заперли ее за собой. Еще какое-то время мы постояли у забора в растительной чаще, отдышались и послушали. Ни одной машины по переулку не проехало, никаких шагов не послышалось. А переулок не освещался практически никак, только на другой стороне, в открытом ресторане при бассейне шло веселье. Ну так нам оно было на руку.

На ноги я все же догадалась надеть босоножки, сброшенные в спешке, а сумку застегнула на молнию. Теперь оставалось войти в дом Сергея, на что я имела неоспоримое право, но видит Бог, никакого желания. Однако, деваться было некуда, остальные места были легко исчисляемы. В том случае, если Паша счел и мое поведение «недружественным», он легко найдет нас, где угодно в столице и пригородах — кроме квартиры официально мертвого родственника, о котором, я думаю, он просто не знает, вряд ли Варя информировала.

Вполне возможно, что я лихо перестаралась с конспирацией, и никто не слал на набережную машин за мною и Валькою в погоню, но… Явить провинившегося друга на ковер к патрону следовало лишь при свете дня и большом скоплении народа. Береженого бережет и Провидение, а также нельзя подвергать никого, в том числе Павла Петровича лишнему соблазну отделаться от идиота-Вальки по дешевке. Если это приходило ему в многоумную голову. А если не приходило — то милль пардон!

Это и был мой план, может быть, слишком громоздкий, перегруженный мрачными деталями, но сработавший уже наполовину. От Анастасии я увезла друга Валю живого и здорового, теперь оставалось предъявить его шефу Паше в кошмарном виде и подкинуть впечатление, что ничего дурного друг Валя не делал и не умышлял, кроме как круто загулял на пароходе. Поверит Паша или нет — дело десятое, главный разговор состоится с бумагами в руках. Из них Паша узнает, что Валентин находился в добросовестном неведении, а во всем виновна я одна.

Дальнейшее я отношу не столько к глотку виски прямо из бутылки, сколько к диким перегрузкам, выпавшим на мою долю в течение дня. Когда я осознала, что первая часть плана мною исполнена, то хлебнула для бодрости прямо из бутылки, всего один глоток, клянусь. И практически не помню, что было дальше.

Смутно мерещится, что на крыльце меня окликнула соседка Сергея, Ираида, и я с ней связно поговорила, она меня признала за хозяйку и выразила соболезнование. Потом вроде бы Валентин привел меня на веранду, где произошли ранее ужасающие события. Друг Валя упорно интересовался, как я завладела домом повешенного, а я лишь посмеивалась и предлагала угадать с трех раз.

Дальше совсем уже смутно я полагаю, что переместилась на другой этаж, там улеглась на кровать Сергея и укрылась его зимним пальто. Помню совсем как из-под воды, что Валька охал и ахал, спрашивал, где спать ему в этой комнате ужасов, и как лечить подбитый глаз, нет ли здесь куска сырого мяса и не пойти ли ему к соседке спросить. В ответ я булькала что-то о запрете под страхом гнева покойного и вызова милиции. И уже под конец Валентин допытывался, кто сюда должен прийти, и от кого мы скрываемся. Если он получил какие-то ответы, то я их в упор не помню, потому что впала в ступор, который продолжался до утра.

Очнулась я светлым днем, Вальки нигде не обнаружила, лишь полупустая бутылка виски «Джонни Уокер» стояла рядом со мной на столе. Складывалось впечатление, что это я устроила ночью дебош и подбила другу глаз. Эту иллюзию Валентин пытался мне внушить на полном серьезе, когда появился через полчаса. Сказал, что успешно отыскал свой автомобиль у Красного Холмса, пригнал сюда и готов соответствовать. А вот чему именно, я обещала сказать ночью в пьяном угаре, но несвоевременно уснула посреди фразы.

Проснулась я в полной неразберихе, путаные сны мешались с безумной явью, происшедшей накануне, с большим трудом я пыталась отделить одно от другого. Правда, откуда Валька взялся в оставленном доме кузена Сергея, я так и не вспомнила, вернее вспомнила в самую последнюю очередь, когда садилась в его машину. Перед этим с большим трудом я сложила впечатления от вчерашнего дня и выяснила, что слегка опаздываю на свидание с Павлом Петровичем в особняк.

