Анна Никода

Домовой

Глава 1

Я бежала по лесу. Лапы сильно и мощно отталкивались от земли, пружинили, трава хлестала по брюху, все вокруг слилось в мешанину зеленого и черного, только моя цель оставалась ясной. Мой взгляд следил за ней, замечая не движения — намеки на них. Коричневая пестрая шкурка переливалась, мышцы под ней ходили ходуном, маленькое сердечко колотилось, разгоняя по венам вкусную, густую от адреналина кровь… Ближе, ближе… Еще… Прыжок!!!

Мои клыки вонзились в мягкую плоть, я блаженно закрыла глаза, чувствуя теплую кровь… Или нет?

Раздраженно отплевываясь, я села на печке, вынимая изо рта клочья пуха. Разодранная подушка выпускала его из себя, как хлопушка — конфетти. Едва начавшее светлеть небо за окном подсказало, что еще нет и восьми. В доме так тихо, что можно услышать кошачье сопение на чердаке и шорох опадающего пепла в печи. Я мрачно осмотрела подушку, вынула последнее перо изо рта и сползла с печи. Пальцы чесались и зудели, во рту обильно выделялась слюна, словно я и впрямь еще минуту назад в зверином обличье мчалась по лесу.

Нет, сам сон был неплох. Проблема только в том, что он стал сниться слишком часто, а я по-прежнему находилась в человеческом обличье и ничего, ничего не могла с этим поделать!

Хоть ты к психологу обращайся.

«Доктор, я оборотень и я не знаю, что мне делать… Я боюсь превращаться!»

Я соскочила с печи, затеплила лампу на столе и, умывшись ледяной водой, почувствовала себя несколько лучше. По крайней мере, пальцы перестали непроизвольно скрючиваться, как когти. Еще через полчаса человек во мне возобладал окончательно — я занялась рутинными делами: затопила печь, позавтракала, управилась в сарае, обновив засыпанную за ночь тропинку. За это время на улице окончательно рассвело и соседский петух, невесть как каждый раз выбиравшийся из курятника, взлетел на забор и вдохновенно начал драть глотку. К нему присоединились мои куры, а за ними и все окрестные. Где-то хлопнула дверь, радостно захрюкали свиньи, к ним подключились голодные собаки и вскоре весь хутор превратился в какофонию звуков.

Но к этому времени я уже зашла в натопленную избу и захлопнула за собой двери.

Зимний день короток, от силы шесть часов света — а затем приходится зажигать лампу. А иногда и вовсе за целый день ее не гасишь — пасмурные низкие облака бегут по небу, не давая солнцу ни единого шанса, и то и дело сыплют крупным, тяжелым снегом.

К концу декабря его уже намело столько, что сугробы подбирались к самым окнам моей старенькой избы. По утрам открыть двери было весьма проблематично: для меня стало привычной рутиной перед завтраком махать лопатой. Снег на хуторе не убирали — единственный трактор не рисковал переправляться по деревянному мосту, а потому вскоре единственная улица превратилась в неширокую тропинку, которую протаптывали жители.

Ника вовремя уехала из деревни — еще неделя, и ей бы пришлось ждать весны. Проселочную дорогу до федеральной трассы с первым же сильным снегопадом засыпало напрочь. Трактор сломался на середине.

Поэтому, пока его не починят, мы все перешли на самообеспечение. Как оказалось, эта ситуация повторялась не первый год, а потому местные уже приспособились — продуктов в магазине было достаточно, хотя относительно их свежести вставал большой вопрос; пекарня своя, а алкоголь и подавно. Деревня медленно, но верно погрузилась в спячку, пережидая зиму.

Я наконец-то наслаждалась покоем — меня никто не дергал, не вламывался в дом в шесть утра с криками «А шость тако случилось!» и уж тем более не пытался убить.

Идиллия. Если бы не одно но. Я не могла заставить себя превратиться. С тех пор, как побывала в подвалах церкви, что-то во мне не давало этого сделать. Ужас, неестественность этого процесса, во всей красе представшие передо мной настолько напугали меня тогда, что я до сих пор вздрагивала при одной мысли, что придется начать изменение.

Хорошо хоть никто об этом не знал и — даст бог — не узнает. А то легкой добычей бы я была для любого охотника.

Досадливо поморщившись от этой мысли, я откинула со лба мешавшие волосы, а затем и вовсе подвязала их платком. Стол был завален пучками трав, всевозможными видами ножей, склянками со спиртом и водой, горшочками с жиром самых разнообразных мастей: от барсучьего до куриного, еще свежего — за моей спиной доходила в печи вареная курица.

Хорошо хоть, нюх остался при мне. И не только он — я могла при желании перестроить зрение, обострить слух, но все это происходило автоматически, почти без моих на то усилий. На то, чтобы перекинуться, требовалось осознанное решение. Мысленный приказ, который я никак не могла отдать.

— Тетя ведьма, тетя ведьма!!! — за окном, опередив хоровой вопль буквально на секунду, хлопнула калитка. Я закатила глаза. По ним можно часы сверять. Каждое утро эти двое совершали набеги на мою территорию. Не помогало ничего — ни заросли подсолнечника, ни мои метки, ни даже угрозы превратить в табуретки.

После чудесного спасения от гангрены Митька проникся уверенностью в моей полнейшей безобидности, а его более смелая сестрица даже рискнула это проверить, заглянув посреди ночи ко мне в окно. В тот момент я порадовалась тому, что не могу перекинуться, хотя мой мирно возлежащий на печи вид их заметно разочаровал.

Зато, нагрянув как-то утром за настойкой от кашля (тот по-прежнему еще мучил ребенка), все их надежды были вознаграждены — словно заправская ведьма, я толкла в ступе травы, обложившись их всевозможными вариациями.

После этого близнецов уже было невозможно выгнать из дома — они болтали без умолку, совали носы во все щели, уронили ухват на кота, разбили последнюю банку с медвежьим жиром и остановились только, когда я вручила им по бутерброду с малиновым вареньем. На пару минут в доме воцарилась блаженная тишина.

С тех пор прошел почти месяц, а я научилась находить им работу, дабы сохранить в неприкосновенности остатки своих запасов.

— Тетя ведьма, а вы добрая ведьма или злая? — сразу за грохотом в сенях раздался хитрый голосок Ксюшки. Я мрачно отряхнула руки, достала из печи два бутерброда с жареным сыром и ответила:

— Злая.

Раздалось хихиканье, ясно дающее понять, что они в это не поверили. Затем дверь скрипнула и из сеней показался краснеющий от мороза Митькин нос.

— А можно тряпку? — он был более робким и более умильным, а потому хитрая сестрица отправляла его первым.

— Завтракали? — вздохнула я.

— Неа! — раздалось хором. Ну конечно, это же не так интересно, как сунуть любопытный нос к тете ведьме.

— Заходите уже, я сама уберу… — я сдалась, распахивая дверь в сени. На полу белела лужица молока и расколотые остатки блюдца.

Дети просочились мимо меня, тут же вцепившись в бутерброды, а я принялась за уборку, стараясь успеть раньше, чем они доедят и начнут искать новое развлечение.

— Тетя ведьма, а молоко для Барсика? — раздалось из-за дверей. Я досадливо плюхнула сырую тряпку на лужицу молока, растерла по старым доскам. Неудивительно, что домовой сюда не заходит — того и гляди под пол провалишься… Напрячь, что ли, Гришку? Но это до весны теперь.

— А я ему нового достану! — не дождавшись ответа, заявила Ксюшка и я явственно услышала, как она попыталась приподнять тяжелую крышку погреба. И последующий затем грохот.

— А, чтоб вас… — тряпка брошена, отправилась выяснять. Обошлось без жертв — просто приподнятая ненадолго крышка рухнула обратно. Но мое терпение на сегодня уже лопнуло, так что я раздала каждому по подзатыльнику и отправила лущить тыквенные семечки на чердак. Детский сад, честное слово!

Когда в обед они неохотно ушли (иначе риск получить от матери ремнем возрастал десятикратно), я наконец расслабилась. Эти утренние набеги повторялись изо дня в день: развлечений в деревне немного, а на хуторе тем более.

После обеда пришла Машка. Ревниво осмотрелась по сторонам, убедилась, что близнецов нет, и уже по-хозяйски расположилась за столом. Против ее прихода я как раз ничего не имела: у девчонки оказалась удивительная память на травы. Она слету запоминала и составы сборов и свойства трав и была куда усерднее обычных детей. Я не раз наблюдала, как она, высунув от усердия язык, толкла в ступе сбор от кашля — самый популярный этой зимой — тщательно отмеряя ровно столько, сколько я сыпала на глаз. Поначалу я еще боялась давать ей в руки пестик и это оказалось скорее вынужденной мерой — с похожими на сосиски пальцами я мало на что была способна. И обнаружила, что Ника была права. Не в том плане, что мы должны торговать, конечно — это глупость. Но талант у Машки определенно был.

Если бы она еще не отвлекалась на болтовню:

— А к нам вчера дядя Сережа приходил, — рассказывала она у меня за спиной. Я, абстрагировавшись насколько возможно, наполовину влезла в погреб, перебирая картошку. Та частью померзла, потому что я, замотавшись осенью, забыла утеплить стены. Зато куры с коровами будут счастливы — уже почти ведро набралось, и не только картошки. — Звал меня с собой, сказал, что я его «музя»… Алиса, а что такое «музя»?

— Муза, — поправила я, пытаясь вспомнить, кто такой этот «дядя Сережа» и куда он зовет мою Машку. Надо бы ему пыла-то поумерить… Испортит мне девчонку, я же ему тогда горло перегрызу… Ага, человечьими зубами. — Это человек, рядом с которым другой человек начинает делать что-то очень хорошо.

— Ага, — глубокомысленно заметила Машка и я поняла, что она уже унеслась в своих фантазиях слишком далеко.

— А почему он тебя так назвал? — я вылезла из погребла, выволокла за собой ведро с испорченными овощами и, набросив на плечи тулуп, остановилась в дверях.

— А я ему столько рассказала! — девчонка мечтательно вздохнула. — И как церковь взорвали, и про священника, и про тебя, и про бабку Настасью…

— Ма-а-нь! — страдальчески ткнувшись лбом в косяк, протянула я, жалея, что не могу откусить голову уже ей. Мгновенно стало понятно, кто такой дядя Сережа — последний оплот той чокнутой братии, набежавшей в деревню после истории с церковью. То ли писатель, то ли просто охотник за сверхъестественным, один из самых упрямых. Остановился он у Петьки Крапивина — одного из местных алкоголиков, и общая тяга к спиртному их так сплотила, что он пропил и первый снег и массовый исход остальных «понаехавших», очнувшись, только когда дорогу уже завалило. Теперь он, периодически вылезая из запоя, ходил по домам, собирал сплетни и обещался написать шедевр. Я с ним встретилась у головы — когда пришла в баню. Они уже успели вдвоем усидеть полбутылки самогонки, что вызвало во мне бурное негодование — не для того я полгода голове почки лечила, чтобы он их одним махом угробил!

В общем, вероятно, в книге, главным злодеем окажусь именно я. И вот теперь неожиданное продолжение.

— Мань, а я-то причем?

— Ну, вы ведь дядь Лешу спасли! — искренне удивилась она. — Теть Лис, а вы больше не дружите?

— С чего ты взяла? — поражаясь ее детской проницательности, я попятилась в сени, чтобы оттуда сбежать в сарай.

— Ну, он больше на хутор не ходит, — заявила внимательная Машка. От греха подальше, я захлопнула двери, оставив ее одну. Вот же… Цены бы ей в разведке не было, если бы еще мозги на месте стояли…

Выскочив на улицу, я пробежалась по морозу, хрустя свежим снегом под валенками, и, выпустив клубы пара, заскочила в сарай. Внутри пахло прелым сеном, навозом и немного — дымом. Печка работала — в вентиляционных отверстиях было видно, как светились в полутьме угли от сгоревших дров, а когда я открыла заслонку, чтобы добавить пару поленьев, они полыхнули красным, вызвав во мне нехорошие ассоциации.

Зябко поведя плечами, я подавила желание оглядеться. Спокойно разгребали солому куры, перебирали копытами коровы, скаредно пофыркивая друг на друга за кусок брошенной им свеколки, шуршали на чердаке мыши. Кот, зараза, совсем разленился.

Все спокойно.

— Теть Лис? — любопытный Машкин нос всунулся в двери, заставив меня вздрогнуть и досадливо поморщиться — дожили, человека не услышала, не учуяла!!! — А где вы Новый год будете отмечать?

— В лесу, — брякнула я, запаривая месиво для теленка и ставя кастрюлю на печь. Если такие морозы продержатся всю зиму, дров мне не хватит.

— А можно я с вами? — тут же спросила девица. Я подняла глаза к потолку. Интересно, в туалете для меня тоже найдется компания?

— А бабка как же?

— Так она старая! — возмутилась Машка, влезая в сарай. — Она в десять уже дрыхнет! Тем более телевизор сломался, даже на президента не посмотреть, а в лесу я еще не отмечала! Дядя Сережа говорит, я очень необычная!

Очевидно, это должно было объяснить желание отмечать Новый год в лесу, но тут я уже не выдержала:

— Мань, не буду я ничего отмечать, — я выгребла собравшийся навоз в тачку, перехватила ее за ручки и развернулась к выходу: — Открой двери. И закрыть не забудь…

Когда я вернулась с огорода, Машка с расстроенной мордочкой ждала меня в сенях.

— А почему не будете?

— Не хочу, — буркнула я, мечтая, чтобы хоть в эту ночь меня оставили в одиночестве. Ей-богу, в городе вокруг меня крутилось меньше народу! — Все, не болтай. Ты от кашля сбор доделала?

— Вот! — она протянула мне холщовый мешочек с туго затянутой горловиной. Я придирчиво его распотрошила и обнюхала, но осталась довольна.

— Молодец. А теперь — брысь отсюда! Мне помыться надо…

Избавившись и от этой посетительницы, я посмотрела в окно, обнаружила, что солнце уже коснулось краем горизонта, заливая синеющий в тенях снег тревожным оранжевым светом, и затеплила свечу. Скоро стемнеет.

За пару дней до Нового года мороз спал, а ребятня вывалилась на улицу, обкатывая крутой правый берег реки — лед как раз прочный, недавними ветрами снег с него сдуло, и я то и дело слышала отголоски восторженного детского визга, когда очередной смельчак решался скатиться на картонке с высокого берега. И близнецы, и Машка пропали с моих глаз на неопределенное время и я должна бы вздохнуть с облегчением, но неожиданно выяснилось, что заниматься давно назревшей проблемой мне совсем не хочется. То есть хочется, но не можется. Ну ладно, страшно.

Днем еще ничего — человеческие занятия не давали звериной ипостаси капризничать, но с наступлением вечера хоть ты на стенку лезь. То запахи мерещатся, то тени по углам шевелятся, а кости внутри ворочаются, словно пытаются измениться против моего на то хотения. Я пыталась занять себя травами, готовкой, стиркой, сарай вообще до блеска вычистила, но помогало мало.

Да еще и Гришка, как на зло, нашел себе халтуру — отправился с городскими охотниками в лес, проводником. Я слышала отголоски рева их снегоходов. Они на электричке до Алексеевки добирались, а оттуда — на арендованных у местных снегоходах до Осинкино, где их встречал Гришка. В нашей деревне они не появлялись — Алексей Михайлович весьма неодобрительно относился к браконьерам, но уследить по зимнему времени за всем не мог, чем Осинкинские каждый год и пользовались. Чует мое сердце, что бродить эти «охотники» будут не только по общедоступной части леса: как бы участковый их не застукал, где не положено. Алексей Михайлович со мной не общался, но я и без того, бывая у головы, видела, что дома он бывает не часто, больше времени, по словам Никиты Алексеевича, проводя в заповеднике.

В общем, даже поговорить было не с кем.

— Ты трусиха, — заявила я себе, обнаружив, что со страхом наблюдаю, как солнечный диск катится к закату. Лампа уже была зажжена, заливая дом неверным светом и как-то слишком остро начало ощущаться отсутствие домового. Права была Ника — не дело это, дом без домового. Только где его взять? Я уже и веник на улицу выбрасывала и молоко оставляла и, чего уж там, в заброшенный дом на том краю хутора ходила, надеялась, что может там кто-то еще остался. Бесполезно. То ли оборотень для них непривлекателен, то ли с домом что не так… Но не вызывать же сестрицу! Да и дорогу засыпало.

Ночь сегодня была лунная, ясная: звезды сияли так, что можно было человеческим зрением каждую пересчитать. Веселье на берегу давно стихло — ребятню загнали по домам, на хутор опустилась тишина — только слышно, как скрипят в лесу березы под тяжестью снега, да завывает поднявшийся ветер в верхушках сосен. Словно воришка, я выбралась из дома через черный ход, прокралась через огород и вышла в поле, чувствуя себя, как блоха на ладони — куда ни беги, а тебя все видно. Валенки тонули в высоком снегу, тулуп скорее мешал, чем грел, а вскоре я вообще взмокла, прокапывая через поле тропинку к лесу. Ей богу, если меня кто увидит…

Но окна домов были темны — все спали. Меня заметил только лес — стихли птицы, замерли в ожидании полевки, отступили вглубь звери. Они тоже чувствовали, что со мной что-то не так, вот только не понимали — что?

Обиженная этим холодным приемом, я выволоклась на поляну с полными валенками снега, мокрая, встрепанная и злая. Тулуп полетел на знакомый столик, валенки туда же. Следом отправилась остальная одежда. Стуча зубами — чай, не май месяц, даже с оборотничьей точки зрения — я вытоптала в снегу небольшой круг и заставила себя опуститься на четвереньки. Голую кожу тут же обожгло холодом, зубы застучали в два раза интенсивнее, пальцы впились в снежную корку. Я свесила голову вниз, позволяя распущенным волосам закрыть меня от мира. Выдохнула стылый воздух, снова вдохнула — все медленнее и медленнее, чувствуя, как лес потихоньку, опасливо, вновь оживает. Начиная с кончиков пальцев на ногах, по очереди расслабила каждую мышцу, позволяя морозу вползти внутрь. Выровняла дыхание. Ну же… Теперь можно.

Превращайся!

Зар-раза!

Двумя минутами позже я злобно натягивала стылые, закаменевшие вещи, прыгая отмороженными ступнями на валенках. Что еще нужно? Лес, полнолуние, никого вокруг! Так нет же… Что-то внутри меня не хотело этого. Боялось до судорог. Словно я внезапно забыла как это — изменяться. Мое тело забыло.

Рассерженная и расстроенная, я вернулась в дом и тут же влезла на печку, забив ту поленьями. Какие уж тут превращения, когда едва нос не отморозила!

Утром выяснилось, что для моего плохого настроения есть и более весомые поводы: когда я вошла в курятник, прямо посреди сарая валялась дохлая куриная тушка со свернутой шеей, в которой явственно виднелись четыре парных дырки. Судя по перьям, курица без боя не сдалась. Остальные робко жались к насестам и на меня поглядывали с опасением.

Я секунду возмущенно смотрела на это безобразие, а потом разразилась такими ругательствами, что портовые грузчики кинулись бы за ручкой и бумагой — записывать.

— Я надеюсь, это ты не меня так встречаешь? — когда, все еще нещадно ругаясь, я фурией выскочила из сарая с курицей в руке, осторожно спросил топчущийся у крыльца Гришка. В последнее время выглядеть он стал намного приличней: исчезла многодневная неопрятная щетина, волосы подстрижены и даже иногда расчесаны, да и одежда по большей части чистая. Хотя, не сегодня — очевидно, он только приехал, потому что одет был максимально тепло, но не красиво.

— Полюбуйся! — я впихнула курицу ему в руки. — Нет, ты посмотри, посмотри!

Парень честно оглядел холодную тушку и пожал плечами:

— Куница. Теперь, пока всех не передавит — не успокоится. Хочешь, капкан дам?

Я начала раздуваться от злости.

— Я, черт побери, оборотень, а не шавка какая! — рявкнула ему в лицо. — А эта гадина даже меток моих не побоялась!

И, не обращая внимания на вытянувшееся Гришкино лицо, я отправилась выяснять как же эта тварь сюда пробралась. Оказалось — очень просто. По стене до заткнутой мхом отдушины, а там дело пары секунд. Но плохо было не это. Будь со мной все в порядке, я бы ее еще вчера ночью учуяла. Но этого не случилось. Словно обычный человек… Коим я не являлась.

— Привет Гришенька! Как я рада тебя видеть! У тебя все хорошо? Я так беспокоилась… — донеслись из-за сарая Гришкины передразнивания. Мне стало совестно. Я высунулась из-за угла, виновато улыбнувшись:

— Привет Грише… кха-кха… нька… — дальнейшее приветствие смазалось по причине посыпавшейся с крыши трухи. — КОТ!

Тем же вечером, напарившись в бане и более-менее примирившись с имевшимися проблемами (а также поставив капкан), я лениво развалилась на стуле в доме головы, отщипывая маленькие кусочки от домашнего хлеба. Сама пекла, между прочим.

— Я им машу, — вещал между тем Гришка, едва не подскакивая на стуле напротив меня. — А они не видят! Я взял палку, ка-ак шарахнул по сосне — такой звон пошел, что мертвые поднялись! Ну тут уже, конечно, все обернулись, но и лось ушел, только кусты закачались… В общем, негусто в этот раз. Зима рановато началась, осени, почитай, не было — зверь поглубже ушел, это не на день-два, это на пару недель идти надо.

— Посадят тебя, — фыркнула я. — За браконьерство.

— Кто? Лешка? — искренне изумился Гришка. — Да ну! Я ж дичь не стреляю, у меня и ружья нет! А что проводником наняли, так это не запрещено. Они ж на шеях таблички не таскают «БРАКОНЬЕРЫ». А Лешка, он честный да правильный, он все по буковке…

— Да уж… — согласилась я с невольно прорвавшимся в голосе сожалением. Которое не к месту внимательный парень тут же заметил:

— Вы так и не начали разговаривать?

— Мы разговариваем, — я деланно равнодушно пожала плечами и запихнула в рот краюху хлеба.

— Здороваться — не значит разговаривать, — заметил Гришка, игнорируя мои попытки забить рот, дабы не пришлось отвечать.

— Ты лучше скажи — не боишься после того, что было, в лес ходить? — я встала, прикрыла дверь на кухню: голова уже спал, было далеко заполночь. Гришка покосился в окно, но ставни были закрыты — как и всегда, с тех пор, как он узнал, кто может обитать в темноте.

— Колдун мертв, а кушать хочется, — наконец, сформулировал он. Я попыталась зайти с другой стороны:

— Ну а перед отцом — не стыдно? Уважаемый человек, а его сын такие делишки за спиной проворачивает…

Но смутить Гришку было не под силу и прошлому — судя по отзывам, хорошему — батюшке. Хлебнув остывшего чая из кружки, он широко ухмыльнулся щербатым ртом и снисходительно похлопал меня по плечу:

— Ничего ты не понимаешь, Алиса… Все эти запреты, законы… Это ж для чего сделано? Чтоб добрый человек себе куска хлеба добыть не мог. Все на этих богатеев работал. Не человеческие это законы. А я живу по совести — лишнего не беру…

— Ага, только другим показываешь, — поддакнула я, смирившись с тем, что наставить его на путь истинный не смогу. — Ладно, пойду, поздно уже…

— Погоди, дело есть, — спохватился парень и заговорщицки подсел ближе. Воровато покосился на дверь кухни, но из-за нее доносился только храп Никиты Алексеевича. Я заинтересованно наклонила голову. — Я вот чего… Покумекал тут… Тебе ж лес — как дом родной.

— Спорное утверждение.

— Не хочешь разок со мной сходить? — проигнорировав меня, предложил Гришка. — Ну, с охотниками…

Я секунду смотрела на него, надеясь, что это шутка такая. Потом поняла, что нет, и возмущенно поднялась из-за стола:

— Нет уж, я закон нарушать не собираюсь! Участковый и так спит и видит, как бы меня из деревни выжить!

— Да ты послушай! — горячо зашептал Гришка, вцепившись в мой локоть. — В январе из Москвы приедут, большие шишки, надо их заманить, чтоб они только сюда ездили! А зверь — говорю же — ушел! Ну Алиса, ну что тебе стоит? Денег, что ли, много?

Знал, куда бить, зараза. Я невольно вспомнила остатки наличности, припрятанные под матрасом и больше похожие на подаяние нищему. А поскольку продавать травы я категорически отказывалась…

Тьфу, пропасть! Нет и еще раз нет!

— В общем, ты недельку еще подумай, — уже провожая меня к двери, все-таки добавил Гришка. — Покажешь им пару лосей, может, и медведя завалим… Ты ж сама говорила, жир нужен…

В общем, уходила от Гришки я в раздумьях. Моя рациональная половина говорила, что это плохая идея — злить участкового, а половина звериная намекала, что побегать по лесу за дичью может быть очень полезно. Глядишь, и перекинуться получится…

Фонари уже не горели, но свет был не нужен — я перестроила зрачки и шла по мосту, вполне довольная жизнью. Немного портил дело поднявшийся ветер — в лицо то и дело бросало снежную пыль, маленькие вихри переметало через дорогу. Тучи нагонит…

Я опасливо посмотрела на небо, но звезды сияли все так же ярко. Только на горизонте, белесой кромкой поднимаясь над волнистой полосой черного, как вакса, леса, начинали клубиться облака.

Снег хрустел под ногами.

Глава 2

За оставшиеся до Нового Года дни Гришка разговор об охотниках больше не поднимал. Да и не до него было, если честно — моя война с куницей вышла на новую ступень и перешла в активную стадию.

Метель, разыгравшаяся к утру следующего дня, длилась почти сутки и дала мне возможность подготовиться к обороне: злобно сетуя на невозможность обновить звериные метки, я откопала чернокорень среди своих запасов. Гадость премерзкая, но действует на убой — стоит обмазать соком из этой дряни стены, как мыши будут обходить ваш дом за двадцать километров и с наветренной стороны. На счет куниц однозначных сведений у меня не было, но и вариантов — тоже. Попробуем…

Добавив для верности полынь, я истолкла сушеные травы, провоняв весь дом, залила речной водой и поставила на плиту — томиться. Запах стал интенсивнее — горько-сладковатый душок, похожий на разлагающийся труп вышел даже за пределы моей избы, отпугнув не только грызунов, но и детей. Я, притаившись, наблюдала из окна, как они, воротя носы, сбегали с моего двора.

Пока отрава настаивалась, я в очередной раз прихватила лопату и отправилась на борьбу со снегом — прошедшая метель не оставила после себя и намека на давно проторенные тропы. Судя по звукам, все соседи тоже решили заняться физкультурой.

Уже в ранних сумерках я вышла из дома, прикрывая ладонью густую, теплую еще получившуюся коричнево-зеленую кашу и аккуратно обмазала весь сарай по периметру. Не знаю как куница, а все остальные должны позорно сбежать с поля боя.

Когда я вошла в дом, кот уже сидел там, выразительно посматривая на воцарившийся на столе бардак.

— Можно подумать кто-то это увидит… — проворчала я, но принялась за уборку. Чернокорень мне тоже не нравился — уж не знаю, из-за его противооборотничьих свойств (весьма сомнительных) или мерзкого запаха. К тому же сок из него впитался в руки, окрасив их в синевато-лиловый, который после умывания посветлел до темно-коричневого.

Занятая уборкой и одновременно — готовкой позднего ужина я на время забыла про куницу. Мороз за окном крепчал, изукрасив окна сложными узорами, не давая увидеть ни что происходит снаружи, ни изнутри. Может быть, поэтому я была так спокойна и тихо напевала себе под нос, поглядывая на дремлющего на печке кота. К зиме он отъелся, шкура лоснилась и вообще вид был довольный донельзя. Нацедив молока в блюдце, я предприняла еще одну попытку и, предупредив кота, дабы не позарился на чужое, поставила подношение в сени. Только на этот раз — подальше от чужих ног. Хотя эти дети куда угодно достанут…

Там меня и застал Гришка. Заметно вздрогнув, он шарахнулся из темных сеней обратно на крыльцо, поскользнулся и с грохотом скатился со ступеней.

— Сдурел? — поинтересовалась я, высунув нос навстречу метели.

— Ты бы отучалась уже людей пугать… — ворчливо отозвался он. — Кого караулишь? Меня чуть инфаркт не хватил, захожу, а в темноте два зеленых глаза и тень черная…

Я презрительно фыркнула. Тени, глаза… Можно подумать, встреть он настоящего вурдалака, дело бы этим и ограничилось.

— А вообще, есть от вашего брата хоть какое-нибудь средство? — когда я отпоила его горячим чаем и привела в чувство, спросил Гришка. Кромсая луковицу на разделочной доске, я пожала плечами.

— Голову отрезать — безотказное средство. Впрочем, не только для оборотня.

— Нет, — отмахнулся парень. — Я не про то. Ну, чтоб никакая тварь ко мне и на метр не подошла, есть способ?

— Если бы он был, о нас бы не рассказывали страшные сказки, — я вытерла невольно исторгнутую слезу и ссыпала лук в котелок, тут же кинувшись к умывальнику. Пока я шумно плескалась за шторкой, отмывая руки и глаза, Гришка размышлял — вслух, по-другому у него плохо получалось. И небезопасно для окружающих.

— Так не зря же говорят: «сказка — ложь, да в ней намек…»? Может, и про нечисть всякую есть правда? Вот, чеснок, например? Зажевал головку…

— И даже мать родная от тебя начнет шарахаться, — фыркнула я, вытираясь. — Тем более, чеснок это про вампиров…

— А они что? — тут же поинтересовался Гришка.

— Что? — не поняла я, переплетая косу.

— Существуют? — осторожно, словно не уверенный в том, хочет ли он получить ответ, спросил дурень.

Я вздохнула. Глянула за окно, где бушевала вьюга — было хорошо слышно, как завывает ветер, пробиваясь в сени. На деревню опустилась белая мгла. Расстроить его, на ночь глядя? Или все же не стоит?

— Никогда их не видела, — дипломатично ответила я и предложила: — Хочешь, ложись сегодня в спальне? Я все равно на печи сплю…

Конечно, он остался. Буря разыгралась не на шутку, дорогу — подобие ее, если точнее — уже давно засыпало, фонари, понятное дело, не горели, а холодина стояла такая, что, когда утром я вышла в сени набрать воды из фляги, пришлось пробить корочку льда. Молоко тоже смерзлось в ледышку, пришлось выкинуть.

Но пока не настало утро, мы лежали в соседних комнатах, слушали, как завывает ветер и радовались предательскому чувству защищенности, прячась под одеялами.

Я лежала, прислушиваясь к дыханию парня. Оно было размеренным, но не сонным.

— Алиса? — минут через десять сосредоточенных раздумий он не выдержал.

— М? — мне лень было говорить. На печке было хорошо — тепло, уютно, совсем не так, как когда я сюда только приехала. Да и кот урчал под боком.

— Ну а серебро? — продолжил Гришка, словно мы и не прекращали об этом говорить.

— И серебро не действует, — пробормотала я, уткнувшись в одеяло носом и пытаясь не сползти в объятия Морфея. Честно говоря, уже пожалела, что предложила Гришке остаться. А ну как мне ночью опять приснится, что я на охоте? Я же себя не контролирую… Сначала горло перегрызу — прямо человеческими зубами — а потом охать буду…

От таких мыслей сон пропал окончательно. Сбросив одеяло, я дождалась, пока парень заснет, прикрыла дверь в спальню и уселась у окошка, слушая, что происходит на улице.

К утру метель утихла, но принесла с собой весьма существенные разрушения. Когда я, кое-как приоткрыв засыпанную снегом дверь, высунула нос наружу, жмурясь от сияния чистого снега под утренним солнышком, во дворе веером лежали куски шифера вперемежку с клочками соломы. Сарай встретил меня печальной и морозной тишиной. Замерзшие куры жались друг к дружке на верхних полках насеста, коровы смотрели с укором. Но куницы не было.

— Дура она в такую погоду вылезать? — осадил меня Гришка, карабкаясь на крышу с гвоздями в зубах (примерзнешь, дурень!). — Погоди, потеплеет, тогда и выяснишь, насколько твоя дрянь действенная-а-а-а!..

На моих глазах лестница покачнулась и медленно завалилась на бок, подняв фонтанчики снега. Переждав шквал ругани с крыши, куда парень успел влезть в последний момент, я отправилась вызволять страдальца.

— А твоя Дашка ничего не скажет, что ты у меня ночевал? — когда крыша была починена, а заодно поднят поваленный забор, что произошло уже ближе к обеду, мы взяли в руки лопаты. — И теперь тут возишься…

Каюсь, стоило бы спросить об этом раньше, но лезть не в свои дела я не любила и поначалу понадеялась, что парень с утра пораньше кинется к зазнобе, а когда этого не произошло… В общем, я не много понимала в человеческих отношениях.

— Да я ее с детьми к отцу отвел, — почесал свою редеющую гриву Гришка. Шапка сдвинута на бок, куртка сброшена на крыльцо. Оставшись в свитере, он с хаканьем перекидывал лопаты снега через забор и потому говорил с перерывами. — У нее младший болеет, а дома — ветер гуляет, печь треснула… Да и дров хорошо если до середины зимы хватит…

— И как она относится к тому, что ты здесь? — еще раз осторожно уточнила я, затолкав поглубже эгоистичное «плакали теперь наши посиделки после бани». Люди и их человеческие проблемы. Не для меня.

— Она думает, я к бабке ночевать ушел, — отмахнулся Гришка.

Я взвесила на руке лопату, но потом плюнула и вонзила ее в сугроб. Люди, и их человеческие проблемы.

— Ты, кстати, в последнее время ничего странного не замечала? — уже уходя, спросил он. Я от такого вопроса внутренне напряглась.

— А что?

— Да так, — пожал плечами Гришка, натягивая варежки. — Серегу вчера видел — ну, писателя, — он меня про покойников расспрашивал. Дескать, не хоронили ли кого недавно?

И так внимательно на меня посмотрел. Иногда у меня возникало подозрение, что Гришка намного проницательнее, чем мне кажется и маска деревенского дурачка с него в такие моменты слезает клочьями, как кожа после ожога.

— Он книгу пишет, — фыркнула я, внутренне подобравшись. — Про нечисть всякую — уже к Машке приставал, она ему наплела с три короба. Может, про ходячих мертвецов решил написать?

— То есть ты ничего не видела, — констатировал парень с легким разочарованием в голосе. — Ладно, надо ему сказать, чтобы воду не баламутил, а то кто-нибудь наслушается… Участковый например.

Получив это завуалированное предостережение, я крепко задумалась. Возможно, стоило отнестись к этому «исследователю» более внимательно. Его россказни — а большая часть из них, я подозревала, плод больного писательского воображения помноженный на бутылку самогонки — могли растревожить людей. В обычное время никто бы не обратил на него внимания, но, учитывая произошедшее осенью… Наслушаются сказок и возомнят себя упыребоями — деревенские легки на подъем, особенно зимой, когда делать нечего. И ладно если просто проведут ночку на кладбище и нос отморозят — тут я смогу помочь, но вдруг они действительно что-то найдут?!

Например, труп отца Дмитрия, который мы с Никой прикопали в лесочке за кладбищем? Это осенью нам повезло, что никто там искать не стал, а теперь?

Сомнительно, конечно. Пожалуй, в моих рассуждениях была толика паники, но рисковать только наладившейся спокойной жизнью я не хотела. Да и в словах Гришки было здравое зерно — участковый и так смотрит на меня весьма настороженно, а наслушается баек — и не дай боги, поверит? К кому он тогда придет?

Нет уж, с этим следовало что-то сделать.

Но прямо сейчас следовало разобраться с другой проблемой.

В последнее время — после выздоровления Митьки и не без активного участия его матери — ко мне стали частенько захаживать просители. Обычно я заворачивала их еще на пороге — делать больше нечего, любистоки варить. Слава деревенской ведьмы крепко ко мне прилипла, как я ни старалась от нее откреститься. И никакие уверения в том, что дело только в верном использовании трав, не помогали — наоборот, с каждым принятым заказом и вылеченным горлом (спиной, глазом и т. д.) местные все больше уверялись — ведьма.

На этот раз в калитку заглядывала худенькая, замученная женщина лет сорока (хотя, вполне возможно ей могло быть меньше, просто нездоровый цвет лица и затравленный взгляд явно ее не красили). Она упросила меня осмотреть двоих сыновей. Сполоснувшись и переодевшись в джинсы и свитер, я отправилась с ней. Деревня в заходящем солнце и не думала засыпать, хотя мороз только крепчал. На улице было много людей — кто-то дочищал дорогу к дому, по главной улице шел трактор, сбрасывая в кювет остатки сугробов, ребятня играла в снежки, а на месте развалин церкви устроили снежный городок, вызвав во мне приступ озноба. Нашли, где в снежки играть… По хорошему, это место надо бы зачистить, не пускать никого… Но деревенские, при всей своей суеверности, к некоторым вещам относились на удивление наплевательски. Шли мы по главной улице, а потому при виде неторопливо тарахтящего уазика деваться мне было некуда и я, сместившись к обочине, насколько возможно, с независимым видом смотрела вперед.

— Куда направляетесь, Алиса Архиповна? — участковый, чтоб ему икалось, тоже меня заметил. Уазик остановился, а вместе с ним и наша маленькая процессия.

— Гуляю, воздухом дышу, — деланно беспечно пожав плечами, я мысленно пожелала ему провалиться, но он этому желанию не внял. Внимательный взгляд серых глаз перешел с меня на мою спутницу.

— Что, Анастасия Петровна, опять Ванька заболел?

— Да оба уж, — расстроено ответила ему она и кивнула в мою сторону, разрушая надежды на наше мирное расставание с участковым. — Может, хоть Алиса Архиповна поможет… Я уж и не знаю, что делать…

Алексей Михайлович, не будь дурак, покивал и поехал дальше, с самым беспечным видом взяв с меня обещание зайти вечером «на разговор». Я с той же благостной улыбкой пообещала явиться.

— Хороший он, — вздохнула женщина, когда мы двинулись дальше. — Жалко, с бабами ему не везет… Ой!

Тут она поняла, что и кому сказала, глаза стали размером с пятирублевую монету. Я скрипнула зубами. Каждая собака здесь знала нашу «душещипательную» историю. По словам неисправимого сплетника Гришки, ходили слухи, будто я, постигая ведьмовское ремесло, дала обет и теперь не могу выйти замуж, иначе муж мой помрет в первую же брачную ночь. Потому наши дорожки с участковым разбежались, ведь он, как мужик честный и порядочный, жить во грехе не хочет, а в браке — недолго проживет… Тут же приплели и историю моей бабки, возле которой ни один мужчина долго не задерживался — чаще бросал, но бывало и помирал тоже. Так что я теперь из обычной ведьмы, переквалифицировалась уже в потомственные, вот как! Профессиональный рост, чтоб его…

Игнорируя растерянные извинения, я пошла вперед. Жила Анастасия Петровна с двумя сыновьями в доме на окраине деревни. Дорогу здесь недавно расчистили, хотя две машины рядом бы точно не проехали. Ветхий, какой-то неустроенный домик даже со стороны смотрелся неказисто, а внутри и вовсе печально — некрашеные полы, треснувшая, кое-как замазанная печь, грязная посуда.

— Вы не разувайтесь, проходите так, дети в зале…

Двое мальчишек — погодок смотрели кое-как работающий телевизор. На мое появление они отреагировали настороженно, но под умоляющим взглядом матери покорно позволили себя осмотреть. Перестроив ненадолго зрение, я убедилась, что никаких проклятий на них нет, обнюхала, уверившись, что болезней тоже не имеется и, размышляя о причинах внезапной бессонницы, уставилась в окно. Точнее, на окно, потому что стекла окончательно затянуло изморозью, украсив узорами, и разглядеть что-то на улице было невозможно в любом обличье.

— А сами-то как спите? — я нашла ее на кухне, где мне тут же был предложен горячий чай. Из пакетиков. Гадость.

— Никак, — пожала плечами Анастасия Петровна и я поняла, что причина столь печального внешнего вида могла быть и в этом тоже. Полагаю, что я, после бессонной ночи, выгляжу не намного лучше. — Третий день уже дремлю урывками. Я потому и заметила, что сыновья не спят. Вышла воды попить, а они лежат — не шевелятся, с открытыми глазами, в потолок смотрят… Перепугалась, конечно, кинулась к старшему, а он так голову ко мне повернул и говорит: ты, мам не волнуйся, я уже давно не сплю…

Ее явственно передернуло. Я представила эту картину и мысленно согласилась. Пообещав подумать и завтра к ним наведаться, я уже в темноте вышла из дома. На ясном небе высыпали звезды, луна светила как в последний раз, заставляя кожу под ногтями зудеть от желания сбросить опостылевшую человеческую оболочку и пробежаться по чистому снегу, высоко взметая фонтаны белых хлопьев. Бросив тоскливый взгляд на поле за домом, которое выходило аккурат на кладбище, я досадливо фыркнула и зашагала к себе.

Алексей Михайлович, наверное, караулил у окна, потому что стоило мне пройти мимо его дома, бессовестно проигнорировав давешнее «приглашение», как дверь хлопнула, выпуская его наружу — без куртки и шапки, только чтобы покричать с крыльца:

— Алиса Архиповна! Вы про меня, часом не забыли? Зайдите на минутку…

Я скрипнула зубами. Вот же… Ну что ему надо от меня?

Честно говоря, Гришка был прав. Мы не общались. С тех самых пор, как он отказался признавать мой мир, с тех пор, как решил закрыть глаза на существование иных, не человеческих причин преступления. Нет, встречая друг друга на улице, мы здоровались, но всегда старались этих встреч избегать. То есть я старалась. Он, видимо, нет и этот факт больно царапнул по моему самолюбию. Кто, в конце концов, тут прожженный оборотень?

В жилую часть дома меня не пригласили, отгородившись старым письменным столом. Обстановка была нарочито официальной, я бы добавила — человеческой. Это, видимо, чтобы мне не пришло в голову снова говорить об инфернальщине.

Я демонстративно встала у порога, только чтобы дверь не держать открытой, впуская холод.

— Вы что-то хотели, участковый?

Он поморщился от этого обращения, хотя мог бы уже привыкнуть. Но быстро взял себя в руки, перейдя в наступление. Серые глаза холодно блеснули.

— Хотел. Напомнить, что услуги медицинского характера требуют лицензирования и должны быть документально оформлены.

Я опешила. Настолько официальным был тон, настолько не похожим на его привычное снисходительное ко мне обращение. Так вот вы какой на самом деле?

Сцена была в духе «уж сколько раз твердили миру…». Мне казалось, я уже давно выучила все возможные уроки и вот, поди ж ты, ему удалось меня удивить. Настолько, что в первую секунду я даже не нашлась с ответом, хотя никогда за словом в карман не лезла.

— Вы мне еще Уголовный кодекс зачитайте, — единственное, что смогла придумать.

— Если бы знал, что это поможет, — отрезал он.

— Тогда арестуйте, — предложила я издевательски, отойдя от шока. Нашарила рукой ледяную ручку двери.

С минуту мы сверлили друг друга взглядами. Затем он устало вздохнул, брезгливо отбросил в сторону схваченную со стола ручку, и с силой потер переносицу.

— Я боюсь, что когда-нибудь мне придется это сделать. Вас это совсем не пугает?

— Родная милиция нас бережет, — ехидно прокомментировала я. — Вы не бойтесь, участковый. Это только первый раз — страшно и мерзко, а потом переступать через совесть становится очень легко. Мне так рассказывали… Люди.

Он не стал меня останавливать, а я — дожидаться продолжения разговора. Выскочила на улицу, не то злая, не то расстроенная, в полнейшем раздрае. Спрашивается — ну какая ему разница? Я денег с людей не беру, никого к себе не зазываю и, тем не менее, он ходит кругами, так и высматривая. Не знаю, может быть, это простой страх перед неизвестным, а может глупая месть, хотя на последнее я не считала его способным. В любом случае до сих пор наши встречи с участковым ограничивались суровым взглядом, а теперь в ход пошли внушения. Что он предпримет в следующий раз?

— Да ничего, — Гришка только фыркнул в ответ на мой рассказ. Дело было как раз вечером двадцать второго, его изгнали из дома, чтобы не путался под ногами и не мешал готовить, а я слонялась вдоль сарая, бдительно выискивая куньи следы. Погода стояла ясная и морозная, но тварюшки не было — то ли сама пошла кому-нибудь на корм, то ли чернокорень помог… — Ну что он тебе сделает? Пусть сначала докажет…

Это-то меня и беспокоило.

— Можно подумать, он тебя посадит! Сам первее удавится… — уверенно успокоил меня Гришка, похлопав по плечу. В варежке у него ощутимо брякнуло что-то тяжелое.

— Это что? — насторожилась я.

Но выяснить не успела — вернулась Настя, сыновьям которой я не так давно пыталась помочь от бессонницы. Травяной сбор, на который я возлагала такие надежды, помог, но ненадолго. Женщина выглядела еще хуже. Воспользовавшись моей занятостью, Гришка попрощался и убрался со двора на максимальной скорости. Я проводила его подозрительным взглядом, но догонять не стала. Мало ли что этому дурню в голову взбрело… Следовало сначала разобраться с более насущными делами.

— Пить трижды в день, по чайной ложке, не больше! — я вручила Насте смесь из вытяжек валерьяны, мяты, пустырника и — совсем каплю — болиголова. Последний я не слишком жаловала, но если уж и он не поможет…

Закрыв за ней калитку, я задвинула засов — от воров он вряд ли поможет, но покажет всем остальным, что дома меня нет — и, прихватив загодя приготовленную сумку, отправилась на задний двор, откуда, благополучно избежав чужих глаз, и сиганула через забор, воспользовавшись уже протоптанной тропинкой в лес.

Новый год я собиралась встретить так же, как и любой другой вечер — кружкой травяного успокаивающего сбора и, может быть, пирогом с малиной, но вот Зимнее солнцестояние нужно было отметить. Весь день я чувствовала нарастающее покалывание во всем теле. Обе моих ипостаси наполнялись энергией — как всегда бывало. Обычно я отмечала самую долгую ночь в году в волчьем обличии, но сегодня решила воспользоваться шансом и провести обряд, как положено.

Честно говоря, это было скорее от безысходности, чем от желания — других вариантов у меня не было.

Тропинка вывела меня на облюбованную полянку — скорее случайную проплешину в густом частоколе деревьев, слишком маленькую, чтобы привлечь чье-то еще внимание. Под прикрытием кустов малины, невысокой поросли березняка и дикой яблони, я смахнула снег со столика, расчистила-вытоптала место для костра и, достав из-под столика деревянный ящик, вынула оттуда чуть сыроватые дрова. Впрочем, горели они все равно хорошо — особенно, когда я прибавила к ним сушеные ветки рябины. Снег быстро вытаял, открыв сухие желтые листья вперемежку с сосновыми иголками — я наскребла их в каменную миску, покосилась на небо, прикидывая, успею ли, и решила, что самое время. Чашка с листьями встала в центр столика, от нее по кругу прилепились зажженные от костра двенадцать свечей, каждая на своей подставке из дающих силу трав, от женьшеня, добытого мной с большим трудом, до дягиля, целая связка которого хранилась на чердаке.

Я не ведьма, магических способностей у меня нет и никогда не было, но иногда все, что нужно — это собрать вместе земные элементы и дать им действовать самим. В этот день магия сама тебя находит — стоит только открыть дверь…

Налив в кружку речной воды, я полила ей собранную землю и глубоко вдохнула смешанный с дымом запах прелого леса. На секунду даже показалось, что сейчас вовсе не зима. Нет больше ни сугробов, ни колючего, пощипывающего щеки мороза и над головой шуршат не голые ветки, но покрытые листвой деревья. Подувший ветерок окутал меня этими запахами, как теплым одеялом.

Пожалуй, это была лучшая ночь за последнее время. Я по-прежнему пребывала в человеческом обличье, но теперь это уже не мешало — сидя у ярко пылающего костра, я грезила наяву, отпуская душу оборотня в свободный полет, позволяя вернуться туда, где ей хотелось быть — в августовский, чуть пахнущий осенью лес.

Для того нам и даны дни солнцестояния — даже люди в это время чувствуют себя лучше, они переполнены энергией и мечтаниями. Ника наверняка провела эту ночь, творя обряды и гадая, на чем придется — ведь в это время магия повсюду, даже в мелочах.

Уже под утро, когда костер почти догорел, а я начала медленно приходить в себя, на границе светлых березовых стволов и лесного сумрака зажглись два красных огонька. Две маленькие бусины глаз осторожно приблизились ко мне из темноты, являя рыжую мордочку со светлыми кисточками ушей. Роскошные усы любопытно шевелились, маленький подвижный нос втягивал незнакомые запахи.

Весь сон с меня слетел. Я замерла, боясь даже пошевелиться, чтобы не спугнуть незваную гостью.

Куница еще немного настороженно пряталась за деревом, а затем встала на четыре лапки и юркнула к столику. Роскошный хвост мелькнул среди погасших свечей, миска шевельнулась, нарушая тишину, любопытная мордочка показалась над столом, словно спрашивая: а где мое угощение?

— Будет тебе угощение… — прошептала я, ме-эдленно протягивая руку к лежавшей рядом палке. Дерево удобно легло в ладонь.

С минуту мы гипнотизировали друг друга глазами, а затем я досадливо чмыхнула, нарушая хрупкое равновесие. От резкого звука зверек пугливо пригнулся и в следующую секунду уже стремглав бежал в лес — только хвост мелькнул.

Вот тебе и ночная охотница — это я про себя. Вот тебе и гроза лесов…

Ноги затекли от долгого сидения на коленях и я, кряхтя, встала, продолжая костерить себя на чем свет стоит. Пожалела тварюшку? Будешь теперь курами откупаться. Скоро они вообще на твою территорию начнут ходить, как к себе домой — ты-то ничего сделать не можешь. Ни метки звериные обновить, ни капкан поставить — жалко…

И все же, несмотря на досаду, на душе у меня было спокойно. Я привыкла доверять своей интуиции и теперь чувствовала, что сделала правильно. Так что возмущалась больше для вида, да чтоб согреться — в сером предутреннем рассвете мороз вновь начал крепчать, обещая ясную и солнечную погоду.

Глава 3

После проведенного обряда внутренний волк спал еще несколько дней — все это время я была на редкость благодушна и даже Машку пыталась новому сбору научить. Нюх слушался меня полностью, кошмары по ночам не мучили, участковый тоже не привязывался, а куница — не появлялась. Очевидно, той ночью я каким-то образом сумела восстановить некую гармонию в своей жизни, чем теперь пользовалась, с чувством полного удовлетворения смешивая приготовленный Машкой сбор и барсучий жир.

— Бабке передашь, чтобы утром и вечером мазалась, особенно после бани, а сверху — поясом из собачей шерсти… — наставляла я довольную девицу. — И скажи, что сама сделала, про меня не говори…

— Сегодня как раз баня будет, перед праздником, — прогудела замотанная в пуховый платок Машка. — А вы, правда, отмечать не будете?

— Правда, — уверила я, отправляя ее из дома.

Тридцать первого декабря на улице царило предвкушающее оживление — мужики чистили снег, кололи дрова, по всей деревне топились бани, изгнанная, чтобы под ногами не путались, ребятня с визгом каталась на реке, подростки кучками перебегали от дома к дому, шушукаясь. Я уже успела узнать, что они собираются у какой-то Насти дома, отправив родителей последней в клуб. Здесь и такое было, правда, я ни разу не видела. Гришка сказал, что местные обычно празднуют Новый год на улице — на торговой площади недалеко от церкви.

— Только делать там нечего, — в конце он почесал нос и добавил: — Туда обычно приходят, когда уже на ногах еле держатся… Ну, малышню еще выгулять, музыку послушать…

— А салют? — полюбопытствовала я, раскатывая на столе кусок теста для пирога с малиной. Сидеть в Новогоднюю ночь совсем уж без ощущения праздника не хотелось, опять же, была смутная надежда, что кто-нибудь решит воспользоваться поводом и помириться… Глупости, конечно, но…

В общем, гусь уже запекался в духовке, а начинка для пирога медленно исчезала в желудке Гришки.

Я поспешно переставила ополовиненную миску с размороженной, присыпанной сахаром малиной подальше.

— Окстись, какой салют! — расхохотался тот, рукавом вытирая испачканные соком губы. — В местном клубе крыша на ладан дышит, отец третий год деньги из правительства выбивает, а ты — салют! Ты лучше к нам приходи. Даша еды наготовила…

— Сомневаюсь, что она будет мне рада, — хмыкнула я. — Нет уж, у тебя своя семья. Так, в гости может зайду, но оставаться не буду.

— Ну, дело твое, отец тебя ждет, — поднялся Гришка. — Иисус.

— Чего? — опешила я, от удивления даже перестав раскатывать тесто.

— Пойду, говорю, — уточнил парень и, быстро подхватив тулуп с вешалки, вымелся в сени. Я проследила за ним до калитки (шел он как-то странно: шаг вперед, два назад, скачок в бок), покрутила пальцем у виска и продолжила готовить. Вот ей богу, Даше надо памятник поставить! Парень он, может, и хороший, но дурно-ой…

К восьми часам пирог тоже был готов. Я, успев проголодаться, едва дождалась символических девяти вечера и располовинила гуся, чуть не подавившись слюной при виде исходящей паром, пропитанной мясным соком гречки с яблоками. Бросила короткий взгляд на улицу. Видно было плохо — за окном уже стемнело, а у меня зажжены две лампы — но если бы кто-то зашел во двор, я бы это услышала.

И вроде бы не с чего горевать. Он ничего не обещал, а я — не приглашала. Но настроение все равно пропало.

Из чистого упрямства я все же поела — и гуся, и гречку, и пирог с малиной. Едва не лопнула. Прихватив кружку с травяным отваром, прихлебывая быстро остывающую жидкость, обошла дом по периметру, убедившись в отсутствии чужих следов на гладком снегу. С того берега до меня доносились звуки музыки — весьма устаревшей, надо признать — и отголоски чужого голоса, искаженные плохим микрофоном и расстоянием, но мороз все крепчал и мне совсем не хотелось мерзнуть под «Ласковый май» в компании нетрезвых жителей деревни.

Поэтому я вернулась в дом, покосилась на часы (одиннадцатый…) и отправилась в спальню.

Чтобы найти искомое, пришлось достать чемодан — весь в пыли, он пролежал под кроватью с тех пор, как я сюда приехала — почти год.

Я даже замерла, заново пересматривая эту мысль. Подумать только — год! Не заметила, как время пролетело… Правду сказать, скучать особо не приходилось, даже если не учитывать всю эту историю с оборотнями, про которую вообще хотелось забыть. Дел вполне хватало и без нее. Но год? Когда я перебиралась в деревню, то вообще не думала о будущем — в первую очередь мне хотелось сбежать, спрятаться, а теперь?..

В глубине чемодана брякнуло, я запустила туда руку и выудила на свет божий маленький телефон. Черная оболочка отразила свет свечи, но кнопки нажимать было бесполезно — батарея села еще по пути сюда. Естественно, заряжать я ее и не подумала, везла исключительно на случай непредвиденных обстоятельств, а здесь пользовалась телефоном Гришки, если нужно было позвонить, что, впрочем, случилось только однажды.

Задумчиво похлопав по бедру зарядным, я отправилась к Гришке, решив заодно поздравить его и семейство с наступающим.

Все уже были в сборе — в зале, за столом, у включенного телевизора, из которого лились песни то Баскова, то Киркорова и мелькали красные и синие огни вечеринки. Три Дашиных отпрыска замерли на диване с открытыми ртами при виде меня — очевидно, наслушались ходивших по деревне баек. Сама Даша, хоть и не была слишком рада моему приходу, все же усадила за стол — рядом с развалившимся в кресле головой.

— Я на кухне заряжаться поставлю, — успокоил меня Гришка, забирая телефон.

Смирившись с тем, что быстро меня не выпустят, я попыталась расслабиться и перестать сопротивляться. На самом деле, все было не так уж плохо — Даша мне нравилась — она не была злобной, завистливой и, казалось, вполне счастлива, находясь в компании Гришки и детей в забытой богом глухой деревеньке. И даже мое появление восприняла философски.

Отдарившись от ритуальных вафельных полотенец в виде яйца остатками пирога с малиной, я дождалась двенадцати, символически отхлебнула из бокала с шампанским и поднялась.

— Пойду, поздно уже…

Не то чтобы меня пытались задержать — проводить до моста вызвался только Гришка, причем проводы выражались весьма оригинально: пока я натягивала куртку, он стоял, как истукан, с явным ожиданием в странно блестящих глазах и даже руки в замок сцепил, когда я потянулась к дверной ручке. Не знаю, чего он ждал — я на всякий случай сначала убедилась, что с той стороны никого нет, прежде чем ее открывать — но отсутствие какой бы то ни было реакции его явно разочаровало.

На улице парня как подменили — отбросив кривляния, он вновь стал привычным мне Гришкой.

Мы остановились у моста, пропуская гуляющих и принимая поздравления. Я нахохлилась, сунув руки в карманы — градусов двадцать пять, не меньше.

— Ну, ты подумала? — парень подхватил меня под локоть, заставив посторониться. Я кинула короткий взгляд дальше по улице, где светились окна дома участкового — очевидно, сегодня спать ему не придется, а вот мне лучше убраться на свою половину деревни.

— О чем?

— Об охотниках! Третьего дня приедут! — возмущенно, словно мне было делать больше нечего, пояснил Гришка, приплясывая на месте — не то под раздающуюся от площади музыку, не то от холода — выскакивая за мной на улицу, он сунул ноги в резиновые калоши, быстро застывшие на морозе.

— Тьфу! — отпихнула я его. — Ты опять? Сгинь! Никуда я с вами не пойду…

— Три дня! — гнусаво раздалось мне в след. Я фыркнула от смеха, пряча нос в воротник и зажимая телефон ладонью, чтобы на таком холоде он не разрядился.

Только добравшись до дома и пригревшись на печи, я решилась набрать номер. Запомнился он прочно — благо, оборотничья память была все еще при мне, в отличие от всего остального.

Пару минут в тишине дома слышалось только басовитое кошачье мурлыканье и длинные гудки, изредка перемежавшиеся помехами на линии. Я терпеливо ждала — знала, что Ника существо вредное, а более того — забывчивое и телефон регулярно теряет. Наконец, на том конце провода взяли трубку:

— Наконец-то! — раздалось ворчливое. — Явилась — не запылилась!

— Рада тебя слышать, — с облегчением перебила я, падая на подушку. К собственному удивлению — действительно рада. Несмотря на то, что выносить сестрицу было сложно, а любить — проще на расстоянии, я за нее все равно беспокоилась. — С Новым годом!

— И тебя, — раздалось из трубки. — Весной приеду.

— Зачем это? — перепугалась я.

— Уши тебе надеру, чтобы телефон хоть иногда включала! — гаркнула Ника. — Я до тебя знаешь сколько дозвониться пыталась?!

Я осторожно отодвинула трубку от уха и просмотрела входящие звонки. Пятнадцать пропущенных. Мда…

— Что-то случилось? Могла бы участковому позвонить… — я положила телефон рядом с ухом и прикрыла глаза.

— Боюсь, он не возьмет трубку, — проворчала сестрица уже спокойнее. На том конце провода слышался какой-то посторонний шелест. — Как там у вас, все спокойно?

— А почему должно быть не так? — пробормотала я сонно.

— Я тетрадь разобрала.

Эти слова разом лишили меня сна. Сев на печке, я уже совершенно нормальным голосом спросила:

— Надеюсь, ты его эксперименты не пыталась повторить?

— Дура ты! — припечатала Ника обиженно. — Что я, совсем чокнутая? Нет, дело в другом. Он, понимаешь… Не один работал.

— Я в курсе, — напомнила я, сползая вниз и наливая воды из чайника. Сердце колотилось. — Но ведьму убила ее же сила, мы видели…

— Я не про нее, — коротко перебила Ника. Я замерла, так и не донеся кружку до рта. По позвоночнику словно мокрым пером протянули. — Был еще кто-то. Кто отдавал приказы. Отец Дмитрий выполнял его указания.

— Кто? — вышло едва ли членораздельно, но Ника догадалась:

— Понятия не имею. Он ни разу имени не написал, — раздосадовано посетовала она. — Он тут всего-то пару раз упоминается, я даже внимания сначала не обратила… Вот, послушай: «…с тех пор, как Он уехал, работать стало сложнее, мне неоткуда достать материал…», или вот, еще одно: «…Он остался недоволен, сказал, передаст Хозяину о моей неудаче, а со свидетелями разберется сам»…

— Свидетелями чего? — прорычала я, заметавшись по дому. Кот наблюдал за мной с печи, зеленые глаза фосфоресцировали в темноте. — Это про нас?

— Скорее всего, ты ведь все карты ему спутала, — фыркнула сестрица, слегка меня успокоив. В третий раз запнувшись о табуретку, я уселась и, залпом выхлебав кружку воды, спросила:

— И что теперь? Что теперь будет? Надо его найти?

— Найти и загрызть, — кровожадно уточнила сестрица. — Но лучше весной. Когда я приеду.

Эта перспектива меня не порадовала. Не столько потому, что очередной Никин набег вряд ли по последствиям будет лучше первого, сколько потому, что ждать весны можно было довольно долго. Терпение у меня, конечно, оборотничье, но кто сказал, что наш противник тоже согласится на эти условия? Что мои кости, как бабкины, не найдут в лесу обглоданными дочиста уже этой зимой? И хорошо если найдут…

Шорох за спиной заставил меня подскочить на стуле. Спрыгнувший с печки кот укоряюще сверкнул глазами и демонстративно начал лакать молоко из припрятанной в углу миски домового.

— Кыш, пропасть! — шикнула я. Без особого, впрочем, результата.

— А пока смотри в оба и если вдруг что заметишь — сразу звони, — продолжила Ника. — И не суйся в неприятности!

— Договорились, — коротко ответила я, натягивая тулуп.

Телефон отправился обратно в чемодан, а я спустя пять минут шагала по переулкам в сторону кладбища. Слова Ники зародили во мне нехорошие подозрения относительно внезапной бессонницы Настиного семейства и болтливого писателя. Полагая, что с отцом Дмитрием, а соответственно и со всей этой историей, мы разобрались раз и навсегда, я допустила непозволительную оплошность. Не поставила оберегов, не обнесла кладбище чертополохом и — самое главное — не похоронила, как нужно, отца Дмитрия. Кто мог тогда предположить, что ничего еще не закончилось?

А теперь начали страдать невинные люди.

С нечистью — хоть и была ее самым что ни на есть полноценным представителем — я якшаться не любила. Все они — даже полуразумные, с которыми кажется, что можно договориться, слишком непредсказуемы. И кровожадны. Лучше всего понимают язык силы и страха — ими же и питаются. Осенью мы разворошили здесь такой муравейник — может быть, кого-то из них это привлекло. Из тварей, способных лишить человека сна, я знала лишь одну — полуночницу. Темный дух, обитающий по большей части у кладбищ, привязывался к слабым — детям, женщинам — и мучил их до тех пор, пока было что высасывать.

По крайней мере, я надеялась, что это полуночница. Был еще один вариант — гораздо хуже, даже думать о нем не хотелось…

Задумавшись, я не заметила, как свернула на поворот раньше и в итоге вынырнула прямиком на площадь, где ночные гуляния были в самом разгаре. В качестве апогея веселья послужила повальная драка в центре площади — у елки, украшенной бумажными флажками, советской еще звездой и мужскими семейными трусами, невесть как оказавшимися на верхних ветках. Оглушительно гремела музыка, из брошенного на землю микрофона раздавались хрипы и визги, а из кучи-малы — философские высказывания в духе: «Я тебе, козлу, всю жизнь тапки носила, а ты на эту клячу позарился?!».

Народ вокруг уже успел разделиться на две неравные половины и подбадривал стороны нетрезвыми «Так ее, Вася! Пусть знает место!» и женскими сочувствующими и злорадными причитаниями.

Я огляделась в поисках участкового, но тут из клубка тел вынырнуло двое — потрепанный мужик с исцарапанным до крови лицом и Алексей Михайлович — без шапки, с разорванной молнией форменной куртки и длинной царапиной на щеке. Очевидно, ему тоже досталось — за компанию. Неласково отшвырнув мужика в сторону стоявшего неподалеку уазика, он повернулся обратно к дерущимся. Потери бойцов они явно не заметили.

Попятившись обратно, я отступила в тень переулка. Недовольно пошевелила носом. Вздохнула — не надо бы лезть. И запрокинула голову вверх, к луне.

Маслянистый, протяжный вой растекся по улицам, словно масло на горячей сковородке. Честно говоря, выступление поразило даже меня — я думала, получится что-то более человеческое, но оборотень во мне, очевидно, спал слишком долго.

Спустя секунду оглушительной тишины со стороны ближайшего леса донеслись отголоски печального волчьего ответа. Словно волны, он накатывал на деревню, мелодично переливаясь и пополняясь все новыми голосами. Заслушавшись, я едва не попалась — народ рванул прочь с площади, под бабский визг и детский плач, в переулок кто-то заскочил, чудом не наткнувшись на меня — в последний момент я отпрыгнула за росшие по обочине кусты, укрывшись в ветвях.

Через пять минут на площади было пусто. Почти.

Кусты раздвинулись в сторону, являя нахмуренные брови и поджатые губы участкового.

— Ну и что это за концерт?

Я пожала плечами и пролезла мимо него, постаравшись толкнуть плечом так, чтобы он упал прямиком в сугроб. Не удалось — Алексей Михайлович устоял, только фыркнул:

— Детский сад, Алиса Архиповна. Вас тоже под замок посадить — за нарушение общественного порядка? У меня еще место осталось…

Вот и делай после этого людям добро.

Но говорил не зло и вроде бы даже улыбался — краешком губ. Так что я отряхнулась от снега и попыталась скрыться от представителя закона.

— Алиса Архиповна, ваш дом в другой стороне.

Ах ты ж черт.

Мысленно выругавшись, я неохотно развернулась. Ничего, сделаю крюк…

— Садитесь, довезу! — донеслось с площади. Я мысленно зарычала. Можно было, конечно, отказаться, но снова злить его совсем не хотелось. Плохое настроение Алексея Михайловича приводило меня в уныние и грозило проблемами, так что я смиренно дотопала до уазика и села на переднее сиденье. В салоне машины было тепло — он не глушил мотор, собираясь увезти разбушевавшихся односельчан. От моего соло они разбежались и протрезвели самостоятельно, так что оборотничий нюх уловил только едва уловимый запах запекшейся на морозе крови участкового. Судорожно выдохнув, я отвернулась к окну и сглотнула слюну. Нельзя людей кушать — негигиенично, непедагогично и просто отвратительно, вот. И уж тем более нельзя кушать своих людей.

— Что с вами? — когда уазик выехал на центральную улицу, спросил он.

— Душно, — просипела я, стараясь не дышать.

До моста мы доехали в полном молчании. Едва уазик остановился, я выпрыгнула наружу, тут же втянув носом морозный, колючий воздух — все другие запахи в нем мгновенно затерялись.

— Обещаю в следующий раз салон пропылесосить! — поклялся он, обходя машину. — Ну как? Полегчало? Пойдемте, провожу вас до дома…

— Нет! — вырвалось у меня. — Я к Гришке пойду, поздравлю с наступившим…

Отойдя на пару шагов я все же не выдержала и обернулась, чуть виновато добавив:

— Доброй ночи, участковый.

— И вам… — задумчиво ответил он, продолжая стоять у машины. Его взгляд я чувствовала до самых дверей, потому зайти к Гришке все же пришлось. Брезгливо отряхнув с валенок приставшие крупинки рассыпанной по крыльцу соли (гололеда вроде не было, с чего вдруг?), я вошла в дом.

Парень при виде меня неохотно отлип от окна и ухмыльнулся:

— Помирились?

— Мы не ругались, — привычно отмахнулась я. — Пойдем в дальнюю комнату.

Из окна в ней было отлично видно центральную улицу и собственно дом участкового — мы как раз успели застать, как он поднимается по ступенькам. Через пару минут на кухне зажегся свет, обрисовав знакомый силуэт. Я покосилась на часы — половина третьего ночи, самое время.

— Куда-то собралась? — полюбопытствовал парень, зевнув в рукав. Я только сейчас поняла, что в доме слишком тихо — все уже спали и его я, скорее всего, разбудила. Черт. А в кухне свет горел…

— Мы его вообще не выключаем, дети темноты боятся, — пояснил он. — Так что? Куда тебя понесло на ночь глядя?

— Хочу удостовериться, что на кладбище все в порядке, — честно ответила я, поспешно влезая в валенки, пока участковому не приспичило еще куда-нибудь прогуляться.

Гришка поперхнулся очередным зевком. И без тоговстрепанные волосы, казалось, еще больше встали дыбом.

— И это обязательно делать ночью? Сегодня?!

— Ну, знаешь, днем там как-то слишком многоЛЮДНО! — шикнула я, натягивая тулуп и заматываясь в шарф. Мороз на улице крепчал.

— Погоди! — в последний момент он перехватил меня за рукав. Страдальчески вздохнул: — Я с тобой… Свитер только надену…

— Можно подумать, ты мне чем-то поможешь… — проворчала я. — А Даша что скажет? Проснется — а тебя и след простыл.

Но проще было остановить бронепоезд. Гришка обладал ослиным упрямством — он мог довольно долго на что-то решаться, но если уж ему что втемяшилось в голову…

Дом участкового мы обошли с другой стороны, по сугробам, зато — уверенные, что Алексей Михайлович нас не увидел. Улицы после моего выступления были пусты и тихи, свет в окнах не горел, зато собаки, которые раньше замолкали, едва я подходила, теперь устроили целый концерт. Честное слово, с тем же успехом я могла бы привязать сзади погремушку.

— Ты же сама осенью говорила, что все в порядке, — бурчал Гришка.

Мы вышли на окраину, где ветер и холод ощущался сильнее, но я все равно слышала его бурчание сквозь шарф.

— Говорила, — вздохнула я. — Но Ника сказала, что радоваться еще рано…

Пришлось рассказать ему о нашем разговоре. Его содержание Гришке очень не понравилось. По мере моего рассказа он хмурился все больше — хотя, может, это было связано с тем, что мы подходили к дому Насти, в котором, в отличие от остальных, горели все окна. Даже с расстояния в несколько десятков метров я чувствовала волны страха, идущие от него, и невольно остановилась.

Зимой ночи светлые — видно, почти как днем, только тени слишком резкие, чернильно-черные. Они испещрили белый, нетронутый наст снега вокруг дома и четко выделили вспаханную борозду от крыльца до калитки на задний двор.

Гришка, не будь дурак, тоже замер. Покосился на меня и достал из-за пазухи лом. Я вытаращила глаза.

— Где ты… Нет, не хочу знать. Надеюсь, у тебя к нему ничего не примерзло?

— Злая ты, — обиделся он, застегивая куртку обратно. И уже гораздо бодрее взмахнул оружием: — Ну что? Идем?

— Зря я тебя взяла… — вздохнула я, но двинулась вперед. — Полуночнице, если это все-таки она, лом не страшен, Гриша. Это дух. На вот, возьми.

Я выудила из кармана нечто, похожее на короткий веник и разделила на две части. В нос ударил сладкий, сильный запах.

— Это чего за дрянь? — подозрительно уточнил парень, принюхиваясь.

— Чертополох, — прогундосила я, открывая калитку. Входная дверь была цела, так что я не стала заходить внутрь, сразу направившись по следам дальше. Они вывели меня к задней стене дома — именно сюда выходили окна спальни мальчишек и самой Насти.

— Чего там? — суфлерским шепотом пробасил за спиной Гришка.

Я еще немного потопталась под окнами, проследила цепочку следов до края огорода и обратно и расхохоталась. На том конце огорода, что ближе к кладбищу, стоял туалет. Чтоб вас…

Похихикав над собственной трусостью, мы уже спокойно вернулись к дверям и постучались. Если Настя и удивилась появлению Гришки («Помощник мой, не бойся»), то была слишком измотана, чтобы возражать. Дети — двое мальчишек, были похожи на призраков, сама женщина выглядела не лучше. Я снова подумала о Полуночнице. Все это в ее власти. Вот гадина, нашла куда присосаться! И освященная земля ей не помеха! А может, подкараулить ее завтра? Сегодня-то уже не появится, слишком шумно, а завтра с раннего вечера засесть…

— Вот что… — почесав макушку и наступив на горло собственной природе, я скрипя сердце предложила: — Переночуете завтра у меня. Ты на печи ляжешь, дети — на постели. Выспитесь — обещаю.

Если я и думала встретить какое-то сопротивление, что услышав заветно «выспитесь», Настя спорить и не подумала. На бледном лице с темными кругами под глазами мелькнуло облегчение.

— Кто бы сомневался, — пробормотала я себе под нос, уже выходя из дома.

Поскольку время подбиралось к четырем утра, то обсуждать толком ничего не стали — Гришка проводил меня до моста и поспешно вернулся к себе, пока Даша не проснулась и не обнаружила его пропажу.

А я, покосившись на темные окна Алексея Михайловича, отправилась на свою половину деревни.

Следующий день целиком пришлось посвятить подготовке к приходу Насти с детьми. Я, конечно, не слишком от человека в плане быта отличаюсь, но не хотелось бы все же, чтобы, увидев что-нибудь необычное — вроде многочисленных настоек на полках или свисающих с потолка трав, они сбежали отсюда сломя голову. Поэтому склянки отправились на чердак, травы — тоже, а вместо них на крюках повисли связки лука, сушеных грибов и чертополоха. Он же и вдоль окон разложен и даже под порог припрятан — почти весь запас извела, осталось только две вчерашних метелки. Дом заполнил сладкий розовый запах, от которого у чувствительного оборотня быстро разболелась голова и заложило нос, поэтому к вечеру Гришка застал меня в сарае — я старательно чистила хлев, поминутно чихая.

— Ревела что ли? — увидев мое лицо, он истолковал все по-своему и грубовато добавил: — Нашла из-за чего убиваться, найдем мы тебе мужика получше участкового!

За что едва не получил лопатой по загривку.

Пока мы выясняли отношения, пришла Настя с детьми. Быстро определив их в дом, я выдала всем троим по сонному отвару, предварительно накормив остатками гречки с гусем, и, только убедившись, что они заснули крепко, стащила с крючка куртку, сунула ноги в валенки и вышла к Гришке. Тот уже успел сцепиться языками с соседкой и ее мужем. При виде меня те довольно нервно, но приветливо поздоровались:

— Доброго здоровьичка, Алиса Архиповна! — словно пытаясь уменьшиться в размерах, заискивающе улыбнулась Машка. — Погодка нынче хороша, а? Морозец!

— Угу, — скупо согласилась я, утаскивая Гришку. Это семейство я не слишком жаловала — окромя детей. Дети частенько — к неудовольствию матери — ко мне заходили.

— Рассказывала, что ты меня околдовала и скоро от Дашки уведешь, — тут же сообщил парень. Я подняла глаза на небо, которое радовало сегодня безоблачностью. От заходящего солнца, не встречая преград, разливался оранжево-красный свет. Мороз и правда был трескучий — за тридцать точно. Поэтому, а еще потому, что сегодня большая часть деревни отсыпалась после бурной встречи Нового Года, на улице было пусто. Только вороны каркали, перелетая с ветки на ветку и поглядывая: не пойдет ли кто выносить свиньям ведро, полное вкусных хлебных корок.

— Можно подумать, я первый раз это слышу, — наконец, опустив много непечатных эпитетов, ответила я. — В прошлом году она говорила, что я тебя опоила. А как Митька заболел — так примчалась, чуть не в ноги падала…

— Тьфу на нее, бабу дурную, — тут же отреагировал Гришка, забирая у меня свою метелку чертополоха. — Не обращай внимания…

— Даша-то не заметила твоего ночного отсутствия? — вспомнила я.

Мы быстро шагали по центральной улице, не путаясь по переулкам. Пылающий солнечный диск стремительно опускался за горизонт — опаздываем. Окопаться в доме нужно до наступления темноты, иначе Полуночница почувствует подмену. А так у меня будет время слиться с запахом этого дома.

Подумала и брезгливо передернулась. Чужих ароматов я не любила.

— Не, — отмахнулся тот. — Она крепко спала — умаялась за день: дети, готовка, а потом еще бокал шампанского — и все, никакого снотворного не надо…

Мы открыли дверь выданным Настей ключом. Внутри было тихо, только оборотничий слух различил гудение электричества, да треск остывающих поленьев в печи. Я быстро подкинула еще — не хватало дом застудить без хозяев.

Мы устроились в спальне мальчишек: аккуратно пробрались через нагромождение игрушек и одежды — уборкой они себя явно не утруждали — и устроились на кроватях по обе стороны покрытого изморозью до самых венчиков окна. Даже свет зажигать не стали и потому комната тонула во мраке — солнце садилось с другой стороны дома.

— И как ты собираешься что-то увидеть? — Гришка с ногами забрался на кровать и прислонился спиной к стене — так, чтобы окно оказалось по левую руку.

— Учуять, — поправила я, стараясь не думать о том, что нюх может в не самый подходящий момент «забарахлить». Куницу в лесу я ведь не почувствовала, а должна была… Но, будем надеяться, все пройдет гладко.

Солнце быстро садилось, словно утягивая за собой все краски. Небо темнело.

— Полуночница — неупокоенный дух. Питается слабыми, наводит мороки, не дает заснуть или наоборот — не дает проснуться от кошмара, — в ожидании я решила просветить друга о том, что его ожидает. — Мы такого на кладбище наворотили, неудивительно, что она проснулась. Я должна была об этом подумать раньше…

— И как от нее избавиться? — Гришка был практичен. Научные экскурсы его мало интересовали.

Я помахала перед ним чертополохом.

— Загоним обратно на кладбище и положим на могилу эти ветки. Через них она не пройдет.

— А совсем уничтожить ее нельзя? — с надеждой уточнил парень.

— Я похожа на ведьму? — возмутилась я. — Весной приедет Ника и очистит кладбище…

— А до тех пор неизвестно кто еще из могилы выползет… Может, она тебе по телефону расскажет, что делать, а я займусь? — Гришке явно не давала покоя мысль, что всю зиму придется ожидать опасности неизвестно откуда. После истории с оборотнями он стал очень нервным в этом отношении.

— Ты не ведьмак, — отрезала я, тоже не слишком довольная таким раскладом. — Есть еще один вариант — освятить кладбище. Только нужен священник, хороший священник. К сожалению, последнего мы убили…

Гришка открыл было рот, чтобы высказаться на эту тему, но нас возмутительно прервали. По стеклу что-то проскреблось, а затем на комнату опустилась абсолютная, оглушающая тишина. Словно продираясь через плотный слой ваты, я подползла к окошку, прислонившись лбом к единственному не замерзшему участку в центре. С той стороны уже наблюдали. Темные провалы глаз, облезающая хлопьями обмороженная кожа… Нет, это определенно не Полуночница. Это гораздо, гораздо хуже…

Я прислонилась к стене. Даже глаза прикрыла, словно надеясь, что это поможет. Минута тянулась за минутой, растягиваясь в века.

Тишина схлынула так же, как и пришла — я неожиданно услышала собственное хриплое дыхание, сопение мирно дремлющего Гришки и скрип снега за окном. Нюх тоже вернулся, а вместе с ним — и способность размышлять здраво. Я не на многое способна без оборота, но отпугнуть могу, поэтому, скатившись с кровати, я в два скачка домчалась до дверей и выскочила наружу.

Пусто. Глубокие следы пересекали гладкий наст на огороде и упирались в приличных размеров дыру в заборе — как раз недалеко от тех следов, что вели к дощатой будке. То ли прятаться и не пытался, то ли слишком глуп, чтобы скрываться.

Сердце все еще колотилось где-то в горле, но я заставила себя запереть и эти ставни тоже, после чего, не поворачиваясь спиной, попятилась обратно. И натолкнулась на Гришку.

Повезло ему, что я перекидываться не могу — а не то перекошенной мордой и лязганьем человеческих зубов дело бы не закончилось.

— Придурок! — рыкнула я нервно, поднимая его за шкварник из сугроба. — Я что сказала? Сиди в доме! Не высовывайся!

Впрочем, один плюс был — я, наконец, пришла в себя. Страх прошел, уступив место злости. Я злобно выругалась.

— Я чертополох захватил — во! — Гришка демонстративно помахал передо мной пучком травы, вызвав только тяжкий вздох. — Где эта гадина?

— Гриша… Мы ошиблись, — перебила я, загоняя его обратно в дом. — Это не Полуночница. И чертополох тут, боюсь, не поможет…

И, только вновь заперев дверь и убедившись, что окна тоже везде заперты, я позволила себе озвучить догадку:

— Это отец Дмитрий.

Парень с недоверием посмотрел на меня. На лице мелькнула неуверенная улыбка, словно он еще надеялся, что я пошутила:

— Ты что, Алис… — робко тронув меня за плечо, сказал он со смешком. — Забыла, как ты его… — он изобразил нечто, равно похожее на рубку дров и надевание хомута в виде иконы на инфернальную тварь.

— Забудешь тут, — буркнула я. Нашла на кухне Насти спички и зажгла плиту, брякнув на нее закопченый чайник. — Нет… Здесь другое. Это покойник, Гриш. Мертвый, понимаешь?

Ну как ему объяснить?!

Впрочем, может, Гришка и был неучем, но не дураком. Лицо его вытянулось от удивления. Несколько раз он открывал и закрывал рот, словно пытаясь что-то сказать, затем просто доковылял до стула и тяжело упал на него. Хмуро покосился на меня:

— Как?

— Я об этом не подумала, — повинилась я, усаживаясь напротив. — Мы его закопали, понимаешь… На краю кладбища, в лесочке. Ну кто знал, что он и после смерти не угомонится? Такое редко встречается, но если кладбище утратило святость…

Мы помолчали, заново переваривая эту информацию. Чайник закипел, я плеснула в кружку кипятка, брезгливо кинула одноразовый пакетик. От пережитого внутри словно кусок льда застыл. Меня все еще потряхивало — не столько от испуга, сколько от понимания, как близки были Настя и дети к ужасной смерти. Кстати, о смерти…

— Он, наверное, слишком слаб, — задумчиво произнесла я. — Раз не смог их выманить. Только и сумел, что силы качать. И далеко уходить тоже не может — от нечистой земли. Значит, других жертв можно не опасаться.

— Только если на кладбище никого не занесет, — нервно икнул Гришка.

— Ночью? — хмыкнула я. — Вряд ли. Но ты прав, так это оставлять нельзя… а ну как он все ж таки до Насти или детей доберется? Нажрется и осмелеет.

Гришка неожиданно позеленел, зажал рот руками и метнулся к выходу. Я виновато втянула голову в плечи. Все время забываю, что желудок у него ни к черту и впечатлительность… повышенная.

— И что теперь делать? — спустя десять минут, бледный парень вернулся обратно. Часы показывали половину четвертого утра.

— Копать, — вздохнула я. — Тело надо уничтожить, иначе он так и будет шататься…

— А если еще кто вылезет? — снова завел шарманку Гришка. — Нет, кладбище надо заново святить, вот что. Прошлый священник — отец Пателеймон — еще жив. Вроде бы… В Колосовке живет, это в паре километров отсюда…

— Знаю я, где эта Колосовка, — перебила я. — Вот ты и займешься. А я попытаюсь нашего покойника… упокоить.

Глава 4

Я боялась, что Гришка начнет расспрашивать, но, видимо, с него на сегодня было достаточно «подробностей», так что он ограничился коротким кивком. Дождавшись утра, мы, едва на улице начало светлеть, выбрались из дома. Идти по пустынным, тихим улочкам, залитым серым слабым светом, было приятно — в другое время я то и дело чувствовала на себе чужие взгляды, посторонние запахи, но теперь все еще спали и даже дым из труб уже не заставлял мой нос чесаться.

В доме Гришки горел свет. Покосившись на парня, я поняла, что не избежать разборок. Ожидаемо, в общем-то — какая женщина будет спокойно смотреть, как ее мужчина уходит посреди ночи невесть куда? И появляется под утро в компании встрепанной девицы.

— Вот что, — остановив его посреди улицы так, чтобы из окон нас видно не было, я сурово ткнула его пальцем в грудь: — Ты заканчивай по ночам шляться. Знаю, что помочь хотел, но если Дашка уйдет, ты ж потом сам изведешься. Не теряй шанс на нормальную семью, понял меня? Я без такой охраны перебьюсь, ничего со мной не случится, а вот ты…

— Да понял я! — хмуро перебил он, явно разрываясь между совестью и чувством долга, коим он, видимо, оправдывал наши ночные походы. — Только… Может, ты хоть участкового с собой возьмешь? Мало ли что…

— Вот именно, — отрезала я, бесцеремонно толкая его к дому. — Мало ли что. Так что лучше я сама…

На том и расстались. В утреннем затишье снег под ногами хрустел просто оглушительно — звук разносился далеко вдоль зыбкой границы света и тени, особенно на мосту, где я на минутку застыла, тревожно оглядывая окрестности. Но все, вроде бы, было спокойно.

Дом за ночь успел остыть, так что, войдя, я первым делом подкинула дров. Настя, укрывшись одеялом до самого носа, спала на печи, дети — валетом в спальне, куда я тихонько прикрыла дверь, чтобы не разбудить. Дыхание их было спокойным, размеренным — сон глубокий. Вряд ли они проснутся, вздумай я тут на балалайке играть. Но все же… Оборотни могут передвигаться абсолютно бесшумно, чем я и воспользовалась. Первым делом отправилась в сарай, где тоже подкинула дров и задала корма всей живности. Корова следила за мной с ленивым любопытством, помахивая хвостом и жуя жвачку. Затем переместилась на чердак в сарае, скинув вниз один из заготовленных тюков с сеном, после чего обновила дорожки, слегка присыпанные снежной крупой, и только когда окончательно рассвело, вернулась в дом.

После нервной ночи организм мой требовал чего-то более существенного, чем привычная гречка или вареная картошка, да и ребятню хотелось порадовать — все же натерпелись из-за моей, между прочим, невнимательности. Не будь я настолько беспечна, давно бы заподозрила неладное в столь странной бессоннице. Так что я занялась приготовлением сырников. Шкварчание масла на сковородке, мои тихие перемещения по дому и вкусный запах сначала разбудили Настю — одеяло зашевелилось и женщина села на печи. Выглядела она гораздо лучше, хоть и стеснялась своего «затрапезного» по ее выражению, вида.

— Я бы удивилась, если бы ты проснулась с макияжем и прической, — грубовато фыркнула я, не отвлекаясь от сковородки. — Иди, умывайся, да садись за стол. Разговор есть…

Я полагала, что новость о необходимости переночевать еще одну ночь вне собственного дома ее расстроит, но, похоже, добилась прямо противоположного эффекта: на бледных губах женщины мелькнула улыбка.

— Я… — заметив мое удивление, она виновато вжала голову в плечи. — Ты не подумай плохого, Алиса! Просто… Хорошо у тебя. Тепло. Уютно. И мальчишки вон до сих пор спят… — она кивнула в сторону закрытой двери и неловко пожала плечами. — Я давно их такими спокойными не видела. Тот дом, в котором мы живем, мне от свекрови достался. Мы раньше с ними жили, на том конце села, а когда муж умер…

Я поджала губы, без слов догадавшись что произошло, когда умер ее муж.

— Этот дом еще от матери свекрови остался, пустовал долго, — продолжила Настя, теребя в руках кусочек остывшего сырника. — Понятно, наверное, почему — кладбище под боком, кто тут жить захочет? Только у меня и выбора не было…

Она вздохнула, затем, словно взяв себя в руки, передернула худыми плечами:

— Дом, может, и нормальный, а только я к нему никак привыкнуть не могу, понимаешь? Неуютно мне, муторно. Может, это я такая мнительная, конечно. Люди и в худших условиях живут, а мне и жаловаться не на что — хозяйство, мальчишки здоровы, работа есть — не у каждого в деревне, между прочим… — она говорила, словно убеждая саму себя. Я ее понимала. Мне было не понаслышке знакомо чувство неприкаянности в собственном доме. Не в последнюю очередь поэтому я здесь и оказалась…

— Ты, наверное, дурочкой меня считаешь? — неожиданно спросила женщина.

— Я считаю, что человек должен жить там, где ему хорошо, — суховато ответила я, выкладывая на тарелку последние сырники. — Вот что… Побудь пока у меня. Поживете пару дней, отоспитесь, в себя придете, за скотиной присмотрите, а уж ваших кур я как-нибудь покормлю. А там… Посмотрим, в общем. Пей, пей чай — сама собирала…

Следовало разобраться с покойником. При одном только воспоминании о живом трупе меня начинало потряхивать — не то от прошлого испуга, не то от злости. Ишь, повадился! Я тебе покажу, как исподтишка пакостить и силы тянуть…

Кстати, о силах. Я собиралась нанести на могилку отца Дмитрия ответный визит. Днем, естественно — ночью-то я вряд ли буду на что-то способна без второй ипостаси. Поэтому, оставив Настю с проснувшимися мальчишками, я вымелась во двор в поисках канистры с бензином, что хранилась в сарае. Лопату и чугунный двухметровый кол пришлось взять со двора у Насти — иначе мое путешествие через деревню выглядело бы весьма занимательно. Второго января деревня выглядела лишь немного более живой, чем вчера, когда я до самого вечера не встречала ни одной живой души. Шагая мимо Гришкиного дома, я хотела было зайти, но передумала — вряд ли Даша будет рада моему появлению.

Днем Настин дом выглядел еще более неприглядно, чем ночью. Как-то сразу становилось понятно, что мужчины в нем давно уже нет — забор кое-где покосился, крышу не мешало бы перестелить, а одна из стен старого сарая не падала только благодаря подпирающему ее бревну. Понятное дело, мальчишки и женщина — много ли они могут?

Я невольно задумалась о собственном жилище. Лет ему уже немало, пол в сенях прогнил, того и гляди — проваливаться начнет, да и в самом доме не мешало бы перестелить, крышу бы обновить, а стены следовало утеплять лучше: с наступлением холодов как-то сразу стали видны все недоделки, на которые я не обратила внимания летом и не успела осенью. Печь топила хорошо, но много тепла уходило втуне — под крышу, которую весной наверняка придется перестилать заново, если я не хочу, чтобы первым же дождем мне испортило все заготовки. То же самое и с погребом — утеплять нужно было лучше! Но я больше была озабочена заготовкой припасов, а вот о том, как их сохранить зимой — не подумала…

Идти к кладбищу решила не по дороге, а по проторенной отцом Дмитрием тропе. Видно, не раз и не два сюда наведывался — идти было легко, главное, чтобы никто меня не заметил…

Заходя на кладбище, я невольно начала прислушиваться и вглядываться в окружающие снежные холмики с торчавшими из них крестами, на которых с хриплым карканьем переругивались вороны. Вот ведь — привыкли на дармовщинку! То яичко кто помянуть принесет, то блинчик. Потому, заметив меня, они слетелись с окрестных деревьев, явно предвкушая поживу. И были жестоко разочарованы, шарахнувшись от мелькнувшей в воздухе лопаты.

— Кыш, пропасть! — скорее подбадривая себя, шикнула я. Кладбище было подозрительно спокойным. Я бы даже сказала — слишком спокойным, учитывая открывшуюся информацию. Для очистки совести я обнюхала на своем пути каждую могилку и внимательно осмотрелась: нет ли еще где проторенных тропок? Не знаю, как там с магией, а только физику даже потусторонние силы побороть не могут. Если есть тело, оно оставит в снегу отпечаток.

Но между могилами только переметало поземку, закрывая птичьи следы.

Немного успокоившись, я двинулась дальше, но уже через пару шагов застыла в недоумении. Следы вели не к лесочку, где осенью мы с Никой так неосторожно выбросили тело отца Дмитрия, а прямиком к часовне.

Я озадаченно почесала нос. До сих пор религиозной нечисти я не встречала, но, с другой стороны — он ведь при жизни был священником… Может, после смерти его к альма-матер потянуло?

Нет. С трудом отогнав видение мертвеца, прикладывающегося к иконе, я мотнула головой. Глупости. Быть такого не может…

Заинтригованная, я прошла по следам и замерла. Глубокие отпечатки ног вели к часовне, добирались до крыльца со свежим следом от двери на снегу… И возвращались обратно уже четкими отпечатками хороших таких рифленых подошв — их было хорошо видно и они вились по кое-как расчищенной центральной тропе прямиком к приоткрытым воротам.

Столь дисциплинированных мертвецов я еще не знала.

Покосившись на часовню — стоило бы зайти, посмотреть, что там внутри творится — я все же решила сначала успокоить свою совесть. Дабы не привлекать лишнего внимания, вышла из ворот и обогнула кладбище по дуге, ссыпавшись в кювет напротив лесочка, где предполагаемо обитал мертвец. Валенки тут же набрали снегу, путь больше напоминал траншею, но я, словно Гендальф, упрямо прокладывала себе путь через Мглистые горы, костеря себя нехорошими словами. Нашли, где труп прятать… Нужно было, конечно, похоронить по-человечески, но мы с сестрицей тогда были просто не в состоянии этого сделать и потому лишь присыпали осенними листьями пополам с колючим первым снегом, собираясь вернуться сюда позже.

И не вернулись.

Редкий лесок, больше заросший кустами гибридной смородины и низкой дичкой, не располагал к любопытным носам — он рос сразу за территорией кладбища, но путь к нему преграждал небольшой овражек — очевидно, кем-то искусственно выкопанный, дабы отводить воду весной, чтобы теща не всплыла. Пробравшись по нему, я выкарабкалась в кустах, продралась сквозь них, исцарапав лицо, и возмущенно уставилась на абсолютно нетронутый снег. Опавшие ягоды дикой яблони россыпью лежали на гладком холмике — сразу было видно, что никто и не думал оттуда выкапываться.

Ничего не понимаю.

Испытывая облегчение пополам с недоумением, я тревожно покосилась на низкое солнце — время только подбиралось к полудню, но бледный маленький диск уже ощутимо клонился вниз, хотя с декабря день успел прибавиться. Не люблю зиму. Семичасовой световой день из которого по два часа занимают рассвет и закат угнетал меня. Зима была бы идеальным временем для всяких тварей, на дух не переносивших солнце, если бы не сковывающий все живое холод.

Поэтому следовало торопиться, если я все же хочу успеть до темноты.

Решительно развернувшись, я, со всем инструментом наперевес, двинулась обратно.

Путь занял меньше времени, чем трусливое топтание на крыльце часовни. Заходить внутрь не хотелось — едва я подносила руку к ручке двери, как кончики пальцев начинали зудеть от воспоминаний. Я до сих пор иногда ощущала запах собственного паленого мяса и адскую боль, от которой мутнело сознание. Не знаю, что бы со мной было, если бы не Ника — может, и без рук бы осталась…

Но стоять на морозе тоже глупо. В конце концов, это просто иконы. Я даже не буду к ним подходить.

Выругавшись для поднятия боевого духа, я осторожно, не снимая на всякий случай варежек, приоткрыла дверь и принюхалась. Пахнуло холодом застывших камней, старого ладана и… человеческим запахом.

Уже смелее я заглянула внутрь. Очевидно, не только мне показалась хорошей идея устроить из церквушки гардеробную — на скамье лежал растрепанный пук соломы (в котором я с удивлением опознала самодельный парик), драный, поеденный мышами тулуп и такие же валенки. Рядом сиротливо приютилась кружка с отколотой ручкой, в которой обнаружилась разведенная с жиром зола.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

Я ошарашенно прислонилась к косяку, с намеком на обвинение обратившись взглядом к спокойно стоявшим на своем месте иконам. Те остались безмолвны и равнодушны к творящемуся в округе безобразию.

И кому же, интересно, нужно руки поотрывать за такие «шуточки»?! Я чуть не поседела, увидев размалеванную харю через замерзшее окно! А ведь могла бы догадаться — сама этот фокус проделывала, правда, в воспитательных целях…

Тут мне пришла в голову другая мысль, от которой ноги стали ватными: а если бы я выскочила из дома чуть раньше и наткнулась на этого… ряженого? Я ведь всерьез собиралась ему голову откусить…

Ох, что-то мне нехорошо…

Наощупь нашарив ручку двери, я вывалилась наружу, дыша ртом, как загнанная собака. Хорошо, что сумерки уже опустились на землю, никто не увидит, как я, шатаясь, бреду к воротам.

Это была вторая моя ночевка в доме Насти — я объявилась там уже после наступления темноты, потому что сама Настя настояла на том, чтобы я все-таки поела, впервые за весь день добравшись до собственного дома. Она вновь смущалась и краснела, извиняясь за десяток использованных картофелин и выскобленную до блеска печь, обещая вернуть первое и отмыть остальное. Каюсь, я тайно порадовалась — у самой руки не доходили. Впрочем, превращать ее в домработницу в мои планы не входило. Выяснив, что Машка сегодня не появлялась (к чему бы это?), а Настины мальчишки пропадают на горке, я закинула в себя тарелку жареной картошки с солеными грибами, обильно вымоченными в домашней сметане, и почувствовала, что не так уж и хочу возвращаться в пустой дом на окраине, дабы проучить шутника. Впрочем, была и другая проблема — нечисть на кладбище не поднимается, это плюс, но бессонница-то никуда не делась! Если дело не в детях и не в матери, тогда в доме? Следовало осмотреть его повнимательнее.

С этой установкой я и вернулась обратно. Дом был тих, темен и пуст — казалось, он даже стоит дальше, чем все остальные дома в ряду, словно бы брезгливо от не отшатнувшиеся. Фонари горели только на центральной улице, а здесь, на самой окраине, белоснежный снег отражал свет луны. Эту идиллию не нарушили даже окрестные собаки, хотя обычно заходились брехливым лаем, едва учуяв мой запах. Я с некоторым запозданием осознала, что уже давно не слышу этого привычного звукового сопровождения. Черт возьми — даже собаки перестали чуять во мне зверя!

Коровы и свиньи тоже — пока я в ускоренном темпе управлялась, стараясь успеть до того, как крепчающий мороз запустит свои ледяные щупальца под куртку, они флегматично смотрели на меня и больше были озабочены наличием еды в кормушках, чем оборотнем в двух шагах от них.

Леший знает что!

В дом вернулась изрядно замерзшая. Затопив печь и поставив на огонь закопченый чайник, я остановилась посреди кухни, окидывая взглядом комнаты. Так. Не проклятие, не наговор, не сглаз — это я бы сразу почувствовала. Дом был чист — неухожен, но чист. Впрочем, домового в нем тоже не было, что печально.

Я вздохнула, вспомнив, что у меня та же проблема. Как завести в доме домового? Ладно, это может подождать…

Что еще может быть?

В поисках причины я обошла все комнаты, обнюхав углы, шкафы и вещи. Нашла сигареты (видимо, Настя украдкой от детей курила), мужские, давно не ношеные, но висевшие в платяном шкафу рубашки (очевидно, умершего мужа?) и заметенные под кровать осколки разбитой кружки — у мальчишек. Все не то, не то…

Задумчиво вертя в руках один из осколков, я пыталась отыскать разумные варианты, но ничего не находила, как вдруг…

Слабый, едва уловимый запах — хвоя, долго простоявшая на морозе и занесенная в дом, пахнет примерно так же, потому я поначалу и не обратила на него внимания — в зале стояла украшенная бумажными фонариками елка, ее аромат перебивал все остальные, да и похожи, очень похожи…

Я сунула голову под кровать и застыла над осколками кружки. Кто-то, видимо, разлил чай и не слишком хорошо вытер — среди фарфоровой крошки лежали остатки заварки и усохшие мелкие, красновато-оранжевые ягоды. Осторожно выудив одну из них, я растерла ее между пальцами — по комнате разлился слабый хвойный запах с примесью кислинки.

И кто же это у нас такой… заботливый?

После тщательного обыска кухни нашелся небольшой холщовый мешочек, туго перетянутый шнурком. Судя по всему, из него не единожды набирали заварку — то-то я удивилась, возле раковины стоял заварочный чайник, но в буфете только пакетированный!