А на подъезде с грустью вспомнила, что к моему личному подъезду вроде бы подавали машину, но я ею не смогла воспользоваться, поскольку притащила Валентина ночевать в дом Сергея. Интересно, зачем бы? И умыться не успела, ни вечером, ни утром. И есть хотелось, как приблудному псу. И что-то там на входе в особняк я оставляла для себя, какой-то очень важный мешок. Или не оставляла? Тогда где он? И почему Валька несет дикую чушь, что фонарь под его глазом….

— Слушай, прелестное дитя, — толковал Валентин, когда мы въехали на улицу Ордынку. — Я-то почти понял, что ты имела в виду, но скажи, пока мы не приехали. Ты это сама учинила или Паша велел?

— Он мне вчера сказал, что больше «не принимает в тебе участия», — наконец у меня выплыли ключевые слова. — И будет «недружественный акт», если ты поедешь искать тетю или дядю. Это я помню точно. Я очень обеспокоилась и послала депешу, что Фамусов гонит волну. Потом поехала по твоим следам, дальше у меня настала амнезия, а раньше была конго-крымская лихорадка.

— Здрасьте, приехали! — Валентин театрально взмахнул руками, оторвав их от руля, я зажмурилась. — Значит, Фамусов — это наш крокодил Паша? Почему же это?

— Здрасьте, у него дочка Софья Павловна, — в тон ответила я. — А ты думал, кто?

— Понятно, что как образованный человек, я думал, что «Фамусов» это известный нам профессор Кузьмицкий, — глумливо заявил Валька. — Что ты с ним сама связалась и шлешь мне отбой. Совсем сбила с толку.

— Знаешь, мы почти приехали, так что срочно думай сам. Почему ты бросился вчера в загул, а я тебя нашла под вечер пьяным на речном трамвае, — наконец я вспомнила кое-что из плана. — Насчет всех этих дел ты просто не в курсе. Иначе Паша сотрет тебя с лица земли, он точно пообещал.

— А ты в курсе, душа моя? — спросил Валька с горечью, заруливая на площадку перед особняком. — Иначе зачем такие фортели выкидывала? Тогда скажи мне одно…

— Одно скажу охотно, — заявила, я выбираясь из экипажа и частично припоминая Валькины фортели. — Родион по возрасту не подходит, ему никак не больше тридцати пяти. Проверь, а потом строй гипотезы.

— Тогда зачем он живет у этой жуткой тетки? — не сдавался Валька, пока я теребила кнопку на дверной панели. — Его там профессор спрятал.

— Родиону Андреевичу у тети Насти нравится, и еще он детективы любит читать, — гнала я предположения через плечо. — А сам ни сном ни духом в этой истории.

Валька не успел возразить, двери открылись и передо нами возникла, как из воздуха дама Ирина Львовна, в объятиях она держала бумажный мешок и смотрела на меня, как на вернувшуюся блудную дочь.

— Господи, а мы уже и не знали, что предпринять, — сказала она, возвращая мне мешок с компроматом. — Мне только сейчас сказали, что вы оставили вчера. Как можно? Я несу директору, а машина сообщила, что вас нету.

— Извините меня великодушно, — ответила я. — Доброе утро, вот со мной Валентин Михайлович к директору.

— В таком кошмарном виде? — Ирина Львовна сменила милость на гнев. — Только через мой труп! Сначала в баню, затем в дезинфекцию и на проверку!

— Ирина Львовна, голубушка, пропустите сотрудника в виде исключения — раздался бархатный баритон на верху лестницы. — Это он пострадал на службе.

Ирине Львовне пришлось смириться, поскольку не каждого посетителя сам директор встречает хоть и не у дверей, но все же на лестнице. Со мной это было в самый первый раз.

КОММЕНТАРИИ ЛИЦА, ВНОВЬ ПОЖЕЛАВШЕГО ОСТАТЬСЯ НЕИЗВЕСТНЫМ

Эпизод последний

ТРИУМФ и КОМЕДИЯ (или АПОФЕОЗ КАТИ)

Ну вот с Божьей помощью мы доехали. До самых последних дней, до апофеоза последнего лета, и вновь придется перехватить нить повествования из рукодельных пальчиков нашей милейшей тонкопряхи.