Степная малина, хвойник, кузьмичева трава — названий много, суть одна. Я с ней была знакома не очень хорошо — у нас она редко встречалась, разве что по берегам рек, на песчаных или меловых отвалах. Само по себе растение почти незаметно — серовато-зеленые, похожие на трубочки для питья, ветки, с красно-оранжевыми кислыми ягодами. При правильном использовании помогает от бронхита, желудочных болей, только больно капризна — при малейшей термической обработке большую часть своих чудесных свойств она теряет, приобретая взамен много отрицательных. Например, иногда начинает действовать как адреналин. Ничего удивительного, что дети не спали… Похоже, недавно переболели — вот Настя и решила их лечить народными методами… Интересно, где только взяла?

Успокоенная так легко разрешившейся проблемой, я махнула рукой на все остальное и завалилась спать — прошлая бессонная и нервная ночь меня изрядно измотала, а сегодняшние хождения по продуваемому кладбищу только добавили. Забравшись на диван в зале, я заснула под свисающими еловыми лапами.

День начался весьма размеренно — отменно выспавшись, я, прихватив мешочек с травой, довольно устремилась на свою половину деревни. Утро было пасмурным, шел крупный, тяжелый снег, а оттого — было значительно теплее, чем вчера, что не могло не радовать. То ли вчера я слишком промерзла, то ли просто устала, но сегодня вопрос о ночном госте, прикрывающимся славой живого мертвеца казался мне очевидным. Стоило наверное навестить нашего… писателя. Очень уж его россказни совпали по времени с появлением этого шатуна. Лениво размышляя над местью и прикидывая варианты, я завернула к Гришке, но того дома не оказалось — он еще вчера уехал в Осинкино, куда должны были подъехать охотники. Каюсь, я совершенно об этом забыла — не до того было. Зато теперь, когда оказалось, что никакой нечисти, окромя меня в деревне нет, настроение мое значительно улучшилось. Глупостью показались и предостережения Ники — если бы что-то было, мы бы об этом уже знали.

Так что остаток дня я посвятила Насте и ее мальчишкам — оказалось, мешочек с травами ей дала свекровь, когда сыновья заболели. Не думаю, что сделано это было со злым умыслом, но я все же посоветовала ей ничего у женщины больше не брать.

— Если что, приходи к Глаше или ко мне, — провожая их обратно домой, посоветовала я. — Я помогу. И вот еще… Я тебе скоро помощника пришлю, по хозяйству… Стену починит, печь, если еще какие поручения есть — ты не стесняйся, его проси. Он давно мечтал погрузиться в деревенскую жизнь!

Подготовив тем самым плацдарм для осуществления возмездия, я, предвкушающе ухмыляясь, потратила остаток вечера на уборку в собственном доме, пропахшем чужими запахами. Выволокла наружу покрывала, перемыла тарелки, составила на место склянки с зельями, выудила с чердака кота, клятвенно пообещав прекратить поток детей в наше жилище. Сокрушенно покачала головой над миской с прокисшим молоком трехдневной давности — еще прошлогодним. Ну, какой домовой согласится на такие условия?

Придирчиво пересчитала кур — все были на месте, хотя, после тщательного обнюхивания, выяснилось, что куница мою территорию все же посещала — ее запах я чуяла возле сарая и вокруг дома. Внутрь она не совалась — не то боялась людей, не то кота, бдительно обновлявшего метки.

Машка объявилась на следующий день, словно почувствовав, что власть в доме снова вернулась в мои руки. Заявилась она с раннего утра — щеки пунцовели от холода и покрывавшего всю мордочку диатеза. В уголках губ виднелся шоколад. Заметив мой священный ужас, она выудила из кармана надкусанную шоколадку и протянула мне:

— С Новым Годом!

— Спасибо… — пробормотала я, забирая лакомство и пряча его на верхнюю полку, подальше от ее глаз. Я бы предпочла получить на Новый год что-то более здоровое в качестве подарка. — Ты себя в зеркало видела?

— Так выглядит счастливый ребенок! — заявила девица, явно кого-то цитируя. Брякнувшись за стол, она подтянула к себе миску, в которой я толкла отобранные у Насти ягоды степной малины — собралась сделать энергетик — и звонко чихнула. Порошок красным облаком повис в воздухе.

— Вот что, — решительно забрав у нее миску, я поставила вместо нее кружку с чаем и склянку с чистотелом. Рядом лег кусочек ваты. — Приводи себя в порядок и в таком виде ко мне больше не приходи. Разве можно столько сладкого есть, ты ведь не поросенок!

И не ребенок, к слову…

— Дядя Сережа сказал, что на каникулах можно! — насупилась давно окончившая школу девчонка. Я отвесила ей легкую затрещину и спросила:

— Что еще можно на каникулах, по мнению дяди Сережи? Ты с ним Новый год отмечала?

— Не, — беспечно отмахнулась девица, зависнув около зеркала с ваткой, смоченной в чистотеле. Она брезгливо кривясь, поднесла ее к подбородку и внезапно заверещала, как резаная. — Жжется!

Пришлось бросать все и брать дело в свои руки. Сделав Маньку похожей по цвету на крокодила, я усадила ее толочь ягоды, а сама полезла в погреб, проводить ревизию, параллельно ведя расспросы.

— А где тогда три дня шаталась? Я уж думала, заболела…

— Ну так у дяди Сережи же! — как маленькой, пояснила мне она. — Его бабка в Новый год выгнала, а утром он за мной зашел — мы в магазин пошли, потом на утренник в клуб, потом в снежки играли, потом…

Выслушав всю трехдневную эпопею в обстоятельном изложении Машки, я просто поразилась. Программа была подходящей для ребенка-первоклассника. Или для великовозрастной девицы, у которой ума, как у того ребенка. Вопросов — как и претензий — к писателю накопилось немало. Я не слишком-то верила в добрые сказки о дяде-крестном, а потому задалась логичным вопросом — зачем? Зачем великовозрастному мужику возиться с дурехой, которая еще в куклы играет?

Впрочем, один положительный момент в рассказе Машки был: я узнала, где наш горе-писатель обретается.

— От церкви разрушенной налево повернете, а потом во второй переулок, — наставляла меня девица, даже не поинтересовавшись зачем мне такие сведения.

Выпроводила я ее уже ближе к вечеру. Посмотрела в окно, обнаружила, что снег все еще идет и нехотя взялась за лопату. Писатель никуда не денется, а если не расчистить тропинку сейчас, завтра я могу так легко из дома не выйти.

Тем более что месть — блюдо, которое лучше подавать холодным. Парик, драный тулуп и валенки я оставила в Церкви, решив подобрать себе более подходящий инвентарь и теперь рылась в вещах, оставшихся от бабки в поисках нужного.

Завтра, если все пойдет как нужно, рыбка должна заглотить наживку — не зря же я сегодня полдня убила на то, чтобы заложить в дырявую Машкину голову нужную информацию. Нечистью, значит, интересуемся? Рассказы пишем? Ну так я тебе устрою… представление!

И главное — как удачно все сложилось! Седьмого января, аккурат на рождество, я натянула поверх теплых штанов и свитера просторную белую ночнушку из бабкиных запасов (в свое время оставила на тряпки — плотная хлопковая ткань, не то что современные!) и, с трудом натянув поверх тулуп, выдвинулась в ночь. Машка сегодня сидела с бабкой, так что ненужных свидетелей быть не должно.

По улице, перебегая от одного дома к другому, метались небольшие группки людей, то и дело слышался веселый смех и дружные песни — колядки были в самом разгаре. Я раньше думала, эта традиция давно приказала долго жить: в городе тебе не то что дверь в квартиру не откроют, так даже и в подъезд не попадешь, а за песни под окном могут и полицию вызвать. Но здесь каждый знал друг друга в лицо и потому безбоязненно открывали двери. Чужака бы заприметили сразу — о том же писателе уже на третий день знала вся округа. На меня особо внимания не обращали, да и по центральным улицам я не ходила, скрываясь в тени переулков. Словно специально, месяц сегодня светил особенно ярко, желтый, как головка сыра, объеденная мышами. Это могло слегка подпортить планы, но я надеялась, что у писателя не такое хорошее зрение…

Он нашелся там, где я и предполагала — ходил кругами у незамерзающей заводи в сотне метров от хутора. Летом я любила там купаться — местные сюда не заходили, предпочитая песчаную отмель на том берегу. Здесь же со дна били ледяные ключи — мало удовольствия. К тому же в заводи жила русалка. В реке они тоже были, как я уже успела убедиться, но местных не трогали.

Писатель, видимо, обретался тут довольно давно, судя по лиловеющему носу. Вчера тоже приходил — Машка была убедительна. Два дня назад я рассказала ей сказку. О несчастной любви и сбежавшем любимом, о юной девушке, так и не узнавшей первого поцелуя. И с горя утопившейся в реке. Теперь, говорят, она ждет своего любимого и того, кто решится поцеловать ее, щедро одарит — покажет клад, зарытый еще при Екатерине.

На самом деле история была почти правдива — я подозревала, что живущая в заводи русалка и есть та девушка, что несколько лет назад утопилась, когда ее парень сбежал в город искать лучшей жизни. Да и часть про клад тоже вполне могла быть правдой — русалкам ведомы подземные пути, они многое видят, так почему бы и не сокровища? Другое дело, что земные тревоги их больше не интересуют — питаются они по большей части человеческими эмоциями, тянут их исподволь, но не брезгуют и мясом.

Именно по этой причине обращаться к сверхъестественным силам я не собиралась, зорко наблюдая из-за кустов, чтобы писателя, не дай бог, не съели. Но то ли русалки зимой опускались на глубину, то ли впадали в спячку — кто их, тварей подводных, разберет? — но к Сергею так никто и не вышел. Он промаялся у заводи всю прошлую ночь, словно неупокоенный дух и сегодня тоже пришел. С лопатой.

Мерзко хихикая, я попрыгала на месте, согреваясь. Писатель для согреву носил с собой фляжку коньяка, а потому к прошлому утру уже едва волочил ноги и весьма насторожил участкового, ранним утром вернувшегося из рейда по соседним деревням. Я в момент их теплой встречи едва успела нырнуть за деревья. Впрочем, Алексей Михайлович останавливать Сергея не стал — проводил глазами его вихляющий путь от моста и, чуть нахмурившись, отправился к себе.

Вчера я, дабы подогреть энтузиазм исследователя сверхъестественного, подкинула в ботинок Сергея старую, покрытую налетом золотую сережку. Очевидно, утром он ее нашел, потому что сегодня явился готовый копать до посинения.

Отлично.

Поудобнее устроившись в кустах недалеко от заводи, я нетерпеливо посмотрела на небо. Время подбиралось к полуночи, народ массово повалил на улицу, фляжка опустела наполовину — надо начинать.

В льющемся с неба болезненно-желтом свете одинокого месяца на берег выбралась юная девушка. Белое платье чуть колыхалось на ветру, облепляя тонкую фигурку, но еще белее была ее кожа — словно снег, она искрилась в свете звезд. Длинные серебристые волосы закрывали ее лицо, словно водоросли.

Писатель примерз к пеньку, на котором весьма удобно устроился. В широко раскрытых глазах плескался коньяк пополам с жаждой наживы и каплей вожделения.

Девушка, словно присматриваясь, обошла его по широкой дуге и, остановившись на той стороне заводи, едва слышно спросила:

— Ты мой любимый?..

Вид у нее был при этом до того несчастный, что и камень бы прослезился. Сергей сделал пару эпилептических кивков и потянулся за лопатой.

— Любимый… — девушка чуть улыбнулась — светло, нежно, от чего на душе у исследователя заскребли кошки. Боясь пошевелиться, он наблюдал, как она приближается, обходит его сзади, нежно обвивая холодными, ка лед, руками и едва не скончался от ужаса, когда щеки коснулись влажные губы: — Хочешь, навеки будем вместе? Найди мои серьги! Тело мое не нашли, но мать приданое в гроб положила… Там они. Среди монет золотых и камней драгоценных… Найдешь — будем вместе! Могила моя в центре кладбища, у часовни…

Дальше рассказ обрывался — по версии Сергея оттого, что русалка его усыпила, по моей — оттого, что к коньяку я добавила нужной настойки…

В любом случае, спящего нужно было дотащить до реки — там как раз подростки с горки катались, они его найдут…

Инфернальная девица, пыхтя от натуги, подхватила под мышки весьма упитанного писателя и с хаканьем столкнула его с пологого берега. Спящее тело подкатилось прямиком под ноги скатившимся с горки девчонкам. Грянул хоровой визг.

Я поспешно скрылась в кустах и, едва не убившись о подвернувшуюся под ноги лопату, отправилась домой — смывать белую гуашь, позаимствованную у Ксюшки, вымыть натертые золой волосы и переодеться во что-то более нормальное.

Следующее утро выдалось на редкость щедрым на события.

Во-первых, началось оно с визита Машки. Пока я умывалась, обнаружив на лбу остатки гуаши, девица готовила завтрак, абсолютно освоившись в моем доме, и рассказывала последние сплетни.

— А дядя Сережа правда русалку видел! — с придыханием вещала она. — Едва жив остался! Близняшки Крупицины его нашли ночью, на реке — бледного, совсем языком, говорят, не ворочал… Они его к теть Глаше отвезли на санках, а сами на реку больше — ни ногой! А утром я как услышала — и к нему! А он говорит, скоро, Мань, будем с тобой богаты, как срезы!

— Крезы, — походя поправила я, стараясь не слишком сильно ухмыляться. — Это царь такой, у которого денег много было…

— До революции у всех деньги были — так бабка говорит… — вздохнула Машка. И тут же воспряла духом: — Ну ничего, вот найдем клад и я бабке шубу куплю — не хуже тогдашних…

— Клад тот проклятый, Мань, — осадила я ее. — К нему только мужчина прикасаться должен. Пусть твой дядя Сережа сам за ним идет, а ты лучше дома посиди, с бабкой… Иначе ничего не найдете.

— А откуда вы все знаете, теть Лис? — повисла она у меня на шее, смотря влюбленными глазами. Усмехнувшись, я щелкнула ее по носу:

— Ну ты ж слышала, что про меня говорят… В книгах прочитала специальных… Ведьминских.

— А мне можно? — тут же привязалась девица.

Еле отбилась.

Тем же вечером я, натянув на себя все ту же ночнушку, отправилась вершить правосудие. Лицо в гуаши (правда, проплешинами, потому что баночка оказалась маленькой, не на все хватило) спрятано под капюшоном куртки, подол ночной рубашки подвернут так, чтобы не было видно — не хватало еще привлечь ненужное внимание местных.

Уже подбираясь к кладбищу, я заметила возле часовни свет и ускорила шаг. Сомнительно, конечно, что писатель быстро управится, что неизвестно, как долго он уже копает. Рано или поздно может что-нибудь заподозрить…

На самом деле возле часовни могил не было — все они расходились полукружьем на расстоянии пяти метров, но для такого дела я позаимствовала крест с могилы своей бабки, воткнув его в снег недалеко от задней стены. А что, бабки в могиле все равно не лежало, так что вроде как я ничего не осквернила… Наверное. Впрочем, ладно.

Моим глазам, едва я подобралась ближе, предстала чудесная картина: на месте предполагаемой могилы был разожжен костер, вокруг которого трусил писатель, не то пытаясь согреться, не то исполняя ритуальные танцы. Его тень зигзагами плясала на стене, навевая мысли о первобытной оргии. Этому впечатлению способствовала какая-то невнятная песенка, раздающаяся с его стороны. Сбросив тулуп, я, пользуясь белой ночнушкой, как идеальным камуфляжем, проползла поближе, скрывшись за одним из осыпающихся памятников. Обнаружила, что напевает он нечто вроде «…и вот я собрал свои кокосики, кокосики…» и уже безо всякой жалости самозабвенно взвыла, задрав голову к скрывшейся за тучами луне.

На кладбище воцарилась абсолютная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском веток в огне. Высунув голову из-за памятника, писателя я не обнаружила, зато в окне часовни мелькнул огонек.

— Боишься, зараза… — прошипела мстительно, уже спокойно вылезая из своего укрытия. Потушила костер, периодически подвывая, чтобы ему не пришло в голову даже нос высунуть наружу, подобрала лом и лопату (себе оставлю!) и отправилась к крыльцу — продолжать спектакль. Жажда мщения во мне победила разумное, доброе и вечное окончательно.

— Сережа… — от количества меда в голосе меня передернуло. Добавив инфернальности, я продолжила, поскребываясь в дверь: — Сереженька… Выйди, любый мой… Не бойся…

Из-за двери раздалось тонкое подвывание. Скрипнула скамья, придвигаемая к двери.

— Выйди, соколик… — вышло хрипловато, от непривычных моему голосу ласковых интонаций, пришлось откашляться. — Выйди, родной, холодно мне на земле, согрей ластушку свою…

— Сгинь, нечисть! — глухо раздалось из часовни. Голос писателя заметно дрожал, очевидно, столь близкое знакомство с любимой в его планы не входило.

Я задумалась. Продолжить выколупывать лаской или обидеться? Все ж таки русалка тоже женщина… Была, когда-то.

— Что же ты, Сережа, не ласков… — угрожающе проскребла ногтями по деревянной двери, на пробу дернула — не сильно, а то не дай боги еще откроется. — Не привечаешь суженую свою… Или не люба уже? А коли не люба, так зачем серьги мои взял?

— Не брал я ничего! — судя по интонациям, писатель был близок к истерике. Я зловеще ухмыльнулась.

— Врешь, Сережа! — откровенно прорычала я, дергая дверь. Та не поддавалась, но я была настойчива. — Чую золото свое! Чую!

Дверь затряслась от моих усилий, но не поддавалась, заставив всерьез задуматься о дальнейших действиях, но тут в разыгравшуюся на фоне могил драму включился третий актер, после чего жанр сменился:

— Алиса Архиповна… Могу я вас отвлечь от этого, несомненно, важного занятия? — предельно любезно раздалось за спиной.

Я вжала голову в плечи и попыталась локтем стереть с лица гуашь. К сожалению, она пристала намертво.

— Конечно, участковый… — обреченно пробормотала, разворачиваясь к нему лицом. Ей богу, уж лучше б я реального мертвеца встретила…

Глава 5

Повисла неловкая пауза, во время которой участковый внимательно изучал мой облик, словно пытаясь найти в нем какое-то рациональное зерно. Это качество я в нем любила — любой другой бы уже отбросил мой клоунский наряд как несущественный, приступив, собственно к главному вопросу: какого лешего тут творится?

Любила, но в данный момент желала бы провалиться сквозь землю.

Участковый любезно, под виноватое молчание, помог мне встать на ноги, кинув выразительный взгляд на задравшуюся ночнушку, из-под которой торчали валенки с заправленными в них теплыми штанами.

Тактично постучал в дверь:

— Сергей Ильич, это Алексей Михайлович. Как вы там?

Я издала нечто, равно похожее на свист закипающего чайника и шипение готового изрыгать пламя дракона, но участковый поднял руку, призывая меня к молчанию и прислушался к тому, что происходит за дверью.

— Можете выходить, ничего страшного тут нет, слышите меня? — снова воззвал он самым любезным из голосов.

Спустя минуту из часовни послышался шорох и слабый голос уточнил:

— А… Где?..

— Здесь! — бодро отрапортовалась я, заставив писателя, судя по звуку, навернуться через скамью.

— Алис-са Ар-рхиповна! — прорычал участковый. — Вы уже изрядно развлеклись, может, хватит? Что вы тут устроили? У вас что, инстинкты, как у сторожевой собаки — всех чужих доводить до инфаркта? Впрочем, придержите свою историю, сейчас вызволим нашего гостя и разберемся… Сергей Ильич, нет здесь никого, кроме меня и Алисы Архиповны! Она пошутила… И сильно извиняется!!!

На то, чтобы выманить писателя из часовни ушло около получаса. Я за это время успела найти сброшенный ранее тулуп и теперь стояла, опираясь на трофейные инструменты, ехидно поглядывая на Сергея. Бледный, взъерошенный, он походил на упитанного воробья, который неожиданно понял, что лежавший на подоконнике кот всего лишь небрежно брошенное хозяйкино боа.

— Вы! — после минутного подбора эпитетов определился он. Голос был севший, дрожащий, но полный возмущения. Остатки волос, обрамлявшие блестящую в свете луны лысину, встали дыбом. — Да я… Я вас засужу!

— Сначала сами объясните, что делали ночью на кладбище, — раздраженно осадил его Алексей Михайлович, становясь между нами во избежание драки. — Вперед, быстрым шагом! И вас, Алиса Архиповна, это тоже касается!

— А я при чем? — возмущенно пробурчала я, но подчинилась. Участковый забрал у меня лопату, лом и зловеще пообещал:

— В участке расскажете…

Утро мы встретили, отчаянно переругиваясь. Оскорбленная до глубины души мелочностью участкового — посадить меня за решетку, да еще вместе с этим… этим гробокопателем, я, скрестив на груди руки, стояла, буравя злобным взглядом писателя. Тот несчастно сжался на единственном стуле, стараясь не смотреть в мою сторону. Алексей Михайлович, сидя за столом прямо напротив решетки, сложив пальцы домиком, уперся в них подбородком и устало подытожил:

— То есть вы решили осквернить могилу ради пары золотых серег? Или вы ему еще что-то наобещали?

— О..! — закатила я глаза.

— На кой…ляд? — пропустив все непечатное, спросил он.

— В целях воспитания, — лаконично сообщила я, заставив писателя возмущенно подпрыгнуть:

— Воспитания? — взвизгнул он. — Да я чуть там от страха не помер!

— А нечего ночами по кладбищам шастать, людей мертвецами пугать! — не осталась я в долгу. — Можно подумать, я была счастлива, твою харю через стекло видеть!

— СТОП! — гаркнул участковый. Мы недовольно замолчали. — А вот с этого места поподробнее…

— Гришка сказал, что он слухи распускает, будто на кладбище живые мертвецы поднимаются, — терпеливо пояснила я. — Вот мы и решили проверить. Заночевали у Насти, у нее окна на кладбище выходят, а тут этот… шутник… решил, что просто ходячих мертвецов ему мало, надо натуральности добавить — нарядился, как пугало огородное, харю в саже измазал и пошел мальчишек ее пугать. У меня самой чуть сердце не остановилось! Хорошо еще, я потом в часовне костюмчик нашла… — не сдержавшись, я пнула стул, на котором угнездился писатель и тот с грохотом рухнул.

— И решили его проучить, — утвердительно вздохнул Алексей Михайлович.

— Да я же… — охнул, поднимаясь Сергей. — Я же исключительно из благих побуждений! Книжку бы написал, к вам бы туристы ездить начали!..

— Хватит нам туристов! — осадил его творческий энтузиазм участковый. — От старых еще избавиться не можем…

— Кстати, а как вы сами-то на кладбище оказались? — вспомнила я.

— Вышел прогуляться перед сном, и ваш светлый облик оставил в моей душе неизгладимое впечатление, — с чувством ответил он. — Решил посмотреть, ради кого вы так… Нарядились.

— Мне бы лучше раздеться, — тоскливо попросила я. — Гуашь смыть… Жжется.

В общем, спустя пару часов меня все-таки выпустили: исключительно на жилую половину дома — умыться и привести себя в порядок. Фыркая и разбрызгивая воду, я умывалась, выслушивая очередную нотацию:

— Я вам что говорил, Алиса Архиповна? — вещал участковый, оседлав стул и любимого конька у меня за спиной. — Никуда не лезть! Хватит с меня этой бесовщины! А вы что?

— А я без бесовщины! — возмутилась я, не испытывая ни малейших угрызений совести. — Исключительно в человечьем облике, между прочим!

— Теперь об этом вашем облике сплетен больше, чем о пресловутых ходячих покойниках! — в сердцах сказал он. — Ну что стоило мне сказать? Я бы нашел, как его проучить… А то от ваших методов воспитания потом седина на полголовы!

— Зато действенно, — заупрямилась я. Вытерлась полотенцем, которое пропиталась мужским запахом, и на долю секунды замерла, уткнувшись носом в мягкий ворс. Внутри что-то сладко сжалось, но я тут же раздраженно повесила полотнище на крючок. Хватит, это мы уже проходили — гусь свинье не товарищ.

— Что вы с ним теперь будете делать? — я мотнула головой в сторону двери, за которой по-прежнему томился Сергей.

— А что с ним делать? — отмахнулся участковый, снимая с огня чайник. — Чай будете? Посидит пару деньков, подумает… Да и отпущу с богом.

Я замерла от возмущения. Стул, на котором я рассеянно раскачивалась, тоже замер — на двух ножках.

— И все?! — моему возмущению не было предела. — С чего это вы такой добрый…

Вопрос оборвался сам собой, стоило только повнимательнее присмотреться к участковому: расслабленная поза, опущенные плечи, чуть расширенные зрачки и запах спокойствия, разливавшийся по комнате, от которого я и сама непроизвольно успокаивалась.

— Вы просто рады, что действительно человеческих рук дело? — догадалась я с усмешкой. — Не нечистой силы, не моих — то-то вы так за мной устремились! — а обычного человека?

Судя по легкому смущению, я попала в самую точку. Не знаю даже, обижаться или махнуть рукой?

Я махнула — ссориться с участковым, когда он в таком настроении, не хотелось. Хотелось уйти от него с ощущением мира в душе, пусть и весьма призрачным.

— Отправьте его лучше к Насте, — вспомнила я свое обещание. — На перевоспитание! Все-таки он ее детей пугал, пусть теперь компенсирует — у них стена в сарае вот-вот рухнет, да и вообще мужская рука бы не помешала…

— Толку от его руки? — фыркнул Алексей Михайлович, прихлебывая из кружки в прикуску с ложечкой малинового варенья. — Городской…

— Научится, — сурово пообещала я, тоже делая глоток. За окном медленно, но верно рассветало. Если честно, мне тоже до сих пор не верилось, что вся эта история так хорошо закончилась — никакой тебе нечисти, чокнутых священников, восставших из гроба… Благодать…

— А вам в наказание поручу полынью на крещение расчистить, — дождавшись, пока я окончательно расслаблюсь, безжалостно припечатал участковый. — И нырнуть!

— Договорились! — тут же согласилась я.

Причиной столь легкого согласия было вовсе не желание вновь искупаться в ледяной воде. Просто, в отличие от участкового, я прекрасно помнила, что священника в деревне нынче нет, а значит, и крещенские купания устраивать некому. Поэтому за оставшиеся до этого времени две недели с чувством полного удовлетворения занялась своими делами. На самом деле, зимой жизнь в деревне вовсе не замирает. Львиную долю светового дня съедали повседневные, рутинные хлопоты — накормить скотину, вычистить хлев, помахать лопатой во дворе, десять раз на дню подбросить дров в быстро остывающую печь (ничего, весной я разберусь, куда тепло уходит!), разнять Машку и близнецов, устроивших битву за мой дом, перебрать травы на чердаке, безжалостно выбросив померзшие. Свалиться с крыши, отправившись чистить ее от снега…

Январь в этом году был снежный, а крыша и так дышала на ладан, поэтому, перетащив лестницу от сарая, в один из ясных деньков я прихватила с собой лопату и отправилась наверх. Кот полез следом, угнездившись возле кирпичной трубы и наблюдая за мной с чувством превосходства. На земле я была куда как уверенней, а теперь невольно замерла, вцепившись в снег кончиками пальцев. Дул ветер, бросая в лицо белую колючую пыль, крыша поскрипывала — не то под тяжестью снега (который, по хорошему, давно следовало сбросить!), не то под моим весом. Опаловое небо постепенно затягивалось легкой дымкой.

Осторожно выпрямившись, я огляделась, с удовольствием рассматривая округу — с одной стороны белая полоса нетронутого снега упиралась в лесную опушку, заросшую кустарником и малиной, с другой — два ряда курившихся дымками домов, разделенных только похожей на прорытую траншею тропинкой. За ними белела похожая на змею с изредка топорщившимися чешуйками-льдинами река, перечеркнутая черной дугой моста, и начиналась собственно деревня.

Красота!

Так подумала я и взмахнула лопатой.

Долбить слежавшийся в лед снег было совсем не радостно. Очень скоро мне стало не до рассматривания красот — на ногах бы удержаться! Лезть наверх я не рискнула, поэтому пока сбивала наст, откуда доставала, то бишь снизу вверх, что тоже устойчивости не добавляло. Может, будь на моем месте оборотень — кошка, та давно бы уже со всем справилась, но лазанье по крышам удовольствия мне не доставляло, поэтому я работала как суровый спартанец — насупив брови и взмахивая ломом, словно копьем.

— Алиса Архиповна!

Вот тут-то казус и случился.

Вздрогнув от знакомого голоса, я машинально повернулась посмотреть, нога тут же соскользнула с неустойчивой корочки льда, начавшей подтаивать на солнце, и, успев только завершающе взмахнуть руками, рухнула вниз. Прямиком в сугроб, который сама же и набросала, пока снег чистила.

Пару минут я молча созерцала выцветшее голубое небо, чувствуя, как лицо присыпает блестящей снежной пудрой, и пыталась понять на каком я свете. Потом в рваном, обрезанном краями сугроба, видимом пространстве появилась голова участкового с расширенными от страха глазами.

— Вы как?

Я попыталась понять, не сломано ли чего и пошевелила ногами.

— Я так и знала, что вы меня не простили. Злопамятный вы человек…

— Вылезайте, — выдохнул он, вытягивая меня на свет божий. Повертел, как куклу, ощупывая, и, только убедившись, что переломов действительно нет, возмущенно заметил: — Ну кто вас просил туда лезть? Позвали бы меня!

— Пока вы не появились, все как раз было в полном порядке! — огрызнулась я, отряхиваясь.

Переругивались мы скорее по привычке, нежели действительно злясь — было видно, что Алексей Михайлович чувствует себя виноватым, а я сдерживала нервное хихиканье, представив со стороны этот полет. Может быть, поэтому все разрешилось к моему удовольствию — я отправилась готовить обед, а он — на крышу, заканчивать начатое.

Поговорить удалось только ближе к вечеру.

— А вы, собственно, зачем приходили? — закрыв поплотнее покосившуюся от холода дверь в сени, я вернулась обратно в дом. Участковый угнездился на моем любимом стуле, слева от окна. Тарелка жареной с грибами картошкой уже почти опустела. Короткий ершик волос влажно блестел от воды, воротник свитера тоже намок — умывался. Тем не менее, нюх оборотня без труда различил терпкий запах мужского пота, туго бьющую по венам разгоряченную работой кровь. Все эти запахи были так непривычны в этом доме, что я невольно остановилась в дверях. И обнаружила, что они в чем-то даже приятны.

— Гришка звонил, — сообщил он, выуживая из миски последний гриб. — Отец Пантелеймон согласился у нас службу провести на крещение — в часовне. И останется, пока нового священника не пришлют.

Взяв в руки кружку, Алексей Михайлович принюхался и с довольным прищуром прислонился спиной к стене. В полумраке, разгоняемом светом двух зажженых ламп, тишине моего дома, наполненной запахами трав, пульс его постепенно успокаивался и это замедляющееся биение приносило мне ощутимое удовольствие, пуская мурашки по коже. Я уселась по другую сторону стола, подтянула к себе одну ногу, угнездив подбородок на колено.

— Это ведь вы Гришку за священником отправили? — спросил он.

Я задумчиво кивнула.

— Боялись, что на кладбище и правда нечисто?

— Можно подумать, вы не боялись! — фыркнула. — Иначе не пошли бы за мной…

Мы помолчали, вспоминая то, что случилось осенью. На каждом из нас эта история оставила свой отпечаток — я вот теперь ни рыба ни мясо, ни человек ни оборотень, Гришка спать по ночам не может, если ставни за замок не запер, а что у вас, участковый?

— Я запрос отправил в епархию и в область, чтобы деньги на строительство новой церкви выделили, но пока еще это случится! — он махнул рукой. — Я отца Пантелеймона хорошо помню. Очень… — участковый помялся. — Верующий человек.

— Фанатик? — догадалась я, начиная понимать, зачем он сегодня явился.

— Скорее очень прямолинейный, — уточнил Алексей Михайлович. И добавил: — Белое у него всегда белое, а черное…

— Не сработаемся, — мрачно подвела я итог.

— Вам и не нужно, — предупредил он, подобравшись. — Алиса…

Я вскинула брови. За все время нашего знакомства он назвал меня по имени не больше двух раз и оба раза это ничего хорошего не означало.

— Не связывайтесь с ним, — скорее попросил, чем приказал участковый. — Я не желаю очередной битвы добра и зла.

— А зло, надо полагать, это я? — обиженно уточнила. Вот значит как?

Он уже понял, что сказал не то, но словно — не воробей. Раздосадованный таким окончанием разговора, Алексей Михайлович попытался объяснить:

— Я не это имел ввиду…

— Идите ка вы лучше к себе, — разозлилась я. Вот как? Как я все время умудряюсь расслабляться в его присутствии? Ведь знаю уже, что он как никто другой умеет находить больные места и бить в них, не задумываясь! — А то не ровен час клацну зубами — и нет больше в деревни стража порядка…

Когда он ушел, я еще долго сидела у окна, бессмысленно таращась в темноту ночи. На самом деле, я была скорее рада появлению священника — так будет спокойнее. И зря участковый беспокоится, я же не безмозглая тварь, а нечисть разумная. Если он меня трогать не будет, то и я не стану близко подходить. Останусь на своем берегу, а он — на своем. Надо только убедиться, что священник действительно тот, за кого себя выдает. Местные его, конечно, давно знают, но мало ли? Покружу рядышком, принюхаюсь — он и не заметит ничего… Как раз и повод есть — полынью долбить все равно придется, заодно и познакомимся…

Можно подумать, я в ледяной воде никогда не купалась!

И все же, с силой ударяя ломом по льду, я непроизвольно поежилась, когда из-под треснувшей белой корочки плеснуло черным. Воспоминания о последнем купании были не самыми радужными.

Подул разгулявшийся в последнее время ветерок, задувая под свитер — куртку пришлось сбросить, ибо нелегкое это занятие — долбить лед двадцатиградусный мороз. Взмокшая спина отозвалась холодком.

Солнце уже почти коснулось краем верхушек деревьев, когда я таки получила отмашку на работу — до сих пор никак связаться с отцом Пантелеймоном не удавалось и крещенские купания в отсутствие батюшки грозили накрыться медным тазом, но два часа назад вернулся Гришка. Со священником, шустрым мальчишкой — служкой и подводой свежего леса для новой церкви. Понятия не имею, как ему это удалось. Лес сейчас разгружали все окрестные мужики — на том самом месте, где когда-то стояла прежняя церковь, а отец Пантелеймон степенно обходил площадь по кругу с кадилом и молитвами. Я сунулась было туда, но удивленно затормозила еще в переулке, неуверенно принюхиваясь-присматриваясь.

По периметру площади разливался почти видимый запах ладана и благовоний, но в нем было что-то еще. Что-то неосязаемое, дрожащее, словно воздух в знойный день, тепло-искристое и родное и одновременно… угрожающее.

Уже более опасливо я двинулась вперед, когда на границе вытоптанной по кругу тропки пальцы закололо.

Мать моя, оборотниха! Да это же…

Священник!

Я ошалело мотнула головой, сощурилась, наблюдая, как он завершает круг и разговаривает с невольными грузчиками. Отец Пантелеймон давно перешагнул возраст, когда человека можно назвать пожилым. Откровенно говоря, ему больше подошел вариант «одной ногой в могиле»: усохший, словно мумия, длинный, как жердь, он подпоясывал болтающуюся на нем мешком черную рясу, становясь похожим на тощую дворнягу. Массивный деревянный крест висел на тонкой шейке удавкой, покачиваясь на груди прямо под длинной бородой. На удивление, хотя я могла бы навскидку дать ему лет двести — судя по сморщенному в изюм лицу — он сохранил при себе всю шевелюру — собранные в низкий хвостик абсолютно седые волосы выглядели густыми и ухоженными, как, впрочем, и борода. За ним везде таскался служка — мелкий мальчишка лет десяти. Он носил кадило и книги под мышкой, пока священник обходил площадь.

И вот это подобие живого человека — святой?!

Святой или нет, а сила у него была — на площадь заходить было неприятно, будто идти меж потрескивающих разрядов, легонько, но ощутимо, бьющих тебя током. Никому, кроме меня это заметно не было, но я все равно старалась держаться от отца Пантелеймона подальше. Несмотря на почтенный возраст, голос у него был сильный, а взгляд — острый. Лучше держаться от такого на расстоянии. Поди, и иконы с собой привез?

Не зря меня участковый о нем предупреждал.

Ну, зато на кладбище точно будет спокойно — утешилась я, отправляясь долбить полынью. Завтра с утра еще разок тонкую корочку собью и готово — плавайте, люди дорогие…

— Помочь? — Гришка скатился с горки в десятке метров от меня, подошел, отряхивая штаны. Заросший, похудевший.

— Сиди уж, — фыркнула я, выпуская в красновато-сиреневые сумерки облако пара. — Ну, как охота?

— Да не особо, — он почесал нос, посмотрел, как я работаю и, подхватив лопату, принялся выдалбливать на берегу ступеньки, перекладывая их заготовленными досками. — Двух лосей завалили, да так по мелочи — тетерева, зайцев штук пятнадцать…

Я сглотнула слюну. Свежей дичи я не ела уже очень давно. Не чувствовала азарта погони, запаха страха, масляной пленкой разливавшегося следом за убегающей тварюшкой… Эх.

Раздосадованная этими воспоминаниями, я с силой стукнула ломом по льду, проламывая его окончательно. Осталось выудить квадратный кусок льда, что с помощью Гришки удалось сделать довольно быстро.

— Как там с покойниками дела? — убедившись, что вокруг нас на пару десятков метров — никого, спросил парень. Очевидно, участковый ему еще не поведал эту историю, так что, фыркнув от смеха, это сделала я. Заодно и согрелась.

Видеть Гришку было радостно — за его долгое отсутствие я успела соскучиться по нормальным человеческим беседам, потому что назвать таковыми диалоги с Машкой было нельзя.

— Писателя я не видел, — сказал он, когда я закончила рассказ. — Но Петька сказал, он от него съехал и пить больше не приходил.

— Настя его воспитывает, — пожала я плечами. — У них комната свободная, она его туда поселила. Я пару раз проходила мимо — пашет, как рабочая лошадка. То дрова колол, то стену в сарае ремонтировал. Я, правда, слышала, она потом обвалилась, но старается человек… И Машку не достает. Хотя она, конечно, в расстройстве.

Мы уселись на выброшенное на берег бревно, смахнув с него снег. В полутьме видно нас не было, так что я воспользовалась случаем обсудить последние сплетни не опасаясь гнева Гришкиной зазнобы.

— Ты завтра на купания идешь? — неожиданно спросил парень. И, заметив мой удивленный взгляд, виновато пояснил: — Лешка спрашивал. Вы опять разругались чтоль?

Я раздраженно клацнула зубами и угрюмо кивнула:

— Иду.

Спрашивал он, как же. Напоминал, скорее, о недавнем визите. Но не то из чувства противоречия, не то из желания доказать, что мы вполне можем мирно уживаться со священником, я теперь намерена была утром здесь появиться. Купаться, конечно, не буду — вряд ли отец Пантелеймон оценит, если я вдруг начну дымиться от святой воды, но в толпе постою.

Была в этом рейде и другая цель. Слава деревенской ведьмы мне совсем не нравилась, не появись я на крещении, слухи пойдут еще больше — в такой маленькой деревне они расходятся очень быстро.

Так что, сцепив зубы, едва рассвело я явилась на берег, где уже собралась изрядная толпа. Большинство, как водится, явилось поглазеть, но были и те, кто уже, подпрыгивая, бегал у разожженного костра, завернувшись в белые простыни и полотенца. Отец Пантелеймон как раз помогал очередному герою выбраться из ледяной, плещущей черным на талый снег воды, когда я, спустившись по лесенке, обнаружила, что этим героем был участковый. Протолкавшись через толпу (это заняло довольно много времени, потому что здесь собрались почти все, кому за эту зиму пришлось помогать то сборами от кашля, то мазями от радикулита), я встала поближе к костру, собираясь сказать что-нибудь колкое, но не успела:

— Тетя ведьма, а вам разве можно купаться? — раздался звонкий детский голосок. Радостно гомонивший народ предвкушающе притих.

— Можно, деточка, — вздохнула я, неумолимо краснея под возмущенным взглядом Алексея Михайловича, который даже подпрыгивать перестал, застыв по ту сторону костра, как памятник римскому императору, завернутый в белую простыню.

— А вы не сгорите?!

Я перевела суровый взгляд на мечущуюся под ногами Ксюшку, которая теперь смотрела на меня со священным ужасом.

— Нет, но могу надрать уши одной не в меру говорливой девочке, — вкрадчиво пообещала. Но было уже поздно — в толпе зашумели, прикидывая, что будет с ведьмой, если ее окунуть в освященную прорубь.

— Ну, что встали? — ситуацию не то спас, не то еще больше усугубил отец Пантелеймон, подойдя проверить почему поток заблудших овец на очищение внезапно прекратился. Под его суровым взглядом народ разом примолк. — Или забоялись?! А ну…

— А вот у нас желающая, новенькая в деревне, пусть она идет!

Знала б я, кто это сказал — не поленилась бы в полночь поскрестись к нему в окошко! Но жесткий взгляд выцветших голубых глаз уже обратился ко мне.

Отказываться на глазах у всей деревни я не решилась — мало ли, костер близко. У нас, конечно, не средние века, но если они до сих пор верят, что ведьма от соседства со священником должна корчиться в страшных муках…

— Желаю, батюшка! Страсть как желаю! — громко заявила я и отправилась топиться.

— Алиса! — голос участкового потонул во всеобщем гомоне, а я, оказавшись у полыньи, начала раздеваться. Не планируя сегодня экстремального купания, оделась я тепло: колготки, теплые штаны, носки шерстяные, майка, водолазка, свитер под горло и тулуп с намотанным поверх шарфом, так что заняло это довольно много времени, но все равно недостаточно, чтобы успокоиться. Черная, словно нефть вода, плескала, обжигая босые ноги, взгляд отца Пантелеймона не сулил ничего хорошего, а я прикидывала, чем для меня это выльется. С одной стороны, он, конечно, не святой, с другой — сила у него была, то есть служил честно, с душой, так сказать, а оттого все обряды не просто формальности…

Потрогав для верности ступней обжигающе-холодную воду (я надеюсь, именно потому, что холодную) и не обнаружив на ней волдырей от ожогов, я решилась, хотя сердце колотилось где-то под горлом. Но еще больше я боялась реакции стоявших позади меня людей, если я вдруг откажусь проходить эту экзекуцию.

А, к бесам все! Не сгорю же, в самом деле!

Зажмурившись, я присела, собираясь сразу ухнуть с головой, но тут из толпы раздался визг, подхваченный остальными, как переходящее знамя комсомола:

— АААА!!!! Утопец!!!

Да вроде бы еще не совсем… — удивленно подумала я и открыла глаза. В неясном свете только показавшегося из-за леса солнца из черной воды глядели белые бельма глазниц.

Я попятилась, врезаясь в стену людей, откуда меня неожиданно выхватила сильная рука, утянув к костру. В руки уткнулся ворох собственной одежды.

— Одень ее, — коротко приказал участковый стоявшему рядом Гришке и, уже расталкивая переполошенный народ, добавил: — И ко мне в участок! Оба!

Глава 6

Я решила, что одеться можно и на ходу — главное, убраться с берега до того, как он превратится в разворошенный улей. Выхватив у Гришки свои вещи, я набросила на плечи тулуп, сунула ноги в валенки и припустила к ступеням. Позади все нарастал гул, словно спускающаяся с гор лавина. Правда, в нашем случае это было больше похоже на волну и я бежала от нее, стремясь оказаться как можно выше, даже не замечая мерзнут ли голые ноги, руки без варежек или простоволосая голова.

Гришка пыхтел позади, явно за мной не успевая. Мы вломились в не закрывающийся участок и только захлопнув дверь, испуганно посмотрели друг на друга. От частого, тяжелого дыхания в воздух поднимались облачка пара. Гришка был бледным, встрепанным как воробей, глаза с до предела расширенными зрачками (в кабинете царил полумрак) тревожно и вопросительно смотрели на меня. Сбросив валенки, я уселась на единственный стул — участкового, проигнорировав лавку в импровизированном «обезьяннике» и начала натягивать колготки.

Это меня слегка успокоило — слишком рутинным было действие, чтобы начинать нервную истерику. Поэтому я ограничилась тем, что дернула ведущую в жилую часть дома дверь, обнаружила ее запертой и раздосадовано огляделась.

И обнаружила Гришку, заинтересованно рассматривавшего мою филейную часть.

Пара секунд мне потребовались, чтобы это осознать, а ему — заметить мое выражение лица. Уши у парня медленно, но верно покраснели.

— Не поняла… — выговорила я, пытаясь осознать эту новость. — Это что сейчас было?

— Э… — он сглотнул и попятился, глаза забегали в поисках спасения. — Это не то, что ты подумала!

— Да? — изумилась я. — А есть другие варианты? Ты, кобели…!

— Я хвост искал! — закричал он прежде, чем я успела закончить.

И хорошо, что не закончила. Стадия изумления во мне немедленно перешла на более высокий уровень — куда-то в район ступора.

Звучно лязгнув зубами, я подавилась остатком фразы и вытаращилась на него.

— Чего?!

— Ну, говорят же, у всей вашей братии такой ма-ахонький хвостик имеется… — заискивающе показав пальцами размер «хвостика», Гришка с надеждой воззрился на меня.

Я в ответ запустила в него валенком и пошла натягивать джинсы.

— Идиот, прости господи… откуда ты это взял?!

— Читал… — пробормотал он. Я заметила, как от берега по дороге бежит Глаша в распахнутом настежь тулупе, за ней — четверо человек с носилками посередине и следом — вся остальная толпа. Бросив на Гришку напоследок свирепый взгляд (нашел, о чем думать!), я приникла к окну. Разглядеть, что там лежало на носилках, было невозможно, да и не нужно. Такое зрелище я теперь долго не забуду… Как и того, кем утопленник являлся.

— Это Генка. Как думаешь, опознают его?

Гришка, который был в курсе причины исчезновения дружка-алкоголика, задумчиво поскреб подбородок с отросшей щетиной.

— Бабка, поди, узнает… Эх. Воя будет…

Парень угрюмо присел на угол стола, нахохлившись и сунув руки в карманы куртки.

Я виновато вжала голову в плечи. Конечно, не я его утопила, но, прямо скажем, приложила к этому… лапы. Пока тело не было найдено, смотреть в глаза Гришке было куда как легче. Я, честно говоря, успела уже об этой жертве отца Дмитрия забыть и неожиданно подумала, что он очень умно их выбирал — все одинокие, шальные, таких даже если искать начнут три раза перекрестятся, чтоб где не всплыли…

Откуда он про них узнавал? Вряд ли они ходили в церковь по воскресеньям…

И еще один вопрос — почему именно сейчас? Почему именно здесь? Труп не снесло ниже по течению, он не всплыл осенью, не долежал до весны. Здесь и сейчас, как только я собралась сунуть ногу в воду. Не то предостережение, не то… угроза?

Или я просто стала слишком подозрительной и все дело в обычном совпадении?

Но если я в совпадения поверить еще могла, то участковый в них не верил абсолютно и виноватого нашел очень быстро. Спустя час он зашел к нам, мрачный и злой. Гришка поспешно слез со стола, на котором успел устроиться со всеми удобствами, да еще и сунуть нос в ящики (благо, все бумаги были убраны под ключ), я поднялась с подоконника, на который рассеяно оперлась, не найдя другого места.

Войдя в дом, Алексей Михайлович очень тщательно запер за собой дверь, молча оглядел нас и остановился взглядом на мне.

— Алис-са Ар-рхиповна… — выцедил сквозь зубы. Я вообще заметила, у него в последнее время мое имя как ругательство выходит.

А потому обиженно насупилась:

— А я что? По-вашему, я его своими прелестями подманивала?

— Было б тех прелестей… — пробурчал Гришка, все еще возмущенный моим кощунственным предположением о его плотском интересе. Я бросила на него грозный взгляд.

— Вы вроде всегда ни при чем, но каждый раз поблизости! — горячо высказался участковый, проходя мимо нас и открывая дверь в жилую часть дома. Мы поспешно нырнули за ним. — Мне одному это кажется подозрительным? И какой леший понес вас на берег?! Я вам что говорил?!

— Решила приобщиться к благодати, — скромно сообщила я, пристраиваясь на стульчике и опустив глазки долу.

Гришка заржал.

— Эту услугу тебе отец Пантелеймон не скоро забудет! Благодати будет хоть отбавляй!

— Цыц, — огрызнулась я. И уже серьезно заметила, наблюдая, как участковый мечется по кухне: — Алексей Михайлович, вы серьезно думаете, я это специально подгадала?

Он досадливо покосился на меня, брякнулся на табурет напротив и справедливо заметил:

— Нет. Но такое совпадение считаю слишком подозрительным. Что вам действительно понадобилось на берегу? Я чуть не поседел, когда вас увидел!

— Грехи отмаливаю, — привычно клацнула зубами я. Вот еще, рассказывать ему. — Но купаться в мои планы не входило, если вы об этом. Все было… случайно.

— Видел я эту лопоухую случайность — от горшка три вершка, уши бы ей надрать, — высказался откуда-то сбоку Гришка.

Я согласно кивнула.

С минуту мы с участковым сверлили друг друга упрямыми взглядами. Наконец, он вздохнул и снова спросил (очевидно, этот вопрос не давал ему покоя):

— Не понимаю, почему вы вечно лезете в самое пекло? Что вам на месте не сидится?

— Мужика ей надо, — гыкнул Гришка, тут же отскочив от меня на приличное расстояние. — И ребятенка… Ой! Алиса… Я же… Пошутил… Ай!

От души оттаскав его за уши и придав пинком направление, я захлопнула за Гришкой дверь и уже спокойно повернулась к участковому:

— Это не я. Вы можете обо мне что угодно думать, но этот труп мне нужен был еще меньше, чем вам.

— Меньше, — протянул он досадливо. — А мне что прикажете делать? Я его уже списал на отца Дмитрия, по документам — его куски в Церкви разрушенной нашли. А теперь что? Снова расследование поднимать? Уж простите, но судя по состоянию тела, смерть от утопления ему никак не светит! Его словно кошки дикие драли…

Я вздрогнула. Картинка получилась весьма правдоподобная. Пожалуй, стоит поинтересоваться у русалок зачем им понадобилось выпускать свою добычу. Обычно они не любят привлекать внимание…

— Пишите — утоп по пьяни, — посоветовала я, поднимаясь. — Вряд ли кто-то будет проверять…

— Знаете, что меня злит больше всего? — донеслось мне в след. — Вас это словно не касается! Кашу завариваете вы, превращаетесь черт знает во что, колдуете, загрызаете друг друга, а пытаться спрятать этот клубок чертей за ширмой обычного мира предоставляете мне!

Очевидно, имелась ввиду вся нечисть скопом, но обращался он персонально ко мне, отчего я тоже взбеленилась и, развернувшись к нему, ткнула пальцем в грудь:

— Знаете, участковый, что злит меня?! Вы почему-то назначили одного оборотня ответственным за всю окрестную чертовщину! Если в округе что-то случилось, значит, непременно я замешана? Так хочу вас уверить, что это не так! И вообще — меня теперь вряд ли можно назвать полноценным представителем подлунного мира, так что ищите виноватых где-нибудь в другом месте!

И хлопнула дверью.

К вечеру я, конечно, немного остыла и даже подумала о примирении: в конце концов, он в чем-то прав, у него есть повод для недовольства. Неожиданное объединение двух миров до сих пор приносило Алексею Михайловичу только проблемы, но к сожалению, решить их я не могла.

Сменить гнев на милость помогла генеральная уборка, в ходе которой выяснилось, что у меня почти не осталось холстины для мешочков, в которые я складывала сборы, как и чистых кастрюль — почти все были заняты мазями, заготовленными впрок от прострелов, бронхитов и прочих спутников ветреного февраля. Погода начинала меняться уже сейчас — становилось теплее, но на смену морозам пришли ветра, заполнив небо серыми низкими тучами. От солнечного райского утра не осталось и следа. Потому и стемнело гораздо раньше.

Пометавшись по дому и не найдя себе еще какого-нибудь применения я, наконец, признала поражение перед собственной звериной сущностью и, закутавшись в тулуп, выбралась на знакомую полянку за огородом. Нахохлившись, села на столик. Настроение было не очень хорошим — еще после утреннего происшествия. К тому же до знакомой русалки тоже достучаться-докричаться не удалось. Не то заснула, не то замерзла — кто их знает? На мои воззвания только пару раз булькнуло и на сим общение закончилось.

Не зная, куда себя деть, я очень остро чувствовала и тревогу, животное чутье звериной ипостаси, ощущая себя на редкость беззащитной перед тем, что, знала, грядет. А если я вообще никогда больше не смогу перекинуться? Как кот? Только он-то застрял в зверином облике, поди уже и не помнит, как человеком был, а я? Как мне забыть эти ощущения?..

Приступ острой жалости к себе бесцеремонно прервали. На поляну, прошуршав по кустам, выбралась куница. Замерла на границе леса, рассматривая меня и словно прикидывая — опасно-неопасно? И решила, что такое соседство ничем ей не помешает.

Пока я хлопала глазами от чужой наглости, она юрко прошмыгнула ко мне, взобралась цепкими лапками по штанине, застыла на секунду, рассматривая поближе черными бусинами глаз, и сунула мордочку в карман, откуда вкусно пахло хлебом — выходя из дома, я захватила с собой зачерствевшую корочку, чтобы скормить синицам.

Не успела я опомниться, как меня уже обокрали — корочка, подцепленная острыми, как иглы, зубами, вынырнула из кармана и по широкой дуге плюхнулась в снег.

От неожиданности я лязгнула на куницу зубами, за что заслужила скептично-осуждающий взгляд, дескать, чего буянишь? После чего зверек ловко спрыгнул прямо к добыче и скрылся с ней в лесу.

— Ты же хищник, черт возьми! — напомнила я. — Как и я!

Но жалобливое настроение уже прошло. Сидеть на столе тоже стало холодно — пришлось возвращаться.

Пару недель стояла тишина — в переносном смысле. На самом-то деле деревня кипела и бурлила, обсуждая выловленный на крещение труп, причины его гибели (хотя тут никто особо не сомневался — Генка пил в три горла и многие ему именно такую смерть пророчили) и мое невольное в этой истории участие. Похоже, деревня разделилась на два лагеря — одних, как и участкового, столь подозрительное совпадение насторожило и они окончательно убедились в моей ведьминской сущности, другие апеллировали, что прыгнуть-то я собиралась и предлагали повторить на бис. Спустя неделю я нашла на своем пороге пластиковую бутылку, с коряво приклеенным тетрадным листом, на котором крупными буквами было написано: «Святая вода», а еще через день едва не убилась, поскользнувшись на крыльце — кто-то залил его водой (подозреваю, тоже освященной). Полагаю, изрыгаемые мной словесные конструкции вполне могли сойти за проклятие, посланное на головы незадачливых экспериментаторов.

Помимо сплетен к началу февраля по деревне начало ходить и кое-что более существенное — простуды. Поэтому конец января, да и первые февральские дни я по большей части проводила за кухонным столом: несмотря на то, что деревенские так и не определились, кем меня считать, они охотно пользовались помощью, принимая мази, отвары, сборы и ругань (я тебе говорила — не лезть на крышу?! Куда тебя, с твоей спиной, понесло?!) с равным смирением.

Крутилась под ногами и Машка. Правда, не столько помогала, сколько нервировала меня своими завываниями — великая любовь в лице писателя давно уже не объявлялась и даже, встреченный на улице и застигнутый, так сказать, на месте преступления (полагаю, в тот момент он колол дрова во дворе у Насти — продраться сквозь Машкины всхлипывания до сути вопроса было сложно) он трусливо сбежал в избу.

Гришка же наоборот, изображая примерного семьянина, лишний раз на хуторе старался не появляться, хотя в баню звал исправно.

Исключительно запоминающейся оказалась встреча с новым священником — на похороны Генки я отправилась не столько из желания почтить память усопшего, сколько желая убедиться, что ночью он не встанет тревожить Настю с детьми. Народу собралось немало (опять же, скорее из-за отсутствия других развлечений), я пришла одной из последних, когда все остальные уже сгрудились вокруг могилки, кидая мерзлые комья земли на дешевый гроб. Отец Пантелеймон стоял в голове покойного, заунывным речитативом подбираясь к концу службы, кадило периодически взлетало к серому небу, исторгая удушливый дым и заставляя синхронно креститься окружающих. Мне нужно было подобраться поближе, кинуть в могилку мешочек с травами вперемежку с железной стружкой (поскольку о железном гробу участковый даже слушать не захотел), но тут моего носа достигли благовония.

То ли отец Пантелеймон действительно святой, то ли у меня на ладан аллергия — но в ту же секунду я почувствовала, как в носу начинает нестерпимо свербеть и не успела ничего сделать, как оглушительно, с оттяжкой чихнула. Выпавший из рук мешочек плюхнулся прямиком на крышку гроба, но никто этого даже не заметил — все смотрели на меня. Батюшка замолчал, кадило замерло.

— Простите, — прогнусавила я, чувствуя, как в носу снова начинает чесаться и зажимая его руками. — Я случа-а-пчхи!

В оглушающей тишине звук прозвучал, словно выстрел. В глазах священника начало зарождаться что-то не очень хорошее и я попятилась, смотря на него слезящимися глазами.

— Она со вчерашнего дня такая, простыла… — раздалось сбоку и тут же меня подхватили под локоть и уволокли едва ли не силой. Хорошо хоть, это оказался вовремя подоспевший Гришка, а не свирепо косившийся из-за спины батюшки участковый…

В тот же день, разбирая в сарае для инструментов всякий хлам в поисках контейнеров для посадок, я наблюдала прогуливающегося по хутору отца Пантелеймона. Конечно, воздухом-то дышать больше негде, воздуха у нас дефицит.

Переполошив собак сначала в одну сторону, затем в другую, он все же остановился у моей калитки. Мальчишка топтался позади, явно не горя желанием лезть к ведьме в пекло. Ну, там где нас боятся, нам бояться нечего!

Решительно бросив рытье в куче мусора, я выбралась из сарая и громко выдала:

— День добрый, батюшка! Ищете кого?

Посчитав это сигналом к действию, отец Пантелеймон резво, решительно открыл калитку и направился ко мне. Назвать его батюшкой можно было с большой натяжкой — слишком грозный был вид.

В начале улицы я увидела выходившего от бабки Гришку. Заметив эпохальную встречу священника и оборотня, он, открыв рот, хлопнул себя по коленям, всплеснул руками, метнулся сначала ко мне, а затем резко развернулся и почесал в сторону моста — надо полагать, за участковым? Только его мне тут и не хватало.

— И тебе доброго дня, дитя, — мы встретились у крыльца, священник при близком знакомстве оказался выше, чем мне думалось — одного со мной роста, но гораздо более внушительный. Служка шнырял глазами вокруг, вызывая во мне желание, словно нашкодившего щенка, ткнуть его лицом в снег. — Как здоровье твое?

— Лучше, — честно ответила я. В отсутствие чадящего кадила все и впрямь было намного лучше, от священника шло ощутимое тепло, намекая, что неосторожное прикосновение заставит меня вспомнить осенние мучения, но стоять поблизости можно было вполне безопасно. Так что я немного расслабилась. Против хорошего священника я ничего не имела, пожалуй — даже «за» — лишняя нечисть мне в деревне не нужна, а я уж как-нибудь уживусь, на то и разумная.

Еще немного покрутив тему моего здоровья, он перешел к планомерным расспросам:

— Ты, говорят, недавно к нам приехала?

— Для деревенских все, кто здесь не родился — недавние, а я уж год как живу…

— Одна живешь?

— Одна… батюшка…

— Сложно оно, бабе в одиночку хозяйство поднимать…

— Справляюсь…

— Слышал я, во грехе живешь?

— Врут! Врут, отче!

И рада бы, да не с кем…

Последнего я говорить, понятное дело, не стала, но отец Пантелеймон продолжал топтаться у крыльца и мне, скрипя зубами, пришлось пригласить в дом. Пропустив его вперед, я с некоторой настороженностью наблюдала, как он оглядывает кухню в поисках компромата, но кроме трав и остывшего котелка с тушеной капустой там ничего не было. Дымиться он тоже, вроде бы, не стал — можно выдохнуть.

Тут его взгляд добрался до заставленного луковыми проростками подоконника, на котором в самом углу сиротливо примостилась мятая пластиковая бутылка с корявой надписью «святая вода»…

— Пью… По утрам… — туманно выдавила я, вспоминая, что недавно мне не из чего было полить лук и я схватила первое, что под руку попалось — забытый «подарочек» неизвестных доброжелателей. Ну, лук в этом году должен определенно уродиться, прости Господи.

Он ушел только спустя минут сорок, обстоятельно опросив меня и вызнав родословную до седьмого колена. Я, смирившись, подсунула ему чай с медом, проигнорировав служку — а нечего нос совать в женскую спальню! В целом отец Пантелеймон показался мне довольно адекватным. Строгим — да, но вместо того, чтобы верить в досужие сплетни, он решил сначала их лично проверить, что уже заслуживало уважения в моем лице. А вот со служкой будут проблемы — слишком любопытный, слишком ведомый, ищущий зло там, где его и в помине не было. Если вместо отца Пантелеймона нам назначат его, это будет весьма… печально. Хотя, с другой стороны, за его святость беспокоиться тоже не придется.

Провожая священника, я увидела весьма колоритную картину: вдоль забора стоял Гришка, участковый, к ним прибилась Машка, охочая до зрелищ. Все трое с разной степенью ужаса в глазах наблюдали за нашим прощанием. Фыркнув от смеха, я вернулась в дом — нужно было еще вытащить из погреба мешок с землей для рассады, чтобы прогрелась.

Но все это заботы исключительно человеческие — хлопотные, но не несущие в себе угрозы. Касательно же мистического в деревне на удивление было тихо. На кладбище, как я подозреваю, благодаря усилиям отца Пантелеймона, стояла благодать — хоть ты вечерние прогулки устраивай, да и в самой деревне стало значительно спокойнее. Службу он исправно вел в здании администрации, где голова выделил ему зал для совещаний. По утрам можно было наблюдать, как наши хуторские бабки дружной цепочкой двигаются через мост и, ближе к обеду — обратно.

История с Генкой постепенно забылась, так что, уверившись в случайности этого события, я даже к русалке больше ходить не стала, озаботившись близкой весной. Пора было рассаду садить, а тары под это дело сильно не хватало. По хорошему, можно было купить все необходимое в городе, но туда еще следовало добраться. Дорогу обещали расчистить к концу февраля — дескать, когда уже понятно станет, что снегопадов больше не будет. На мое возмущение голова только плечами пожал — нет техники! И нате вам булочку…

— Нервная ты какая-то, — заметил Гришка, когда я вылетела из здания администрации, пылая праведным гневом.

Я зыркнула на него, хотела было поинтересоваться, какого лешего он тут забыл, но поняла, что действительно как-то слишком остро реагирую и закрыла рот. Будешь тут нервной, когда каждое утро с волчьими клыками просыпаешься. Где мне столько подушек найти? Боюсь, что однажды утром я проснусь в волчьей шкуре и не вспомню, как была человеком…

Или хуже того — шкура останется человеческой, а разум…

И вот что мне делать? Нике позвонить? Она ведьма, а не оборотень.

— Поохотиться тебе надо, — понаблюдав за мной, сделал неожиданный вывод Гришка. Я только сейчас заметила, что отирается возле администрации он не просто так — у дороги стоит снегоход с брошенным сверху походным рюкзаком и ружьем в чехле.

— Опять браконьерствуешь? — тоскливо поинтересовалась. — Кого на этот раз поведешь?

— Зря ты! — обиделся он. — Это токмо для себя! Где это видано, чтоб человеку нельзя было мяса для пропитания добыть? Нет таких законов…

— Я тебе на День Рождения уголовный кодекс подарю! — пообещала я.

— Божеских законов! — тут же поправился парень, садясь на любимого конька.

— Ты же говорил у тебя ружья нет! — я решила перевести тему, не желая вступать в эту дискуссию.

— Так то для работы. А для себя… — Гришка любовно погладил чехол.

— Представляю, как ты будешь это участковому доказывать, — фыркнула я.

— А он в Колосовке, — отмахнулся парень и я поняла, что дата вылазки была точно рассчитана. — Завтра, поди, вернется, а нас уже и след простыл, м?

— У меня ружья нет, — привела я последний аргумент, понимая, что начинаю сдаваться. В лес хотелось — аж лапы чесались. А потом весна начнется и об этом придется надолго забыть, дел невпроворот. — И стрелять я не умею…

— Я побуду твоим рыцарем, — великодушно разрешил Гришка. — Заодно и стрелять научу… Ты, главное, зверя найди…

Понятно теперь, почему он так жаждал моей компании — хотел использовать оборотня за место гончей.

В общем, спустя пару часов я угнездилась позади парня, вцепившись в него покрепче, и мы, оставляя за собой дерущих глотки собак и фонтаны снега, рванули с места. Машка клятвенно обещалась смотреть за скотиной и топить печь, за что ей было разрешено пожить пока у меня. Девица радовалась, словно ребенок, а я начала опасаться за крышу над головой и на всякий случай предупредила Настю, чтобы присматривала одним глазом.

— Сначала в лесничество, к Стасу заедем, — прокричал мне Гришка. Его слова отнесло ветром, вместо него плюнув мне в лицо пригоршню снега — мы как раз съехали с дороги и поднимались на невысокий пригорок. Вне человеческого жилья ветер осмелел окончательно и хоть еще недавно оттепель примяла опавший снег, покрыв его ледяной искрящейся коркой, сверху уже успела налететь сыпучая белая крупа, больно режущая щеки на ветру. Поэтому на некоторое время о разговорах пришлось забыть — уткнувшись Гришке в спину, я держалась крепко, чтобы не свалиться на волнами поднимающемся и опадающем снегу. Рев двигателя и свист ветра в ушах не дали бы раскрыть рта, даже если захочется. Наш путь, вместо обычной дороги, лежал вдоль реки — мы выбрались на середину уже за деревней, по накатанному склону, из чего я сделала вывод, что местные давно к данному виду транспорта привыкли. Проехав мимо Колосовки, мы с ревом покинули русло реки, едва не перевернувшись на склоне — в лицо вновь ударила тугая струя студеного февральского ветра — и, огибая Колосовку по широкой дуге, двинулись в сторону Осинкино.

Колосовка была деревенькой маленькой, домов на двести максимум, зато Осинкино, к моему удивлению, оказалось поселком побольше нашего. И гораздо более оживленным, о чем говорили расчищенные от снега дороги и проходившая километрах в двух оживленная федеральная трасса. Я слышала шум далеких машин и гудение оледеневших проводов высоко над нашими головами. Над поселком доминировал шпиль новенькой церквушки и построенное рядом здание школы, которые мы, впрочем, тоже обогнули стороной, проехав закоулками по краю деревни.

— Вон лесничество, — сбавив скорость, Гришка указал на ряд невысоких двухэтажных построек, длинными хвостами упиравшихся в лес с широкой просекой. За бетонной стеной гудели трактора и, когда мы подъехали к воротам, из них, громыхая, тяжело выехала груженая свежими брусьями фура. В нос ударила гремучая смесь запахов бензина и дерева — я чихнула и прогнусавила:

— Нам туда?

— Дальше… Домой к Стасу двинем, он тут недалеко живет, — пояснил Гришка, снова заводя мотор.

Дом у лесничего оказался добротный, сложенный из толстых бревен, а размер внутреннего двора вогнал меня в здоровую зависть — здесь не то что загон для свиней, здесь для лошадей будет места вдоволь!

Впрочем, несмотря на наличие места, ничего блеющего, мычащего или кудахтающего по двору не ходило и слышно не было. Даже запаха.

Прилепившись к забору, стоял сарай для дров, поверху шел сеновал, да ворота сразу выходили в крытый гараж.

Даже будки с собакой не видно…

— Дык он по месяцу в лесу толкется, чего ему здесь разводить? — понял мое удивление Гришка, поднимаясь на крыльцо и оглушительно бухая по дверям кулачищем: — Хозяин! Я тебе гостей привез!

— Для таких гостей мои двери всегда открыты! — радостно отозвался Стал, впуская нас внутрь. — Здравствуйте, Алиса Архиповна!

— Давно не виделись… — крякнула я, прижатая к его груди так стремительно, что даже пискнуть не успела.

— С осени, — кивнул мужчина, отпуская меня и хлопая по плечу Гришку: — Что, мяска захотелось? А я говорил — надо было с москвичами дальше идти, а не по краю болтаться…

— Да ну их, — отмахнулся Гришка, заходя в просторную кухню. Я заинтересованно осматривалась. Дом был небольшим, разделенным на две половины — в одной разместилась кухня с новенькой газовой плитой и холодильником, в другой, очевидно, хозяйская спальня. Дом еще пах свежим деревом, а неоштукатуренные стены кое-где плакали смолой.

— Недавно отстроил, — ответил на мой невысказанный вопрос Стас, одним махом сметая со стола обрезки кожи, шило и ворох ниток и ставя на их место вазочку с вареньем. — Да ты садись, садись…

И продолжил, уже роясь в холодильнике:

— Прошлый-то дом совсем ветхий был, так я с ребятами договорился из лесничества… А то ведь и невесту стыдно привести…

— Жениться собрались? — удивилась я. Не похож он был на семейного человека — по Стасу сразу, еще в первую нашу встречу было понятно, что он одиночка. Добродушные, но немного волчьи повадки, жизнь в лесу — а ведь большую часть года он в сторожке обитает, где и людей-то не каждый день видишь! — все это вряд ли способствовало серьезным отношениям.

— Да вот думаю, живет в соседней деревне одна девица… — брякнув на плиту чайник, задумчиво отозвался Стас. — Только, говорят, она с Лешкой теперь… Или нет?

Чего?

С минуту мне понадобилось, чтобы понять, что а) речь обо мне и б) про невесту он так шутки шутит.

— Не, они с Лешкой теперь как друг друга видят, так по разные стороны дороги расходятся… — влез Гришка, за что я с силой наступила ему на ногу. Нашелся мне… иудушка.

— Что так? — удивился Стал, разливая чай по кружкам. Я принюхалась и с удовольствием сделала глоток — иван-чай, земляника и мята, сам поди собирал?

— Слушай его больше, — проворчала, запуская ложечку в малиновое варенье. — И не были мы вместе никогда, я бы тому, кто эти сплетни распускает, язык бы отрезала…

Гришка сглотнул и понятливо затих.

— Так значит, у меня есть все шансы? — полушутливо обрадовался Стас, усаживаясь на соседний стул. Я хмыкнула. Мне он нравился. Понравился еще тогда — в нем не было лишних метаний, сантиментов и сомнений. Личность лесничего представлялась мне грубоватой, суровой, но цельной, что не могло не привлекать. И вместе с тем… Вместе с тем что-то было не так. Хороши пуговицы, да не те — как сказала бы Ника.

— Ну а если серьезно, — заметив, что я не собираюсь поддерживать шутливую беседу, мужчина перешел к делу. Смешинки в темных исчезли. — Зачем пожаловали? Не в гости же, в самом деле?

Дальше я предоставила вести переговоры Гришке, выскребая вазочку с вареньем. Выслушав его, Стас тут же полез за телефоном — противоударным, больше похожем на рацию.

— Зато берет везде, — пояснил он. — В заповеднике вышек нет, а этот — спутниковый, Захар — сменщик мой — уже неделю почти на трассе стоит — смотрит, много ли желающих на ценную сосну. Лешка, кстати, тоже здесь был недавно, мы с ним договаривались… Захар! Ну как там? Тихо? Слушай, тут деревенские хотят запасы пополнить, ты их не трогай, лады? Ага, двое всего, много не унесут, с понятиями… Ну все, до встречи, ага…

Положив трубку он потянулся, поскреб заросший густой черной бородой подбородок и с улыбкой отчитался:

— Все, путь свободен. Вряд ли вы, конечно, встретитесь, но если что, скажете, что от меня. Лады? Ну и все…

Если мое внезапное желание обзавестись ружьишком и вызвало у лесничего удивление, он его ничем не показал. Выяснилась причина уже ближе к вечеру, когда мы, поддавшись на уговоры не ехать на ночь глядя, остались ночевать:

— Это ты правильно решилась, — мужчины легли спать на кухне, расстелив на полу спальники, а мне досталась единственная кровать в спальне, так что я слушала лесничего, закутавшись по самые уши в одеяло и уже блаженно скатываясь в сон. — У нас без ружья никуда. Местные охотой большую часть года и живут, ну ягод еще насобирают, грибов там, а так — тут же лесà, и зверья — пропасть. Охотиться не желаешь, так хоть защититься умей — и волки бывает, по деревне ходят и медведь забредает. Я однажды кабана из сарая за хвост вытягивал, здоровенный, зараза! Я там грибы сушиться разложил, так он решил дармовщинкой поживиться… Так что идея хорошая, но лучше бы лицензию, конечно… Но на первое время я тебе найду что-нибудь, ты, главное, сильно его не показывай… Особенно Лешке, не то он меня со свету сживет… Упрямый, страсть…

На этих словах я отключилась, провалившись в сон.

Ну и проснулась, даже светать не начало. Полежала впотьмах, прислушиваясь к шорохам спящего дома — в подполе шуршали мыши, за стеной слышалось мужское похрапывание в два голоса. Гришка сопел громче, Стас — басовитее. Запах смолы вроде бы даже усилился. В трубах гудела вода — в сенях стояла печь, но сейчас батареи были уже почти холодные. Впрочем, под тяжелым пуховым одеялом было тепло.

Так и не выяснив, что же меня разбудило, я снова закрыла глаза, погружаясь в сон.

Глава 7

Наверное, это где-то в подкорке записано, что для любого важного дела требуется вставать ни свет ни заря. Только я закрыла глаза, как меня тут же разбудили. Уже одетый Гришка едва не приплясывал от нетерпения и явно тяготился моим сонным состоянием, два раза сняв и надев куртку и проверив трижды собранные сумки.

— Алис-са! — с явными шипящими интонациями торопил он, пока я собиралась и завтракала. — Ну сколько можно?

— Куда ты так торопишься? — зевнула я. Состояние было какое-то непривычное — словно я не спала, а шаталась неизвестно где и теперь очнулась. В глаза будто песка насыпали. В пять тура мне казалось несусветной глупостью тащиться в лес. Странно для меня, но факт.

Наконец, сдавшись под напором парня, я вышла следом за ним в темноту. На улице только-только начало светать — солнце еще не вставало, но небо уже едва заметно выцвело, воздух стал серо-прозрачным, позволяя различить то, что без волчьего зрения раньше заметно не было и предметы приобрели четкие чернильно-черные очертания.

Поселок еще спал, даже собаки и те не гавкали, улицы были пустынны и потому звук работающего снегохода казался особенно громким.

Зябко ежась — хотя холодно не было — я села позади Гришки и уткнулась ему в плечо, пробормотав прежде, чем мотор взревел:

— Можно подумать, от нашего шума все зверье не разбежалось. Какая разница, приедем мы в шесть утра или в десять?!

Выехав за поселок, мы напрямки выскочили на трассу и уже оттуда — привычно соскочили на проселочную дорогу. Места были знакомы — мы ездили тут летом, когда мне понадобился камень для печки, поэтому я слегка взбодрилась, заинтересованно высунув нос из парки. Дорога была накатанной — две линии от полозьев угадывались без труда и снегоход без проблем следовал по проторенной дороге прямиком к летней сторожке Стаса. Теперь там временно обретался незнакомый мне Захар — когда мы подъехали, его снегоход уже стоял под навесом, хотя и присыпанный недавно прошедшим снегом. В доме тоже холодно — никто не топил печь несколько дней, заготовленные дрова лежали рядом, в ящике, а на одном из стульев небрежно брошенная, висела мужская куртка.

— Он уже с неделю на трассе с полицейскими дежурит, — пояснил Гришка на мой удивленный взгляд. Мы затащили вещи внутрь и переоделись. — Они каждый год облавы устраивают, там на семьдесят втором километре еще одна сторожка. Так что вряд ли пересечемся, зря Стас ему звонил…

— Караулила лиса курятник, да медведь стену проломил, — ехидно прокомментировала я, просовывая голову в горловину свитера — колючего, но теплого.

— Позволить местным охотиться проще, чем нанимать специальные бригады для сокращения популяций, — пожал плечами Гришка. — Еще в советские времена, мне батя рассказывал, решили гайки закрутить. Ну, пару человек посадили, конечно, не без этого. Народ у нас и сейчас-то дикий, город далеко, цивилизации почти никакой, а тогда совсем… Дорогу-то уже в девяностые проложили…

Он еще раз проверил ружье, скептически посмотрел на меня и, вздохнув, вытащил из-за пояса штанов нож. Я не слишком довольно его взяла. Обращаться с оружием я не умела и до сих пор всегда обходилась когтями. Но теперь выхода не было. Слушая Гришку вполуха, я закрепила ножны на бедре.

— … Поначалу возмущались сильно, потом пакостить начали — то воды в бензобак зальют, то собак потравят, — продолжал между тем Гришка. Одевшись, мы снова вышли на улицу, где уже совсем рассвело. Понизу, под деревьями еще пряталась мгла, но небо впервые за несколько дней сияло пронзительно-голубым. — Но в лесничестве, конечно, тоже терпеть это не стали — и пошло-поехало. Такая тут заварушка приключилась, чуть не гражданская война. Говорят, где-то даже блиндаж в лесу остался — он, правда, еще от немцев, но тогда наши его быстро оприходовали, чтоб, значит, от лесников прятаться. Почти год так прошел, а к лету начали плоды пожинать — без охотников зверью вольготно жилось, так волки с кабанами так расплодились, что спасу не было! Тех, кто в блиндаж ушел, говорят, так и не нашли, а лесничеству пришлось охотников нанимать, чтобы самих не сожрали. Местные конечно, им это до сих пор вспоминают, так что…

В лесу снежный наст был еще меньше, чем в заметенных снегом полях: кое-где нет-нет да проглядывали рыжие пожухлые листья, ковром укрывавшие землю, так что лыжи мы брать не стали — возни много, а толку мало. Пошли пешком. Сначала вдоль дороги в сторону каменоломен, а оттуда свернули на запад, оставив солнце за спиной. День был безветренный, солнечный и в светлом березовом лесу стоял оглушительный сорочий треск, перемежавшийся то кукушкиным перекликом, то дробным стуком дятлов. От этой бурной активности вниз с отяжелевших веток то и дело сыпался снег, мешая мне прислушиваться.

— Я вот что думаю, если на кабана до вечера не наткнемся, пойдем к болотам, там повдоль всегда зайцев много, — рассуждал Гришка. — Осинник, молодняк — лет десять назад там пожар был, торфянник горел…

Я равнодушно кивнула — заяц так заяц, кабан так кабан, лишь бы перекинуться.

Было бы хорошо, если бы Гришка еще не путался под ногами. К счастью, когда мое терпение начало иссякать, он выдохся и надолго замолк, лишь уважительно поглядывая, когда я находила новые цепочки следов. Кабаны тут водились, но уже давно — все следы были старые, глубоко осевшие в стаявший снег и уже полностью выветрились. Чем глубже мы заходили, тем более странным мне это казалось. Попадались и волчьи отпечатки, — они вызвали заметную нервозность у Гришки, но совершенно не тронули меня. Старые, все — старые, как минимум двухнедельной давности и все устремлены в одну сторону — дальше на запад, глубже в заповедник.

Мы следовали за ними до самого вечера. Лес к этому времени уже значительно изменился: светлый березняк сменился смешанным, с густым подлеском из кустов боярышника и молодой поросли деревьев. Да и пахло здесь по-другому. Восточная окраина заповедника была выше: горы уходили на юго-восток, а здесь, на западе, словно бы впадина. Потому и пахло уже не сухой берестой и прелыми листьями, а влагой — тяжелой, плотной, с отчетливой примесью гниения.

— Дальше не пойдем, — как только начало темнеть, Гришка меня остановил и кивнул на небольшую полянку в стороне от нашего пути. — Пошли, здесь охотники всегда запасы дров оставляют, шалаш в прошлом году стоял…

И действительно — опираясь на густую стену кустарника, стоял небольшой шалаш — как раз двоим поместиться. Прямо напротив входа сложено кострище — на выложенной камнем площадке лежали дрова и хворост.

— Здесь и переночуем, — решительно сбросив рюкзак, постановил Гришка, тут же занявшись разведением костра.

Пристроив сумку в шалаше, я решила не болтаться у него под носом и заодно проверить периметр. Местность мне не нравилась. Я это поняла еще летом, однажды усвоенный урок повторять не любила и не думала, что когда-нибудь меня снова занесет в заповедник. Не знаю, может быть, дело в моей оборотничьей сущности, которую никак не может принять местный лес, а может я просто не любила открытые пространства, где не спрятаться, не укрыться. Все-таки хочется думать, что человеческого во мне больше, чем звериного. В последнее время так уж точно.

Досадливо пнув подвернувшуюся под ноги ветку, я повернула обратно. Темнело быстро — небо еще светлое, с легким опаловым оттенком, а под деревьями уже залегли быстро удлиняющиеся тени. Да и холод опускался стремительно — как всегда в феврале. Охота поначалу раззадорила меня — нюх обострился, подушечки пальцев зудели в предвкушении, но чем дальше мы заходили, тем очевиднее становилось, что зверья тут нет.

— Ты бы не бродила впотьмах, — заметив меня, Гришка заметно расслабился. Он уже успел разжечь костер и подвесить над огнем небольшой закопченый чайничек. По братски поделив хлеб и вареную курицу, мы подтащили к огню бревно и уселись на него, как на жердочку, прижавшись друг к другу боками. Темнота быстро сгущалась, ночь наполнялась шорохами, звуками, каких не услышишь днем. Я подавила желание погасить огонь и нырнуть в темноту, как в укрытие — сидевший рядом парень и так был слишком молчалив. Это неприятно контрастировало с его дневной разговорчивостью.

— Терпеть эти болота не могу, — неожиданно сказал Гришка, с треском разломив сухую ветку и бросив ее в костер. — Мы вроде еще не дошли, а дышать уже тяжело. Летом сюда даже Стас не суется — гнус, комары, испарения, да и тропу не сделаешь толком — земля ходит. Ты завтра далеко не отходи.

Я скептически фыркнула. Все равно, что сказать зайцу — не петляй, а то споткнешься.

— Не знаю я, как у вас там все устроено… — выразительно глянул на меня друг. — А только места незнакомые. Я тут с самого детства, лучше любого обор…Что это было?

Оборвав себя на полуслове, он ощутимо вздрогнул и напрягся. Я услышала «это» еще раньше — осторожные шаги. Тихие, едва слышные даже оборотню, если бы не оглушительно хрустнувшая сухая ветка — этот звук и услышал Гришка.

Подтащив к себе ружье, он обеспокоенно вглядывался в темноту. Я наоборот — даже глаза закрыла, чтобы не мешали. Свет костра слепил, делал нас заметными, как на ладони. Огонь — это для людей. Они так чувствуют себя более защищенными. И в большинстве случаев с ночными тварями так оно и есть. Они не столько боятся света, сколько пожирающей силы пламени.

Но кто бы ни старался к нам подобраться, он не желал быть замеченным — подозрительных звуков больше не было слышно, а значит — либо нас боятся, либо нападать не собираются. И то и другое успокаивало. Я подергала человеческим носом, сетуя на его неприспособленность, но так ничего и не учуяла. В лесу запахов слишком много.

— Так никого нет, — постаравшись, чтобы голос мой звучал уверенно, сказала я. — Ветка на дереве обломилась от снега, вот и все.

— Тьфу, пропасть, — с облегчением выругался Гришка, садясь обратно на бревно. — Вечно здесь как на пороховой бочке… Не нравится мне это место. Наши бабы сюда даже за клюквой не ходят — боятся.

— А мы зачем сунулись? — вырвалось у меня. Парень чуть виновато, но с надеждой покосился на меня:

— Ну… Ты же вроде как своя… Я подумал, когда еще такой шанс выпадет? Зайцев там много, я бы Машке шапку сделал…

— Жадность — зло, — прокомментировала я и возмущенно полезла в шалаш. Своя… Надо же додуматься…

— Алиса… — донеслось от костра заискивающее. — А ты перекидываться не будешь?

Может и попробую… Когда ты заснешь, а то инфаркт хватит, к бесам.

— Нет.

Еле дождалась. Гришка еще долго сидел у костра, мялся, подкидывая в огонь поленья — словно хотел, чтобы тот до утра продержался. Наконец, когда время перевалило заполночь и затихли даже ночные твари, он шумно забрался в шалаш рядом со мной, выставив ноги наружу, поближе к костру.

Наверное, охотники здесь бывали довольно часто, потому что на пол были постелены деревянные подносы — из тех, что обычно используют для товаров в магазинах. Поэтому лежать на голой земле нам не пришлось, а завернувшись в спальник можно было и вовсе не думать о холоде. От костра шло ощутимое тепло. Я еще с полчаса лежала, дожидаясь, пока дыхание парня выровняется, станет глубоким — заснул. Прислушивалась к ночной жизни леса. Зимой она другая, более скрытная — незнакомому с ней человеку может и вовсе показаться, что лес замирает. Это не так. Жизнь продолжается — под пологом опавших листьев, примятой снегом травы, в норах и берлогах, в гнездах и дуплах. Тихое шуршание тут, треск ветки там, взмах тяжелых крыльев, мягкая поступь лап… Тягучий, переливчатый вой, растекшийся по верхушкам деревьев.

Осторожно и неслышно я вылезла из шалаша, затоптала последние языки пламени и, оставив в темноте ночи медленно тлеть угли, шагнула в сторону, растворяясь среди деревьев. Волки выли на поднявшуюся луну так, словно это была последняя луна в их жизни. Ее болезненно-желтый пористый круг висел над моей головой, расчерченный черными ветками деревьев. Словно вслушиваясь в грустную песню одиночества, вся окрестная живность затихла. Меня же наоборот потряхивало, переполняло тоскливым возбуждением. Я хотела бы оказаться рядом с ними, сидеть в стае, самозабвенно задрав башку и петь, петь… Или бежать, чувствуя, как пружинит под лапами земля, как ветер свистит в ушах, следовать за упоительным запахом свежей крови…

— А-а-ааууу!!!!..

Вы когда-нибудь пробовали выть на луну? Человеческим голосом?

Или, может быть, подвергались гипнозу, забывая себя настолько, что не осознавали кто вы и кем на самом деле являетесь?

Если так, то вам должно быть частично понятно, что я чувствовала, обнаружив себя на голой земле, в попытке почесать за ухом левой ногой.

Человеческой, чтоб все провалились, ногой! Человеческое ухо!

Черт возьми, что должно произойти со мной такого, чтобы я наконец перекинулась?!

Порывисто вскочив на ноги, я обиженно посмотрела на предательницу луну. Проще было злиться, чем признаться самой себе, что у меня большие, большие проблемы. Мой внутренний волк «перехватил управление», а я даже этого не заметила!

Проще злиться, чем позволить осознанию этого проникнуть в голову, потому что на самом деле… на самом деле теперь мне стало страшно.

Холодок, пробежавший по спине, я предпочла списать на ветер, раскачивающий вершины деревьев, а вовсе не на тот факт, что у меня, похоже, начиналось раздвоение личности.

Я могла не пускать эту мысль себе в голову, но это не решало проблемы. Кто я теперь? Человек или волк? И не превращусь ли однажды ночью в одно из тех чудовищ, только внешне похожих на людей, рыскающих по лесам, вырезающих в неуемной жажде крови целые деревни…

Паника накрыла меня так внезапно, что пришлось замереть на месте и, упершись ладонями в колени, глубоко дышать, пока черная пелена перед глазами не схлынула окончательно. Горло перехватывало от ужаса перед такой перспективой.

Это было плохой идеей — идти с Гришкой в лес. А если я засну и проснусь уже волком? Здесь нет стен, нет всех этих человеческих, приземленных атрибутов, позволяющих мне чувствовать себя человеком, здесь звериная половина сильнее… А он не сможет защититься.

Нужно уходить. Немедленно.

И оставить его одного?

Скрипнув зубами, я снова остановилась. Так, отставить панику. Скоро утро, уж днем-то я себя смогу контролировать? Ничего не случится. А как только мы вернемся, я позвоню Нике. Она что-нибудь придумает. Должна придумать.

Решительно развернувшись, я уже более спокойно отправилась к Гришке.

И все равно просидела остаток ночи у костра, подбрасывая в огонь новые и новые ветки и поленья. Теперь я, пожалуй, понимала, почему люди так стремятся к свету. Иногда он освещает не только темноту снаружи… Но и внутри.

Когда утром выспавшийся Гришка сонно выполз из шалаша, я уже успела разогреть банку тушенки с картошкой и заварить чай. Серое утро частично выгнало из меня ночные страхи, а все эти рутинные, человеческие в самой основе действия позволяли и впрямь чувствовать себя… человеком.

Поэтому если парень и заметил следы усталости на моем лице, то ничего не сказал.

Ночью поднялся ветер, нагнав тучи, и потому сегодня мы шли под мелким, но непрекращающимся снежком. Колючий, больше похожий на осколки льда, он быстро таял на наших куртках, так что к обеду те отяжелели от висевшей в воздухе влаги, тем более, что мы все ближе подходили к болотам. Те уже начали оттаивать, а может просто не замерзали, — к запаху гнили добавились пары сероводорода и горелого дерева. Пожар и правда был силен — даже сейчас, спустя десяток лет, это чувствовалось. Среди молодой, но чахлой поросли осин и остролистных невысоких кустов багульника темнели черные изломанные молнии сгоревших деревьев и изредка — голубики. Черные ссохшиеся ягоды частью осыпались на снег, остальное, видимо, склевали птицы.

Или зайцы.

От ударившего в нос звериного запаха я даже покачнулась. Вцепилась в рукав Гришкиной куртки, останавливая его и молча указала дальше и левее.

— Не вижу, — отозвался он, нахмурившись.

В ту же секунду заяц, вспугнутый звуком человеческого голоса, сиганул, петляя между деревьями — только его и видели.

— Балбес! — с чувством сказала я, отвешивая парню подзатыльник.

— Предупреждать надо, — возмущенно отозвался тот, снимая с плеча чехол с ружьем. — Ну и зрение у тебя…

Я не стала его разубеждать. Зрение тут было абсолютно ни при чем. Я могла вовсе закрыть глаза и то сказала бы, что над моей головой на одной из веток сидит белка — ее запах мой нос ощущал как нечто осязаемое, одновременно видимое и плотное. Не знаю, может, у оборотней помимо пяти основных есть еще и пресловутое шестое чувство — никто ведь не проводил над нами медицинских экспериментов… И слава богу.

А на счет зайцев Гришка был прав. За остаток дня мы успели настрелять еще шесть штук — и теперь тушки висели в мешке за спиной у… меня. Не мучаясь угрызениями совести, Гришка пользовался оборотничьей силой с непосредственностью ребенка, свято уверенного, что маме не тяжело таскать все его игрушки.

Странным образом это не злило меня. Даже наоборот — я чувствовала себя больше человеком, чем когда-либо. Вероятно, примерно то же самое ощущают домашние собаки — вроде и зверь, и клыки, когти… но не применять же их, когда хозяйский детеныш треплет тебя за уши?

Единственное, что меня беспокоило, так это запах крови, от которого обильно выделялась слюна. Стоило больших усилий не вцепиться человеческими зубами прямо в одну из заячьих тушек — даже несмотря на то, что сырое мясо я старалась никогда не есть. Человеческая половина во мне всегда была сильнее. До сих пор.

Поэтому, когда начало темнеть, я перехватила рукой ствол ружья и твердо сказала:

— Возвращаемся.

— Ладно, — неохотно протянул Гришка. И покосился на мешок: — А может, еще парочку? На шубу, конечно, не хватит, но…

— Домой.

До темноты мы успели добраться обратно в лагерь, где утром оставили запасы дров и провизии — чтобы не таскаться с тяжелыми сумками. Поэтому, быстро поужинав, уже при свете костра сняли шкуры, разделали туши и, закопав мешок с мясом в снег, с трудом собранный по округе, уже под утро легли спать.

Не то от недосыпа в прошлую ночь, не то от усталости, но о своей звериной сущности я почти не вспоминала — не до того было.

Обратный путь до сторожки занял совсем немного времени — оттуда мы шли, загнув по следам изрядный крюк, а обратно уже двигались напрямую и гораздо быстрее, поэтому уже к четырем часам заходили в дом.

— Ну что, отдохнем немного и в обратную дорогу? — оптимистично спросил повеселевший Гришка. Добытое мясо не столько спасало его от голодной смерти (было бы того мяса — февраль подходил к концу, у зайцев вот-вот должен был начаться гон, а там и охоте конец), сколько поднимало самооценку — и повышало котировку акций в глазах Даши. — Тебе шкуры нужны?

— Забирай уж, — фыркнула я. — Отдашь мне две тушки, и хватит…

— Ну, как знаешь, — не стал настаивать он.

Захар так в сторожку и не возвращался — с нашего последнего визита все осталось на своих местах, так что мы доели остатки провизии, убрали за собой и засобирались в путь. Я посматривала на бледный диск солнца, едва пробивавшийся из-за обложных туч и в конце концов предложила:

— Может, по старой дороге поедем сразу в деревню? А то только к темноте доберемся…

Гришка поскреб отросший подбородок — вот же привычку завел! — посмотрел на небо, на снегоход — видно, прикидывал, проедем мы там или нет — и согласился.

Дорогой, прямо скажем, это назвать можно было весьма условно. Ей и в летнее-то время никто не пользовался (я подозревала, что там устроил себе лежбище один из поповских вурдалаков, но теперь их можно уже не опасаться), а по зимнему так и вовсе. Грейдер чистил только асфальтированную трассу, местные слушались советов лесничего, поэтому даже ни единого следа лыжни я не увидела. И не учуяла — что, впрочем, неудивительно, поскольку за спиной у меня болтался мешок с заячьими тушами и запах мертвой плоти, крови и звериной шерсти перебивал все остальное, уступая разве что парам бензина, которые активно выбрасывал в воздух старенький снегоход Гришки.

Поэтому, когда мир внезапно тряхнуло и перевернуло с ног на голову, я отреагировала скорее на инстинктах, нежели что-то осознав — извернулась в полете и приземлилась на лапы… Точнее, планировала. Но человеческая ипостась и проклятый мешок за плечами не дали мне это сделать и в результате я кубарем полетела со снегохода, звучно впечаталась в ближайшую березу и упала лицом в снег.

— Алиса…

Понадобилось довольно много времени, чтобы понять где я, что я и как я. Сверху давил мешок, отчего в первую секунду мне с паникой подумалось — спина! Переломила к бесам… Но нет — руки шевелились, одна даже без боли, голова, вроде бы, тоже.

— Ты как?

Гришке повезло больше — он кувыркнулся головой вперед, на нетронутый снежный наст, а снегоход разбило о соседнюю со мной березу. После оглушительного финального рева в лесу повисла звенящая тишина, в которой Гришкино кряхтение прозвучало очень громко. Решившись, я встала на карачки и взвыла — при падении одна рука попала в просвет между двумя сросшимися березами и так там и застряла, а когда я попыталась подняться, плечо отдалось адской болью. Вывихнула. Ну, хоть не оторвала.

Зарычав сквозь зубы, я высвободила руку и встала, покачиваясь — в голове от удара все еще звенело. Шатаясь, добрела до Гришки.

— Ничего не сломано? — спросила уже более внятно, подавая ему здоровую руку.

— Да вроде бы… — ошеломленно отозвался он, садясь. И тут же посмотрел на меня: — Что это было?!

Мы синхронно обернулись, осматривая место предполагаемой катастрофы. Заметив что-то темное, торчавшее из-под снега, я шагнула ближе. Присела на корточки, поморщившись от боли в плече, разворошила здоровой рукой и брезгливо подняла в воздух:

— Звони-ка ты участковому…

Позади раздался звук, однозначно говоривший, что Гришкин желудок оказался более восприимчив к оторванным человеческим кистям. Из-под снега торчала и остальная часть тела — наверное, мы зацепили руку полозьями, вот и дернуло…

Я флегматично осмотрела то, что было доступно — синюшная мужская конечность была изрядно пожевана. Покосившись на согнувшегося у кустов Гришку, деловито обнюхала. Страха не было — чего бояться, если труп тут как минимум с осени лежит? Кто бы его не убил, он давно уже отсюда убрался… Фу! Гадость…

С отвращением отбросив находку, я зажала нос рукавом парки и на всякий случай задышала ртом. Я была права — вурдалак. И судя по запаху — именно тот, из экспериментальных образцов отца Дмитрия. Эту вонь я ни за что не забуду… То-то участковый обрадуется! Очередной висяк на его голову…

Представив себе выражение лица Алексея Михайловича, я нервно хихикнула.

— Связи нет, — хрипло просветил Гришка, возвращаясь ко мне. Он был бледный, всколоченный, с выступившей испариной на лбу и дикими глазами с расширенными зрачками. Шок.

Я посмотрела на небо, на низко висевшее солнце, сумрак среди деревьев и вздохнула, поднимаясь:

— Думаю, тело отсюда все равно никуда не денется. Возьмем с собой доказательство…

В деревню мы вошли уже в темноте. Может, и хорошо, потому что увидь нас кто-нибудь в таком виде, то без паники бы точно не обошлось. После более подробного осмотра выяснилось, что я отделалась только вывихнутой рукой, ссадинами и порезом на лбу, который, впрочем, уже подсох. Зато парка такого издевательства не выдержала и теперь выглядела так, будто ее драли собаки. Гришка смотрелся ничуть не лучше, так что компанию мы составляли колоритную: всклокоченные, в крови, Гришка с ружьем за плечом, а я с завернутой в полиэтиленовый пакет замороженной рукой. Мешок с зайцами я бросила на дороге — нести его с вывихнутым плечом было выше моих сил, а Гришка бы такой вес не осилил. То есть в нормальном состоянии может быть, но оказалось, что друг весьма впечатлительно отнесся к нашей небольшой аварии. Я же ощущала себя немного странно: после выброса адреналина меня сначала потряхивало, а потом наступило вялое онемение. Я тупо переставляла ноги, сосредоточившись на этих машинальных движениях. И даже боль в плече от этого невольного гипноза немного уменьшилась. Гришка вправить не решился, а регенерация не могла начаться, пока сустав не будет возвращен на его законное место, так что к тому моменту, как мы добрались до дома участкового, я сама себе напоминала зомби: медленные, нарочито осторожные движения, серо-зеленая расцветка лица, стеклянный взгляд. И чужая конечность в пакете.

Ее-то в первую очередь участковый и заметил.

Мы застали его за ужином — на столе расположилась сковородка жареной картошки с одурительно пахнущими шкварками, тарелка с одиноким надкусанным огурцом и большая кружка курящегося дымком чая.

После секундного замешательства глаза участкового не столько испуганно, сколько удивленно расширились и прикипели к моей правой руке, в которой я держала трофей.

— Можете не верить, но я правда здесь ни при чем, — вздохнула я и, брякнув пакет на ближайший стул, оставила Гришку отчитываться, а сама обошла дом кругом, понадеявшись, что Глаша еще не ушла. Зря надеялась — фельдшерский пункт был закрыт на замок.

— Я ее вызвал, — едва я вошла обратно в дом, Алексей Михайлович — уже в форменных брюках и рубашке на одном рукаве (второй, так и не надетый, болтался сзади, пока он метался по кухне) усадил меня на стул, перехватив за подбородок, посмотрел в глаза и недовольно цыкнув, куда-то ушел. Вернулся уже с банкой меда, малинового варенья и бутылкой водки.

Оказавшись в тепле, я начала медленно оттаивать. Шок, как выяснилось, был не только у Гришки — пока мы шли сюда, я этого не чувствовала, зато теперь плечо начало дергать так, словно его волки грызли, да и шум в голове усилился. Поэтому я постаралась вообще не шевелиться, только отстраненно наблюдая, как участковый одевается и, продолжая расспрашивать Гришку, смешивает в кружке с чаем свой коктейль Молотова.