Она собрала в мешок скандальный материал и всех действующих лиц в одной парадной комнате и вряд ли сможет связно рассказать, что из того вытанцевалось. Если предоставить ей слово, то пойдут сплошные ахи и охи, также тончайшие психологические наблюдения. А кому это интересно, хотел бы я знать? К тому же, милую рассказчицу стоит пожалеть и всемерно поберечь.

Она себя не жалела, истово предаваясь добродетельному и бескорыстному служению, посему состояние ее мыслительного аппарата, и так небогатого, оставляло в те критические моменты желать много, много лучшего. О внешнем виде даже упоминать больно, небрежно причесанная и с бумажным мешком в обнимку, наше прелестное дитятко напоминала начинающего бомжа. Только фонаря под глазом не хватало.

Однако невзирая на неприглядный вид, наше милое дитя ухитрилась поразить в самые глубины сердца не только благодетеля Пашу, но и почти постороннего наблюдателя, которого притащила с собой, как последнее и решающее доказательство непонятно чего. Не успел хозяин парадных покоев распорядиться насчет чаю и высказать дежурное восхищение всем, что бы Кате ни вздумалось сотворить (он так обращается со всеми дамами, нота бене)… Так вот, не успели толком пролиться слезы восхищения, как Катя бросила первую бомбу из своего обширного арсенала.

Невинный зритель узнал, что незадолго до того наш гений политики поручил Кате присмотреть за его юной подружкой Варей, а Катя была рада стараться и вот явилась с результатом. Правда, было дело, она упоминала о подобном задании, но было сочтено, что подружка неумно похваляется. Когда истина выявилась, постороннему лицу стало стыдно слушать, образ прелестной Кати враз затуманился и померк. Тем более, что в прошедшие времена она почитала такие занятия сильно ниже своего достоинства. Увы, река времен унесла иллюзии и сформировала из милого создания первоклассную Горгону, о чем ее предупреждали.

Однако, предаваясь унынию и разочарованию, зритель триумфа и комедии не сразу врубился, что Катя не столько отчитывается в проделанной работе на ниве неприличного сыска, сколько просит снисхождения для девицы Варвары. Мол, при такой гнусной наследственности и преступном окружении вряд ли можно ждать от юного создания чего-либо иного. Тут в руках у Паши оказался ворох бумаг, подтверждающих подозрения детки Кати. Тетя-убийца, папаша заслуженно пострадавший, раннее сиротство, дядя заговорщик и шантажист — вот что посыпалось из принесенного мешка, зритель только диву давался, пока она перечисляла зловещую родню бедной Вари.

Далее зрителю довелось ознакомиться с документами визуально, и парадный кабинет хозяина расплылся перед его глазами. Как же он чуть-чуть не вляпался, какая бомба пролетела мимо! Не далее как утром накануне, когда ему довелось похвастаться, что скоро раскопает, в чем тут дело, и распорядится знаниями. Как он ошибся, как наказан!

Но долго предаваться чувствам никому не пришлось. Пока в безмолвии обозревалась картина комплота (то бишь заговора), задуманного и почти что исполненного, Катя грустно вздохнула и швырнула вторую бомбу сразившую всех наповал, буквально. Оказалось, что у нее в загашнике давно валяется труп, который необходимо оформить и пристроить. И чей бы вы думали? Того самого профессора, он же в прошлом майор Панфилов. Тяжко и горько вспомнить, как кто-то накануне активно добивался встречи с профессором. И чуть-чуть было не добился! Мало того, кроме мертвого тела Катюша осмелилась принести и прошение. Ей срочно понадобилось вернуть из ссылки какого-то типа, проживающего за рубежами без документов потому, что на Родине его сочли мертвым.

Эта часть рассказа у Кати вышла столь невнятной, что совершенно натурально у всех возникла мысль о запутанном и злонамеренном криминале. И вновь Бог простит, но образ старой подруги затуманился и смутился. В еще большее смущение зрителю и слушателю пришлось войти после того, как благодетель Паша, не моргнув глазом, поручил именно ему заняться этой путаницей. Ну, правда, директор сперва проконсультировался со своим личным старшим братцем, ныне генералом особых служб.