— Не уверена, что стоит это пить, — скептически отозвалась, но протянутую кружку приняла и под суровым взглядом сделала глоток. Нечто очень горячее и очень сладкое, пахнущее летним лугом и полынной горечью пронеслось по пищеводу и упало в желудок, взорвавшись там, как маленькая нейтронная бомба и выбросило в вены целую огненную бурю. Я мгновенно согрелась, в голове прояснилось.

— То-то же, — фыркнул Алексей Михайлович, улыбнувшись краешком губ.

Через пару минут пришла Глаша — увидев нашу компанию, она даже не удивилась, только ворчала, уводя меня к себе:

— Вечно вы вдвоем в истории влипаете… Теперь-то что случилось?

Я коротко рассказала, опустив причину аварии. Ей, конечно, скорее всего, все равно расскажут — куда-то ведь надо труп привезти, не оставлять же его в лесу? Но лучше, если это сделает Алексей Михайлович.

— Рюмку налить? Для анестезии, — деловито уточнила женщина, срезав с меня парку и кофту. Рука радовала веселенькой синюшной расцветкой, заметно опухла, но пальцы кое-как двигались.

Я только мотнула головой и прикрыла глаза, когда ее прохладные пальцы опустились мне на лопатку.

Ять!

Рывок был точным, быстрым и правильным во всех отношениях. Но приятнее от этого не стал. Лязгнув зубами, я сдержала рвущийся наружу рык, мученически возвела глаза к потолку, пережидая вспышку боли. Та быстро отступала.

— Завтра зайди, заново перетяну, — предупредила Глаша, перебинтовывая меня.

Не говорить же ей, что уже к утру от вывиха не останется и следа…

Когда я вернулась в дом участкового, они с Гришкой уже рассматривали руку и, синхронно повернувшись ко мне, скептически скривились.

— На себя посмотри, — уязвленно заметила я, проходя мимо зеркала и намеренно его игнорируя. И так знаю: волосы дыбом, глаза шальные, бледная, как смерть. — А можно мне еще одну дозу вашего зелья, а, участковый?

— Может, лучше снотворного? — недовольно отозвался он, но, вздохнув, отправился за малиной и медом — банка с водкой так и стояла на столе. Сомневаюсь, что кто-нибудь из них на нее покусился, скорее, попросту забыли убрать, увлекшись новой игрушкой — человеческой рукой.

При свете лампы, уже начавшая оттаивать, выглядела она еще менее презентабельно, чем в лесу, а пахла и того хуже. Сунувшись было рассмотреть ее поближе, я отшатнулась назад и уже из дальнего угла прогнусавила:

— Меня, конечно, никто не спрашивал, но трупу не меньше полугода и я могу точно сказать, что съели его те твари, которых выводил отец Дмитрий.

Алексей Михайлович обреченно прикрыл глаза. Видно было, что ему есть, что сказать на этот счет, и в мой адрес в том числе, но он сдержался и только спросил, обращаясь к Гришке:

— Думаешь, приезжий? Из наших мужиков, вроде, больше никто не пропадал… Завтра надо будет съездить, забрать, а как снег сойдет, то экспертизу заказать в городе… Алиса Архиповна, я вижу выражение вашего лица, но повторяю, в объяснительной фраза «сожрали вурдалаки» звучит как просьба об отставке!

Я притихла. Ладно, если ему так спокойнее-удобнее, пусть заказывает свою экспертизу, лишь бы не злился.

Пока мужчины тихо переговаривались за столом, я, не зная, чем себя занять и не решаясь уйти, слонялась по комнате, потом, покосившись на участкового, зашла в спальню и села на кровать — в маленькой уютной комнатке вдоль стен тянулись батареи и потому было теплее всего. Там я и осталась, растянувшись на колючем покрывале с чувством, словно внезапно вернулась домой. Окруженная знакомым мужским запахом, разморенная теплом, убаюканная тихими голосами на кухне.

Глава 8

Утром выяснилось, что экспедиция к трупу планируется без моего участия. Гришка при озвучивании выглядел виновато, Алексей Михайлович — сурово, но непреклонно.

— Нечего вам там делать, Алиса Архиповна, — с осунувшимся от недосыпа лицом (и где он ночевал, хотела бы я знать? Я бы проснулась, если бы они из дома выходили, хоть и спала на удивление крепко)…

Мне стало совестно. Мало того, что внаглую заснула на его кровати, так еще и лишила мужчину необходимого сна. Люди гораздо хуже переносили… все. И недосып в том числе. Я после бессонной ночи могла продержаться не меньше суток, а человеческий организм — не больше двенадцати часов.

— Ваши показания я уже записал, получите-распишитесь, — продолжал тем временем Алексей Михайлович, выкладывая на стол листок с ручкой. — А при осмотре тела вы мне тем более не нужны… Без вас разберемся.

— Я могла бы что-нибудь унюхать, — хмуро возразила я, подписывая показания. С слову, весьма лаконичные.

— Вот поэтому, — выразительно сказал участковый, натягивая шапку, — вы остаетесь здесь. Хватит.

Недовольно посмотрев им вслед, я стащила повязку, в которой пропала всякая необходимость, кинула ее в мусорку и отправилась к себе.

Это было странное чувство. До сих пор я не покидала дом так надолго и теперь шла по обледеневшему мосту, смотрела на черные подтаявшие проплешины на льду и пыталась объяснить тревожно-сладкое предвкушение, засевшее в желудке. Я соскучилась.

Было что-то родное в том, чтобы повторить все то, что я проделывала так часто на протяжении последнего года — отворить калитку, проверить сарай, встретив дружный гвалт коров и кур, потрепать за шкирку кота, пригревшегося у теплой буржуйки — Настя не подвела и ее мальчишки исправно топили, да и корма в кормушках было насыпано — наверное, еще с вечера.

Успокоенная, я медленно направилась к дому и потому не сразу заметила, что на крыльце кто-то сидит.

Куница.

Куница, черт побери!

Сидела там, словно ждала именно меня — привстала на задних лапках, хитрые глазки так и сверкают, хищная мордочка подергивается, вынюхивая, чем же я занималась. Когда я шагнула ближе, она неожиданно разразилась верещанием — больше похожим на помесь рычания маленькой собачки и детским плачем — и, боком соскочив с крыльца, сиганула в сторону огорода и дальше — к лесу.

— Ну, и что это было? — недоуменно спросила я у выскочившего из сарая кота.

Тот демонстративно фыркнул пошел тереться лобастой башкой о перилла, явно пытаясь заглушить чужой запах.

— Ты вообще не должен был ее сюда пускать! — попеняла я, входя в дом. После долгого отсутствия человека к нему почти вернулся прежний запах — сырости, пустоты… Как в могиле.

Передернувшись, я тут же полезла в печь, надеясь изгнать странные ассоциации с помощью огня. Нет, мне определенно нужен домовой. Пока его нет, я здесь словно гостья — стоит мне отлучиться, как мои запахи тут же исчезают, словно в съемной квартире! А ведь я здесь почти год прожила!

Запах сырой земли продолжал преследовать меня до самого обеда. В попытке избавиться от него, я перерыла в погребе остатки провизии (весьма скромные, надо сказать) и нашла последнюю банку заячьей тушенки. По комнате расползся запах сочного мяса. Спустя полчаса к нему добавился сладковато-пряный запах специй — я залезла на чердак лущить остатки фасоли и случайно перевернула миску с тертыми семенами горчицы. Чихая каждые полсекунды, отправилась умываться и только в сенях обнаружила источник запаха. Мешок с землей, который собственноручно выволокла из погреба для рассады. Тьфу! А банки-то так и не нашла!

На дворе конец февраля — завтра уже первое марта, пора было открывать сезон огорода, а у меня конь не валялся…

Придется просить у соседей — поделятся, поди?

Я вышла на улицу, обнаружив, что к обеду небо развиднелось и серая хмарь, несколько дней висевшая над головой, сменилась вполне ощутимо пригревающим солнышком. Со стороны реки слышалось верещание детей, пользующихся последней возможностью обкатать горку. И не страшно им, после рождественского подарка?

Вспомнив об одном трупе, я автоматически подумала и о другом, бросив взгляд на другой берег — уазика по-прежнему не было, значит, еще не вернулись. Что там можно делать столько времени?! А вообще, не нравится мне это.

Понятно, что и один и второй трупы уже давнишние, но я была недовольна тем, что по весне они начали лезть из-под снега, как подснежники. И все в мою смену!

И зайцев жалко… Сомневаюсь, что я смогу их теперь съесть, зная, рядом с чем они пролежали столько времени.

Гришка с участковым вернулись только к вечеру. Солнце уже успело почти закатиться за горизонт, а я — заполнить все доступные горизонтальные поверхности баночками с рассадой (поделилась в итоге Настя, отдав половину тщательно собираемых баночек из-под йогурта), когда калитка хлопнула — и по тропинке к дому раздались шаги. Сидя на полу, грязная, как свинья, я потрошила остатки мешка, собирая землю на последнюю баночку и потому даже встать поленилась — следовало закончить побыстрее, пока солнце окончательно не село и волчьи глаза еще видели достаточно хорошо.

— Твою ж… дивизию… — Гришка ввалился первым (я еще на крыльце слышала его недоумение по поводу отсутствия света в доме) и шарахнулся, с перепугу не узнав чумазое существо на полу. — Алиса!

— Свет зажги, — кивнула я на стол, где стоял светильник.

Чиркнули спички.

— И на рассаду мне не наступи!

Предупреждение запоздало. Парень виновато шаркнул ногой о порог, стряхивая с ботинок землю. Недовольно заворчав, я все же решила закончить с сельским хозяйством и встала, отряхиваясь, словно собака.

— Да заходи уже… Обувь не снимай, я здесь еще убираться буду.

— Ночью? — логично удивился Гришка, аккуратно присаживаясь на единственный свободный стул.

Я предпочла не объяснять и схватилась за веник, сметая остатки земли в совок и ссыпая обратно в похудевший мешок. Как снег сойдет, я его на огороде высыплю, а вообще… вообще неплохо бы теплицу сделать. Но сейчас не об этом.

— Ну?

Правильно догадавшись о причинах моего нетерпения, парень пожаловался:

— Никогда больше не буду есть мясо. Это… Было отвратительно.

— Труп привезли? — практично уточнила я, переставляя рассаду так, чтобы она не мешала ходить. Часть отправилась на подоконники, часть на стулья, а я — за шторку к рукомойнику.

— У Глаши в «холодильнике», — отчитался он. — Она правда, подумала, что кого-то из туристов схарчили — ну знаешь, тех, что понаехали осенью. А тут ведь не зоопарк, удивительно еще, что действительно все живы остались.

— Тогда кто это? — я кое-как пригладила спутанные волосы, обнаружила в них землю и тоскливо подумала, что топить баню по ночам никто для меня не будет. От собственной я бы, конечно, тоже не отказалась, но это, скорее, из разряда неосуществимого. Эх, хорошо было летом — забрался в речку или под летний душ, остатки которого засыпаны сейчас снегом на огороде — и никаких проблем.

— А бес его знает, — признался Гришка устало, врываясь в мои размышления. — Только я… я вот что нашел.

Он выложил на стол горстку маленьких, похожих на щебенку камней. В полутьме даже волчьими глазами различить было сложно — я взяла один, покрутила в пальцах. Прохладный, тяжелый, черный или может темно-розовый, покрытый белым налетом камень. Ничего необычного, такие под ногами часто встречаются. На всякий случай я их обнюхала, но камни они и есть камни — в них я не разбираюсь.

— Они под телом лежали, — прошептал Гришка. Мы вдвоем склонились над столом. Пытаясь рассмотреть их получше, я поднесла лампу поближе и неверный свет живого огня внезапно отразился в безжизненном камне сотнями граней, пустив яркие блики по стенам. На несколько секунд мы словно завороженные, выпали из жизни.

— Это что? — хрипло и тоже тихо спросила я, быстро убирая лампу. Волшебство тут же исчезло — перед нами снова лежали обычные камни.

— Рубины, — Гришка сгреб их в ладонь и сунул в карман. — Необработанные.

Некоторое время я ждала, что он засмеется. Было абсурдно слышать такие вещи в деревенском доме, в котором даже электричества нет, не говоря уже об остальном. В абсолютной глуши — и вдруг?..

Я недоверчиво посмотрела на него:

— Да ладно? Не верю. Рубины — это же… Красные, прозрачные… А это… Ну, может минерал какой-то…

— Чтоб ты понимала, — фыркнул он. — Они же разные бывают, эти конечно не самые лучшие, но и такие стоят целое состояние. Я знаю — у меня дед после войны в шахте такой нашел, продал партийнику по смешной цене, а из одного бабке кулончик сделал — ну, вроде сувенира что ли. Никто тогда и не знал как этот камень называется — красивая безделушка и все. А потом, когда заповедник основали, геологи приезжали — вроде как местность разведать, ну и увидели у бабки. Шуму было… Но разработку так и не открыли, говорят, смысла нет — дороже обойдется. Мало, да и качество плохое. Я думал, давно уже все выгребли, отец сказал, с семидесятых ни одного не находили…

— Видимо, плохо искали, — я опустилась на теплую приступку у печи и с удовольствием выпрямила спину: — А участковый знает?

— Вот еще! — возмутился Гришка, прикрывая карман рукой. — Чтоб он у меня их забрал? Ща!

— А вдруг человека из-за них убили! — воскликнула я встревоженно. — Если это и впрямь… Они же дорогие!

— Пусть сначала узнает кто это, а потом уже посмотрим, — упрямо заворчал парень. — И потом, ты говорила — это те твари его сожрали, а их уже и в живых-то нет. Так что… Место освободилось. Ты в деле или как?

Непонимание в моих глазах заставило его снова вытащить камни из кармана и поворошить на ладони:

— Алиса, не тупи! — призвал Гришка. — Вот они, денежки! Если мы найдем, где он их взял…

— Тебе так нужны деньги? — скривилась я. Но отрицать было бы глупо — я действительно заинтересовалась и огонек азарта во мне загорелся, только… Если участковый узнает, что мы скрыли от него улики… И вообще, как-то это все подозрительно. Бесплатный сыр, как говорят, бывает только в мышеловке, а здесь — рубины! Слишком все просто…

— А как же приключения? — возразил Гришка с хитрой ухмылкой. — И потом, деньги лишними не бывают! Ты сама говорила — мне в город надо. А у меня, можно сказать, семья и дети!

Я скептически фыркнула, но спорить не стала, разрываясь между совестью и жадностью. Заметив это, Гришка встал:

— Ладно, не буду тебя уговаривать. Но если надумаешь… Я был бы рад.

— Ты же все равно куда-нибудь впутаешься, — вздохнула я, запирая за ним дверь.

Подумать только… Рубины!

Не знаю, может, я бы и задумалась над этой идеей, но на следующий же день стукнуло первое марта.

Первый день весны впервые на моей памяти выдался действительно весенним — словно тепло уже стояло на пороге и только и ждало когда ему откроют дверь. Засыпала я зимой, а проснулась уже под веселую капель за окном. Яркое солнце вовсю вытапливало снег: сугробы оседали, съеживались, с крыш вытянулись метровые прозрачные как стекло сосульки, ошалелые птицы носились в воздухе, вереща, как сумасшедшие, а народ поспешно выбирался из теплых домов в попытке успеть сделать все то, чего не успел за зиму. Наружу из сараев вытаскивались инструменты, кур выгнали на улицу, оставшаяся картошка поспешно перебиралась на посевную и для свиней, соленья-варенья выставлялись на стол. Словно очнувшись от долгого, муторного сна деревенские суетливо сновали по дворам и воздух наполнился шумом, гамом и веселыми воплями ребятни, долбившей лед на реке.

За первую неделю марта снег почти полностью сошел — такая стремительность обернулась огромным количеством воды, радостно устремившейся в разбухшую реку. Работая на улице, я постоянно слышала треск и грохот ломающегося льда, которому было тесно в узких берегах реки, но даже ни разу не сходила посмотреть — некогда. Такое быстрое тепло застало меня врасплох и я чувствовала себя медведем, только очнувшимся от зимней спячки. Никак не могла втянуться в суетливый ритм деревенской жизни — снова. В прошлом году я приехала сюда в конце марта и снега уже почти не было, но я как-то успела об этом позабыть. В городе все ощущалось по-другому — снега немного, и стаивал он гораздо раньше, еще в конце февраля, так что, когда наступало тепло, мы обычно имели дело с быстро высыхающими лужами. Здесь же впору было надевать болотные сапоги. Я ходила в резиновых и все равно то и дело ругалась — не оттаявшая еще земля отказывалась принимать такие объемы воды и та просто стояла в любых доступных для этого углублениях. Целой проблемой было добраться через огород к туалету — я потратила остатки дров, чтобы выложить тропинки по двору, а иначе ходить было невозможно! Даже кур пришлось переселить на чердак в сарае, потому что вода стояла по щиколотку! То же самое и с погребом — остатки провизии переместились под самую крышу.

Пока я воевала со стихией и опасливо слушала разговоры Машки о том, как в позапрошлом году тут все затопило, потому что река вышла из берегов (а вода и так уже подбиралась к огородам на той стороне улицы), было, естественно, не до рубинов. Вряд ли я о них даже вспоминала — как только выдавалась свободная минутка, я либо судорожно ела, просчитывая в уме, что еще нужно сделать, либо спала. А потому даже не сразу заметила, подозрительно знакомые отпечатки лап.

Просто однажды утром (числа четырнадцатого, наверное, рассада моя уже успела вымахать примерно с локоть) я вышла на улицу и обнаружила, что грязь уже почти высохла, лужи исчезли, а снег остался только на северной стороне, куда солнце почти не попадало. И в грязи, будто специально оставленные, темнеют отпечатки маленьких, словно собачьих лап. Для собаки они были слишком малы, но я и так была хорошо с ними знакома.

Предчувствуя нехорошее, я забралась по лестнице к курам и подозрительно их пересчитала. Хм. Вроде все целы. Странно…

Уже спускаясь, заметила рыжую фигурку, привычно сидевшую столбиком на крыльце.

— Поймаю — пущу на воротник, — внушительно пообещала я, размышляя, прыгать отсюда или все же сохранить человеческий облик и не пугать соседей. Словно прочитав мои мысли, куница тоненько расхохоталась — ей-богу, словно ребенок смеется! — и помчалась в лес.

Я только досадливо саданула кулаком по лестнице, засадив занозу. Нет, ну это ни в какие ворота! Я оборотень или кто? Если эта тварюшка меня не боится, то что говорить об остальных?!

— Алиса!

Я едва не навернулась с лестницы. Так меня в деревне никто, кроме Гришки не называл, а его голос я бы сразу узнала. Извернувшись, на своем шатком насесте, я нашла взглядом источник звука и радостно замахала рукой:

— Ста-ас!

Как оказалось, он явился в наши края не столько ради меня (печально), сколько ради участкового.

— Да Лешка просил зайти, у вас же тут подснежник объявился, — пока я ставила чайник и судорожно пыталась вспомнить, осталось ли в погребе варенье, Стас примостился на стуле, вписавшись меж кустов с рассадой. Тепло-теплом, но снег еще не полностью сошел, да и земля не просохла и не прогрелась, так что пока вместо привычных запахов сухих трав в доме открылся филиал теплицы. Мне даже стало немного стыдно — совсем я здесь одичала.

— Узнал? — полюпобытствовала, прикидывая, будет ли заметно, если я метнусь в спальню переодеться во что-то более приличное, чем тельняшка и драные джинсы. Но судя по взгляду Стаса, ему было на это абсолютно наплевать, так что я смирилась и села напротив, смутившись под его насмешливо-ласковым взглядом.

— Что?

— Красивая ты, — пожал он плечами.

Я недоверчиво фыркнула. С самооценкой у меня все в порядке и красавицей я могла бы быть — в платье, прическе и макияже. А так — обычная, какие по улицам толпами ходят. Ничего особо примечательного во мне, окромя паршивого характера, не было. О последнем, дай бог, он не узнает.

— Так что там с подснежником? — повторила я, пытаясь увильнуть от щекотливой темы. Вот же… Бывают мужчины, рядом с которыми ты уже чувствуешь себя королевой красоты. Я не в смысле, что они сами похожи на крокодилов, я к тому, что им не нужно ничего даже говорить. То, как они смотрят, как себя ведут, как живут рядом с тобой — благодаря им мы чувствуем себя единственными и неповторимыми, даже если они ни разу об этом не сказали.

И бывают те, от комплиментов которых хочется провалиться под землю. Сразу вспоминаешь и облупившийся лак на ногтях, и куцый хвост на голове и небритые ноги. От этих мужчин бросает в жар и подкашиваются ноги, но рядом с ними ты всегда будешь чувствовать себя… недостаточно.

Стас был из вторых. Говорить или думать рядом с ним вообще было проблематично, а уж о делах — тем более. Ничего удивительного, что через полчаса я обнаружила себя гораздо ближе к нему, чем была. Ближе, чем готова позволить.

Мне не шестнадцать. Я знаю, зачем взрослые одинокие мужики ходят к таким как я, живущим на окраине. Антураж может быть разным, смысл — всегда один. И до сих пор я вообще-то была не против и даже «за». Просто внезапно все это показалось слишком. Он не был навязчив или груб — его рука лежала рядом с моей, не делая попыток прикоснуться и все же мы оба понимали, что должно последовать дальше. Эта определенность меня и отпугнула. Стас не из тех, кто будет робко просить разрешения. Если я не прекращу это сейчас, выбора у меня уже не останется.

Поэтому я заставила себя разорвать это наваждение и встала. За окном уже темнело — небо плавно перетекало из оранжево-красного в темно-синий, а в доме неплохо бы было зажечь свет. Чиркнув спичками, я преувеличенно увлеченно занялась лампой.

— Поздно уже, тебе еще до дома добираться, — неловко сказала в сторону.

— Выгоняешь, — усмехнулся лесничий.

— Забочусь, — поправила я.

— Ладно уж, — он встал и, дотянувшись до висевшей на крючке для курток сумке, протянул ее мне. Я вопросительно приподняла брови:

— Вещи собирать?

— Внутрь загляни, — сказал Стас. — Хотя от твоего варианта я бы тоже не отказался. Не хочешь, со мной?

Не отвечая, я расстегнула замок-молнию, уже чувствуя, что там что-то тяжелое, пахнущее металлом и…

И выудила на свет божий пистолет. Он матово поблескивал черным под светом лампы. Сглотнув, я максимально осторожно взяла его за рукоятку, вытягивая из сумки. Та упала на пол, но я даже этого не заметила, поглощенная странными и новыми ощущениями. Он был тяжелым и холодным — гораздо тяжелее, чем я предполагала и холоднее — тоже. Казалось, что металл вытягивает из окружающего воздуха последние крохи тепла. Грозное оружие — палец удобно лег на курок и от этого ощущения меня пробрали мурашки. Пистолет ощутимо оттягивал руку.

Я подняла глаза на Стаса — он следил за моими движениями внимательно, словно размышляя, можно ли мне его доверить.

— Я рассчитывала на охотничье ружье, а не игрушку для киллера, — хрипло сказала я.

— Это воздушка, — хмыкнул он, выуживая из кармана пакетик с маленькими стальными шариками и несколько баллонов с газом размером с приклад. — Настоящее оружие получишь, когда стрелять научишься.

И, показывая мне, показательно защелкнул баллон в рукоятку, а пули — в магазин.

— Сама сможешь?

Успокоился он, только когда я смогла без ошибок проделать все эти манипуляции.

— Я Гришке скажу, он тебя научит, как целиться и как стрелять, чтоб лишнего не задеть, — уже набрасывая куртку, сказал Стас. Я топталась рядом, в шаге от того, чтобы предложить ему остаться — на улице успело стемнеть окончательно и выгонять его в ночь, после такой заботы обо мне (я, признаться, успела забыть о своей просьбе) было совестно. Заметив это, мужчина фыркнул и с прищуром поинтересовался:

— Стыдно?

Я покаянно кивнула.

— Вот и хорошо, — улыбнулся он. — Не один я этой ночью буду ворочаться. Ладно тебе…

Мы стояли рядом и я не успела (или не захотела) отшатнуться, когда он притянул меня к себе и поцеловал. Жесткая борода царапала кожу, горячее дыхание опаляло губы, этот мужчина определенно умел целоваться — когда он отпустил меня, я невольно потянулась обратно и только через секунду поняла, что именно делаю.

— А вот теперь я чувствую себя отмщенным, — удовлетворенно сказал Стас.

Я вышла его проводить, накинув легкую куртку — не столько красуясь, сколько желая немного остыть под холодным мартовским ветром — но не успели мы сойти с крыльца, как наперерез нам с верещанием бросилась юркая маленькая тень. Шарахнувшись в разные стороны, мы только и успели увидеть мелькнувший в дверном проеме рыжий хвост.

— Кошка, — кое-как восстановив дыхание, выговорила я, с удовольствием прослушав непечатную версию лесничего. — Она у меня… диковатая. Забудь.

После этого романтический настрой как-то не возвращался — я спешила вернуться в дом, чтобы спасти его от не иначе как бешеной куницы, а потому уже на мосту легко поддалась уговорам не провожать мужчину и, с легким смущением попрощавшись, заторопилась обратно. Весенние ночи темные — без снега ни зги не видно, особенно если тучи набегут, так что гуляющих парочек мне не встретилось и я ускорилась, без зазрения совести пользуясь волчьим зрением. На душе было как-то неспокойно. Не то из-за Стаса, разбередившего мои инстинкты, не то из-за странного поведения лесного зверька. Почему я не рассказала о кунице лесничему ума не приложу — он наверняка смог бы помочь, объяснив ее повадки или выманив наружу. Но не возвращаться же? Теперь сама виновата — гоняй в ночь-полночь зверье по дому. Главное, чтобы соседи не увидели…

С этими мыслями я подошла к калитке и удивленно застыла. Я не загасила лампу, когда выходила и теперь с улицы было отлично видно, какой бедлам разыгрался внутри: кот и куница, отсюда походившие больше на черное и рыжее пятно, двумя маленькими кометами носились по дому. Для того и другого разделение на вертикальные-горизонтальные поверхности было весьма условным, а потому они сшибали на своем пути все — висевшие на стене связки лука, сковородки, расставленные на сундуке зелья и мою рассаду. Последнее бросалось в глаза в первую очередь — черные комья то и дело ударялись в стекло с той стороны, добавляя ситуации изюминку, наравне с доносившимися из дома рычаще-хохочущими звуками. Честное слово, не будь я в курсе происходящего, подумала бы, что ведьма пригласила к себе парочку чертей и устроила тут шабаш!

Очередная баночка с рассадой взмыла в воздух и окрасила стекло черно-зелеными узорами.

Очнувшись от охватившего меня столбняка, я с ругательствами кинулась в дом, но прежде, чем успела добраться до дверей, раздался оглушительный выстрел. Я замерла так же резко, как бросилась вперед. Может быть, в любом другом месте этот звук не привлек бы внимания, но не здесь — в ночной тишине, на окраине деревушки. Здесь он прозвучал оглушительно — особенно для моих ушей — пустив долгое эхо по окрестным лесам. Следом за выстрелом наступила секундная тишина и к небу взметнулась целая какофония: залаяли собаки, вновь взвыли в доме, захлопали двери домов, послышался гневный рев соседа напротив, попытавшегося успокоить своего пса и пугливые вопросы его выглянувшей из форточки жены. Втянув голову в плечи, я метнулась в дом и заперла двери, только после этого обернувшись.

— А ну… Ша!

Вряд ли на них подействовала команда — скорее, последовавший за этим угрожающий рык, неожиданно вырвавшийся из моего горла.

— Отлично, — слегка охрипшая, я убедилась, что дверь заперта и рухнула на присыпанный землей стул. Такое ощущение, что в доме случилась локальная третья мировая. Все, что могло быть сброшено со своих мест — сброшено. Что могло быть разбито — разбито. Выпотрошено, растерзано, искромсано, разлито…

И посреди этого погрома на полу лежал пистолет.

Что там Стал говорил? Воздушка? Так только, поиграться, пока стрелять не научусь? Похоже, мне и с этой «игрушкой» нужно быть осторожнее…

Из-под печки показались усы, а затем и виноватая моська кота. Глаза были расширены от страха — еще бы! Рядом мелькнула рыжая мордочка куницы — очевидно, ради спасения оба забыли о вражде, которая и привела к этому… инциденту.

— Вылезайте, — вздохнула я, осторожно подобрала пистолет и на вытянутых руках отнесла в спальню, где и спрятала в чемодане рядом с вновь выключенным телефоном. — Ну, и кто это должен убирать?

Вопрос остался открытым, потому что в окно в этот момент уставилась чья-то рожа. Одновременно в дверь забарабанили:

— Э! Хозяйка! Ты там живая?!!

Пришлось открывать и долго убеждать примчавшихся соседей, что я тоже только проснулась и уже оделась — как раз для того, чтобы идти к ним, выяснять, что это был за звук. Хорошо хоть, в окно заглядывали близнецы, которых я в тот момент не смогла разделить на двое, а не их любопытная мамаша. Бесенятам оказалось достаточно показать приложенный к губам палец — они были как раз в том возрасте, когда появляются свои собственные, «взрослые» тайны от родителей, а Петьке — мое здоровое, пусть и слегка ошалевшее тело.

— Поди реку опять заторило, — почесав затылок, мужчина обеспокоенно покосился в темноту, где текла за домами река. — Как бы из берегов не вышла… В позапрошлом году тут такое творилось… Пойду гляну на мост, если что, придется МЧС вызывать — это ж взрывать надо…

Продолжая бубнить под нос, он отчалил. Я выдохнула, а близнецов поманила к себе:

— Ладно уж, покажу, но если кому-нибудь разболтаете…

— В суп? — печально уточнил мальчишка, вспомнив мою угрозу полугодичной давности, когда я застала их с сестрой распускающими слухи обо мне у хуторского колодца.

— В суп, — сурово подтвердила я, пропуская их в дом.

Дикой кунице дети обрадовались, как домашнему питомцу. Кот, не будь дурак, к тому моменту, как детские шаги достигли кухни, уже затаился на чердаке, а куница не то оглохшая после выстрела, не то потрепанная котом, так и сидела под печкой и была застигнута врасплох волной нежности и обожания.

— Прибилась недавно, — убедившись, что близнецы до зверька не достают, а зверек на детей не бросается я слегка успокоилась и сочла свою месть исполненной. — Думаю вот, на воротник пустить…

Неизвестно, кто был поражен моей черствостью больше — дети или куница. Пришлось с неохотой пообещать, что ничего этой рыжей бестии не будет — если, конечно, кое-кто поможет тете ведьме убрать царивший в доме кавардак.

Поклявшись, что прямо с утра они придут ко мне с ведрами и швабрами, близнецы умчались, а я осталась одна. На самом деле, оставлять это все до утра желания не было, так что, скрипя зубами, я все же полезла в сени за веником, недобрым словом поминая тварюшку. Вот что ей здесь понадобилось? В тепло лезет? Так весна на улице…

Я, конечно, существо ночное и бодрствованием в три часа пополуночи меня не удивить. Но уборка в такое время?! Этого со мной еще не случалось. Кот и куница затаились, дабы не попасть под горячую руку — особенно, когда я начала собирать рассыпанную по полу рассаду. Обидно стало — я несколько дней тут горбилась, чтобы все это посадить, а эти поганцы в пять минут половину рассыпали — растоптали. К тому же, земля была сырая — только утром все поливала — так что ограничиться веником не вышло — пришлось идти за водой. Набирая посреди ночи воды из колодца, я чувствовала себя настоящей ведьмой. Не самое приятное ощущение, если так посмотреть. Ночь я никогда не любила, а теперь, когда толком даже защититься не могу — тем более.

Ведро тихо булькнуло — не так уж далеко, кстати, вода все поднималась — и я повернула ручку колодезного ворота, огласив окрестности визгливым скрипом. Хоть бы снова соседей не разбудить. Луна, выглянув из-за туч, отразилась на черной масляной поверхности воды. Я двумя руками вытянула ведро и уже хотела было переставить на землю, как поверхность неожиданно плеснула вверх — вместе с бледно-синей рукой, обернутой в остатки белого платья. Обжигающе-ледяные пальцы схватили меня за запястье.

— Твою!.. — вскрикнув, я отскочила от колодца — ведро ухнуло внутрь, скорбно там булькнув.

Сердце у меня колотилось, как бешеное. Первым порывом было сбежать в дом, но повернуться к колодцу спиной трусость мне не позволила — поэтому я пару минут пыталась унять пульс, прислушивалась и присматривалась, пока не убедилась, что больше из колодца ничего не вылезет. Только тогда попятившись, отступила к дому.

За ведром так и не вернулась — ну его к бесам! Заперлась на засов, потом, на всякий случай, залезла на чердак и достала оттуда последний пучок полыни. Он уже изрядно выдохся с прошлого года, но хоть что-то: я истолкла его в ступке и обсыпала стены, надеясь, что это подействует. И все равно заснула только, когда на горизонте начало светлеть, плеснув утренним лиловым светом.

Про куницу даже не вспомнила.

Права была Ника — чего только не заведется в доме, если нет в нем домового…

Глава 9

Пробуждение выдалось… Странным. Проснулась я, вымотанная вчерашними событиями, поздно — уже к обеду время шло. На улице ранняя весна решила внезапно сдать позиции, словно передумала — темные тучи обложили небо, сыпало редким крупитчатым снежком, а окна по углам покрылись изморозью. Соответственно в доме тоже было не слишком тепло. Из-под одеяла вылезать не хотелось, но я заставила себя рывком соскочить на пол — никто за меня печь не растопит и скотину не накормит… Пока умылась-оделась, пока позавтракала — за окном солнце встало в зените. В доме стояла подозрительно мирная тишина, поэтому я даже не сразу вспомнила ночные приключения. А когда вспомнила, выяснилось, что куницей в доме и не пахнет. В прямом смысле — звериного дикого запаха не было и в помине. Может, у меня еще и с нюхом проблемы? Но нет, все другие запахи я чувствовала отлично. Обыскав все углы и так не обнаружив зверька, я немного успокоилась — ну ее к бесам, сбежала и хорошо!

Собранная вчера рассада сидела в заново пересыпанных банках с поникшими листочками. Мрачно предчувствуя, что к завтрашнему утру она окончательно загнется, я предпочла провести день вне дома — давно нужно было сарай вычистить, да старые сборы под потолком (от блох да паразитов, мышей, зверья и прочего) выбросить. Поэтому несушки были безжалостно изгнаны на улицу, коровам пришлось потесниться, пока я выскребала навоз, да застилала соломой пол. Все шло хорошо, пока я не решила долить в поилки воды и не вспомнила о ночном… эээ… визите. Поежившись, с опаской глянула на колодец, но делать было нечего — ведро в любом случае нужно было достать.

При свете дня все выглядело очень невинно — ни тебе суеверного страха, ни холодка между лопаток. Ни подозрительных конечностей. Вода плескалась на полметра ниже уровня земли, ведро почило где-то на дне.

— Зар-раза, — прошипела я, убедившись, что достать его без посторонней помощи никак не получится. — Ну погоди же у меня…

Пылая праведным гневом, я прикрыла двери в доме, подперев их лопатой — исключительно, чтобы посетителям, буде они случатся, было ясно, что я ушла, но скоро вернусь. На самом деле, я никого особо не ждала — у Гришки своих забот по весне хватает, да и папаша поди припрягает на работу, Настя с мальчишками тоже в хлопотах — весна в деревне год кормит. Сейчас зазеваешься — потом урожай не соберешь. Про участкового и говорить нечего — он ко мне носа не показывал уже пару недель. Так что я вполне беззаботно оставила свое жилище и направилась выше по течению, туда, где река делала плавный изгиб, оставляя за собой родник и уютную заводь.

То есть раньше была заводь — а теперь вода поднялась и все затопило. Я и подобраться не смогла — темные речные воды, взбаламученные прошлогодней травой, срытой с берегов осколками льда, плескались аккурат у тропинки, с которой я обычно спускалась вниз еще метров десять. Лед — грязный, подтаявший, стремительно несся мимо, сталкиваясь и треща от натуги. Нечего и думать туда соваться. Потоптавшись по берегу, я вздохнула и, брезгливо поморщившись, сунула в воду руку. Авось меня и без полного окунания услышат.

— Может, вылезешь на минуточку? Ау, русалка? — я мучительно пыталась вспомнить, знала ли вообще когда-нибудь имя девчонки.

Но вода была тиха.

— Ну и стоило тогда ночью ко мне заявляться? — разозлилась я. Подумала и сложила из пальцев, в воду засунутых, известный интернациональный жест. По центру омута тут же взбурлили пузыри воздуха. Ага! — Вылезай давай.

Над водой в паре метров от меня показалась заросшая водорослями и тиной макушка. За зиму русалка заметно отощала — подпитываться чужими эмоциями ей было неоткуда, так что на худеньком личике бельма больших, на выкате, глаз, были особенно уродливы. Поеденный рыбами миниатюрный ротик плеснул в мою сторону водой.

— Ведро мне утопила, напугала до чертиков, чего надо-то? — убедившись, что меня услышали и увидели, я спокойно села на колени, намереваясь мило побеседовать.

Вместо ответа она снова исчезла — только круги по воде пошли. — Да чтоб тебя-аааа!

У самого берега вода внезапно вспучилась, словно гравитация вдруг решила сработать в обратную сторону, окатила меня с ног до головы и потянула за собой, не хуже, чем козу за веревкой. Я только и успела заорать — ни опереться, ни попятиться — как в следующую секунду оказалась под водой, барахтаясь, как слепой котенок. Перед глазами мелькнуло одно лицо, второе, третье — матерь человеческая, сколько же их тут?! Русалки круговоротом носились вокруг меня, утягивая все дальше. Я пыталась сопротивляться — пока воздух в легких окончательно не закончился и в глазах не начало темнеть.

«Нелепо как-то я жить закончила» — подумалось с недоумением. Ну ладно бы в битве со вселенским злом, или от старости — это хотя бы понятно. А здесь — за что?!

Неожиданно круговерть прекратилась. Из темной речной глубины навстречу вынырнуло существо, похожее на окружающих девиц примерно как бордель-маман на своих девочек. Толстое, уродливое, покрытое слизью и водорослями — словно его только что со дна подняли. Стремительно приблизившись, оно обхватило мое лицо цепкими пальцами — я даже не сопротивлялась, теряя последние крохи воздуха — и присосалось к губам в подобии страстного, но отвратительного поцелуя. В этот момент в глазах окончательно потемнело и сознание меня покинуло.

Очнулась на берегу. Мокрая, покрытая корочкой льда и сколькими остатками тины. С минуту созерцала бегущие по небу облака, пытаясь понять, что я здесь делаю и почему так холодно. А когда вспомнила…

Рвало меня минут двадцать. Темная, грязная вода исторгалась из меня непрерывно, словно из бездонной бочки, смешивалась с невольно выступившими слезами. Упав на четвереньки, я кое-как отползла от воды подальше, задыхаясь от свежего воздуха и мелькавших в голове картинок. Все было смазанным, мутным — как сама река — скорее даже не картинки, а образы, мысли, чувства… Просьба о помощи?

Растерянная, я села на задницу, заливая тропинку стекавшей с одежды водой. Какая, к бесам, помощь? Они меня чуть не утопили!

Но не утопили же? Или не пытались, а просто хотели… поговорить?

С русалками я раньше особо не общалась — с той, что тут раньше жила, и разговаривала-то всего раз, кто их, тварей подводных, знает, как они дела ведут?!

Вода в центре реки снова забурлила. Я настороженно смерила расстояние от воды до меня и на всякий случай передвинулась еще на полметра, готовая драпать со всех ног, но на этот раз ничего ужасного не случилось — вынырнув ближе к берегу, русалка (та самая, с которой я здесь впервые и познакомилась) поманила меня пальцем.

— Щас! — прохрипела я возмущенно. — Знаю я ваши шуточки…

— Ма прощения просит, — булькнула девчонка смешливо, если, конечно, такое существо вообще может быть смешным. — Не умеет она с человечками говорить… И из воды показаться не может. На дне живет.

— Ма, — только и смогла повторить я сипло, хлопая замерзающими ресницами.

— Мать речная, — серьезно ответила русалка, подплывая к берегу. — О помощи просит…

Я кивнула — знаю. То есть… Вижу? Что-то она мне передала, эта их Ма — тревогу, ожидание беды, надвигающуюся опасность.

— А за помощь… — русалка нырнула и тут же вынырнула, держа в горсти мелкий речной жемчуг. — Награда. Спаси нас, слышишь?

— Спасти, — я осоловело кивнула, даже не попытавшись жемчужины забрать. Знаю я этот сыр в мышеловке. — От чего?

Русалка гневно фыркнула, выпустив из ноздрей фонтанчики воды, что смотрелось бы комично, если бы не острые иглы зубов, показавшиеся из-под приподнятой губы.

— Нельзя нам! — прорычала она, закрутившись на месте. Взбаламученная вода пошла пузырями. — Нельзя! Мы давно тебя призывали, человека отдали, а ты все никак не поймешь! Спаси, слышишь? Иначе ничего не останется — ни нечисти, ни людей!

Выплюнув последние слова вместе с очередным фонтаном воды, она исчезла в глубине. Жемчужины так и остались лежать на берегу, розовея на черной земле.

— Отдали они, — прошипела я, кое-как собирая их в карман (бусы Машке сделаю!) и на карачках выбираясь на дорогу. Зубы выбивали чечетку, того и гляди язык прикушу. — А сказать нормально нельзя? Меня чуть на костре не сожгли!

Хотя в данный момент ничего против костра я не имела — продрогла до самых костей, даже пальцы вон синеть начали. Русалка скорее всего имела ввиду Генку, так внезапно и невовремя всплывшего на Рождество. Ох уж мне эти намеки!

Я трусцой добралась до дома и едва не сунулась в печь. Злобно начала срывать мокрую одежду.

Вот за что люблю людей — так за возможность говорить прямо! Нечисть же дикая связана таким количеством обетов, законов, заклятий и сил, что общаться с ними — все равно, что в шарады играть!

Я, дрожа всем телом, натянула сухие джинсы, теплые шерстяные носки и тельняшку на флисе, продолжая ругаться. Когда ругаешься, как-то теплее, что ли.

Залезла на печь с кружкой горячего чая и только выпив половину, поняла, что начала согреваться.

И от чего их спасти, интересно? Может, им местный священник не угодил? Так с ним я точно ничего не сделаю — себе дороже.

Но жемчуг не отдам. Это мне компенсация за моральный — тут я оглушительно чихнула и добавила еще один пункт — и физический ущерб.

И главное — ведро! Ведро не вернули! Зар-раза…

А вообще — это никуда не годится. Ходят, понимаешь, как себе домой. Не желаю, чтобы в моем колодце такие образины плавали!

Я почесала нос и гаденько ухмыльнулась. Все-таки есть преимущество быть нечистью разумной, человекообразной — мозги у меня работают лучше!

Реализация плана, правда, была отложена на завтра — сегодняшний день (точнее, остаток) я провела, заканчивая дела по хозяйству (с помощью Машки и ее ведра, стыренного у бабки) и отпариваясь в бане у Гришки. При виде меня — с опухшими глазами и покрасневшим носом, он даже спрашивать ничего не стал. Даша, слава богам, тоже — молча нагрела молока с медом и тертыми грецкими орехами, подсунула мне под нос.

— Детей своих так лечу, помогает, — усмехнулась она. Я осторожно попробовала — вкусно-о!

— Может, у нас пока поживешь? А то вон уже щеки горят, температура поди… — голова как раз пришел с работы и говорил из предбанника, стягивая куртку. Выглядел он неплохо, но я сделала себе заметку летом сделать для него сборов побольше — и почки почистить, и сахар заодно снизить.

От ночевки в чужом доме я категорически отказалась.

— Как ты вообще умудрилась-то? — Даша села напротив, отряхивая руки от земли — тоже с рассадой возилась.

Ответить я не успела — младшая девочка, ангелочек трех лет с ворохом белых кудряшек на голове, сидя на соседнем стуле, неожиданно выдала:

— Купа-вась!

Я изумленно хлопнула глазами — не то у них ясновидец растет, не то меня таки засекли… Но все оказалось проще — дотянувшись до моих волос, девочка вытянула из них длинную ленту водорослей и счастливо выложила поверх своей тарелки с картофельным пюре.

— Закаляюсь, — чихнула я, убирая это непотребство с глаз подальше и стараясь не смотреть в глаза окружающим.

На следующее утро, запившись противопростудных сборов и натеревшись всевозможными мазями, я отправилась прямиком в церковь. В носу все еще свербило, чихала я каждые пять минут, но температуры, вроде бы, не было, так что будем считать, что я легко отделалась — могла бы и воспаление подхватить.

Отец Пантелеймон как раз принимал последнюю исповедь. Радуясь, что отстроить нормальную Церковь еще не успели, а посему я могу спокойно заходить внутрь, я уселась на лавку. Ощущения были странные. Словно бы ты пришел туда, где тебе совсем не рады, но с неохотой позволили остаться — дескать, не выгонять же!

Служка косился, но очевидно, мое присутствие в «Церкви» даже ему заткнуло рот — уж ведьма бы точно на такое не осмелилась! Поэтому я мысленно хихикала, а на деле усиленно делала постную мину. Проводив последнюю бабку к выходу, отец Пантелеймон обернулся ко мне:

— Что, дитя, на исповедь?

— По делу, батюшка, — довольно отмахнулась я. — Колодец желаю освятить. Водички священной попить…

— А дом-то освященный? — уточнил отец Пантелеймон подозрительно.

Я усиленно закивала. Нет уж, в дом я его не пущу, мне еще там жить хочется!

В общем, договорившись на завтрашнее утро, я отдала в копилку для пожертвований последнюю мелочь и пошаркала обратно на свою половину деревни. В карманах было пусто — хоть шаром покати. Эдак придется мне у Гришки денег занимать. Правда, чем их отдавать я еще не знала. Эх, надо было соглашаться с охотниками ходить, пока возможность была, а теперь?..

Есть, правда, и еще один вариант. Даже два, но продавать жемчуг я отказалась категорически — за отданное даром денег не берут, иначе удачи не будет. А ее у меня и так в последнее время… Не густо. Оставались только… Рубины.

Над этим следовало подумать. Все во мне восставало против одной только идеи ввязаться в очередную авантюру. И дело тут было не в моральных принципах — плохо мы, вроде бы, никому делать не собирались, так, чуть-чуть в земле покопаться, — а в нехорошем предчувствии. Эти камни, которые мне Гришка показывал, мало того, что нашлись очень неприятным образом — по-хорошему от мертвеца ничего брать нельзя — так еще и сами по себе были мертвы. С такими вещами я старалась не связываться. Другое дело травы, охота — там ты с живым дело имеешь, а с камнями я чувствовала себя оглушенной — они не пахли, не жили, и чужие запахи тоже не впитывали. Абсолютно мертвые.

Но дорогие.

Этот аргумент, учитывая дыры в моих карманах и весенний дефицит на свежие овощи, был очень весомым.

Гришки дома не оказалось — уехал с отцом по району, хозяйство свое инспектировать, так что я немного поболтала с Дашей, пообещала принести ей средство от диатеза, замучившего младшую девочку, и направилась домой. Судя по всему, Гришка не то признал поражение в поисках кладов, не то вовсе отказался от поисков. Разумное, взрослое решение — весьма похвально и очень несвоевременно.

Пришлось вернуться к себе на хутор.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей о грядущей финансовой катастрофе, я взялась учить Машку новым рецептам, благо с прошлого года травы еще оставались. Выкидывать их было жалко, а применять по назначению уже нельзя — выдохлись, так что они отлично сгодились в качестве подопытных.

— А у нас ничего еще не взошло, — заметив рассаду, посетовала девчонка. — Бабка в этом году поздно посадила, забыла совсем, да и старая уже — ни согнуться, ни разогнуться.

— А копать как? — спросила я. На что девица беспечно пожала плечами:

— А нам дядь Петя помогает, у него мотоблок есть! А картошку я сама сажу, много!

Да уж. Картошки у них действительно было «много» — Маня натура увлекающаяся и в прошлом году весь огород ей засеяла. Бабка, помнится, так орала… Пришлось грядки для всего остального за огородом выкапывать — благо склон к реке на этом берегу пологий.

Я неожиданно подумала, что будет с девчонкой, если бабка ее помрет? Человеческий век недолог, а у Машки — ветер в голове. Пропадет без присмотра. Бабка хоть и ругается, но за ней бдит, и дело находит, научила ее всему… Соседи, положим, ее с детства знают и не тронут, а ну как кто приезжий? Вроде того же писателя?

— Ой, а это что? — ворвалась в мои сумрачные размышления Маня. Я проследила за ее азартно разгоревшимся взглядом и вздрогнула: из-под кровати в моей спальне высовывалась любопытная кунья мордашка.

— Воротник, — с обещанием в голосе ответила я. Куница пронзительно заверещала и скрылась в дырке в полу — туда вечно кот уходил, в подполе мышей гонять. Не то чтобы у меня они водились, но это, видимо, неистребимая кошачья привычка. Как у собак — за ухом чесать. Или метки оставлять.

Прежде, чем я успела что-то сказать, Машка бросила травы и ринулась за куницей — хлопнула крышка подпола, раздалось маньяческое воркование, приглушенное толстыми досками и все стихло. Заинтригованная, я заглянула в черную дыру подпола:

— Ма-ань? Ты как?

— Нету, — сообщила она из темноты.

— Чего нету?

— Ничего, — печально оповестила девица, выбираясь наружу. — Сбёгла! Через дырку!

Порадовавшись за них обоих, я вернулась к столу, но медитативный настрой уже был сбит. Отправив девчонку домой, я задумчиво покосилась в окно — к вечеру распогодилось, солнышко ощутимо пригревало — и, набросив куртку выбралась на крыльцо. Вечера в деревне я любила особенно. Не знаю, было что-то в окружающих звуках… Мычание сытых коров, собачья перекличка, запах печного дыма и позднего ужина, свежего молока. Окончание очередного, годами не меняющегося, трудового дня, усталое удовольствие от возможности выбраться на крылечко и почесать языки с соседкой — так толком и не объяснишь.

Поэтому Гришкин уазик я заметила сразу — тот берег с моего крыльца было хорошо видно, особенно пока листья на деревьях не распустились. Но вставать, идти куда-то было так лень, что я только проследила за ним взглядом и решила отложить все вопросы до завтра. Спустя несколько минут после Гришки раздался звук еще одного двигателя, тоже знакомого — по улице покатил уазик участкового. Остановился возле дома, хлопнула дверь, затем, неожиданно, вторая. Я с недоумением, переросшим в горькое на вкус осознание, смотрела, как он открывает и помогает выбраться из машины какой-то женщине. Молодая, судя по легким движениям (лиц, понятное дело, видно не было), могла бы и сама выйти. Но нет. Продолжая держать ее за руку, он проводил ее в дом и вышел, чтобы закрыть машину. Дорого бы я дала, чтобы учуять в этот момент его запах. Запаху я доверяла больше, чем глазам.

Он скрылся в доме, а я поняла, что всякое удовольствие от сидения на крыльце у меня пропало. Пропади оно пропадом, ну что мне до него? Порадоваться надо за человека — сколько он уже один?

Но радоваться мне сегодня не хотелось. Я не ревновала — ну, по крайней мере не настолько сильно — просто пока он был одинок казалось, что и мое одиночество — вполне нормально. А теперь я как рак-отшельник, сижу на своей горе… Скоро местную молодежь будут приводить к моему забору и тыкать пальцем: смотри, до чего ведьминские дела доводят! Мужика, и того удержать не смогла…

Сидеть в доме тоже отчего-то было невыносимо. Я снова вышла на улицу, обогнула дом и направилась к лесу, но на знакомой поляне не остановилась, ушла дальше, глубже и глубже, быстрее и быстрее. Солнце светило в спину — все ниже и ниже, в лесу становилось все темнее, но я не останавливалась, наоборот — почти бежала, не замечая, что ветки хлещут по лицу. Когда человеческие глаза совсем перестали видеть, я перестроила их, пригнулась к земле, а затем и вовсе побежала на четырех — сама не понимая, кто я теперь, человек или волк? Душа во мне была волчья и я слишком давно не выпускала ее на волю. Пришло время, когда она сама решила выбраться наружу, завладев разумом, воспользовалась лазейкой человеческих эмоций, секундного желания скрыться, исчезнуть из мира.

И я перестала существовать. Не было больше Алисы-человека, не было больше оборотня. Был зверь, и память у него была звериная.

Это теперь я могу понять, насколько близка была к тому, чтобы не вернуться. Когда была молодой и глупой, я водилась с одним оборотнем — он был старше меня и мудрее, пытался научить, как быть человеком, хотя в то время я жаждала узнать каково это — быть оборотнем. До сих пор меня никто этому не учил, мне казалось тогда, что для нас — особые законы, особый мир. И простая фраза: «главное — оставайся человеком» звучала для меня до тошноты скучно. Я мало обращала внимания на его предостережения, все больше развлекаясь умением внезапно перестроить зрачки так, чтобы видеть в темноте и прочими красивыми, но бесполезными глупостями. Я думала, он, как всякий более старший, взрослый, читает мне нотации, словно любящая мать, распекающая свое чадо за неблаговидный поступок.

Но он говорил о другом. И я поняла это только сейчас. Поняла, ступив за ту грань, из-за которой обычно не возвращаются. Я потеряла в себе человека.

Спасла меня обычная случайность — зверь долго сидел в клетке, а вырвавшись из нее, обезумел, несся через лес без разбору. И выбежал на трассу.

Поэтому первое, что я помню, как человек — ослепительный свет и звук, больше похожий на гудок паровоза, чем на сигнал машины. И удар.

Меня сшибло с асфальта, протащило на капоте машины (до сих пор помню искаженное ужасом человеческое лицо передо мной) и вместе с ней унесло в канаву.

Хорошо еще, трасса тут невысоко поднята, а полоса леса начиналась метрах в десяти — я от толчка слетела в сторону, а машина с грохотом уткнулась носом в края канавы.

Следующее воспоминание — звезды. Я лежала на земле, смотрела на них и мне хотелось плакать от осознания, что я могла все это больше не увидеть. Зверя ведет инстинкт, ему нет дела до окружающих красот, все его внимание сосредоточено только на трех инстинктах: есть, спать и продолжать род.

Потом в мое сознание ворвался чей-то голос.

— Идиотка! — рявкнула сестрица, наклоняясь надо мной. Из разбитого носа капала кровь, но я была настолько сбита с толку, что даже не обратила на это внимания, тупо таращась на нее. Надо сказать, выглядела Ника, особенно в таком ракурсе, устрашающе.

Впрочем, любоваться пришлось недолго — не в силах выразить все, что она хотела бы мне сказать, Ника размахнулась и отвесила мне звонкую пощечину. Та обожгла щеку, наконец-то возвращая меня к реальности. Я только сейчас поняла, что бок нещадно болит — ребра сломаны, не иначе, а левая рука ссажена едва не до мяса (но хоть кость цела), а я… я человек!

— Дура, — уже спокойно сказала сестрица, когда вместо того, чтобы попытаться откусить голову, я обняла ее и разрыдалась от облегчения. — Я надеюсь, это ты от радости ревешь, что меня в могилу не отправила?

— Нет, — всхлипнула я. Слезы текли из меня безостановочно, словно где-то прорвало плотину. Да и в любом случае выразить словами радость чувствовать себя человеком было нельзя. Черт с ним, с участковым, мракобесы с ними со всеми! Поверить не могу, что меня это действительно настолько взволновало. Настолько, чтобы перестать… быть.

— Ну, — суховато раздалось над самым ухом. — Оклемалась? На человечинку не тянет?

Нет.

Когда спустя полчаса Ника все же заставила меня подняться, выяснилось, что я выбежала на дорогу недалеко от деревни: дома я не видела, но отлично чуяла запах близкого человеческого жилья. И хорошо, потому что из одежды на мне остался только лифчик (и тот изрядно потрепанный) — очевидно, при трансформации остальная одежда на мне порвалась в лоскуты. Фыркнув от навязчивой картинки бегущей по лесу зверюги, поперек туловища которой болтается женское бельишко, я с благодарностью приняла выуженное из багажника одеяло.

— Ты как? — посмотрев на меня, сестрица еще раз нырнула в машину, выуживая оттуда сумочку и права. — Выглядишь, будто до кладбища не дойдешь.

— Очень может быть, — пробормотала я.

Ощущения были и впрямь паршивые — будто эта тварь, в которую я превратилась, выпила все мои силы. Руки, ноги — все дрожало, не только от усталости, но и от пережитых эмоций.

Поддерживая друг друга, мы кое-как выбрались на дорогу и заковыляли к деревне. Хорошо еще, что по ночному времени никого по пути не встретили — а то возникло бы много вопросов!

— Как ты здесь оказалась? — через добрую сотню шагов я начала приходить в себя и мозги заработали, как у человека (слава богу, а то казалось, что звериные инстинкты так до конца и не уйдут!).

Ника бросила на меня выразительный взгляд — в зрачках на секунду мелькнули зеленые огоньки, пустив мурашки по хребту.

— Увидела, — коротко ответила она. — Ты, паразитка, звонить отказываешься, надо же мне держать руку на пульсе? Я, правда, не думала, что мы встретимся именно таким образом.

— Да уж, — хмыкнула я, готовая простить ей паскудный характер и много чего еще на двести лет вперед. Если бы не она… — Спасибо.

— Спасибом не отделаешься, — отрезала сестрица. — Машина в хлам, по твоей вине, между прочим! Пока не заплатишь, я с тебя глаз не спущу.

— Новую куплю! — клятвенно пообещала я, прикидывая, где бы взять денег. Много денег. Чтоб эту звериную сущ(ч?)ность перевалило да шваркнуло!

Мимо дома участкового мы, не сговариваясь, прошли молча и едва не на цыпочках. На мосту Ника продолжила разговор, словно ни в чем ни бывало:

— Ты мне лучше скажи, какого лешего это было? — с тщательно скрываемым беспокойством спросила она. — Ты хоть понимаешь, как меня напугала? У отца бы сразу инфаркт случился!

— Можно подумать, я только и делаю, что во всякую пакость превращаюсь, — огрызнулась я.

Ника покосилась на меня и неожиданно сказала:

— Я ведь не видела… Тебя. Только Его.

Я молча открыла калитку, впуская ее во двор и не зная, что на это ответить. Мне страшно было говорить это вслух — словно мои страхи могли вдруг вернуться.

— И приехала-то, потому что за тебя боялась, — добавила сестрица, входя в дом. Снаружи небо уже начало светлеть, но я все же зажгла лампу и засуетилась над печью, успокоившись, только когда огонь разгорелся и от заслонки ощутимо повеяло жаром. Рядом с огнем я как никогда чувствовала себя человеком и уже спокойнее обернулась к Нике:

— Голодная? У меня картошка с грибами еще оставалась…

— Черт с ней, с картошкой! — возмутилась она. — Объясни мне, что происходит! Ты, оборотень недоделанный!

Пришлось рассказывать — и про неспособность толком превратиться, и про то, как это все-таки случилось.

— А мне почему не сказала? — Ника слушала внимательно, но недолго. Ноздри у нее трепетали от гнева. — Дурья башка! И на кой тебя на ночь глядя в таком разе в лес понесло? Жить надоело?

— Не знаю, — призналась я. Потом все же встала, поставила на стол сковородку с едой и вооружилась вилкой, неожиданно осознав, насколько голодна. Ника сердито посмотрела на меня, но присоединилась. — Ты понимаешь, я словно себя в этот момент контролировать перестала, так было паршиво…

— От чего паршиво? — тут же прицепилась она.

Я вздохнула.

— Участкового помнишь?

— Миляга, — охарактеризовала сестрица с набитым ртом.

— Миляга обзавелся девушкой.

Она пожала плечами:

— Ну и? Что, у тебя любовь была неземная?

— Черствая ты! — возмутилась я, наливая в кружки молока.

— Я практичная, — поправила Ника и уже серьезно спросила: — Он же тебе нравился. И ты ему — тоже. В чем проблема?

— Ты знаешь, — буркнула, уткнувшись носом в кружку. — Сама видела, как он тогда отреагировал… И потом, от нашей братии ничего хорошего ему не будет.

— Зато сама беситься бы перестала, — отрезала она. — Мужики, сама знаешь, существа слабые — полгода не пройдет, как он тебе надоест, пить начнет, бубнить непрестанно… Или еще чего похуже.

Возмущенно посмотрев на нее, я не выдержала:

— Ну знаешь! Он этого уж никак не заслужил! Не хочу я ему жизнь портить, ясно?

Удивленно распахнув наивные глазищи (чудная ангельская внешность снова была при ней), сестрица присвистнула:

— Поверить не могу!

— Во что? — устало спросила я, прислонившись к стене и прикрыв глаза. Не знаю, смогу ли теперь нормально заснуть?

— Ты влюбилась! — беспардонно припечатала Ника. И даже рот открыла, уставившись на меня. — Обалдеть можно! Серьезно?

— Просто заткнись, — посоветовала я и сбежала на печь, увлеченно сделав вид, что ужасно устала. Прямо сил нет, как спать хочется.

Покружив у печи и отчаявшись выпытать подробности, она потрясла меня за плечо:

— Эй! Ладно уж, обещаю молчать. И проблема не в этом. Может, поговорим о твоей проблеме?

— Ты что — психиатр? — гавкнула я, отворачиваясь к стенке. Ей богу, она и святого из себя выведет!

Еще немного покружив у печи и убедившись, что я не собираюсь идти на контакт, сестрица наконец убралась в спальню. Долго там возилась, устраиваясь поудобнее, потом вспомнила, что макияж не смыла — еще дольше плескалась в умывальнике, ворча, что в доме нет никаких удобств, потом уронила ухват впотьмах и только когда мое терпение было готово лопнуть, угомонилась. Солнце к этому времени уже показалось краешком из-за горизонта.

Глава 10

Казалось, что заснуть после такого — привилегия не из доступных, но я на удивление быстро отключилась. Снов мне не снилось — и слава богу — да и проспала я всего пару часов от силы, пока солнце не встало окончательно. Пришлось подниматься. Чувствовала я себя препаршиво — ребра болели и чесались, словно внутри меня поселился муравейник, рука запеклась корочкой, под которой неохотно ворочались ткани, срастаясь, а когда я посмотрела на себя в зеркало, то поняла, что лучше на люди пока не показываться. Через все лицо — от подбородка до лба — тянулась глубокая ссадина. Вчера я этого даже не заметила — не до того было — а сегодня…

Пришлось тащиться на задний двор, к летнему душу, и долго отмокать под ледяной водой. С тем же успехом можно было в речку нырнуть — удовольствия мало, но в чувство я пришла, кровь отмыла и вернулась в дом уже почти человеком. Ничего, заживет… Как на собаке.

Если бы еще можно было и в душе все так же отмыть до блеска.

Вместо этого я полезла в погреб за яйцами. От стресса мне всегда есть хочется. Ника проснулась часа через три — я уже успела навести шороху во дворе и как раз заканчивала убираться на сеновале, освобождая место для будущих запасов — тепло, вроде бы, установилось, и следовало как можно скорее выбраться в лес за первыми, молоденькими и сладкими, травками. Пользуясь ласковым солнышком, живность и растительность лезли буквально отовсюду — на деревьях набухали почки, трава вымахала на добрую ладонь, первые бабочки вились над ней, ошалев от счастья. Да и вода в реке начала спадать.

— День добрый, хозяйка!

Вздрогнув, я высунулась с сеновала — появление священника поначалу подняло в душе волну суеверного страха — что ему здесь нужно?!

Едва не сверзившись с приставной лесенки, я спустилась вниз, настороженно смотря на него и только через пару минут вспомнила. Точно. Колодец.

— Дивный денек сегодня, ласковый, — не дождавшись от меня реакции, повторил отец Пантелеймон, подходя ближе. Я сползла на землю и замерла, не зная, бежать ли мне сломя голову или есть маленький шанс отделаться малой кровью — после ночного происшествия присутствие священника ощущалось особенно остро: все тело словно прошивало маленькими разрядами молний. Удивительно, что на мне волосы дыбом не встали!

— Этот колодец-то? — убедившись, что я не настроена на беседу, он перешел к делу и направился на задний двор.

— Д-да, — хрипло ответила я, перемещаясь так, чтобы расстояние между нами неизменно составляло не менее трех метров. И тут в окне спальни увидела сестрицу. Судя по ее выражению лица, священники не относились к тому, что ей хотелось бы видеть по пробуждении. Недоумение в ней мешалось со злостью. Не натворила бы чего… — Хотите, я вам компоту принесу? Сама варила…

И, не дожидаясь ответа от отца Пантелеймона, сиганула к дому на максимальной скорости.

Сестрица встретила меня на пороге — волосы дыбом, под глазами — остатки не до конца смывшейся туши, в глазах — готовность к действию.

— Спокойно! — гаркнула я, заталкивая ее обратно. — Это свои!

— Да-а? — протянула она с недоверием. — Твой круг общения меня всегда поражал! Идиот, коп и поп!

Я сунула ей в рот кусок хлеба в надежде, что она замолчит, но не удержалась и ехидно добавила:

— И ты.

Ника обиженно фыркнула и уселась на табуретку, лениво почесывая голую ногу — она все еще была одета в мужскую футболку, едва доходящую до середины бедра, в которой вчера заснула.

Я нацедила в кружку компота и посмотрела на сестрицу с сомнением.

— Скажи честно, тебя не начнет корчить, если отец Пантелеймон подойдет слишком близко?

— Могу даже крест поцеловать, — похвасталась она. — Я, чай, не нечисть какая…

— Отлично, — я сунула ей в руки кружку и отправила в путь. — Вперед! И будь добра, не скалься!

Не знаю уж, о чем они там с сестрицей ворковали, но не было ее довольно долго — я успела приготовить завтрак и выбраться на крыльцо с бутербродом с маслом и кружкой чая, когда эти двое решили расстаться. Отец Пантелеймон выглядел донельзя довольным, Ника светилась дружелюбием и голыми коленками (хорошо хоть кофту набросила!). Дождавшись, пока он уберется со двора, я хмыкнула:

— Матушка.

— В душ, — грозно ответила сестрица, начиная чесаться так, будто ее блохи покусали. — Срочно!

Ну кто бы мог подумать, что холодная вода ее не устроит? Пришлось в срочном порядке греть воду, тащить ее на своем горбу в бак на крыше летнего душа и выслушивать очередную лекцию о пользе водопровода.

Когда Ника, наконец, успокоилась и была готова поговорить о деле, уже наступил полдень.

— Рассказывай, зачем тебе понадобился священник? — она вернулась в дом, замотав голову полотенцем, как турецкий султан. В моих джинсах и старой тельняшке, которые были ей велики, она была похожа на подростка. — Кофе есть?

— Чай, — сурово отрезала я, придвигая к ней кружку, хлеб и масло.

— Никакой благодарности, — запустив зубы в хрустящую корочку, пробурчала сестрица и уже серьезно добавила: — Не думай, что я забыла. Священник. Рассказывай.

Поскольку упрямства в ней на трех ослов хватит, пришлось рассказать про недавнее купание в реке. А затем и про всплывший на крещение труп.

— И тебе не пришло в голову мне позвонить?! — возмутилась Ника.

— А зачем? — я пожала плечами. — Тут ведь ничего не произошло. Труп он и есть труп — кладбище нынче отец Пантелеймон освятил, так что я спокойна…

— Да, но почему тогда у тебя крышу сносит?! — вернулась к насущному сестрица. Не поручусь, но в ее голосе проскальзывало беспокойство. — Алиса, я серьезно! Прекрати увиливать, считаешь, это хорошая идея — пустить все на самотек?

Я открыла было рот, чтобы в очередной раз отгавкнуться, но передумала. Она была права. Права — с превращениями нужно было что-то решать, потому что в следующий раз ее не будет рядом — не настолько же я везучая!

— Может, мне поискать в городе кого-нибудь из ваших? — неуверенно предложила Ника, сочувственно смотря на меня. Я покачала головой.

— Нет, не хочу, чтобы об этом знали. Я боюсь, у стаи только один метод борьбы с такими, как я.

— Ну тогда сами справимся, — тут же взвилась Ника. — Хочешь, я тебя загипнотизирую? Или…

Договорить она не успела — я тронула ее за локоть, заметив за окном движение, и отдернула занавеску.

— Легок на помине, — ехидно прокомментировала Ника, встречая участкового. Тот остановился на пороге, оглядел нас и вздохнул:

— Так и знал, что без вас не обошлось, Алиса Архиповна!

— Что именно? — подозрительно уточнила я.

— Машина — ваша? — он обратился к сестрице, которая сияла улыбкой во все тридцать два зуба и хлопала глазками, играя в дурочку. Знала, что это его злит. — Не хотите объясниться?

— Ах, маши-ина! — Ника махнула рукой и приглашающее похлопала по свободному стулу: — Да глупости какие… Это я ночью… С управлением не справилась!

— У вас кровь на капоте, — проигнорировав предложение, продолжил Алексей Михайлович, многозначительно смотря на меня. Взгляд его скользил по лицу — аккурат вдоль ссадины. Я мысленно порадовалась, что надела кофту с длинным рукавом — рука зажить еще не успела, да и двигала я ей с трудом. — Дело заводить будем?

— Как только жертва моих водительских умений найдется, так сразу! — клятвенно пообещала сестрица.

С минуту они сверлили друг друга взглядами, потом участковому это надоело:

— Поехали, — бросил он, выходя на улицу, где у калитки стоял уазик. — Протокол подпишете, что претензий не имеется…

— Как скажете… — проворчала Ника, с неудовольствием натягивая куртку.

На месте выяснилось, что наша ночная катастрофа успела собрать аншлаг — наверное, каждая деревенская кумушка сочла своим долгом покрутиться у машины, а ребятня так и вовсе торчала тут с самого утра. Я тут же пожалела, что сунулась ехать вместе с сестрицей — с моей физиономией только сплетни поддерживать — и затаилась на заднем сиденье машины, предоставляя Нике расхлебывать все самостоятельно. Надо отдать участковому должное, он не стал меня вытаскивать из салона, только посмотрел коротко, понимающе, и захлопнул дверь. Я тоскливо уставилась ему в спину. Черт побери, ну что в нем такого? Зачем он мне сдался, скажите пожалуйста?

Затянулось это надолго — пока машину вытащили, пока любопытных разогнали, пока документы подписали, причем последнее происходило уже в участке. Ника поначалу пыталась меня не пустить, но быстро сдалась. Ведомая не то упрямством, не то любопытством, не то обычной женской ревностью, я зашла следом за ними, тут же учуяв ее — запах был острым, специфическим, чужим — деревенские так не пахнут. Я слышала, как женщина ходит за стенкой — на жилой половине дома, но туда нас не пригласили. Пришлось довольствоваться запахом. Опершись на подоконник, я постаралась извлечь из него как можно больше, испытывая мазохистское удовольствие от болезненных ощущений — мне хотелось запомнить эту боль надолго, навсегда, чтобы помнила, дура такая, из-за чего чуть себя не потеряла.

— Алиса Архиповна! — ворвался в круговорот моих ощущений настойчивый голос участкового.

С неохотой вернувшись в реальность, я посмотрела на него.

— Я спрашиваю, вам врач не нужен? Мне Глашу вызвать? — явно уже не в первый раз повторил он.

— Со мной все в порядке, — пожала я плечами, выметаясь из участка следом за Никой.

— Ну? — любопытно ткнув меня в бок, спросила она. — Разнюхала? Кто она?

— Городская, — неохотно выдавила я. — Лет тридцать, наверное… Уверенная, здоровая…

— Шерлок, — презрительно охарактеризовала Ника. — А что-нибудь конкретное?

— Отстань, — огрызнулась я. — Ты когда домой собираешься?

— Как только буду уверена, что ты не превратишься черт знает во что, — отрезала Ника. И тут же добавила: — Ну и когда машину найду. Никто у вас в город не едет?

Закатив глаза, я помолилась всем богам, чтобы Гришке что-нибудь срочно понадобилось в городе. К сожалению, мои молитвы не сбылись. Он, конечно, был рад видеть Нику, однако ради ее прекрасных глаз в город ехать отказался.

— У меня папаня сейчас по деревням разъезжает, — виновато пояснил он, помахивая топором — мы застали его за колкой дров. — Машина каженный день нужна. А ты зачем, кстати, приехала, случилось чего?

Мы переглянулись.

— В гости, — хмыкнула сестрица. — Соскучилась по вам — сил нет!

Остаток дня прошел на удивление спокойно. Выпросив у меня разрешение пройтись по деревне (клятвенно обещая ни к кому не приставать и в сторону кладбища даже головы не поворачивать), Ника ушла. Воспользовавшись ее отсутствием, я полезла на чердак. Ника, могла говорить что угодно, но в деле обуздания собственного зверя у меня гораздо больше опыта, чем у нее. Хотя в данном случае я не просто собиралась его контролировать, я хотела полностью его подавить. Отсечь от себя эту половину — пусть больно, пусть тошно, но все лучше, чем в один прекрасный момент потерять над собой контроль и перегрызть глотки половине деревни. От одной мысли об этом у меня в глазах темнело. Это самое страшное, что может случиться с такими, как я.

Рецепт зелья, разделяющего две половины оборотничьей сущности накрепко засел у меня в памяти — еще с молодости, когда я по глупости едва контроль не потеряла. Меня тогда спасли — такие же, как я. Некоторое время я даже состояла в «стае» — сообществе оборотней в городе. Там меня научили контролю, научили скрывать свою сущность и защищаться от других. Проблема в том, что таким, как мы, легче и безопаснее в одиночку, поэтому со временем я перестала обращаться в стаю и потеряла с ними контакт. Но знания остались.

Поэтому, когда Ника вернулась, на столе уже лежал длинный список трав и описание обряда.

— Это что? — скорее удивленно, чем обеспокоенно спросила она, пробегая глазами по листочку.

— Отсечение, — коротко ответила я. В быстро тяжелеющем молчании она подняла на меня глаза.

— С ума сошла?

— У тебя есть другие варианты? — вздохнула я, обхватив руками кружку с чаем. Я уже намешала туда и успокаивающих трав и меда с малиной (все в дозах, способных уложить слона) и теперь просто ждала, пока вода остынет достаточно, чтобы можно было это пить. На душе было погано — словно кошки нагадили.

— Я их найду, — мотнула головой сестрица. Вот упрямая! — Но это не выход! Ты сама-то представляешь, на что подписываешься? Ты не просто половину сущности уничтожишь, ты же половину от собственной жизни оторвешь!

— Все лучше, чем окончить жизнь вурдалаком, — отозвалась я. — Уверяю, живут они гораздо меньше людей!

— Почем ты знаешь, сколько человеком проживешь? — резко бросила Ника, поджав губы. — Может, тебе и года не осталось! После таких обрядов втрое меньше человеческого живут!

Мы замолчали. Я рисовала узоры на скатерти, она выискивала аргументы, которые могли бы меня убедить.

— Я боюсь, — наконец, с усилием выдавила я, не поднимая на нее глаз. — Слышишь, Ника? Я боюсь, что даже не пойму, когда исчезну я и появится… оно. В летний полдень или темной ночью, во сне, в одиночестве или в толпе людей — я не знаю! Скольких я тогда убью? Я боюсь.

Патетический момент грубо прервал стук в дверь. Синхронно вздрогнув, мы повернули головы. Потом Ника вспомнила, что засов задвинула и отправилась открывать.

Вернулась уже в компании Гришки. Не замечая гнетущей атмосферы, он брякнулся на стул и довольно огляделся:

— Хороша у тебя рассада! У Дашки еще только из земли показалась, а у тебя вон как вымахала!

Я равнодушно скользнула взглядом по баночкам с землей и как-то отстраненно отметила, что таки да — рассада вымахала сантиметров на десять. Очевидно, встряска пошла ей только на пользу.

— Чего явился? — Ника не была настроена на пустую болтовню.

— Хочу знать, не пора ли мне семейство в подполе прятать, — невозмутимо пояснил парень. И тут же пояснил: — Ты б так просто не приехала, значит, случилось что-то. И машину, опять же, я обнаружил — там кровь на капоте. А у Алисы вся морда исцарапанная.

— Ну прямо Шерлок Холмс и доктор Ватсон! — восхитилась сестрица и насмешливо посмотрела на меня. — Видишь, какой у вас народ бдительный?

Одновременно с ее словами явился еще один участник этого спектакля. Тщательно прошаркав ногами о решетку на входе, чтобы сбить грязь, в дом вошел Алексей Михайлович. Сдавленно застонав, я уткнулась лбом в столешницу.

— Вам здесь что, проходной двор? — возмутилась Ника. И повернулась ко мне: — И часто у вас такие посиделки? Время десять вечера, приличные женщины мужчин в такое время не принимают!

— Будет вам ерничать, — остановил ее участковый. — У меня плохие новости.

— Отлично, — вырвалось у меня. Хоть отвлекусь. Остальные восприняли все куда более серьезно.

— Что, опять кого-то сожрали? — тоскливо спросила Ника.

— Хуже, — признался Алексей Михайлович. — Убили. Помните тот труп, что вы в лесу нашли? Ты еще говорила, что его съели те твари… Так вот погрызли его уже после того, как пристрелили.

— Какой труп? — оторопело раскрыв рот, сестрица уставилась на меня. — Ты же говорила, его из реки выловили…

— Другой, — вздохнула я. — Мы его с месяц назад в лесу нашли…

— Сдуреть можно! — высказалась Ника возмущенно и тут же потребовала зачитать ей полный список убиенных, после чего экспрессивно всплеснула руками: — Нет, ну честное слово, у вас тут прямо веселее, чем в городе!

— На скуку не жалуемся, — проворчал участковый. — Но сейчас не об этом. Его убили, понимаете? У нас тут, помимо вашей чертовщины, есть некто, вооруженный обычным пистолетом, а не зубами.

— Может, отец Дмитрий его и того… — предположила я с надеждой, хотя сама в это не верила: наш батюшка не стал бы действовать так открыто, он бы скормил его своим собачкам… Что, собственно, и произошло, но уже после того, как мужика пристрелили.

— Вы хоть узнали, кто это? — Ника наградила меня грозным взглядом, обещая очередную взбучку. Ну да, могла бы рассказать — если бы вспомнила.

— Как? — пожал плечами участковый, окончательно оккупируя дверной косяк. — Ни документов, ни лица… Нужно искать среди без вести пропавших, но их слишком много. Честно сказать, меня меньше всего интересует его личность. Нужно найти убийцу.

— А к нам-то вы зачем пришли? — опешила я. — Я бы его просто загрызла.

— Затем, что вы очень любите совать нос не в свои дела, — откровенно признался участковый. — Решил предупредить заранее, если вдруг вы что-то задумали.

— С чего вы взяли? — уже откровенно возмутилась я.

— А с того, что ваша троица просто так под одной крышей не собирается! — гаркнул он.

Ника, все это время молча наблюдавшая за нашей перепалкой, неожиданно фыркнула и расхохоталась.

— Он думает, я приехала, чтобы еще кого-нибудь прикончить, — хихикала она. — Нашел маньячку…

— Я думаю, что вы слишком привыкли видеть во всем сверхъестественное, — Алексей Михайлович не разделял ее веселья. — И забыли, что люди могут быть не менее опасны. Не суйтесь в это. Я серьезно — если вы что-то задумали, лучше откажитесь, если что-то знаете — расскажите мне! С людьми я разберусь сам.

Когда он ушел, я проследила за ним до моста и вернулась, застав этих двоих на крыльце.

— А мы что-то задумали? — тут же пристал Гришка. Я отвесила ему подзатыльник.

— Нет!

На следующее утро я торжественно провожала Нику до трассы. Она ворчала и ныла — идти далеко, попутку ловить опасно, оставлять меня тут одну еще опаснее, а оставаться — значит обречь себя на существование без горячей воды, нормального туалета и света еще бог знает на сколько времени. Короче — ей не нравилось абсолютно все.

Я вышагивала рядом молча, прекрасно понимая, что сестрица ворчит исключительно из любви к искусству. На улице еще только начало светлеть — я разбудила ее, как только человеческие глаза начали различать очертания домов, поэтому никто не видел, как мы выходим из деревни. К тому же на землю опустился густой, кисельный туман — капли воды оседали в него, как в молоко. Низкое небо заволокло серыми, обложными тучами, из-за которых в воздухе повисла влага. Лес, еще не успевший обрасти зеленью, в этом антураже смотрелся довольно мрачно и уныло, так что Нике сам бог велел гундеть.

— Возвращайся скорее, — попросила я, когда спустя час мы вышли на трассу. Мимо проносились фуры и одинокие легковушки, доказывая, что кроме нас в этом мире живут еще люди. — И… Папе не рассказывай.

Она поджала губы:

— И я все же считаю это плохой идеей.

— Какая разница? — пожала я плечами. — Она единственная.

Возвращаться в пустой дом было странно: с одной стороны я была рада этой тишине и тому, что никто меня не дергал каждую секунду, а с другой… с другой было даже тоскливо. Слишком остро ощущая пустоту своего жилища и собственную беспомощность, я достала из-под кровати пистолет и, примериваясь, взяла его в руку, положив палец на курок. Вот так? Интересно, что чувствует человек, забирая чью-то жизнь? Я, конечно, не невинная овечка, но всегда забирала жизни собственными зубами-когтями. В этом было что-то честное, справедливое, я была частью жизненного цикла. Но пистолет это совсем другое. Одно нажатие — даже смотреть не обязательно — и нет человека. Каково?

Может быть, я никогда этого не узнаю (надеюсь, что не узнаю), но мне хотелось хоть как-то себя защитить прежде, чем Ника вернется. Я не рассчитывала увидеть ее раньше, чем через пару недель — ингредиенты для зелья найти было довольно сложно — и все это время я буду здесь одна. Значит, пришло время научиться драться по-человечески.

С этой мыслью, я вышла на задний двор и, приладив к забору жестяные банки, встала метрах в двадцати, упираясь лопатками в стену дома. Вытянула руку с пистолетом вперед, ощущая его тяжесть, и на всякий случай зажмурилась.

БАХ!

От грохота я на секунду оглохла, а руку, непривыкшую к ощущениям, мотнуло в сторону. С ближайших берез с карканьем сорвалась стая ворон, по спирали взмывая вверх. Да уж… Для тренировок, пожалуй, лучше выбрать менее оживленное место.

Пришлось уходить ниже по течению — в сторону Колосовки — и там стрелять в небольшой рощице. Благо река сносила звуки еще ниже и они терялись, не доносясь до человеческого жилья. Я завела себе за правило выбираться туда каждое утро, пока остальная деревня еще спала. И так шороху навела своим первым выстрелом — соседи потом целый день косились подозрительно.

Впрочем, в остальном жизнь снова потекла своим чередом. Странно — учитывая последние происшествия. Я чувствовала себя даже более человеком, чем раньше, погрузившись в привычные человеческие хлопоты: огород вскопать, часть рассады высадить (благо после того пасмурного дня погода установилась солнечная, хоть и прохладная, температура выше десяти не поднималась, но и ниже нуля не падала), коров на пастбище отвести, кур накормить, сеновал вычистить, повыковыривать слежавшийся мох из всех щелей, окна в доме вымыть до блеска, старые травы выкинуть, за новыми сходить… Впрочем, последнее вызвало некоторые затруднения. Глубоко в лес я больше не совалась, промышляя вдоль реки и по опушкам, где улов был весьма ограниченным. По весне по деревне прокатилась волна простуд, захватив на излете март, так что часть времени я потратила на то, чтобы сделать новые, свежие сборы от кашля. Машка, добрая помощница, все время крутилась рядом. Однажды я даже взяла ее с собой собирать березовые почки и бузинную кору, что для непоседливой девицы оказалось тяжким бременем. Изгойсав передо мной всю поляну, она в итоге сбежала «поглядеть брусники» — пришлось искать, с осторожностью прибегая к волчьему, обострившемуся, нюху.

Нашла, измазанную с темно-красном соке, стекающем по рукам, словно у маньяка-убийцы и с блаженной улыбкой во всю мордочку. Пришлось вести ее к Гришке в баню — не показывать же бабке в таком виде.

— Маня… — только и сказала Даша, увидев нашу компанию: я с зелеными до локтя руками от свежей травы, Машка — в высохшем соке, больше похожем на трупные пятна.

Уже выпроводив ее к бабке, я осталась у Гришки. Домой идти не хотелось, из еды в погребе у меня остались только моченая капуста да картошка. Проблема голода осторожно высовывала любопытный нос из-за печки.

Поэтому я угнездилась за столом на кухне у головы и потребляла впрок тушеную в сметане зайчатину. Тем более что имела на нее полное право…

Кстати о зайчатине.

— Что там участковый, с трупом не определился?

Гришка равнодушно пожал плечами — очевидно, его это не слишком волновало. Даже наоборот:

— Уж скорее бы поставил «висяк» и сунул в ящик, — проворчал он. — Они к Ксюхой всю дорогу там облазили, все искали за что бы зацепиться…

— С Ксюхой? — равнодушно спросила я, внутренне насторожившись. Эх, вот надо оно мне? — Это еще кто?

Гришка удивленно выпучил глаза:

— Ты чего, не знаешь еще? Это ж женка его бывшая… Она в ментовке в городе работает, трупаков смотрит.

Я растерялась от обилия поводов для вопросов. Поэтому первым вырвался самый насущный:

— Бывшая жена?! Он был женат?!!

— Мать, — Гришка сочувственно похлопал меня по руке. — Мне жаль. Но это давно было — лет шесть назад. И женаты они всего ничего были, он ее из города привез, туда она через полгода и сбежала.

Я сунула в рот соленый грибок, не чувствуя вкуса. Вот тебе и раз…

— Он ее пару недель как привез, дохляка посмотреть, — продолжил Гришка виновато. — Я думал, ты знаешь… Они мне все нервы попортили!

— Чем? — вздохнула я, понимая, что уши надрать ему вроде бы не за что, хоть и очень хочется.

— А вдруг они еще камушек найдут? — возмутился парень, понизив голос. — Крутятся там, крутятся, все выискивают… Ксюха-то в ментовском деле понимает — она в городе трупаки смотрит, вскрывает, значится, когда подозрения есть.

— Патологоанатом, — вынесла я вердикт. Теперь понятно, откуда у Алексея Михайловича сведения об убийстве.

— Во, — кивнул Гришка, шумно прихлебывая оставшийся чай. — Она самая. Они даже в овраг хотели спуститься — вроде как там что-то заметили, только он по весне опасный, там тальник сейчас бежит, склоны едут. Это только когда земля просохнет. Но я раньше поседею.

— Что заметили? — вычленила я.

— Железяки, — пожал он плечами. — Может машина, может еще что — не разглядишь. Я вот теперь все думаю…

— Мне это уже не нравится, — я фыркнула.

— Тебе деньги нужны или как? — возмутился Гришка. Глянул в окно и, махнув рукой, отправился закрывать ставни — неизменный каждодневный ритуал.

Я вышла на улицу следом за ним. К вечеру ощутимо холодало, намекая, что зима была не так уж давно, и пришлось застегнуть куртку и набросить капюшон. Мы обходили дом.

— Надо туда раньше Лешки попасть, вдруг там тоже камушки найдутся? — сквозь шум ветра пояснил Гришка. — Только я туда один не полезу, а кроме меня только ты в курсе.

— То есть полезу я? — скептически уточнила я, совершенно не желая переходить дорогу участковому. Гораздо больше меня интересовала его жена — бывшая — которую он притащил жить к себе. Интересно, она собирается в свой город возвращаться? С другой стороны, если мы что-то найдем, это будет поводом ей отсюда убраться.

— Вместе, — решил Гришка. — Только тебе надо глянуть сначала сверху, зрение-то у тебя получше нашего. Может, и смысла спускаться нету…

— Ладно, — вздохнула я, когда мы обошли дом по кругу и вернулись к крыльцу в густеющих синих сумерках. — Когда?

— Надо у Стаса веревку и карабины взять, — Гришка уже открыл дверь, но я махнула рукой — дескать, заходить не буду, домой пойду. — Я завтра…

— Я сама, — перебила я. — Как раз к нему собиралась.

Вернувшись вечером домой, я еще раз провела в погребе инспекцию, обшарила все карманы в поисках заначки и безутешно заключила: денег нет. И не будет. Даже если жить мне (по прогнозам Ники) осталось не больше года, хотелось бы прожить их, не сидя на паперти.

Это заставило меня крепко задуматься. Ну, отсеку я свою животную половину, а дальше что? Нюха у меня больше не будет, зрения тоже, стану обычным человеком, а обычные люди должны как-то на жизнь зарабатывать. А я же толком ничего не умею… Высшее образование прошло мимо меня, закончила только колледж (на кассиршу), но было это почти тридцать лет назад. Конечно, всегда можно вернуться в город…

Но от этой мысли мне и вовсе становилось плохо.

Нет уж, попробую с Гришкой рубины найти, заодно присмотрю, чтобы с ним ничего не случилось, а дальше… Дальше видно будет.

Поэтому следующим утром, накормив скотину и наказав Машке приглядывать за домом, я отправилась к Стасу. Пешком идти было далековато, но я использовала это время как возможность собрать молодую кору дуба — ее только весной и можно достать, потом она становится слишком твердой, да и сок почти весь в листья уходит. Так что к Стасу добралась ближе к обеду, зато с полной сумкой. Он оказался дома: когда я вошла во двор, из распахнутой двери шваркнулось на землю ведро с грязной водой и выглянул сам хозяин, точнее — его задняя половина.

— День добрый! — прокричала я от калитки. По себе знаю, как раздражают люди, которые подкрадываются со спины, а потому оповестила о себе заранее.

Мужчина допятился до крыльца и только тогда развернулся, сжимая в руках тряпку, с которой капала вода. До меня донесся теплый, влажный запах сырого дерева, какой всегда бывает от мытья полов в таких домах.

— Рад видеть, — добродушно улыбнулся хозяин, стискивая меня в объятиях. Очевидно, ему доставляло удовольствие мять мне кости, но я была не против, соскучившись по человеческим прикосновениям. Стас был большой, теплый и мощный, как медведь. — Что, за ружьем пришла? Ну пойдем, покажешь, чему научилась…

Рассказывая ему последние деревенские сплетни, неиссякаемым источником которых была Машка, я разнесла в пух и прах потрепанные банки у него на огороде.

— Ну верю, верю, — гулко засмеялся он, когда, рисуясь, я попала в центр криво нарисованной мишени. Почесал бороду, щурясь на солнышко, как кот. — Ладно… Пойдем, есть у меня для тебя игрушка… Только без меня чтоб не стреляла, ясно? Я завтра в лес, на вахту заступаю, вот там и подучу тебя. Из воздушки палить — это так, детство… Нормальное ружье тебе такую отдачу в плечо подарит…

Безропотно согласившись на такие условия, я передала ему Гришкину просьбу, которая была тут же исполнена: в небольшой вездеход в гараже тут же добавился моток крепкой веревки и мешок с карабинами. Не слишком желая возвращаться обратно, я осталась у Стаса на обед, а поскольку радушный хозяин как раз топил баню (суббота была), то с удовольствием приняла и это приглашение.

— Завтра я тебя доброшу до деревни, — пообещал лесничий, подкидывая дров в гудящую печь. Из трубы валил серовато-сизый дым, наполняя округу запахом березовых поленьев. Баня у него была небольшая, двоим едва развернуться, но сделала на совесть. Впервые зайдя внутрь, я на минуту замерла, закрыв глаза и с наслаждением втягивая смолистый запах хвои и березовых веников.

— Для себя делал, — пояснил Стас тихонько, заметив мою реакцию. — Люблю зимой особенно попариться…

Да. Я тоже…

— Местные ничего не скажут? — единственный раз спросила я. — Видели же, что к тебе пришла.

Честно говоря, заметить что происходит во дворе было весьма проблематично — забор был под два метра, глухой — но я слишком хорошо знала любопытство деревенских жителей.

— А… — отмахнулся Стас. — Ну их к лешему. Все равно завтра уеду, а там пусть что хотят языками молотят. Или тебе важно?

— Нет, — пожала я плечами и отпила большой глоток из кружки. Квас у него тоже был совершенно особенный — на черном хлебе, темный, с легкой хмельной горчинкой. Обычно я алкоголь не пила, но напарившись в бане, сидя прохладным вечером на крыльце… И святой бы не удержался. Мне было так хорошо, как не было, пожалуй, с момента приезда в деревню. Расслабленно оперевшись на ступеньки, я положила голову на крыльцо, бездумно уставившись в темнеющее небо, на котором уже расцветали первые звезды.

— Спасибо.

— Пустое, — отозвался Стас спокойно. В его огромных лапищах маленькие сушеные лещи выглядели зубочистками, но пальцы работали проворно, очищая рыбку от шкурки. — Держи.

Я с удовольствием запустила зубы в нежно-соленое мясо.

— Можно, я у тебя жить останусь?

— Нужно, — хмыкнул мужчина с хитрым блеском в глазах. Он не пытался ко мне придвинуться, он даже не касался меня рукой, но я почувствовала, что воздух между нами начал меняться, наполняясь чужим желанием. Ноздри дрогнули.

Глава 11

Наверное, я знала о том, чем все закончится еще тогда, когда в первый раз его увидела. Знала внутренним, звериным чутьем. Мы были похожи. Мы одинаково смотрели на мир. Мы подходили друг другу, в равной степени не желая ущемления своей и чужой свободы. И чувствовали примерно одинаково.

Но утро…

Проснулась я еще затемно. Лежала без сна, сгорая от стыда, стоило только вспомнить, что вытворяла. Я, конечно, знала, что между нами есть притяжение, но…

Зверь во мне снова едва не взял власть над человеком — не то, что я была готова позволить.

Стас спал рядом: дышал он глубоко и размеренно, из чего я заключила, что его уж точно муки совести не тревожат.

Слегка успокоенная этим фактом, я снова прислушалась к тишине дома. Надо же… В моем доме так тихо никогда не бывает — то сверчки за стенкой, то дерево скрипит, то огонь в печи щелкает поленьями, или кот в подвале мышкует. А здесь — тишина.

Ранним утром мы выехали из Осинкино и по тряской, размытой талым снегом дороге направились в сторону деревни. Я сидела сзади, обхватывая Стаса за пояс, прижималась щекой к его спине и провожала глазами покосившиеся электрические столбы, тонущие в черной воде — снега зимой было много и он еще кое-где остался, белея в тени деревьев. Сидела и пыталась избавиться от нелогичного чувства… поражения. В самом деле, сейчас я должна бы радоваться — как радовалась всегда, когда мой зверь находил себе пару. И все же… Что-то было не так. Вам знакомо чувство, когда вы точно знаете, что что-то должно было случиться, но не случилось? Когда эффект дежавю внезапно оборвался? Вот сейчас я испытывала нечто подобное. Мира в моей душе не было, несмотря на то, что тело было удовлетворено.

— Ну что, ко мне или тебя в деревню завезти? — на развилке он остановился, обернулся. Я покосилась в сторону леса, потом на Стаса и он без слов повернул налево, где дымились еще не видные печные трубы. Я вздохнула с облегчением. Может, и зря переживаю — он не из тех, кто станет навязывать свое общество.

Он довез меня до моста, где мы и расстались: я приняла в руки связку веревок с карабинами, ритуальную банку меда и теплое напутствие прямо в губы — вместо поцелуя:

— Завтра буду поблизости. Если захочешь — подходи к развилке часам к четырем.

И уехал. Я постояла пару минут на холодном мартовском ветру и отправилась к себе, испытывая непозволительное облегчение. Может быть, все оборотни такие? Одиночки? И дело вовсе не в Стасе… А во мне?

Полдня приводила свои растрепанные чувства в порядок испытанным способом: берешь лопату и шуруешь в огород, копая от забора и до обеда.

В обед приволокся Гришка. Постоял, наблюдая за тем, как я работаю, и внес конструктивное предложение:

— Мотоблок бы сюда… У меня стоит в сарае.

Я злобно на него покосилась — докопать осталось от силы четверть — и демонстративно бросила лопату.

— Да ладно тебе, чего ты такая злая? — удивился он. — Вроде и мужик появился, а характер не испра-Ааааа! — вился…

Основательно оттягав его за ухо, я почувствовала, что настроение наконец улучшается и — ему в руки веревки.

— Когда идем?

— Завтра, — чмыхнул носом парень. — Сегодня я Дашку с детьми в город повезу…

— Зачем? — удивилась я, усаживаясь на ступени. Пожалуй, это мое самое любимое место в доме — с небольшого возвышения видно, что делается вокруг, а высокие перила не дают холодному ветру забраться под куртку. В этом году март выдался ветреным, по пронзительно-синему небу стремительно летели кучевые рваные облака — очевидно, где-то они пролились обильным дождем, но у нас было сухо. Даже не знаю, радоваться этому или нет. С одной стороны — дождь бы не помешал, земля уже сухая, а с другой — вода в реке так и не спала, ее темная, вспухшая поверхность грозила вот-вот захватить ближайшие огороды. Так что я смотрела на небо с равной долей надежды и опасения. Но облака неслись мимо, в сторону заповедника. В воздухе перемежались пряные запахи свежевспаханной земли и коровьего навоза, горько-острого дыма из печной трубы. Даже шевелиться не хотелось — раствориться бы в этом спокойствии, как дерево врасти корнями в землю.

— Ксюшке осенью в первый класс, а у нас школа в Осинкино, да и та… одно название, — поделился Гришка, вклинившись в мою медитацию. Я остро глянула на него:

— А Даша что говорит?

— Говорит, надо в город, — пожал он плечами и, почесав за ухом, как блохастая собака, признался: — Я, может быть, работу там найду. Не знаю…

Хорошо, что я сидела. Нет, я, конечно, когда-то сама ему говорила, чтобы уезжал отсюда, пока может, но… Тогда я еще здесь жила от силы пару месяцев.

Теперь же перспектива того, что Гришки в деревне не будет, меня скорее расстроила. Я все же постаралась это скрыть, потому что чувства были очень эгоистичные: а с кем я буду сидеть вечерами после бани? А кто будет учить меня охотиться по-человечески? В конце концов, а рубины как же?!

— Вот найду еще камушков, денег поднакоплю на первое время — и уеду, — просветил меня Гришка. — Не боись, мы своих не бросаем. Папаня здесь останется, опять же. Ладно, пошел я. Мы завтра вернемся — переночуем у Дашкиной подруги в городе, к обеду вернемся.

— Может, на следующий год? — вырвалось у меня. Хорошо, что Гришка ничего не ответил, а то чувствовала бы себя еще большей дурой, чем теперь.

Закусив губу, я уже без энтузиазма доделала дела и в сумерках вернулась в дом.

Как и обещал, Гришка вернулся только к обеду — время перевалило за два часа, когда я услышала знакомый звук двигателя и, раньше, чем он успел переехать мост, запрыгнула в машину.

— Погнали.

— Куда торопишься? — хмыкнул парень, лениво перебирая руками по рулю. На заднем сиденье тряслась его походная сумка.

— Дождь будет, — я покосилась на тучи, которых стало еще больше со вчерашнего дня. Того и гляди, совсем обложит. Заметно похолодалло — у меня даже окна в доме запотели. Кот забрался на печь и сверкал оттуда шальным глазом, паразит. Полночи я слушала, как он носится по дому, а когда потеряла терпение и встала — он уже чинно лакал молоко из миски.

— Ну, мы на старую дорогу все равно не поедем, — Гришка вырулил из поселка. — Не хочу, чтоб Лешка следы колес увидел. Встанем в начале, на развилке, как к Стасу сворачивать, а оттуда уже пешком.

Пешком, так пешком. Проезжая поворот на Осинкино, невольно искала глазами знакомую фигуру лесничего, хотя было еще слишком рано. Ничего, даже если опоздаю, Гришка меня к нему на обратном пути закинет, не развалится.

Съехав на обочину, благо трава не успела еще разрастись, мы навьючили на себя рюкзаки-веревки и двинулись в путь по едва заметной колее.

— А почему вы этой дорогой не пользуетесь? — спустя некоторое время, проведенное в молчаливом вышагивании, спросила я. — Я и зимой следов не видела.