Тот обещал выделить порученца, и нам вдвоем предстояло вернуть в отечество и в мир живых подручного Кати. Оставалось надеяться, что ценный свидетель не окажется особо знаменитым и изощренным киллером, хотя, видит Всевышний, никого эта часть расследования не волновала. И агентству «Агрус» предстояло спешно реорганизоваться под знаком убийств, сокрытия трупов и сотрудничества со спецслужбами. Однако, при сложившихся обстоятельствах спорить не приходилось. День принадлежал Кате целиком, и она могла просить чего только ее душа пожелает. И она с улыбкой пожелала свершения грубых противоправных действий на легальной основе, а то, видите ли, в противном случае ей никогда не знать покоя.

Но если кто-то подумает, что запредельное требование нашей милой детки стало финалом собеседования, тот глубоко и фатально ошибется. У прелестной Катюши в мешке отыскалась еще одна бомба, причем нежданно для нее самой. Сцена получилась абсолютно трагикомическая, мы с почти успокоенным Павлом Петровичем обсуждали детали восстания из мертвых подопечного Кати, она же делала вид, что ничего подобного понять не может и не желает, что ее волнует лишь результат, а не процесс, прелестное дамское поведение.

Сама она тем временем лениво копалась в бумажном мешке. Бог знает, чего она насовала внутрь, казалось, что сейчас оттуда вынется пара старых носков и грязная майка — с таким видом Катюша перебирала содержимое. Пока не вытащила хорошенький желтый пакет и не уставилась на него с немалым изумлением. «Аргус» — было там начертано большими чужими буквами. Но вместо того, чтобы вернуть конверт по принадлежности, а именно единственному законному представителю «Аргуса», прелестная детка сунула туда нос и стала вынимать одно вложение за другим. По мере того, как происходило знакомство с материалом, наша милая конспираторша менялась в лице и моментами впадала в неописуемое состояние. А именно, вынимала из волос гребни и проделывала манипуляции с прической, завязывая и развязывая причудливые узлы.

Никто ей не мешал, но смотрелось сие очень загадочно. Краем глаза присутствующие усмотрели, что в конверте находились цветные фотоматериалы явно порнографического свойства, несколько ксерокопий и компьютерные распечатки. Все это вместе взятое, привело бедную детку в такое смятение, что смотреть без слез стало просто невозможно.

— Еще один сюрприз, дорогая Катрин? — очень вежливо спросил сановный обитатель парадного кабинета.

— … …! — то, что ответила наша воспитанная детка, не предназначалось для печати, потом она взяла себя в руки и частично прояснила ситуацию. — Последний подарок от «покойника-дяди»! Собрание сочинений на случай. Если с ним поступят, как он заслуживал. И ведь могло быть… Минутку, вот это для газеты.

С этими вполне загадочными словами Катюша выкинула на стол переговоров подборку материалов для трех статей в известные бульварные издания. Имена и фамилии там значились разные, довольно-таки известные, но содержание имелось одно. Докладывалось с игривостью, как каждый из известных деятелей в юности дружил с покойным Бонифатьевым, затем подозревался в убийстве последнего. Все трое служили в те времена в ЦК ВЛКСМ и пошли далеко.

К статьям прилагалось ксерокопированное признание свидетельницы А.Кашагановой, что данное лицо частенько ошивалось на квартире покойного и побывало там в день убийства. Статейки упоминали также, что в те времена подозреваемые ушли от ответа ввиду своего высокого положения или хорошего родства. Но теперь, следовало далее, никто не мешает обличить их в противоправных деяниях. Срок давности истек — но кто же нами руководит, господа хорошие? Надо ли подчеркивать, что среди трех жертв упоминалось имя нашего гостеприимного хозяина. Среди нефтемагната и телепублициста.

Обнародовать остальной материал из конверта Катюша отказалась наотрез, стало понятно, что это были не разоблачения прошлого, а нечто, касаемое непосредственно ее личности. Да, на лице нашей девочки крупными буквами читалась мысль, что если встретил «дядя» смерть от ее руки, то она теперь не жалеет. О том, как последняя порция разоблачений попала ей в мешок, Катя объяснилась невнятно, у нее получилось, что накануне имел место факт мародерства или налет на квартиру покойного. Но никто особо не настаивал на подробностях. Вот эта бомба пролетела мимо самых ушей.