— Ну так по трассе быстрее и проще, — пожал плечами Гришка. К Стасу обычно за камнем, за лесом едут, по асфальту сподручнее добираться. К тому же здесь овраг рядом, земля плохая — чуть какой дождь и завязнуть раз плюнуть. Я сколько раз застревал, пока асфальт не положили…

Земля и правда была паршивая — пополам с песком и глиной, она разъезжалась под ногами, быстро размокая под начавшим накрапывать дождем. Чем ближе мы подходили, тем отчетливее я слышала шум воды — на удивление сильный.

— Тут по весне всегда так, — Гришка заметил, что я прислушиваюсь и кивнул. — Вся вода в болота стекает, может, поэтому река еще и не разлилась окончательно. Повезло.

Место, где мы по зиме наткнулись на труп, я узнала сразу. Особенно запомнилась береза, о которую я плечо вывихнула. Но даже если бы не вспомнила — сразу было понятно, что на этом пятачке потопталось немало народу. Трава примята, земля — изрыта сапогами. Даже если я и могла здесь что-то учуять, то теперь точно не получится.

Досадливо чмыхнув, я направилась за Гришкой, который, свернув в прореху между деревьями, вышел к неожиданно развернувшемуся под ногами обрыву. Невольно отшатнувись назад, я ухватилась руками за ближайшую березу и любопытно свесила голову вниз. Края были скользкие, обрывистые — очевидно, не так давно был очередной оползень, потому что внизу я видела черно-зеленые комья верхнего слоя почвы. Впрочем, это могло быть и что-то другое — в полутьме пасмурного дня было сложно различить что-то в неразберихе кустов и отвалов, между которых словно змея извивался ручей, то и дело вскипая белой пеной.

— Осторожнее, — Гришка потянул меня за пояс. — Близко к краю не подходи, земля оседает.

— И ты хочешь туда спуститься? — недоверчиво уточнила я, как-то растеряв энтузиазм. В волчьем обличье может, и смогла бы, но человеком лезть туда было самоубийством.

Гришка ткнул пальцем левее моего взгляда, на груду чего-то черного. С тем же успехом я могла указать и на соседний валун — на мой взгляд, они ничем не отличались.

— Землей присыпало, — посетовал он. — А раньше видно было… Погоди, у меня бинокль с собой.

Приблизив изображение, я с трудом, но смогла опознать что-то человеческое — исключительно по слишком прямым углам, которые в природе не встречались.

— Ну что? — нетерпеливо уточнил друг, выхватывая у меня бинокль. — Там он, там… Как бы нам…

Следующие два часа были потрачены на то, чтобы окончательно убедиться — спуститься мы не сможем. Березы по краям обрыва были хилые, тоненькие — меня бы еще выдержали, но размокшая земля уходила из под ног, стоило только приблизиться к краю, а быть похороненной заживо в планы не входило. Участковый (а в его здравомыслии я уверена) был прав — придется ждать, пока земля просохнет, установится сухая погода и тогда…

— До лета караулить?! — ужаснулся Гришка. И тут же предложил другой план: — А может, Стаса в долю возьмем?

— В долю чего? — ядовито уточнила я, отряхивая штаны, но в итоге только размазывая грязь. — Мы еще ничего не нашли, а ты уже хочешь поделить шкуру неубитого медведя…

— Тогда нужно искать спуск и идти по дну, — неохотно признав мою правоту, сдаваться Гришка тем не менее не хотел. — Ты знаешь, сколько квартиры в городе стоят? У меня таких денег нет, даже если почку продать.

— А карта есть? — мы двинулись обратно уже в сумерках.

— Кто ее знает? Может, в лесничестве… Слушай, а спроси у Стаса? Скажи ему… Скажи, что Лешка спрашивал?

— А ты уверен, что он на самом деле еще к нему не обращался? — вздохнула я.

— Я б знал, — категорично заметил парень и, активно меня перекрестив, подпихнул в сторону поворота на сторожку лесничего. — Ну, с Богом!

— Балбес, — проворчала я. Но пошла. Не потому, что собиралась выспрашивать о карте, а потому, что хотела его увидеть. В конце концов, он нравится мне. Да?

Естественно, ни про какую карту я так и не спросила. К слову не пришлось, а упоминать Алексея Михайловича мне отчего-то не хотелось. О нас ходили разные слухи и бередить их я не желала. Наверное, в этом было не столько опасение ревности, сколько мое собственное нежелание хоть как-то вспоминать об участковом.

И словно в отместку мне, тут же его встретила. Стас высадил меня на развилке у Осинкино, до деревни было километра полтора, а я как раз хотела набить сумку молодыми, сочными после дождя травками, так что он, развернувшись, поехал по своим делам, а я неспешно пошла вдоль леса, изредка наклоняясь, чтобы сорвать то, что нужно. Тучи за ночь истончились, высохли и хотя небо было по-прежнему затянуто белесой дымкой, через нее уже активно пригревало весеннее солнышко. К обеду начнет парить, но пока что, ранним утром, в низинах стоял только кисельный туман. В этом тумане я и наткнулась на Алексея Михайловича в весьма странном амплуа: я шла по левой стороне дороги, заодно решила пройтись по кладбищу — не потому, что мне нравилось смотреть на покосившиеся кресты, а потому, что на святой земле сила у трав была особенная, а именно на кладбище стояла памятная мне церковь. Заодно (что уж теперь) решила прабабку проведать. И вот иду я между могилок, а навстречу мне выворачивает участковый с перекинутой через плечо лопатой.

Я замерла. Мелькнула и угасла надежда, что он меня не заметит, но судя по лицу, он скорее бы предпочел встретить настоящего вурдалака, чем меня. Покосившись на лопату, Алексей Михайлович обреченно остановился у ворот, ожидая.

Я приподняла брови:

— Подрабатываете?

— Пугалом, — буркнул он. — Скажите честно, Алиса Архиповна, это ваших рук, то бишь лап, дело?

Я вздохнула. Почему наши встречи всегда начинаются одинаково?

— Моих.

— Правда? — изумился он.

— Нет, — отрезала я. — Но вы так часто меня об этом спрашиваете, что мне уже стыдно отвечать правду.

— Шуточки у вас… — проворчал Алексей Михайлович.

— Так и что случилось на этот раз? — я пнула подвернувшийся под ноги камень.

— Могилу раскопали, — участковый покосился на меня. — Настя чуть свет вызвала, говорит, на кладбище всю ночь что-то странное творилось — свет, хохот…

— Ух ты! — восхитилась я. — А вы без работы не останетесь, правда? Ну и в чем проблема? Вы никогда сатанистов не видели? Спросите у писателя — он большой специалист!

— Этот специалист два дня как в город умотал, — хмыкнул участковый. — Только дороги просохли, как он сумку за плечо и бежал — пятки сверкали!

— Не выдержала душа поэта, — ехидно прокомментировала я, а сама подумала, что нужно зайти к Насте, проведать. Он с ней всю зиму жил, поди прикипела — какой никакой, а мужик…

— Поэтому хотелось бы знать, кто решил перенять лавры нашего сказочника, — Алексей Михайлович демонстративно воткнул лопату перед домом, в назидание остальным, и повернулся ко мне: — Ну, а у вас хоть все в порядке?

А вот это уже что-то новенькое. Я даже замерла, удивленно повернувшись к нему:

— Конечно, а почему вы спрашиваете?

— Переезжать не собираетесь? — чуть дернув губы в подобии улыбки, спросил мужчина. — В Осинкино?

Ах вот оно что… Я с трудом сохранила невозмутимое лицо. Мы оба знали, что между нами было напряжение. Так же, как знали и то, что ни во что другое это не выльется. Не думала, что он решится задавать мне такие вопросы.

— А вы? — ну, раз ему можно, то и мне тоже. — В город не собираетесь?

И ушла — на всякий случай. Чужого запаха я от него не слышала, но чуяла его от дома и видела отчетливое движение за занавесками. Зачем она здесь, спрашивается? Чего выжидает? Или решила остаться?

А впрочем — черт с ней. И с ним. Других дел по горло.

Занятая домашними хлопотами и замаливанием грехов перед дву- и четырехногой живностью, я не сразу заметила изменения в собственном доме. Происходили они постепенно, незаметно для глаза, так что, если не знать, что искать, то и не увидишь. Вымахавшую рассаду, теплую печь, чистый пол, миску молока за печью. Кота, который отказывается заходить в дом.

Я раздраженно хлопнула рукой по бедру, дернув распахнутой дверью:

— Ну, ты будешь заходить или нет?

Проклятая скотина, в лучших традциях кошачьего племени, застыла на пороге.

Бурча под нос, я ногой задала коту направление и удовлетворенно закрыла дверь. Несмотря на теплое солнышко, вечером все еще было холодно и оттого еще приятнее посидеть за столом с травяным сбором, греясь живым печным теплом. В городе такого не бывает — батареи греют, но тепла не дают. Теплом способны делиться только вещи живые, сделанные человеческими руками, с чистыми помыслами. Поэтому иногда и дом — крепость.

В неровном свете свечи я с недоумением обвела взглядом кухню, превратившуюся в филиал палисадника. Ничего не понимаю.

И уже ложась спать, обнаружила миску с молоком.

— Кот? — тихо позвала, отчего-то не решившись говорить во весь голос. — Твоих лап дело?

Он лениво поднял голову от моих ног и выразил весь скептицизм одним глазом. Ну да, о чем это я.

Я опустилась обратно на подушки, в раздумьях уставившись в потолок. Ничего не понимаю. Домовой? Но откуда? Да и я бы его заметила — от таких, как я, они не прячутся…

Чертовщина какая-то.

А утром меня разбудила Даша.

Я долго не молгла проснуться, пригревшись в тепле тяжелого пухового одеяла, отмахиваясь от странного ритмичного звука и пытаясь спрятать голову в подушку, пока кот не решил взять дело в свои руки и не цапнул меня за лодыжку. Взвыв, я села на печи и только тогда поняла, что мне ничего не приснилось — в двери действительно кто-то тарабанил.

По горлу царапнуло нехорошим предчувствием. Соскочив на холодый пол, я набросила куртку поверх тельняшки, в которой спала, и бросилась в сени.

В лицо пахнуло ледяным ветром пополам с мелким зернистым снегом, сыпавшимся с абсолютно белого неба. Вот тебе и хорошая погодка. А я-то собиралась картошку высаживать…

— Алиса, помоги, ради всех Святых! — выпалила Даша раньше, чем открылась дверь.

Я решительно затащила ее в дом.

В ходе расспросов выяснилось, что вчера вечером в дом головы заявился участковый. Долго о чем-то беседовал с Гришкой, затем оба оделись и вышли на улицу. Куда они потом пошли и что делали женщина не знала, да и не беспокоилась, пока время не перевалило за полночь, а Гришка так и не появился. Утром его тоже не было — Даша пошла вызволять муженька. В участке и выяснилось, что Алексея Михайловича с прошлого вечера тоже никто не видел.

Я слушала ее в каком-то отупении. Кивала, даже задавала вопросы, а сама находилась в полнейшей растерянности. Раньше, когда что-то подобное случалось, я шла либо к Гришке, либо к участковому. И что мне делать теперь?!

— Я уже и к дружкам его ходила, — всхлипнула Гришкина зазноба, вытирая слезы кончиком шарфа. — Думала, может, запил снова… Но они его давно не видели. И Маринка не знает…

— Маринка? — каркнула я внезапно пересошхим горлом.

— Алексея Михалыча жена, — пояснила Даша. — Она дома осталась, ждать — может, вернутся, а я к тебе побежала… Алиса, что хочешь проси…

— Вот что, — пресекла я рыдания и встала. — Я помогаю с одним условием. Вопросов не задавать и об увиденном молчать до гроба, все ясно?

— А я с собой Гришину расческу принесла, — закивала Дашка, выуживая ту из кармана. — Ну, если тебе для ворожбы надо…

Я подняла глаза к потолку. Этот народ ничего не исправит. Не ведьма я, не ведьма!

Мне кажется, она с самим чертом бы согласилась работать, если бы я ей это предложила. Понятно, на какую помощь рассчитывала Даша, придя ко мне. И потому была сильно удивлена, когда я вместо того, чтобы начать какой-нибудь жуткий магический ритуал, натянула джинсы, сунула ноги в ботинки и выскочила из дома. Расческу сунула обратно со словами:

— Не вздумай такие вещи никому предлагать. Никто не спасет.

Недобрым словом помянув дурную весну, которая никак не определится с погодой, я затолкала Дашку в дом, а сама присела возле их крыльца, обнюхивая землю и едва касаясь ее кончиками пальцев. Понятия не имею, куда они могли деться, но просто так участковый бы к Гришке не пришел. Да и учитывая то, что он вчера мне сказал… Я скептически поджала губы — в очередного зомби, совершавшего ночные променады по кладбищу, верилось слабо. Поди писатель напоследок кого-то надоумил.

Обычно послушные мне инстинкты и зачатки трансформации внезапно взбунтовались. Пальцы обожгло, а в носу резко засвербело так, будто я нюхнула перцу с солью. Плюхнувшись на задницу, я оглушительно расчихалась, пытаясь одновременно отползти в сторону и вытереть невольно навернувшиеся слезы.

— А папа тута все солью посыпал, — донеслось от крыльца. — С веником. Во!

Повернувшись к Вовке — младшему Гришкиному пасынку, самому любопытному и бесстрашному из всех, я с удивлением опознала собственный пук чертополоха, который отдала другу в целях защиты от привидения. Очевидно, его исследования в области защиты от темных сил дали таки результат… Ну, Гриша… Припомню я тебе. Если найду…

— А ты случайно не знаешь, куда папа ушел? — встав с земли, я брезгливо отобрала «веник», им же смела соль с земли. Отпугнуть это меня не отпугнуло, но нюх отбило начисто. Зар-раза…

— Он к дяде Леше пошел, — дитя ткнуло пальцем в дом участкового.

Я брезгливо вздохнула. Ну конечно… Только общения с бывшими женами мне и не хватало.

Нюх оборотня чем-то сродни второму зрению. Третьему глазу, если хотите. По запаху человека я могу рассказать многое — его эмоции, здоров ли он, худ или тучен, даже могу примерно представить характер — каждый человек обладает уникальным, присущим только ему запахом так же, как и внешностью. Даже у близнецов запахи будут отличаться.

Поэтому, заходя в дом к участковому, я уже представляла, кого увижу: молодую женщину, не старше тридцати пяти, уверенную в себе, подвижную и здоровую, довольно худую. Теперь я могла дополнить эту картину: у нее были мягкие темные волосы, красиво обрамлявшие смуглое, чуть восточное лицо, темные глаза и чуть полноватые, склонные к улыбке губы. Не понятно только, что не устроило в ней Алексея Михайловича — как по мне, так она была из тех женщин, что становятся хорошими женами.

Впрочем, в данный момент все в ней дышало тревогой.

— Я — Алиса, — зачем-то ляпнула я, не зная, как прекратить это неловкое взаимное рассматривание.

— Марина… — плеснуло удивлением и страхом, когда она сказала: — Он не у вас, ведь так?..

Я покачала головой. Очевидно, что она была в курсе того, кто я такая. Сомневаюсь, что участковый решил излить душу бывшей жене, скорее уж добрые соседи поспешили ее просветить. Тот же Гришка, у которого иногда язык, как помело. Впрочем, это сейчас не важно.

— Тогда где? — спросила женщина, пропуская меня на жилую половину дома. Я постаралась как можно незаметнее обнюхать все на своем пути. Здесь было много их совместных следов и запахов, но спали они, очевидно, раздельно — на кухне стояла заправленная раскладушка, от которой шел мощный мужской запах. Нашелся тоже, рыцарь…

За следующие полчаса выяснилось:

1. Гробокопатели, одного из которых видели вчера вечером у алкоголика-Пашки, получили ценную наводку от павшего жертвой зеленого змия писателя. Как оказалось, сразу по возвращении в город он активно отметил это событие, а после попытался сдать в ломбард нарытое добро. Добро абсолютно бесплатно перекочевало в руки собутыльников, которые, вдохновившись добычей, решили пойти по стопам Сергея. Жив ли писатель, история умалчивала.

2. Пашка-алкоголик все же проявил себя ответственным гражданином, нажаловавшись жене на бессовестных грабителей (собственно жена и примчалась вчера к участковому).

3. Поскольку жить в деревне где-то нужно, а у Пашки — жена (которая была активно против подселенцев), участковый сделал логичный вывод и отправился к Гришке, как самому активному представителю теневой экономики деревни.

Занавес.

— Это не Гришка, — возмущенная таким коварством участкового, я тут же эту теорию отмела. — То есть, он, конечно, мог, но у него Дашка, да и голова бы этого не одобрил. И вообще — он не пьет. Больше…

— Но Леша ушел к нему, — напомнила Марина. Я невольно дернулась. В ее устах это имя звучало непривычно. Ласково, обыденно, по-родному.

— А обратно они не вернулись? — удивилась я. Мне почему-то казалось, что участковый не упустил бы случая, обязательно привел Гришку в обезьянник (в нашем случае им являлся огороженный решеткой закуток), дабы устроить праздник формализма и допросить злодея по всем правилам.

— Я до трех часов ждала, они не пришли, — Марина набросила куртку и посмотрела на меня: — Ну что? Идем?

— К Пашке? — я поднялась следом, гадая, каким странным образом мы оказались с ней в одной связке?

Перед марш-броском все же пришлось зайти к Глаше, обойдя дом, и попросить ее подежурить у окна — у меня была слабая надежда, что пока мы слоняемся по деревне, участковый с Гришкой вернутся, как ни в чем ни бывало.

— Когда я уезжала в прошлый раз, здесь было намного тише, — хмыкнула Марина, когда мы добрались до противоположного конца деревни, вытянувшейся вдоль реки. Домик был старый, обтрепанный и явно бедный. Навстречу нам из калитки юзом вышло нечто, отдаленно напоминавшее мужчину, и в поклоне развалилось под ногами. Я брезгливо чихнула, Марина аккуратно обошла его по дуге, стараясь не запачкать лаковые ботильоны на десятисантиметровой шпилье. Держалась она на них так, словно уже родилась на каблуках — и это несмотря на отсутствие асфальта. Я только завистливо вздохнула и покосилась на нее. Вся она была похожа на породистую арабскую лошадку — изящную, тонкую, но сильную. Чего, вот чего мужикам не хватает?

— А почему уехала? — вопрос вырвался сам собой. Мы остановились у калитки. Время только подошло к десяти утра, в темных окнах не было заметно движения, дом словно вымер.

Марина отбросила со лба отливавшую бронзой прядку, посмотрела на меня, словно присматриваясь.

— Давай начистоту?

Я нервно дернулась. Как-то сразу расхотелось вести беседы. Но было поздно.

— Я знаю, что между вами и Лешей что-то есть, — продолжила она между тем. — Знала, что у него кто-то появился еще до того, как сюда приехала.

— И все же приехала, — не удержалась я.

— Он позвал, — невозмутимо ответила Марина. — Попросил помочь с делом.

«Помогла? — хотелось спросить мне, — Ну и вали в свой город! Что тебя здесь держит?»

Вместо этого я сказала:

— Я знаю.

— Ты знаешь не все, — перебила она, на секунду полыхнув запахом раздражения. Я втянула его ноздрями. — Леша… Хороший человек. Хорошим людям карьеры нелегко даются. Когда десять лет назад его сослали сюда, я поехала за ним…

— Как жена декабриста… — пробормотала я. В голове упорно крутилась известная присказка: «…и испортила ему всю каторгу…».

— Я его любила, — пожала она плечами. — Он меня отговаривал, но я думала, что любви достаточно. Как оказалось, к ней не прилагаются горячая вода, канализация и нормальные дороги, не говоря уже обо всем остальном. Некоторое время мне казалось — нужно привыкнуть. Потом я поняла, что это и есть самое страшное.

Она нервно сунула руки в карманы приталенной черной курточки. Я закатила глаза:

— Доставай уже, я ничего ему не скажу.

Она криво усмехнулась и достала из кармана пачку сигарет. Сигаретный дым относило в сторону, но он все равно раздражал ноздри и я невольно отступила на шаг. Марина торопливо, глубоко затянулась — зрачки на секунду резко расширились от дозы никотина — и только потом продолжила:

— Я думала, если уехать — он поедет за мной, — она покачала головой, словно удивляясь собственной глупости. Холодный весенний ветер трепал короткие волосы.

— Чего, как ты понимаешь, не случилось. До сих пор не понимаю, что его здесь держит?

— Земля? — предположила я, зная, что она все равно ничего не поймет. Марина удивленно и недоверчиво посмотрела на меня, затем махнула рукой:

— Может, он злился на меня, может быть — это пресловутое чувство долга: все же он родом из этих мест, но если ты не совсем чокнутая (как о тебе говорят), то сама видишь, что он может достичь гораздо большего. Нельзя зарывать свои таланты в землю, когда есть столько возможностей. Поэтому я надеюсь… — она отбросила сигарету и посмотрела мне в глаза. — Что как только все закончится, он получит свое повышение и уедет.

— С тобой, — утвердительно сказала я. Марина пожала плечами:

— Это уже ему решать. В любом случае я сама собиралась навестить тебя. Попросить, чтобы ты не мешала, когда он будет принимать решение.

Под вопросительным взглядом темных глаз я покосилась в сторону дома, отчаянно желая, чтобы оттуда кто-нибудь вышел и прервал этот мучительный диалог. Если Алексей Михайлович хочет — он может катиться хоть на все четыре стороны, я-то ему уж точно не указ. Только когда я собиралась сказать об этом Марине, в горло перехватывало, не давая вымолвить ни слова. Глупая и безосновательная надежда, наверное. Ведь если она решилась поговорить об этом со мной… Значит, ей есть чего опасаться?

На другой стороне улицы, тощий, как помойный кот, мужичонка, вышел из покосившейся полуразваленной хатки, но под моим взглядом резко сменил направление и, перемахнув через невысокий забор соседнего дома, сиганул по огороду в сторону реки.

Я уже говорила, что оборотни очень похожи на собак? По крайней мере инстинктами уж точно.

Глава 12

Очнулась я уже в прыжке. С человеческим телом это было далеко не так эффектно и эффективно, как должно бы — я рухнула в кусты на той стороне дороги, словно кукла-марионетка, выругалась сквозь зубы и, кое-как поднявшись, рванула за беглецом. Позади меня что-то кричала Марина, но, охваченная охотничьим азартом, я не обратила на нее никакого внимания.

Раздался всплеск, тут же унесенный ветром в сторону.

— Идиот, — Марина подошла к обрыву, деловито процокав каблуками по деревянному настилу, идущему от дома — он заканчивался в паре шагов от меня, как раз возле компостной кучи. — Зачем он побежал?

— Хотела бы я знать, — пробормотала я, наблюдая, как, кашляя и отплевываясь, мужик вылезает на берег и падает на грязную песчаную отмель, окруженную камышом. Судя по всему, бежать он больше не намерен. Отлично. Где-то здесь в прошлый раз я видела спуск…

При виде скалящейся в недоброй ухмылке встрепанной девицы, мужик обреченно прикрыл глаза и попытался притвориться мертвым.

Я с чувством пнула его в бок:

— Будем говорить по хорошему или мне окунуть тебя еще раз?

— Т-только не уб-бивай… — прохрипел он.

— Еще чего, — возмущенно отозвалась я, садясь на корточки и за воротник притягивая мужика поближе. Выглядел он, надо признать, хуже некуда: мокрая бороденка свалялась в комок, губы посинели, а глаза покраснели. Страхом, которым от него веяло, можно было накормить сотню привидений. Я даже слегка опешила от этого ужаса — с чего бы вдруг? Ну, может глаза у меня слегка изменились, или зубы заострились, но это не повод отдавать концы.

— Кто ты? И почему бежал?

В ответ он упал в обморок. Я обреченно разжала пальцы, позволив безвольному телу упасть на песок.

— Ну что? — спросила сверху Марина. Вниз посыпались мелкие комья земли — очевидно, она подошла к самому краю.

Вместо ответа я забросила мужика на спину, как мешок с картошкой и полезла по тропинке вверх, цепляясь за сухие и прочные, как проволока, стебли прошлогодней травы.

Марина долго косилась на меня, пока мы волокли бесчувственную тушку до участка. Я молчала — отчасти потому, что нести мужика все-таки было не так легко, как это смотрелось со стороны, отчасти — потому что не знала, как объяснить, что я все же это делаю. А отчасти — потому что мне нравилось вводить в заблуждение бывшую жену участкового. Мелочь — а приятно.

— Наверное, ты в молодости борьбой занималась?.. — наконец, неуверенно выдала она с видом человека, который пытается утрамбовать в чемодан своего жизненного опыта то, что туда явно не помещается.

— Угу, — выдохнула я, сгружая мужика за решетку и бросая туда пару одеял. — Глянь, у Алексея Михайловича должна быть водка, а то наш беглец уже синеть начал.

Пока мы приводили его в чувство, пока добились огонька осознанности — время подобралось к обеду.

— Рассказывай, — потребовала я.

Мужик посмотрел на меня. На Марину. И залился слезами.

Я поспешно убрала ополовиненную бутылку водки подальше, но он не был пьян — просто напуган. Из путанного, невнятного рассказа мы в итоге узнали, что Петрович (имя свое он так и не назвал, да меня не сильно оно и интересовало) с дружком — давние знакомые нашего писателя. Те самые знакомые, которые решили «прошвырнуться» в интересную деревеньку, посмотреть, а «можа еще чего копнуть». Ну и докопались — в первую же ночь, стоило воткнуть лопату в ближайшую к церкви могилку, из оврага за кладбищем донесся вой, стон, кусты затрещали, а молодые осинки, те вообще полегли разом. Увидеть, что именно решило почтить их визитом, гробокопатели не успели — рванули с кладбища на всех парах. Пересидели ночь у Пашки, активно подлечившись двумя литрами самогонки, а на следующий вечер более смелый Вася (очевидно, второй из этой парочки) решил за добром вернуться.

— Там же и лопаты и сумки остались, — всхлипнул Петрович. — Да и Пашка рассказал, что в церкви иконы стоят — старинные и дорогущие поди. Мы решили, даже если много за них не дадут, так хоть дорогу окупит… А там…

— Черти с вилами? — ехидно прокомментировала Марина, которой весь рассказ явно казался бредом сумасшедшего. Зато у меня даже уши от нехороших предчувствий зачесались. Сразу как-то вспомнилось, где мы прошлого батюшку зарыли.

— Ни зна-аю… — еще горше разрыдался Петрович. Мне даже жалко мужика стало. — Я на дороге остался, караулить, темно уже было. Слышал только, как Васька кричал. Страшно так…

Мы переглянулись. Даже Марине не по себе стало — тревогу в ее глазах было видно невооруженным взглядом.

— А больше ты никого не видел? — уточнила она уже без издевки. Мужик сокрушенно покачал головой, а я задумалась: а если участковый с Гришкой решили засаду устроить? Предположим, Алексей Михайлович нашел лопаты — как раз тогда, когда наши гробокопатели отлеживались у Пашки. Логично предположил, что за добром они вернутся (он ведь не знал, что именно их заставило с кладбища бежать, поскольку и сам прибыл туда уже под утро) и уговорил Гришку составить ему компанию?

— Но почему он мне не сказал? — логично спросила Марина, пока я переодевалась в сухую одежду. Отпускать меня одну она отказалась и потому теперь заинтересованно вертела головой, осматривая мое жилище. Я бросала на нее настороженные взгляды, не зная, как относиться к такой «гостье».

— Может, решили для начала просто проверить? А потом что-то помешало… — предположила я, поспешно натягивая шерстяные носки и заправляя в них джинсы. На ноги сели резиновые сапоги, а на голову — шапка. Погода еще больше ухудшилась — если утром небо было просто затянуто белой пеленой, то теперь она сгустилась и вместо мелкой ледяной крупы повалили крупные хлопья снега. Вот вам и весна.

Торопливо застегнув куртку, я выскочила из дома следом за Мариной. В последний момент позади что-то заверещало и, оглянувшись, я успела увидеть длинный рыжий хвост, мелькнувший в окне.

Ну-ну.

— Думаешь, это хорошая идея — идти туда вдвоем? — проходя мимо участка, где временно томился Петрович, наотрез отказавшийся идти с нами на кладбище, спросила я.

— Предлагаешь взять еще кого-нибудь? — уточнила Марина. Потом взглянула на меня и потянулась за телефоном. — Я вряд ли смогу объяснить причину, а без этого никто не станет гнать сюда отряд спецназовцев из города. К тому же Леша просил меня… В общем, я здесь неофициально.

— Но кого-нибудь нужно предупредить, — решила я, заворачивая в сторону Гришкиного дома. Даша выслушала нас и клятвенно пообещала поднять на уши всю деревню, если только мы не вернемся до вечера. Отлично. Даже если нас убьют, есть надежда, что труп все-таки найдут…

— Глупости все это, — неожиданно заявила Марина, когда мы вышли за пределы деревни и двинулись по дороге, наклонив головы — на открытом пространстве ветер заметно усилился, забивая глаза снежными хлопьями. Нежная зеленая травка, начавшая пробиваться из земли, съежилась и почернела. — Ну, предположим, кто-то решил напугать Васю с Петровичем. Пошумел в кустах — так об этом наутро знала бы вся деревня. Даже если и нет — кого Лешка мог встретить посреди ночи на кладбище? Васю? Поди навернулись в какую-нибудь могилу и сидят теперь…

Я промолчала, не собираясь посвящать Марину в тонкости жизни в нашей деревне. Даже не представляю, как бы это могло прозвучать… Лучше всего было бы оставить ее в участке, но даже предлагать такое было бы в высшей степени странно. И что я буду делать, если прошлогодняя история снова повторилась? Не лежится отцу Дмитрию… Только бы с ними все было в порядке.

Ладно, участковый — тот упорно отказывался признавать сверхъестественное, но Гришка? Этот-то не понаслышке знает о том, что нечисть — не просто вымысел! Куда они полезли на ночь глядя?!

Я сознательно накручивала себя. Потому что альтернативой были предположения еще более ужасные и страх, который холодной лентой вился по позвоночнику. Раньше я хоть перекинуться могла, а что теперь? Куда я лезу?

— Ну? — Марина остановилась в воротах, вопросительно оглянувшись на меня. — Идем?

— Идем, — вздохнула я, на всякий случай выдергивая из забора штакетину. К моему удивлению, Марина достала из внутреннего кармана куртки… Пистолет. Он остро пах железом и порохом, а еще — смертью. Да, это не та игрушка, что давал мне Стас.

— Что? — заметив выражение моего лица, фыркнула она, пропуская меня вперед. — У меня есть разрешение.

Мы добрались до церкви в молчании. На кладбище было… Тихо? Снег скрадывал звуки наших шагов, ветер свистел в верхушках деревьев, скрипел ветками. Черные холмики могил постепенно покрывались белой пеленой.

Слишком тихо.

Следующее, что я помню — темноту.

Боль пришла позже. В тот момент я не успела ничего осознать, даже почувствовать — в один момент пришла темнота, целые века кромешной тьмы. И только потом — боль.

Прошло немало времени, прежде чем из океана болезненных ощущений я начала вычленять что-то конкретное: режущую острую боль — в лодыжке, тупую, пульсирующую — в затылке, резкую и жгучую — в щеке.

Последнее заставило меня сделать судорожный живительный вдох — и в мозг хлынули потоки новой информации.

Запах земли, твердая сырость под пальцами, холодные льдинки в груди, солено-железный привкус крови на губах.

— Очнулась… — вздох облегчения.

Темнота постепенно отходила в сторону, являя из своих недр неясные силуэты. Я втянула ноздрями воздух, скорее по запаху догадавшись, кто передо мной: Гришка и участковый. От одного из них пахло засохшей кровью, отчего волк во мне алчно встрепенулся, а человек испуганно вжал голову в плечи. Попали.

— Подняться можешь? — гулко (по крайней мере, именно так это отдалось в моих ушах) спросил друг, подтягивая меня за плечи.

Кое-как мне удалось принять сидячее положение и сосредоточиться на мужчинах, а не на том, что моя голова сейчас лопнет от боли. Видела я их плохо — силуэты были размытыми, темными. Очень непривычно для того, кто никогда нее страдал потерей зрения.

— Как ты? — обеспокоенно спросил участковый. Холодная рука легла мне на лоб, ненадолго облегчив страдания.

— Меня сейчас стошнит, — честно сообщила я, прикрывая глаза. Так было проще — с нюхом слава богу ничего не случилось. И даже тошнота немного отступила, пока я изучала доступные мне запахи, чтобы получить ответы на вопросы, которые даже не могла внятно сформулировать.

Что мы имели? Холодно, сыро, затхло и пахнет лежалой картошкой — подвал? Подвал. Уже хорошо — возможно, я не совсем ослепла и часть проблем связана с отсутствием освещения.

— Может, ей лучше лечь обратно? — послышался голос Гришки.

— Чтобы она воспаление легких подхватила? — возмутился участковый, убирая руку с моего лба и отходя в сторону. Запах крови стал меньше — значит, ранен именно он.

— Какая разница, если нас все равно прикончат? — огрызнулся друг.

— А где Марина? — хрипло, пробуя возможности своих голосовых связок спросила я, не открывая глаз. Мне не нужно было их видеть, чтобы распознать тяжелое молчание, повисшее в воздухе. Господи, только бы она была жива, как я объясню Алексею Михаловичу, что не уследила за его женой?!

— Оборотень… — неожиданно фыркнул последний, вырывая меня из панических размышлений. — А все туда же…

Я все-таки открыла глаза, чтобы посмотреть на него. Зрение немного прояснилось — стало заметно, что с потолка, в щели между половицами, проникает свет, полосками разделив полутьму погреба, заваленного мерзлой, наполовину утопленной в воде картошкой. На одном из мешков напротив меня, словно курица на насесте, сидел участковый. Вид у него был не самый презентабельный — грязная форма, полицейская куртка на голое тело, рука на перевязи из остатков казенной рубашки, закатанные до колен брюки, встопорщенные, присыпанные пылью волосы и лицо, на котором я четко видела только блестевшие насмешкой и нежностью глаза.

— Все с твоей Мариной в порядке, — проворчал Гришка, садясь рядом со мной на такой же мешок с картошкой — только благодаря этому моя одежда осталась сухой, хоть и грязной. — Сидит себе наверху, чаи гоняет. Стерва.

— Мои мозги сейчас расплавятся, — я повернула голову к Гришке, отворачиваясь от участкового. Не могу. Не могу на него смотреть — либо начну реветь, как идиотка, от радости, либо поругаюсь — чтоб не думал, что я рада его видеть. И вообще искала.

— Это благодаря ее стараниям мы сидим здесь, — хмуро сообщил участковый. — Видишь, какие удобные апартаменты?

— Погоди, — я сглотнула, во рту пересохло. Картинка, которая и так не складывалась ни во что удобоваримое, грозила окончательно рассыпаться на составляющие. — Быть этого не может. Мы вас искали. Вдвоем!

Не стоило повышать голос. Крик отдался очередным приступом боли в голове, от которого слезы выступили на глазах.

Пришлось прерваться. Меня раздели, футболку пустили на бинты, а куртку натянули обратно. Теперь она неприятно холодила кожу, но хоть голова перестала походить на пустой казан, в который бьют колотушкой.

— Не зря я резиновые сапоги надела, — задумчиво сказала я, случайно спустив ноги с мешка и наблюдая, как мутная вода с дрейфующими по ней кусочками серого льда, добирается до щиколотки. — И носки шерстяные…

Впрочем, от вывиха это меня все равно не спасло — левая нога заметно распухла и хоть пока помещалась в сапоге, я предпочла оставить ее в воде, используя ту как компресс. Отлично, ищем плюсы.

— Я, знаешь ли, тоже вместе с ней дело расследовал, — словно не он только что забинтовывал мне голову, участковый снова перебрался на свой насест. — Сам пригласил… — в его голосе отчетливо послышалась досада.

— Но… — я открыла рот и беспомощно захлопнула, так и не задав ни одного вопроса. — Я не верю.

— Я тоже сначала не верил, — проворчал Гришка, кинув на потолок злобный взгляд.

— Нет, вы не понимаете! — возмущенно отшатнувшись от него, я едва не сверзилась с мешка и раздраженно попросила: — Найди себе отдельное место, мне тут одной тесно! Вы не понимаете, она не могла быть… Не могла сделать это с вами! Да я сама ее видела — она со вчерашнего дня сидит в доме, вас караулит. И Даша сказала, что вы вдвоем от головы вышли, а в участок не вернулись!

— Откуда ты знаешь что не вернулись? — хмыкнул участковый.

— Марина сказала, — растерянно отозвалась я и надолго замолчала, переваривая свою догадку. — То есть… Вы все же вернулись?

— Угу, — угрюмо отозвался Гришка с соседнего мешка. Вид он имел, как у крысы после наводнения — встрепанный и жалкий. — Кое-кто в очередной раз облажался.

— Официально снимаю с тебя подозрения, — рявкнул задетый участковый. — Полегчало?

— Подозрения в чем? — в отчаянной попытке разобраться в ситуации я сжала виски руками. Запах крови усилился — очевидно, Алексей Михайлович разбередил руку, когда помогал мне забинтовывать голову — и от этого все мои волчьи рецепторы начинали прямо-таки физически чесаться. — Думаете, он тоже могилы раскапывал?

— При чем тут могилы? — растерялся Алексей Михайлович, недоуменно уставившись на меня. С таким же выражением лица я перевела взгляд с одного на другого, чувствуя себя так, словно играла в спектакле, сценарий которого неожиданно изменился, а мне об этом никто не сказал.

— Так, — наконец, в могильной тишине погреба, сказала я. — По порядку. Сначала вы.

— Да тут и рассказывать особо нечего, — пожал плечами участковый. — Семь лет назад на черном рынке начали появляться рубины. Сначала мелкие, крошка да примеси — никто и внимание не обратил. Потом начали появляться покрупнее, причем все — «черные». Ну, то есть несчастливые. За каждым таким камнем тянулся след — грабежи, убийства, самоубийства. В общем, весь набор. Полтора года прошло, прежде чем догадались экспертизу провести и выяснить, что все камни — из одного месторождения.

— Нашего, — кивнула я, даже не удивившись. А говорила ведь Гришке, говорила!

— Знаешь уже? — хмыкнул участковый, недобро покосившись на Гришку. — Ну да. Марина тогда за это дело уцепилась — все сделала, чтоб ее в городе заметили, помогла продавца найти — это из лесничества мужик оказался, сорок лет тут работал, никто бы на него и не подумал…

— И сколько ему дали? — спросила я, уже предчувствуя ответ. И снова ошиблась: Алексей Михайлович покачал головой.

— Нисколько. Застрелен при задержании. Дело закрыли, а Марину — заметили в городе. Работать позвали. И она уехала.

Я не сразу поняла, что дальнейшего рассказа не будет и недовольно вскинула голову от колен:

— Ну уехала и что? С нами это как связано?

— Алиса, тебе совсем голову отшибло? — суфлерским шепотом, потому что над головой начали раздаваться шаги, зашипел Гришка. — По-твоему, это совпадение, что как только жареным запахло, она сразу смоталась? Наш святоша змею на груди пригрел, понятно?!

— А я, между прочим, все слышу, — раздалось сверху глумливое. Щелкнула щеколда и в погреб пролился столб теплого желтого света, высветив деревянные ступеньки, после чего раздался приказ: — На выход, по одному. Первой пустите даму — вы же джентльмены?..

Мне неожиданно показался очень уютным наш маленький подвал. Ничего хорошего для нас это означать не могло.

«Великие волчьи боги! — помолилась я, поднимаясь с мешка и хромая в сторону выхода — сделайте так, чтобы она не знала КТО я такая… Тогда у меня появится хоть какой-то шанс».

Нога болела не так уж сильно, но я намеренно подволакивала ее. С теми же целями повязка осталась на моей голове, воняя засохшей кровью.

Именно запах крови меня и подвел. Кроме него сложно было сосредоточиться на чем-то другом, к тому же в подвале воняло сыростью и стоячей водой, гнилью. Если бы не это, я, возможно, давно бы почувствовала еще одну «нотку» в доступном мне букете. Терпкую, травяную, пряную.

— Алексей Михайлович, а кого наняло лесничество вместо того убитого? — наполовину выбравшись из погреба, я села на краю дыры, перебрасывая ноги, потому что никто не собирался мне помогать.

Снизу раздался отборный мат — участковый отлично понял, что я не стала бы задавать этот вопрос ради любопытства.

Стасу надоело смотреть на мои гримасы и он вздернул меня за шкирку, как котенка.

— Кончай комедию. Нога не сломана — я проверял…

— Я хрупкая слабая девушка, — огрызнулась я, падая на единственную свободную табуретку, которую Стас пинком подвинул к стене. Напротив меня, за столом, расположилась Марина с пистолетом в руке.

Когда все участники спектакля собрались наверху (участковый угнездился на приступке, Гришка так и остался сидеть на краю открытого погреба, из которого веяло холодом) и вдоволь друг на друга насмотрелись, Стас хмыкнул и спросил:

— Ну, а эта тебе зачем понадобилась? Всю деревню решила перебить?

Марина недовольно дернула плечом:

— А что мне было делать? Привязалась, как репей…

— Гадина, — не сдержалась я. Странно, я даже к отцу Дмитрию таких чувств не испытывала, а тут прямо распирало от ненависти.

— И дура, — тут же отозвался Гришка. — Ну и воровала бы себе на здоровье. Мы-то зачем понадобились?

— Под ногами путались, — отрезал Стас. — И нос совали куда не надо. Хотя девчонку жаль.

— Я еще жива, — заметила я тоскливо, понимая, что это ненадолго. — Может, договоримся? Я буду живая, но молчаливая.

Стас с Мариной одновременно фыркнули, показывая свое отношение.

— Мертвой ты будешь тоже молчаливая, зато с гарантиями, — заявила наглая баба, передергивая затвор на пистолете.

— А труп? — уперлась я, отчаянно не желая умирать вот так. Вообще умирать, конечно, тоже — неожиданно вспомнилось, что Ника обещала приехать, что отца давно не видела, а ведь они даже не узнают, что именно со мной случилось!

Поэтому я начала агитацию с утроенным энтузиазмом:

— Трое пропавших за двое суток. И я Дашу предупредила. Нас искать будут.

— Тут много кого искали, — пожал плечами Стас. — И пока никого не опознали…

Выглядел он при этом настолько обыденно, что зубы у меня непроизвольно клацнули, выдавая страх. И вот с этим я спала. Обидно-то как. И Ника потом скажет — как была дурой, так и померла…

— Зачем вам это нужно? — участковый устало откинулся на печку. Вид у него был, конечно, краше в гроб кладут. В темноте я этого не заметила, зато теперь отлично видела и бледное до синевы, исхудавшее лицо, и грязные, встрепанные волосы, и кровавые пятна на куртке. — Я еще понимаю — рубины. Камни стоят немало. И тот подснежник на дороге — наверняка его убили за то, что на жилу набрел. Я прав?

— Прав, — ответил за Стаса Гришка. — Я камни на земле нашел, рядом…

— Знаю, — досадливо бросил участковый. И, наткнувшись на изумленный Гришкин взгляд, рявкнул: — Я, может, не лучший следователь, но точно не слепой!

— Что же ты меня сразу не арестовал, раз такой умный? — обиделся друг.

— Хотел, чтобы ты меня к подельникам вывел, — вздохнул участковый. Гришка поперхнулся от возмущения и яростно ткнул пальцем в Марину:

— А эту Мегеру зачем позвал?!

— Для опознания! Она, знаешь ли, не имела за собой целый хвост правонарушений, чтобы ее подозревать! — вконец разозлился участковый.

— Может, дадите им оружие, они сами друг друга поубивают? — нервно хихикнув, предложила я, но, наткнувшись на злобный взгляд Марины, замолчала.

— Меня решили устранить, потому что, поговорив с ним, — участковый кивнул на насупившегося Гришку. — Я бы обязательно вспомнил, кто был участником прошлой истории с рубинами, — он ткнул пальцем в бывшую жену, которая даже начала получать удовольствие от концерта. — Я только одного не понимаю…

— Зачем убивать меня? — с надеждой спросила я. Но все четверо уставились в ответ так скептично, что впору было самой застрелиться.

— Если бы не полезла не в свое дело, жила бы себе долго и счастливо. Может быть, и в долю бы взяли, — пожал плечами Стас. — А теперь… Извини.

— Жила в шахтах давно иссякла, — перебил нас участковый. — Новой обнаружено не было — все мелкое, качество низкое, а затраты немалые. А вы продавали хорошие камни. Откуда? Могу я перед смертью утолить любопытство?

Услышав краем уха шорох, я вздрогнула и машинально покосилась на окно. Да так и замерла. По ту сторону забора, символически отделявшего сторожку лесничего от леса, сидела… сидело… мама дорогая!

— Хватит скулить! — буркнул Стас, поднимаясь. И, уже открывая дверь, обернулся к участковому: — Когда живешь в лесу столько времени, ты начинаешь понимать, что человек — далеко не вершина пищевой цепочки. И чтобы выжить, нужно уметь… договариваться.

— И что он взял с тебя в обмен на камни? — крикнула я. Голос дрожал. Участковый с Гришкой метнулись к окну, едва не выбив стекло в попытке высмотреть, что меня так напугало. — Я видела, что стало с отцом Дмитрием! Ты продал душу в обмен на блестящие побрякушки!!!

— Хватит орать, — рявкнула Марина, вставая. Вид у нее был весьма нервозный, очевидно, соседство с такой тварью ее не радовало. — На выход. Все трое.

— Лучше бы прямо здесь прикончила, — прошипела я.

— Зачем? — удивилась она. — Пули тратить, объясняй потом, куда они делись. Я, между прочим, сотрудник правоохранительных органов!

Теперь мне стало понятно, почему мы до сих пор живы, не связаны и почему нам дали столько времени для милой беседы — они тоже ждали подмогу.

— Ты видишь? — не своим голосом проблеял Гришка, когда мы высыпали во двор, подталкиваемые Мариной.

— К сожалению, — выдавила я.

Участковый ничего не сказал, но по исходящим от него волнам ужаса я догадалась, что тварина, поджидавшая свой ужин меж деревьев, и на него произвела впечатление. В опускавшихся на землю сумерках ее было не очень хорошо видно, но изломанная тень добиралась до самой строжки. Выглядела она… Как я, в волчьей ипостаси. Если бы меня увеличить раза в три и еще во столько же раз увеличить пасть. И когти. И, пожалуй, мозгов убрать наполовину…

Заглянув ей в глаза, я отшатнулась, налетев на Алексея Михайловича — абсолютная жажда убийства помноженная на философскую уверенность в том, что мы никуда не денемся. И покорность…

— Вывели-таки, — просипела я, с ненавистью глядя на стоявшего у калитки Стаса. — Ну и зачем? Хочешь, чтобы эта гадина все зверье в округе истребила? К тебе первому придут с вопросами!

— Это — плата, — распахнув калитку, Стас кивнул Марине и та выразительно показала пистолет:

— Вперед.

— И очень удобный способ избавляться от лишних свидетелей, — добавил лесничий, когда мы проходили мимо. Участковый с Гришкой вышли первыми, я же уперлась пятками, не давая ему закрыть за мной засов — очевидно, вурдалак не мог приступить к обеду, пока я нахожусь на «запретной» территории.

— Ты же должен понимать, что не контролируешь ее, — вцепившись в рубашку Стаса, я прижалась к нему всем телом, надеясь, что это заставит тварь спутать запахи. — Что как только ты выполнишь свою часть сделки, она сожрет и тебя тоже — даже костей не останется!

— Ну, пока я пропускаю в заповедник его любимую человечину, мне ничего не грозит, — оскалился мужчина. — А лесной хозяин щедро одаривает за службу. Ты даже не представляешь насколько…

С силой оторвав мои пальцы от рубашки, он толкнул меня на землю и захлопнул калитку.

— Убить.

— Алис-са А-архип-повна… — участковый за моей спиной говорил до ужаса медленно, ровно, так, словно боялся спугнуть сумасшедшего. Я стояла на коленях, с теми же целями боясь пошевелиться. Тварь смотрела на нас, мы — на нее. Все ждали, когда лопнет та самая струна, после которой нас точно сожрут. Темнело. Ее зеленые зрачки фосфоресцировали, отражая лунный свет. Ногти на моих пальцах начали нестерпимо чесаться и, темнея, медленно зарывались в землю, удлиняясь на глазах. Точнее, я этого не видела, зато прекрасно чувствовала.

— Бе-ги-те, — тихо, с невольно проскальзывающими рычащими нотками, ответила я. Что-то горячее нарастало внутри меня, прорываясь через все плотины, сметая барьеры, которые человек во мне нагородил за целый год. И я не могла сказать что именно случится, когда этот пылающий шар взорвется.

Бестия заинтересованно наклонила голову и даже на задницу села, рассматривая меня, как таракана на тарелке. Стас с Мариной поспешили убраться в дом, явно не горя желанием провоцировать свою зверюшку.

Вместо того, чтобы последовать ценному совету, участковый сделал шаг в мою сторону. Хрустнула ветка. Я обреченно вжала голову в плечи. Тварь, словно опомнившись, задрала лобастую, безухую башку вверх и мелодично, пронзительно взвыла — очевидно, ей хотелось спеть, прежде, чем отведать деликатесов.

— Поднимайтесь! — уже не скрываясь, участковый подскочил ко мне, поднимая за воротник. — Быстрее же!

— Нет! — гаркнула я, вырывая руку, но не отрывая взгляд от твари. — Не успеем.

— Я — нет, а вы сможете убежать, — резко оттолкнув меня к радостно раскрывшему медвежьи объятия Гришке, Алексей Михайлович развернулся навстречу вурдалаку и с силой запустил в нее короткую, но толстую палку.

Вой оборвался, сменившись утробным, низкочастотным рычанием, от которого у меня все волоски на коже встали дыбом.

Дальнейшее произошло в доли секунды, обдумать свои действия я в тот момент не успела и, наверное, именно это позволило мне совершить невозможное: вывернувшись из рук Гришки, я прыгнула в сторону участкового, сшибая его с ног, и бросилась к твари. Уже в зверином обличье.