Какая, скажите, была бы реальная польза от смерти профессора или от владения доказательствами противного, если бы хоть одна газетенка соблазнилась и напечатала? «Дядя» и впрямь принял меры — собрал материал для Вари и едва не успел переправить ей в «Аргус». По этому случаю Павел Петрович даже выставил на стол бутылку «Куантро» из своего сейфа, такого с ним не случалось ранее просто никогда.

— Ребята, — сказал он человеческим голосом. — У нас собралась хорошая команда, с этого момента мы все будем на «ты», и кто прошлое помянет, пускай ему будет стыдно. Давайте выпьем глоток за случай, и чтобы он никогда не повторялся!

Но даже после полстакана «Куантро» Катюша наотрез отказалась открыть мешок для публики. Вместо того обещала как-нибудь найти время и…

Автор комментариев полагает теперь, что Катя нашла в мешке:

1. еще одну постыдную фотографию, но не свою.

2. донос Вари, о том, что Катя проводила время в компании девиц нетрадиционной ориентации — в городке Флоренции.

3. заметки покойного о том, как они с кузеном искали клад, вот что оказалось самым постыдным.

Бог весть на самом деле, существует данный клад либо нет, это Катюше предстоит выяснить в ближайшее время, когда они с обретенным и не поумневшим кузеном вновь посетят Швейцарию.

Автору остается лишь заметить, вернее, выразить надежду, что никогда и ни за что больше не придется прибегать к помощи нашей прелестной детки. При всех ее благих намерениях дорожка к успеху выстлана адскими перегрузками. Пускай она воспитывает мальца и супруга-гения, пускай развивает теории женского равноправия, пускай живет в свое удовольствие и на радость окружающим. Но только не…

Эпилог (в письмах…)

Письмо первое

сентябрь..99

Дорогая Варвара Вадимовна!

Мы были рады получить от Вас весточку издалека, но, к большому сожалению, можем сообщить лишь грустные новости. По просьбе многоуважаемой тетушки Вашей Анастасии Акимовны мы предприняли розыски друга Вашей семьи, известного ученого, профессора Г. Кузьмицкого, который пропал без вести еще летом.

Ваш хороший знакомый, ассистент профессора, Петр Ильич Никонов также предложил сотрудничество и свое истолкование печальных событий. Все вместе, заинтересованные лица пришли к неутешительному выводу: в последние годы своей жизни и деятельности профессор Г. Кузьмицкий прискорбно перенапряг умственные и душевные силы, что сказалось на его поведении и привело к неприятным последствиям.

Тетушка Ваша замечала, что ее бедный друг все менее интересовался течением реальной жизни, в то же время погрузился умом в сложные схемы, которые представлялись ей подозрительными, но она не решалась спорить. Ныне она корит себя за то, что не проконсультировалась с Петром Ильичом.

Тем не менее, восстанавливая события минувшего лета, мы пришли к выводу, что особо жаркая погода губительно воздействовала на болезненное состояние профессора. Настолько, что он окончательно потерял связь с реальностью и углубился в сомнительные предприятия типа разоблачений давнишних преступлений, а также поисков кладов. К сожалению, некому было вмешаться, и бедный Ваш родственник стал предпринимать неадекватные действия на почве болезненных фантазий.

От его руки пострадал непричастный человек, но еще более печальные последствия профессор навлек на себя сам, в припадке безумия он свел счеты с жизнью. Следствие, назначенное в результате, пришло к выводу, что имел место факт самоповешения. Ваша тетушка знакомилась с заключением экспертизы и не имеет претензий. Она скромно похоронила останки на кладбище в поселке Кротово.

Что касается прискорбной путаницы и задержек следствия по поводу неполного опознания тела, то следует отдать должное органам правопорядка — они разгадали эту загадку с похвальной оперативностью. Агентство «Аргус» лишь снабдило их недостающей информацией и медицинской мотивировкой происшедшей трагедии. Петр Ильич Никонов в свою очередь предложил научное объяснение неадекватному поведению своего научного руководителя, он же взял на себя труд продолжить изыскания профессора Кузьмицкого.

Мы можем только с сочувствием добавить, что если Вам, Варвара Вадимовна, какие-то советы и рекомендации профессора показались странными или повлекли за собой какие-либо Ваши действия, то это, безусловно объясняется его душевной болезнью. И никоим образом это не может отразиться на вашем послужном списке.

Наверное, лучше обо всех неприятных подробностях просто забыть.

С искренним уважением

(по поручению директора «Аргуса»)

Софья Исправникова (референт)

Письмо второе

Дорогие тетя Марта и тетя Эрика!

Мы с Сергеем получили ваше любезное приглашение, каждый свое, и собираемся приехать к концу этого месяца.

Сергей просит простить его за долгое молчание — он провел лето в Эстонии, где совмещал приятное с полезным и кое-чего достиг. Подробности мы изложим по приезде, а пока что я хочу сообщить приятные новости. Наша семейная история пополнилась интересной страницей. Оказалось, что мой дед Феликс много лет берег реликвию — тетрадь своей сестры Кристины, вернее, альбом, в который тетушка собирала стихи разных поэтов.

Каждое из отмеченных ею произведений она помещала под особым номером — тетушка увлекалась нумерологией, и числа для нее имели особый смысл. Уезжая, тетушка оставила альбом на сохранение брату, дед Феликс берег его как зеницу ока, хотел вернуть владелице, но не успел. Перед смертью он попросил своего друга доктора Эппельбаума сберечь реликвию и отдать ее по принадлежности, как только появится такая возможность. К большому сожалению, доктор Эппельбаум не сумел осуществить задуманное.

Как гласит семейная история, тетя Кристина смогла появиться в Москве лишь после войны, когда приехала на похороны другой своей сестры, умершей после жизни в ссылке. Они с доктором разминулись, поскольку он в то время отдыхал в Сочи и ничего не знал о происшедших событиях, а когда вернулся, то понял, что опоздал.

Его внучка Элина, по нашей с Сергеем просьбе отыскала заметки доктора. Он хотел связаться с тетей Кристиной, но опасался из-за Железного занавеса, поэтому до конца жизни хранил реликвию у себя, не знал, как ему поступить, чтобы не повредить своей семье и нашей. Когда же Эля поняла, что имел в виду ее дед, она отыскала среди его старых книг тот самый альбом и отдала его нам с Сергеем.

Я думаю, что тетя Эрика с удовольствием почитает этот альбом, одно из стихотворений покажется ей знакомым. «Бледный силуэт луны…», очень поэтично, не правда ли? Правда автор никому неизвестен, но это не важно.

Однако не будем загадывать, будущего как и прошлого, не знает никто… Мама и тетя Рита шлют вам обеим большой привет и собирают посылки. Относительно нашей дальней родственницы Фаины, которая хотела бы побывать у вас в гостях, то извините, тетя Марта, я просто не знаю, что мне сказать.

Маленький Мика ждет не дождется, когда мы поедем в гости, но я не знаю, сможет ли приехать большой Миша, у него так много работы, скоро в Москве у него будет выставка. Но он тоже передает привет.

С сердечным приветом

Катя и Сергей.

Москва

сентябрь 1999

Конец пятой истории…

Content

Наталия Новохатская
Бледный силуэт Луны

Пролог (в письмах)

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвертое

Часть I Ларец с чужими тайнами

Глава нулевая (№ 0)

Глава первая (№ 1)

Глава вторая (№ 2)

Глава третья (№ 3)

Глава четвертая (№ 4)

Глава пятая (№ 5)

Глава шестая (№ 6)

Глава седьмая (№ 7)

Глава восьмая (№ 8)

Часть III Из дальних странствий возвратясь…

Глава девятая (№ 9) — (вступительная еще раз…)

Глава десятая (№ 10)

Глава одиннадцатая (№ 11)

Глава двенадцатая (№ 12)

Глава тринадцатая (№ 13)

Глава четырнадцатая (№ 14)

Глава пятнадцатая (№ 15)

Глава шестнадцатая (№ 16)

Глава семнадцатая (№ 17)

Глава восемнадцатая (№ 18)

Глава девятнадцатая (№ 19)

Глава двадцатая (№ 20)

Часть IV Ларец раскрылся

1

2

3

4

5

6

КАСКАД КОММЕНТАРИЕВ. РОМАН-СЕРИАЛ

КАПКАН ЗАХЛОПНУЛСЯ (вновь рассказывает Е.Малышева)

7

Эпизод последний

Эпилог (в письмах…)

Письмо первое

Письмо второе