Спасло только то, что никто этого не ожидал — вурдалак определенно чувствовал, что со мной что-то не так, но на таком расстоянии не мог понять что именно, плюс запах Стаса сбивал его с толку, поэтому, когда я перекинулась, трансформировавшись в полете во что-то условно-звериное он не успел среагировать — мои когти прошлись по оскаленной морде дважды, прежде, чем он с ревом откатился в сторону, шваркнув меня об дерево, как котенка. Я тут же вскочила на четыре лапы, попутно пытаясь понять, в сознании ли я, или уже окончательно потеряла человеческий разум. Глупо конечно — сама способность задавать себе подобные вопросы уже говорила о многом, но тогда я настолько была шокирована происходящим, что вряд ли понимала, что вообще творю. Действовала исключительно на инстинктах, впервые доверившись им полностью, а они твердили: увести зверя от щенят!

И не спрашивайте меня, почему в моем воспаленном мозгу два взрослых мужика оказались вдруг беспомощными щенками.

Вскочив на лапы, взвыла, привлекая внимание вурдалака и, на всякий случай сыпанув землей из-под задних лап ему в глаза, ринулась наутек, играя на старом, как мир правиле: если добыча убегает, значит — ее нужно догнать!

Все-таки не настолько далеко мы ушли от собак…

Расшвыривая мощными лапами остатки перепрелых осенних листьев, сметая мелкие, едва начавшие просыпаться кустики, лавируя между деревьями, я мчалась вперед, не разбирая дороги. Мчалась не «куда», а «откуда», но первый вопрос рано или поздно должен был стать насущным — тварь, более массивная и менее гибкая, оказалась на удивление сообразительной и мои зигзаги вскоре перестала игнорировать, срезая по прямой. Нечего и было думать о том, чтобы дать ей бой — я никогда не была сильна в поединках, человеческая составляющая во мне всегда преобладала.

Она же не давала мне погибнуть.

Треск и пружинистые толчки от лап гадины раздавались уже в десятке метров за спиной, когда я заметила, как что-то рыжее мелькнуло слева. В ту же секунду раздалось отчаянное верещание. Не раздумывая над вариантами, я сделала резкий скачок в сторону, меняя траекторию и уже не размениваясь на бесполезные метания из стороны в сторону, последовала за куницей. Или не куницей — по крайней мере, я не знала, что те умеют так быстро передвигаться по деревьям, клоками рыжего дыма перепархивая с одного на другое. Хотя что я понимаю в лесном зверье?

Впрочем, кунице хорошо — за ней никто не гнался. А вот меня сейчас едва не оставили без хвоста — оглянувшись на секунду, я обнаружила, что вурдалак решил сократить дистанцию и, в секунду забравшись на поваленное дерево, прислонившееся макушкой к соседу, уже пикирует на меня с приветственно раззявленной пастью.

С неподобающим для сильного и могучего зверя скулежом, я вывернулась из его лап, хотя, по ощущениям, не полностью. Но хвост, вроде бы, двигался, так что я не стала оглядываться — проверять будем потом.

Лапы неожиданно ударили во что-то более твердое, чем пружинистая, схваченная морозцем земля и я поняла, куда меня вели.

Зараза!

Вы знаете, как сложно хитрить, будучи зверем?! Когда все инстинкты говорят тебе: беги! Беги, не останавливайся!

Нет, мы, конечно, можем вилять, делать резкие скачки в сторону, но бежать при этом не перестаем. И чем быстрее — тем лучше.

Как человек — я понимала, что нужно подпустить вурдалака на расстояние прыжка. Не раньше и не позже, чем мы пробежим через во-он те деревья.

Но волк во мне просто отказывался совершать самоубийство. Ни за что!

Помните басни Крылова? «Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет, и выйдет из него не дело, только мука»…

Мои лапы, не выдержав конфликта интересов, окончательно запутались — стоило одной чуть дернуться, замедляя ход, а другой — наоборот ускориться, как вся конструкция с воем рухнула на землю, кубарем полетев под откос.

И в эту секунду вурдалак прыгнул.

Наверное, я должна поставить ему памятник — если бы не его тяжелая туша, рухнувшая на меня, я никогда не смогла бы остановиться.

Впрочем, неизвестно еще, кому именно придется ставить памятник — острые зубы рванули меня за холку, когти впились в ребра (наверное, он что-то знал о «кровавом орле»), желая выпустить их наружу и с ожесточенным рычанием, вцепившись друг в друга, мы прокатились еще несколько метров.

Пока волк во мне рычал от боли и злости, пытаясь высвободиться из клещей вурдалака, человек успел заметить мелькнувший перед глазами наклоненный ствол березы.

Отчаянным усилием, едва не выдернув лапы из суставов (а может, и выдернула, к бесам!), я рванулась вверх, отбрасывая тварь за голову — лапы взвились в неимоверном усилии, ребра затрещали, когда чужие когти потянули их за собой, а сомкнуты на горле челюсти едва не перекусили мне шею — по крайней мере, от боли и недостатка кислорода в глазах уже начало темнеть, когда на нас неожиданно со знакомым верещанием рухнула куница.

Взвыв от натуги, я дернулась назад, уже чувствуя, как вурдалак тянет меня за собой — вниз, на острые камни и торчащие куски железа. И в последний момент уцепилась за корни березы. Вцепилась в них зубами и лапами, подтягивая ставшее вдруг непослушным и тяжелым тело, кое-как перевалилась через край и распласталась на холодной земле, понимая, что больше не смогу пошевелиться.

Понятия не имею, сколько я так пролежала, медленно дрейфуя в дурмане усталости, боли и утекающей в землю крови. Не было никакого белого света или погибших близких — в конце концов, эта радость доступна только человеку. Но мне было достаточно просто перестать чувствовать. Тьма обступала меня, словно уютный кокон, обволакивая и обещая забвение. Избавление от боли. Этого было достаточно.

В абсолютной темноте я постепенно начала различать мягкую поступь сильных лап. Знакомый запах ударил в нос — сильный, острый, мускусный. Волк.

Вот, значит, как это бывает? Вот кто нас встречает на той стороне? Не так уж плохо…

Словно почувствовав мои мысли, волков стало больше. Они подходили к моему телу (ну, или тому, что я ощущала как тело) и садились рядом. От их молчаливого присутствия мне стало спокойнее — я больше не боялась неизвестности, я с радостью была готова ступить за край.

Поэтому, когда они начали петь, я несколько опешила. Это что, приветствие такое? Лестно, красиво, проникновенно, но… Странно.

Да и тьма, словно испугавшись этих заунывных, переливчатых песен, начала расступаться перед глазами. Не слишком довольная таким раскладом (вместо темноты возвращалась боль, как старая сплетница, от которой нет никакой возможности отвязаться и одно присутствие которой вызывает у вас мигрень), я недовольно подняла голову. Тьма, словно старая подружка, затаилась среди деревьев, пронизанных синеватым лунным светом. Волки самозабвенно пели. Настоящие, мать их, волки.

Если бы у меня были силы, я бы, наверное, еще поборолась — потому что стало понятно, что они действительно пришли за мной. И песни были знакомые — я тоже нагуливала аппетит таким вот образом.

Вот так, Алиса. Нет тебе никакой грани — как была ошибкой природы, так в природу и вернешься.

Один из волков (они мало были похожи на тех, гордых, благородных зверюг, что нарисовало мое воспаленное воображение, эти волки были сугубо реалистичны: тощие и облезлые после зимы, с грязно-серой шкурой проплешинами, и голодными, дикими глазами) неожиданно прекратил петь, опуская морду. Я встретилась взглядом с холодными, желтыми глазами и из последних сил оскалила зубы. Я знала, что это не поможет — от меня мало что осталось. Но сдаться без боя? Увольте.

Но вместо того, чтобы наброситься на меня, он внезапно шагнул куда-то вбок, скрываясь в темноте. Послышался шорох, шелест сбегающей по склону земли.

Следом за первым отправились и остальные — они переставали петь и исчезали за краем обрыва. Что еще за массовое самоубийство?!

Неподвижно наблюдать за этим было выше моих сил — натужно захрипев, я кое-как подтянулась лапами, проволокла себя по земле до обрыва и свесила голову вниз.

Там, на дне оврага, волки окружили что-то темное. Видела я их не очень хорошо — все же есть пределы ночному зрению даже у оборотней — но догадывалась, что именно там лежит.

Поэтому, когда последний из волков спустился вниз, ловко сбегая по осыпающейся земле, я только удовлетворенно вздохнула и прикрыла глаза. Смотреть было незачем — я и так прекрасно слышала предсмертный хрип вурдалака, которого рвали на части «санитары леса».

Вот теперь все действительно кончено.

Я с удовольствием погрузилась во вновь подступившую тьму.

Глава 13

Знаете, я довольно часто получала травмы. Разной степени тяжести — и иногда даже такие, от которых валялась в забытьи несколько часов. В конце концов, с уровнем моей регенерации это никогда не было проблемой. А когда тебе приходится чуть ли не каждый день по собственному желанию выворачиваться наизнанку, к боли ты начинаешь относиться весьма философски.

Оказывается, я просто не знала что такое настоящая боль. Боль, от которой есть спасение только в одном — смерти. Когда ты начинаешь желать ее, ждать ее, как близкую подругу.

— Обойдешься! — голос Ники однажды ворвался в мое плавающее где-то в предсмертных водах сознание и тут же померк, словно не сумев пробиться сквозь тьму, что меня окружала. Я погрузилась в блаженное забытье, с радостью устремившись в ничто.

И снова мне не дали уйти — что-то дернуло назад, возвращая на секунду все ощущения: вместе со свирепой болью, вгрызавшейся в каждую клеточку тела, я увидела склонившихся надо мной людей. И нелюдей.

И равнодушно подумала: не успеют.

Успели.

Когда я открыла глаза в следующий раз, ощущения были такие, словно меня пережевали, а потом выплюнули и неловко склеили кусочки. То есть, вполне терпимые — для оборотня.

Пошевелиться я не могла, оставалось только тупо разглядывать потолок — белый, обычный — и слушать пиканье медицинских приборов. Нюх, как ни странно, меня слушался, так что больничные запахи я уловила без труда.

Как и запах родного существа.

— Очнулась? — Никино лицо возникло на периферии. Бледная, с синеватыми кругами под глазами, осунувшаяся, она выглядела, пожалуй, лет на пятьдесят самого запойного образа жизни. — Говорить даже не пытайся! Лежи…

Как будто у меня был выбор — даже движение глаз утомило настолько, что после этого я отключилась на неопределенное время.

Так прошла, наверное, пара недель. Четырнадцать дней, больше половины из которых я не помнила, поскольку лежала без сознания. Четырнадцать дней, наполненных постоянным присутствием сестры. Чем лучше становилось мне, тем хуже она выглядела.

— Может, тебе рядом лечь? — к концу второй недели я уже могла говорить. Мало, слабо, но все же.

— Чтобы ты опять попыталась умереть? — бросив на меня исполненный свирепого обещания взгляд, она снова уткнулась в книгу. Названия я не видела — шея меня не слушалась. Как оказалось, изначально она вообще была сломана, точнее — перегрызена… В общем-то, проще было сказать, что во мне осталось целого — правая рука и сердце. Все остальное в данный момент было замотано бинтами, обернуто гипсом и зафиксировано корсетами. И неимоверно чесалось.

Поэтому крыть мне было нечем — я тоскливо уставилась в потолок, ожидая, когда вернется Гришка. Или хотя бы участковый — хотя встречи с ним были еще более мучительны, чем общение с сестрицей. Наделенный гипертрофированным чувством ответственности, он обвинял во всем себя. В каком-то смысле это было так — жена, хоть и бывшая, но его, он прохлопал ушами в прошлый раз и в этот тоже ее не заподозрил, пока она его по голове скалкой не погладила.

Но если честно, обвинять его всерьез у меня не получалось. Думаю, он все же ее любил — а часто ли мы подозреваем любимых в чем-то ужасном?

Да и я тоже хороша — нашла, с кем связаться… Равнодушное, безучастное лицо Стаса до сих пор стояло у меня перед глазами. Теперь в глаза людям смотреть стыдно…

Хорошо хоть, решилось все без лишних трупов — к тому времени, как участковый с Гришкой добрались до деревни, Даша уже позвонила в полицию. Наученные горьким опытом, те сразу прислали опергруппу, не обошлось и без ФСБшников — в общем, деревня снова стояла на ушах. На мои поиски снарядили команду, но нашел Алексей Михайлович, которому одна беспокойная куница едва не отгрызла ухо. Марина со Стасом в это время спокойно собрали вещи и смотались в город. А уже здесь в дело вступила Ника. Созвала стаю (после чего из обычной больницы, где меня уже везли в морг, меня перевели в частную клинику, где лечили как оборотня, а не как человека) и те за пару часов доставили беглецов прямо к зданию полицейского управления. Теперь участковый большую часть времени проводил именно там, строча отчеты, формируя дело и записывая показания.

— А доказательства? — выслушав в несколько приемов сбивчивый рассказ сестры, без особой надежды спросила я. — Он не сможет доказать, что они замешаны в краже рубинов. Разве что в похищении.

— Они признались, — деланно пожала плечами Ника, отводя глаза.

— Добровольно? — въедливо уточнила я.

— Практически, — хмыкнула ведьма. И я в кои-то веки предпочла не знать методы ее убеждения. Главное, что участковый наконец-то сможет объяснить все человеческим образом, не приплетая всякую, по его словам, «чертовщину». Вот он, наверное, счастлив.

— А что с хозяином? — в отличие от него, меня больше беспокоила сверхъестественная сторона вопроса. — Стас… Стас сказал — «хозяин леса». Что это еще за дрянь? Чего нам теперь ждать?

— Понятия не имею, — призналась Ника. — Но никаких вселенских катастроф не случилось, так что, думаю, время еще есть. Гришка обещал порыться в вещичках лесничего, если что-то найдет, то позвонит.

— А его дом не опечатали? — опешила я. И тут же поняла, какой глупый вопрос задала. Ну конечно, когда это Гришке мешало? Поди, рубины искал. Зар-раза, хоть бы они не все успели продать! Насколько я знала, стая благотворительностью не страдала и расплачиваться за пребывание в клинике мне все же придется.

— Не беспокойся об этом, — на робкий вопрос сестрица только отмахнулась. — Нашла о чем думать! Ты выкарабкайся сначала, а потом уже решать будем…

Легко сказать — выкарабкайся. Несмотря на то, что в себя я пришла, вернуться в деревню смогла только в середине июня. Лето было в разгаре: трава, деревья — все буйно зеленело; ослепительно-синее небо кружилось над головой, тополиный пух забивал нос, от жары млели мухи, а молоденькие девчонки обрезали джинсовые шортики под самое не хочу, а я… Я, кутаясь в шерстяное одеяло, медленно и осторожно забиралась в отцовскую машину — ржавую копейку, с трудом реанимированную Никой.

Собственно сестрица сидела рядом — нервно барабанила пальцами по рулю, пыталась руками изгнать спертый воздух из машины, вздыхала, вспоминая свою красавицу-иномарку, которую пришлось сдать на лом и все деньги отдать стае.

— Одни убытки с тобой, — фыркала она сокрушенно. Конечно, это тебе не продавцам в магазине головы дурить, оборотни на кукольное личико не поведутся.

Я тяжело упала на заднее сиденье и постаралась не дышать. Несмотря на то, что я была рада наконец вернуться в деревню и сама была инициатором поездки, она обещала быть непростой. Бензин, выхлопные газы, пыль, старая подгнившая кожа — все смешалось в гремучий коктейль, который мои легкие принимать отказывались.

— Я все верну.

— Как же, — проворчала Ника, с трудом заводя двигатель.

Чихая и кашляя, мы добрались до деревни за два с половиной часа — мучение для любящей скорость сестрицы и убийство для моего чувствительного носа. Поэтому, когда аккурат напротив кладбища копейка дернулась, особенно громко взревела и окончательно испустила дух, я поскорее вывалилась наружу, дыша полным ртом.

— Все, — сделала вывод Ника, даже не пытаясь открыть капот, из-под которого валил густой дым. — Хана. Погоди, я за Гришкой схожу, он приедет…

— Не надо! — тут же отказалась я. — Оставь… Сами дойдем.

Ну и дошли — уже затемно. Сначала долго сидели на горячем от солнца багажнике: я, закрыв глаза, расслаблялась, впитывая каждой клеточкой тела знакомые места. Пряный, чуть горьковатый от полыни воздух, комариный писк, поднимающийся из оврага туман, запах растопленных печей и мычание возвращавшихся с пастбища коров проникали в меня, вытесняя все, чем я успела пропитаться в городе. Мне казалось кощунственным входить в дом пропитанной чужими запахами. Все эти месяцы Гришка исправно следил за домом: кормил животин, включая кота и куницу, изредка протапливал печь, косил траву во дворе, но мне все равно было боязно возвращаться. Неловко идти по улицам, зная, что участковый с Гришкой постарались рассказать всем и каждому, что я, сбежав от Стаса, умудрилась навернуться в овраг и переломать себе все кости.

Поэтому в деревню мы вошли, только когда солнце начало зачерпывать краем горизонт и все разбрелись по домам.

В доме участкового света не было — что меня расстроило и обрадовало одновременно. Они с Гришкой часто бывали в клинике, а затем и у нас дома, но никогда — порознь. И по большей части Алексей Михайлович молчаливым истуканом застревал на пороге.

Зато мои окна светились уютными желтыми пятнами.

— У тебя что там, кто-то живет? — удивилась Ника. И, видя мое недоумение, подобрала с земли палку: — На всякий случай.

Несмело тронув чуть скрипнувшую калитку, я вошла во двор. Одновременно хлопнула входная дверь, на крыльцо выбежал человек. Уже стемнело, но острый волчий нюх безошибочно подсказал: свои.

— И-и-и-и-и-и!!! — завизжала Машка, спущенной с предохранителя торпедой врезаясь в меня и сжимая в медвежьих объятиях: — А я знала, знала, что ты вернешься!!!

Чувствуя, что еще немного и едва сросшиеся кости снова разойдутся, я забилась, пытаясь освободиться:

— Ма… Маня… Отпусти… Что ты здесь делаешь?

— Как — что? — искренне удивилась девица, хватая меня за руку и утаскивая в дом. Ника, строя рожи, поплелась следом. — Охраняю! А то желающих тут… Много было.

Как выяснилось, узнав о моем отсутствии (с перспективой безвременной кончины), деревенские решили, что добро пропадать не должно и, воспользовавшись отсутствием участкового, попытались растащить мои вещички по закромам. Прежде, чем я начала злиться, Машка, гордо задрав нос, заявила:

— Токмо я им и на порог не дала ступить! Так ухватом приложила…

— Ты хоть никого не убила? — со вздохом спросила я, падая на стул и закрывая глаза. На первый взгляд все было как обычно — те же пучки трав по стенам, дрова у печи, свеча на столе, даже запах был почти как мой — проводя здесь столько времени, девчонка давно перестала восприниматься как нечто чужое.

Все было родное и…

— Не! — отмахнулась Машка, шустрой белкой спускаясь в подпол и выбираясь оттуда с кружкой остро пахнущего хлебом кваса. — Держи! Сама делала…

— Маня… — я растроганно шмыгнула носом и уткнулась в кружку, сдерживая слезы. — Спасибо!

Ника смотрела-смотрела на этот концерт, и выдала:

— Вот теперь я верю, что тебе здесь лучше.

Мы еще долго сидели втроем, попивая свежий квас и выуживая из Машки последние новости. Они сыпались из нее как горох из дырявого мешка, но слишком бессистемно:

— А мы уже церковь почти достроили, отец Пантелеймон рабочих из города привез, потому как венчаться надо в Церкви обязательно. И я согласилась, а чего мне, деньга лишняя что ли? Только Афоня все время злится, что я неловкая, поэтому на меня жалуется, но Гриша сказал, что он с ним беседу проведет, чтобы тот не обижал меня. Он и костюм уже купил, только о чем-то с отцом Пантелеймоном все время шушукается, и меня прогоняет…

— Кто венчается? — с трудом расчленив бесконечный словарный поток на составляющие, я вклинилась, воспользовавшись тем, что Маня набила полный рот домашними сухарями.

— Грифа же!

И молчал, зараза!

— Ну это они осенью хотят, когда церковь достроят, — уточнила Машка, потроша сушеного речного карася. Очевидно, пока меня не было, она не только тут охраняла, но и обжилась.

— А ты тут при чем? — я пошла дальше по списку.

— А меня приглядывать взяли. Свечки менять, пол вымыть, даже ящик церковный для пожертвований доверили, во! — Маня гордо продемонстрировала маленький ключик, висевший у нее на шее. В этот момент мне захотелось расцеловать отца Пантелеймона. — Только Афоня…

— Это еще кто?

Оказалось, Афоня — тот самый мелкий служка, что так мне не понравился. Мысленно сделав галочку напротив его имени, я пообещала себе обязательно площадь посетить и мозги мальчишке вправить. Машку обижать не позволю!

Вызнав таким образом все деревенские сплетни, уже под утро мы легли спать — я с Никой на кровати, Машка — на печи.

— Только можно я завтра к бабке вернусь? — уже сквозь сон пробормотала она виновато. — Жалко, старую, куда она без меня?..

Под утро мне стало жарко. Поди ж ты — до сих пор, едва начав вставать с больничной койки, я все время мерзла. Проклятая слабость никак не оставляла, голова то и дело кружилась, а озноб пробирал до костей. Поэтому Ника, зная об этой особенности, с вечера подбросила дров в печь, несмотря на то, что на улице стояла жара.

И вот теперь все спали, а я пыталась отодвинуться от раскаленной батареи. Поворочалась с боку на бок, разминая затекшие мышцы, покосилась на дрыхнущую без задних ног сестрицу и поняла, что сна не осталось ни в одном глазу.

Аккуратно перебравшись через Нику, я сползла на пол и, как была в одной тельняшке, так и вышла на улицу. Вспотевшую спину тут же обдало ветерком, голые ноги покрылись мурашками — летние ночи у нас, конечно, теплые, но не южные. Небо только-только начало сереть, впитывая краски ночи, как промокашка — чернила. В предрассветном сумраке я ненадолго замерла на крыльце, полной грудью вдыхая влажный, прохладный воздух. Даже птицы еще не проснулись — в лесу было тихо, куры спали на насестах, только жабы расквакались на берегу. По высокой траве вдоль забора — Гришка то ли не считал нужным ее косить, то ли ленился — прошла рябь, хотя ветра не было.

— Выходи, чую тебя, — тихо сказала я.

Куница высунула мордочку из своего укрытия, убедилась, что я по-прежнему стою на крыльце и, юрко скользнув меж реек забора, выбралась на дорогу. И замерла, словно дожидаясь.

— Иду, — смирившись, я вернулась в дом, натянула джинсы — комары тоже спать не собирались — и отправилась за ней, рассекая густой, низкий туман, как корабль — речные волны. Потревоженные моими неловкими движениями, вдоль дороги оглушительно застрекотали кузнечики.

Уже на полпути я поняла, куда меня ведут и поежилась. От темной воды парило, над поверхностью летали стрекозы и водомерки. Большую часть заводи покрывали кувшинки и танцующие в слабом течении водоросли. Я с трудом продралась через заросший камышом берег и остановилась у кромки воды, масляно набегавшей на сырую землю. Куница исчезла.

Не слишком уверенная в том, что делаю, я сунула руку в ледяную воду и поболтала кистью в качестве дверного звонка.

— Эй? Вы еще здесь?

Короткий, булькающий смешок разнесло над водой, вспугнув стрекоз. Вздрогнув, я на всякий случай отступила назад — знаю я этих русалок, опять потом неделю с простудой проваляюсь…

Пока я проводила рекогносцировку, кувшинки поплыли поближе а то, что я по глупости приняла за водоросли неожиданно поднялось в воде, неряшливо облепив зеленоватую голову.

— Ма благодарит тебя, — у самого берега, с плеском выбравшись на отмель, появилась еще одна русалка. Эта выглядела почти как человек — не то самая молодая, не то самая сильная. Во всяком случае, говорила она почти нормально. Я сделала еще один шаг назад. — Не бойся… Подойди за наградой.

— А может, вы ее на берегу оставите? — с надеждой спросила я, вызвав очередную порцию смешков.

— Подойди, ведьма, — улыбнувшись объеденными рыбами губами, русалка подняла из воды руку. На ладони темнела неряшливая горка камней.

— Только давайте без купания, — сдавшись, я неохотно сняла шлепки и ступила в ледяную воду. Ступни ощутили пружинистое песчаное дно. Мне насыпали полную горсть мокрой гальки в подол тельняшки, тут же пропитав ее вонючей речной тиной.

Вот тебе и благодарность от русалок — что мне теперь с этой гадостью делать? Хотя, стоп.

— Эй, эй, подождите! — прежде, чем они успели скрыться на глубине, я уже самостоятельно полезла в воду, боясь не успеть: — За что спасибо?

— Отец заснул, — не слишком внятно, наполовину из-под воды, пояснили русалки. — Спели колыбельную…

— Какой отец, какую, к чертям, колыбельную?! — опешила я, едва не выронив свое «богатство». Но поздно — вода вновь стала неподвижной. В сердцах стукнув по ней ладонью, я побрела к берегу, недовольно бурча: — И сколько уже можно повторять? Не ведьма я, не ведьма!!!

В дом я вернулась, когда солнце уже поднялось над горизонтом, оторвавшись от верхушек деревьев. Температура быстро поднималась — от утренней росы спустя полчаса не осталось и намека, а мошкара, кружившаяся во влажных испарениях чавкающих на дороге луж, отправилась искать укрытия в тени — лужи быстро покрылись коркой засохшей грязи. Алчно покосившись на лес, я все же не решилась на такую прогулку, не будучи уверена в собственных силах. Но хутор обошла, бдительно высматривая перемены: одним заброшенным домом стало больше (Даша, очевидно, окончательно перевезла все вещи в дом головы) и теперь на месте огорода колосились заросли лебеды пополам с крапивой. Из центра сиротливо торчала увенчанная дырявой шляпой макушка пугала; кроме того, разлившаяся по весне река оставила после себя небольшое болотце, откуда сейчас ощутимо веяло гнильцой. В остальном никаких перемен заметно не было — все та же пыльная дорога, сломанный ворот колодца в центре площади, молочные обрывки тумана над мостом.

Инспекция огорода привела меня в некоторое замешательство: я, конечно, успела посадить пару лунок помидор, но этим, насколько помню, дело и ограничилось. Теперь же на месте так и не вскопанной до конца земли обильно цвели кусты картошки, помидор, плелись огурцы и раскидывала похожие на лопухи листья тыква. Тыква! Я ж ее вообще садить не собиралась…

Машка от моей смущенной благодарности отказалась с беспечностью ребенка:

— А! — махнула она ладошкой. — Я туда совсем не заходила…

Так. Вот теперь я начинаю беспокоиться.

— Может, Гришка? — предположила Ника.

Может быть. Мы все равно собирались его навестить, так что я наскоро перехватила краюху хлеба, вывалила русалочий подарок на газетку — сушиться — и, отправилась вместе с сестрицей на ту сторону деревни.

Вот только у крыльца возникла заминка.

— Стой, — неожиданно дернув меня за рукав, рявкнула Ника, не дав наступить на расстеленный перед крыльцом коврик. — А ну… Отойди на пару шагов.

— С ума сошла? — нахмурилась я. Но сестрица не ответила, только подозрительно осматривая дом. Такую хмурую задумчивость было странно видеть на вновь помолодевшем кукольном личике.

Покрутившись около крыльца, она внезапно села на колени, сунула руки под ступеньку и вытащила сломанную ржавую иголку.

Я вскинула брови. Это еще что за дрянь?

— Порча?

— Нет, — злобно отбросив иголку, Ника поднялась с колен и уже спокойно зашла на крыльцо. — Ну, сейчас я ему устрою…

Я поспешно засеменила следом, ничего не понимая. Слава богам, Насти с детьми дома не было, головы тоже — будний день, тот наверняка был на работе. Зато Гришка нашелся — лениво щелкал пультом телевизора, развалился на диване. При виде едва не шипящей от гнева Ники и растерянной меня его лицо вытянулось вдвое: брови взлетели, скрывшись под растрепанной отросшей челкой, рот приоткрылся, образовав идеальное «о».

— Что, дорогуша, не ждал? — ехидно поинтересовалась сестрица, напирая на парня. Тот попятился, перебирая руками по дивану.

— А как…

— Потому что мозгами надо думать, когда оборонки делаешь! — рявкнула Ника, отвешивая ему затрещину. — Дурень!

И пояснила, уже для меня:

— Он пытался меня в дом не пустить, от ведьмы защитку сделал — иголок в ступени навтыкал, паразит!

— Да при чем тут ты?! — взвыл Гришка, отгораживаясь от нее стулом. И умоляюще посмотрел на меня: — Алиса, успокой ее, а? Я ж как лучше хотел… И я очень, очень рад тебя видеть!

— Интересно, а для оборотней ты тоже постарался? — задумчиво протянула я, вспоминая все странности, которые замечала за ним в последнее время. — Святую воду носил? Серебром проверял, железом? Ножницы в косяк втыкал? Солью с чертополохом отсыпался? М..?

Сестрица за моей спиной издала странный звук, похожий на урчание злобного кота. Бледнеющий Гришка внезапно зажмурился, и, словно в пропасть бросаясь, заголосил:

— Да! Да! Делал! И что теперь? Сожрешь меня за то, что пытаюсь семью защитить?! Я плохого ничего не думал, я только посмотреть хотел — сработает ли? И не на тебя оборонка была, а на всякую ведьму, мало ли таких, как вы, ходит? У нас вот была одна, так к ее дому до сих пор никто не подходит — работает, значит!

Я даже опешила от такого напора. Видно, это давно его мучило — раз так прорвало. Ника, очевидно, тоже слегка успокоилась, потому что вклинилась в верещание Гришки и хмуро приказала:

— Поняла уже, показывай давай, чего ты тут намудрил…

Как хорошо вы знаете своих близких? Друзей? Уверены, что замечаете все? Или, увлеченные собственными проблемами, не замечаете и половины?

Смотря на разложенный передо мной арсенал, я начинала подозревать, что не так хорошо знаю Гришку, как думала. И ведь понимала, что знакомство с моим миром не принесет обычному человеку ничего хорошего. Тем более — такое знакомство.

Теперь меня запоздало мучила совесть — за то, что недосмотрела, не увидела, не поговорила, в конце концов. Оставила его вариться в собственных страхах. И вот, к чему это привело: серебряные ножницы, железная цепь, набор посеребренных и медных иголок, святая вода, освященная каменная соль, крест, библия и рядышком — толстая, растрепанная книга в черной обложке.

Все это разложено на холстине на полу в церкви. На кладбище. Хороший тайник, ничего не скажешь.

Ника демонстративно взяла в руки крест, полистала библию, с ехидством наблюдая за реакцией Гришки, который внезапно понял, что все его изыскания обернулись пшиком.

— Хвоста у меня тоже нет, если интересно, — добила ведьма. — И, как видишь, в церковь могу заходить спокойно. Где ты это взял?

Сестрица брезгливо, двумя пальцами, подняла за корешок черную книгу, из которой, плавно сфланировав на покрытый пылью и прошлогодними опавшими листьями пол, выпало несколько исписанных желтых листов. Я подняла один, прочитала, список был не озаглавлен но и так понятно:

Родинки

Хвост свиной, короткий

Воткнуть ножницы в косяк

Святая вода

Серебро

Иголка под порогом

Круг из соли

Слово святое

Понизу, явно позже других, было подписано: «Чертополох?»

— Ис-следователь… На мне эксперименты проводил?

— А на ком еще? — проворчал Гришка виновато. — Только ты того… Неправильная какая-то.

— Или ты дурак, — хмыкнула Ника. — Так откуда книженция? Я даже не открывая слышу, как от нее смердит…

— У ведьмы из дома забрал… — неохотно признался парень, отводя глаза. — Она все равно померла…

— У Настасьи?! — поперхнулась я возмущением. — Совсем с ума сошел!

— Да нет, — вздохнула Ника, усаживаясь на скамейку и укладывая на колени книгу. Небрежно ее пролистала, скептически фыркая: — Еще не сошел, но какие его годы? Да ты хоть знаешь, дурень, что чудом в своем уме остался?!

— Да я ж как лучше хотел, — пробормотал Гришка.

— Лучше… — проворчала Ника, разрывая книгу пополам и бросая на пол. — Да знаешь ли ты, балбес великовозрастный, что сила ведьмина себе всегда преемника ищет?! Заманивает таких как ты, телят необученных! Нельзя из наших рук ничего брать, ясно тебе? И оглянуться не успеешь, как в послушную куклу превратишься!

Сестрица прожгла непутевого сканирующим взглядом и покачала головой:

— Чудо, что ведьма была деревенская, слабая. Притянуть тебя сумела, а контролировать уже не смогла. Да и того хватило — глупостями занялся, а о собственной защите не позаботился!

— Я как лучше хотел, — упрямо возразил Гришка, хотя уверенности в нем знатно поубавилось.

Я сглотнула горький комок в горле — чувство вины меня глодало. А еще — страх. Я все за участкового боялась, что на него моя природа повлияет, а о друге и не подумала.

— И что теперь будет? — вопрос вырвался сам собой. Оба посмотрели на меня. Ника — досадливо, Гришка — со страхом.

— Да ничего не будет, — вздохнула сестрица. — Книгу я уничтожила, силы там крупица была, беды она не принесет. А нашего ведьмака недоделанного только на защиту для дома и хватит. Научу, так и быть. А то сестра у меня одна, а от твоих экспериментов у нее может несварение случиться…

Уже выходя из церкви я не сдержалась и тоже отвесила Гришке затрещину:

— Теперь я понимаю, кто нашего писателя информацией снабжал!

— Наоборот все было, — огрызнулся парень. — Это у него из книжки я все инструкции и брал!

Ну вот что с него взять, окромя анализов?!

— А у Стаса ты ничего брал, часом? — вклинилась Ника.

— Не такой он дурак, чтоб все свои махинации записывать, — вместо друга ответила я.

Мы остановились на ступеньках церкви. Летом на кладбище была тишь да благодать — молодые березки поднимались рядом с могилками, пахло скошенной на тропинках травой, воздух звенел от мошкары и комарья, изредка разрываясь соловьиной трелью. Раньше здесь соловьи не водились, их появление я сочла хорошим знаком и довольно зажмурилась, подставляя лицо теплому солнышку — время подходило к обеду. Думать о Стасе совсем не хотелось.

— В доме ничего не было, — подтвердил мои догадки Гришка. — Карты с крестиком и подписью «рубины», к сожалению, тоже.

— Черт с ними, с рубинами, — проворчала я. — Если для этого нужно связываться с силами, которых даже русалки боятся, я, пожалуй, перебьюсь.

— Это ты о чем? — удивленно спросила Ника.

Пришлось рассказать — обо всем, включая сегодняшний визит.

Рассевшись на ступеньках, Ника задумчиво чертила на земле непонятные узоры, Гришка неподалеку пинал мелкую черную гальку, метя в сестрицу. Я наблюдала за этим действом, не совсем понимая, что меня здесь смущает.

— Стас называл его «хозяин леса», русалки — отцом, — подытожила Ника, перехватив в полете один из камушков и демонстративно раздавив его двумя пальцами в труху.

Побледневший Гришка на всякий случай отступил за мою спину. — Думаю, не надо говорить, что мы встряли?

— Они также сказали, что ему «спели колыбельную», — уточнила я, подбирая с земли гальку и подбрасывая на ладони. — Что это, по-твоему, значит?

— Не знаю, — Ника потерла виски и, помотав головой, встала: — Но я узнаю. Спрошу. В любом случае, опасаться вам пока нечего — ничьего присутствия я не чувствую, кладбище освященное, да и в деревне все спокойно.

Так-то оно так… Но мне не нравилось, что ситуацию я не контролирую.

Возвращались мы медленно, разморенные ленью и послеполуденным зноем. Даже небо, казалось, выцвело добела, став цвета раскаленной стали. Ника осталась у Гришки, собираясь научить его парочке ведьмовских приемов (и клятвенно заверив меня, что это ему не навредит), а я, в очередной раз убедившись, что Алексея Михайловича дома нет, завернула к Глаше. Та отсиживалась в подвале, где было ощутимо прохладнее и моему приходу весьма обрадовалась:

— С выздоровленьицем! — приветственно отсалютовав мне запотевшим стаканом с квасом, она приглашающе похлопала по кушетке: — Составишь компанию?

— Чем занимаешься? — радостно цапнув кружку, я выхлебала холодный напиток в два глотка и потребовала еще. Глаша кивнула на стоявшую в углу пятидесятилитровую флягу, от которой ощутимо тянуло кислым хлебным запахом.

— Ничем, — пожала плечами женщина. — Вот решила, перед отпуском посидеть на дорожку. Лешка обещал меня в город отвезти, да задержался.

— Отпуск — дело хорошее, — заметила я и между делом уточнила: — А где участковый?

— Так в Осинкино, — удивилась моему незнанию фельдшер и тут же всплеснула руками: — Ты же ничего не знаешь! С месяц назад там такой пожар был, чуть вся деревня к бесам не сгорела! Из города вертолет вызывали… Лешка и теперь туда через день мотается, только без толку…

Стоит только отлучиться.

Гонимая любопытством, я решила все же дождаться участкового и заодно составить компанию Глаше. Болтая ни о чем (оханье по поводу Стаса и Марины я постаралась пропустить мимо ушей, потому как поняла, что участковый не особенно с деревенскими откровенничал, ограничившись версией о контрабандной торговле лесом), мы просидели так часов до трех, а затем перебрались на крыльцо, благо солнце уже ушло в сторону и ступеньки накрыло спасительной тенью. В таком виде нас и застал Алексей Михайлович — уазик я услышала гораздо раньше, чем увидела, а унюхала горький, смолистый запах гари метров за триста. Машина была покрыта черными жирными разводами — не скоро теперь смоется. Сам участковый тоже выглядел так, словно побывал в адском пекле. Я с неудовольствием заметила старые, уже поджившие ожоги на лице и руках и поняла, почему он перестал приезжать в город, хотя раньше регулярно мотался вместе с Гришкой.

При виде меня он на секунду замер, а затем чуть виновато улыбнулся и двинулся к нам.

Понятия не имею, как мне удалось усидеть на месте, а не броситься ему на шею. Удивляясь сама себе, я спокойно поднялась со ступенек ему навстречу.

— Рад что вы вернулись, Алиса Архиповна, — на чумазом, покрытом пеплом лице, ярко выделялись серые глаза. Видеть в них открытую, чуть смущенную радость было странно и… неловко. Словно смотреть в собственное отражение.

— Кхм… — многозначительно кашлянула Глаша. — Леша, успеешь еще на нее насмотреться, меня сестра в городе ждет.

Вот так и закончилась наша первая после долгого перерыва встреча. Он заторопился, побежал переодеваться, а я — поспешно, чувствуя себя трусихой, сбежала.

Машки в доме уже не было, хотя о ней напоминало буквально все, вплоть до корявой самодельной открытки (надеюсь, амебоподобная страхолюдина на обложке призвана изображать букет с цветами, а не мой портрет), лежавшей на столе.

«З выдаравением!» — гласила лаконичная надпись печатными буквами. Зато цвет был веселенький — оранжевый. Жизнерадостность Машки и здесь била ключом.

Находя странное успокоение в привычных, знакомых до оскомины действиях, я выползла в огород, убедившись на практике, что хорошо росли там не только помидоры, но и сорняки. Еще бы воды наносить, да живность свою кормить пора, а завтра первым делом — в лес, за травами. Папоротник я, конечно, уже упустила, как и дягиль с хвощом — их надо было в мае собирать, молоденькими, но зато клевер, земляника да зверобой как раз подходят, как и многие другие. Дел невпроворот…

Ближе к вечеру в мой дом началось паломничество. Причем какое-то странное:

Первой пришла Настя. Я как раз была в сарае, когда хлопнула калитка и раздались ее шаги — быстрые, слегка семенящие. Но прежде, чем я успела выбраться из загона для коров, она уже ушла. Только на крыльце, перетянутые чистой тряпицей, стояли банка сметаны и пакет домашнего масла.

Недоуменно пожав плечами, я унесла их в погреб. Спасибо, конечно, но при случае надо будет поинтересоваться причиной столь щедрых даров. Следующими прошмыгнули, с характерными сдавленными смешками, соседские близнецы. Их появление я тоже заметила слишком поздно, поскольку маленькие пакостники подгадали так, что я как раз ушла к колодцу за водой. Услышала только яростный мяв кота и топот быстрых ног. Вернулась, чертыхаясь, обнаружила на крыльце обиженно вылизывающегося кота, рядом веревку с привязанными к ней консервными банками, а под дверью замотанный в холстину свиной окорок.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросила у кота, за неимением других собеседников. Получила в ответ злобный взгляд.

Третьего посетителя встретила лоб в лоб — уже стемнело, а видела я гораздо лучше деревенских, так что заметила его раньше, чем он меня.

— Доброго здоровьичка, отец Пантелеймон, — заметила ехидно, из-за забора, полюбовавшись, как он вешает на мою калитку связку из домашних крученых колбасок и заодно — плетенку прошлогоднего чеснока.

— Чтоб тебя, бестия сатанинская! — подпрыгнув на полметра, он отскочил от калитки и яростно меня перекрестил. — Я в том смысле… И вам не хворать, Алиса Архиповна…

— Это что? — я выразительно покосилась на калитку, где воинственно настроенный кот вцепился зубами в хвостик низко висевших колбасок.

Отец Пантелеймон пожевал губами, рассеянно проводил убегающие сосиски взглядом и вздохнул:

— Гуманитарная помощь. Была. Доброй ночи, Алиса Архиповна.

— Ну-ну… — задумчиво проводив его взглядом, я забрала чеснок (пригодится!) и отправилась в дом — отсутствие Ники уже начинало меня беспокоить. А неожиданная «гуманитарная помощь» настораживать. Надо будет узнать при случае, что ее вызвало…

Ника вернулась только поздней ночью. От нее остро пахло свежей кровью — ее кровью, о чем красноречиво свидетельствовала перемотанная бинтом ладонь — и черной волшбой (а об этом сказали уже синяки под глазами). Усевшись на ступеньках, она устало привалилась к моему плечу:

— Все, можешь расслабиться.

— Ты себя в зеркало видела? — прошипела я, подсовывая ей кружку с травяным сбором. — Странные у тебя представления…

— Мы в лес ходили, — словно не слушая меня, Ника вцепилась ледяными пальцами в кружку. Ночь была теплая, но от нее буквально разило колким зимним холодом, отчего у меня поползли мурашки по плечам. — Я твоего ведьмака с собой взяла, чтоб знал, на что подписывается…Поговорили там с местными…

— Местными?

— Мавками да лешими, — отмахнулась Ника. — Они пугливые, еле уговорила ко мне выйти, но тебя, — тут она хрюкнула от смеха — Теперь почитают за главного арбитра.

— Э? — опешила я, начиная подозревать, что сестрица таки тронулась умом.

— Эта тварь, которую ваша сладкая парочка подчинила, очень старая… — словно не слыша меня, продолжила Ника тихонько. — По крайней мере, никто не помнит, как она в лесу появилась. И не помнит, чтобы просыпалась — впервые это семь лет назад произошло, до этого она просто… была. Тянула свои щупальца из глубины заповедника — там пещеры под землей есть, подпитывала силой местное зверье, а то в обмен — давало ему глаза и уши. Я думаю… Я думаю в пещерах есть — или был — разлом, и оно смогло просочиться в наш мир.

— И что теперь будет? — мне стало очень неуютно в рассеянном лунном свете. Я тоскливо покосилась на дрожащий огонек свечи в окне, но Ника все больше наваливалась на меня и, судя по всему, засыпала.

— А ничего, — пока, по крайней мере, — отмахнулась сестрица, закрывая глаза. — Ваш прошлый лесничий на нее наткнулся, заключил сделку — он поставлял ей еду, а она ему — камни.

— Браконьеров? — тоскливо уточнила я, понимая, как Стасу удавалось так долго незаметно ее подкармливать.

Ника согласно шевельнулась — на большее ее уже не хватило. Я обхватила ее руками, прижала к груди, стараясь согреть. У оборотней температура тела выше, чем у обычных людей. Мы как кошки — если такое сравнение применимо к моей волчьей ипостаси.

— Замерзнешь, — спустя некоторое время, когда кружка почти опустела, а сестрица начала теплеть, она вспомнила обо мне.

А я с удивлением осознала — нет.

— Мне давно уже не холодно, — прикрыв от удовольствия глаза, откинулась на перилла, позволяя телу расслабиться и окончательно раствориться в тишине ночи. Здесь мое место. Здесь.

— А знаешь, откуда они доставали рубины? — неожиданно хихикнула Ника.

— М? — сонно уточнила я, уплывая на волнах наконец-то подкравшегося сновидения.

— Русалки, — коротко заявила сестрица. — Им ведомы все подземные пути. Я давно подозревала, что эта сущность использует кого-то в качестве посредника, не сама же она в пещерах рубины откапывает. А русалкам и трудиться особо не нужно — они недра земные на поверхность поднимают, по грунтовым водам перемещаются. И главное — угадай, где Стас свою добычу забирал?

— На кладбище? — чуть улыбнувшись на торжествующую улыбку Ники, я расцепила руки и помогла ей подняться под возмущенное сопение:

— Так ты знала?!

— Они мне вчера… подарочек оставили.

Вернувшись в дом, я затеплила вторую лампу и полезла на чердак, выудив оттуда прилипшие к газете камни.

— Рубины?.. — с благоговейным трепетом прошептала Ника.

— Вряд ли, — честно призналась я. — Я их на свет проверяла, обычные камни, непрозрачные. Таких на земле возле церкви кладбищенской пруд пруди. Тогда и поняла каким образом Стас свою «зарплату» получал. Кто будет под ноги на кладбище смотреть? Копать тайники подозрительно, внимание могут обратить, а так — ну наклонился человек, поднял камушек или шнурки завязал — кто видит? И русалкам хорошо — на кладбище земля рыхлая, перекопанная, поднять проще.

Ника задумчиво побарабанила пальцами по столу, на всякий случай проверила камни еще разок, посмотрев сквозь них на свечу. Но так ничего и не разглядела. Они и в руках крошились — какие уж тут драгоценности.

Я брезгливо отряхнула с рук черную пыль.

— Тогда в чем подарок? — недовольно спросила сестрица, сгребая газету в кулек и метко выбрасывая в мусорное ведро у дверей. Кот, сидевший в темном углу, прыснул с шипением в сторону, заставив нас вздрогнуть. После моего возвращения он еще дулся — не подходил, обиженно смотря издалека. Конечно, оставила его наедине с Машкой…

— В спасении моей жизни? — изогнув бровь, предположила я, забираясь на кровать, а Нике предоставляя нежиться на печи. Холодной, правда, но забраться туда я бы точно не смогла. — Или думаешь, куница по собственной инициативе меня спасала?

— Не, куница это другое, — захихикала сестрица. За окном уже начинало светать и я ясно видела очертания ее накрытого одеялом тела. — К тебе, простигосподи, леший в качестве домового прибился. Только не рассказывай никому — а то засмеют… Горе луковое, все-то у тебя не как у людей…

— Тогда можешь сходить завтра на кладбище, поискать рубины, — не менее ехидно ответила я, прекрасно зная пакостный характер русалок. Эти если могут обмануть — обманут обязательно. А леший… И леший с ним. В доме я его (ее?), правда, не замечала, зато нашла, наконец, объяснение странному буйству в огороде.

— В общем, нечисть твоя заснула без подпитки, кормить ее некому, так что можешь быть спокойна, — сонно заключила сестрица.

Я некоторое время слушала ее размеренное дыхание, пока сама не заснула.

Наутро Ника встретила меня собранной сумкой.

Не скажу, что меня это сильно огорчило, но в последнее время я как-то привыкла к постоянному присутствию сестры в моей жизни. Казалось диким, что уже сегодня я буду засыпать в одиночестве и снова вернусь к своей отшельнической жизни.

Но вслух, конечно, ничего не сказала. На рассвете, тихо перейдя по мосту утопающую в тумане речку, я проводила ее до трассы.

— Телефон заряжать регулярно, — сурово предупредила сестрица. — И даже не вздумай от меня ничего скрывать. А то снова заявишься вся переломанная… Лечи тебя потом.

Получив мои клятвенные заверения в полном послушании, Ника перешла дорогу и подняла руку. Я дождалась, пока она сядет в первую же машину (все таки было что-то в ее невинной мордашке) и побрела обратно в деревню.

Я, вообще, собиралась идти через лес — убедиться, что «хозяин леса» действительно уснул без подпитки, а зверье — вернулось, собрать пару нужных травок. Но вместо этого остановилась на краю площади, в центре которой дремал разворошенный улей строительных лесов. Из-под него кое-где уже выглядывали красивые красно-кирпичные стены, позволяя оценить размеры будущей церкви. Скромные, надо признаться, но и людей у нас проживало совсем немного, а верующих тем паче.

Неуверенно потоптавшись на краю площади, я все же рискнула шагнуть вперед.

И тут же ощутила жаркое тепло святого места. Пока что оно не обжигало — скорее, предупреждало.

Ну, может быть, теперь в нашей деревне все будет как надо.

Только как бы мне на Гришкино венчание посмотреть?

Размышляя над этим вопросом, я невольно двинулась в сторону его дома — посмотреть, чем закончилось для него ночное путешествие по лесу. А то знаю я Нику…

— Алиса Архиповна!

Участковый.

Не уверенная, что стоит подходить ближе, я облокотилась о забор, чуть прищурившись и наблюдая, как он выглядывает из распахнутых дверей. По утреннему времени на нем были джинсы и белая майка — не то только проснулся, не то опять куда-то собирается. Скорее первое — потому что я чувствовала сладкий, спокойный запах только начавшей разогреваться крови.

Затем мой нос уловил кое-что еще.

— Зайдете? — слегка смутившись, Алексей Михайлович вцепился в дверь, как в последнее спасение. Ей богу, он что думает, я сбегу?! — Я вам вчера в городе… Подарок купил.

Хм-хм…

Покосившись в сторону моста, я лениво откинула язычок у калитки и прошла внутрь.

Когда это я отказывалась от любимого штруделя с яблоками и… кор-рицей?

КОНЕЦ.

Content

Анна Никода
Домовой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13