Тайный адвокат. Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость

Посвящается третьему поросенку, который, как ни прискорбно признавать, всегда прав. Твоей любви, силе и непрекращающемуся вдохновению: как всегда, этого достаточно.

Автор – адвокат по уголовным делам, который держит свою личность в строгом секрете

The Secret Barrister

The Secret Barrister: Stories of the Law and How It’s Broken

© The Secret Barrister, 2018

This edition is published by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd. and The Van Lear Agency LLC

В коллаже на обложке использованы фотографии:

SpeedKingz, OoddySmile Studio, Yeshe-la / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Иван Чорный, перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Моя вступительная речь

– Значит, на этом и строится ваша защита, мистер Таттл?

Тишина. Метнув взгляд на свою девушку, он снова встречается глазами со мной – мельком, но этого уже достаточно. Остается только надеяться, что присяжные тоже это увидели. Слегка повернув голову, я пересекаюсь взглядом с женщиной в дальнем конце первого ряда. Она заметила и скрестила на груди руки. Заметили и другие: дедок в темно-синем пиджаке и бежевых брюках подталкивает локтем своего соседа слева с невероятной бородой, и они обмениваются заговорщицкими ухмылками.

Подобная мимика не сулит мистеру Таттлу ничего хорошего.

Он впивается пальцами в свидетельскую трибуну, как будто пытаясь «нащупать» нужный ответ, хотя его попросту не существует. Он вспыхивает, начинает шаркать ногами, поглядывая с тоской на скамью подсудимых и словно сожалея о решении дать показания в свою защиту. Другого выбора, разумеется, у него не было. Шансы на успешную защиту в суде стремятся к нулю, когда отказываешься подробно рассказать под присягой, с какой стати ты решил хорошенько отметелить своего соседа. Было очевидно, что мистер Таттл, будь у него возможность повернуть время вспять, воспользовался бы своим правом хранить молчание.

Со скрипом справа от меня открываются двойные двери. В обнимку с планшетом для бумаги заходит судебный пристав, а за ним – стадо студентов-юристов, которых тихо рассаживают на скамейки для публики. Единственное, что радует адвоката больше зрителей, – это еще больше зрителей, которых можно впечатлить. Так что я жду, пока они протиснутся на узкие дубовые скамейки в дальнем правом углу. Пауза затягивается – мистер Таттл все никак не сообразит, что ответить на мой отчасти риторический вопрос, и напряжение нарастает. Я смакую этот момент. Спокойно наполняю свой пластиковый стакан водой из кувшина и беззаботно делаю глоток.

Тем временем замечаю, как взгляды всех присутствующих моментально переключаются на студента, который, зайдя последним, умудрился стукнуть своей сумкой девушку мистера Таттла, пробираясь мимо нее к последнему свободному месту на заднем ряду.

Громким шепотом она начинает поносить его отборным матом, в то время как студент пытается протиснуться. Секретарь суда, вплоть до этого момента строчивший за своим компьютером, поднимает голову и пристально на них смотрит.

– Что? Он ударил меня по лицу! Да он мне глаз мог к чертям выбить.

– Тссс! – шипит секретарь и машет рукой судебному приставу, который быстрой походкой покорно направляется к скамьям для публики, чтобы еще раз, совершенно без надобности, хорошенько шикнуть.

Единственное, что радует адвоката больше зрителей, – это еще больше зрителей.

Я смотрю на сидящего позади секретаря судью, ожидая, что она вынесет предупреждение за подобный шум, однако Ее честь судья Керриган все так же сидит, откинувшись на спинку, в своем кресле, задумчиво разглядывая потолок. Случайному наблюдателю могло бы ошибочно показаться, будто ей наскучила заурядная манера выскочки-барристера[1] двадцати с небольшим лет, воплотившего в себе совершенно не святую троицу Джереми – Паксмана, Кларксона и Кайла, – которые надменно рисовались своим интеллектуальным превосходством над растерянным мистером Таттлом. Поведение Ее чести на протяжении двадцати шести вымученных минут опроса могло еще больше убедить того же наблюдателя – опять-таки ошибочно – в подтверждение произведенного на нее впечатления: она то и дело закрывала глаза и опускала голову, после чего, тихонько хмыкнув, снова выпрямляла спину.

Но я-то в этом понимаю куда больше. Досточтимый судья, совершенно очевидно, была крайне впечатлена моими ораторскими способностями и мысленно наверняка уже придумывала, что напишет в рекомендательном письме, которое отправит руководителю коллегии адвокатов сразу же по завершении слушания. «В адвокатуре, – наверняка напишет она, – появился новый чемпион. Нас всех ждет золотой век правосудия».

Наконец все расселись и умолкли, и я смог спокойно продолжить свой поединок. Мистер Таттл снова бросает взгляд на свою девушку в поисках поддержки.

– Публика не поможет вам с ответом, мистер Таттл, – с вызывающей улыбкой заявляю я. – Вопрос проще простого. Вы искренне просите присяжных поверить вашим показаниям?

Это совершенно неуместный вопрос. При перекрестном допросе вопросы должны быть строго нацелены на установление фактов и не давать адвокату повод вставлять свои комментарии. Лишь в своей заключительной речи мы вольны указать, насколько абсурдной является позиция противоположной стороны. Кроме того, мистер Таттл явно хотел, чтобы присяжные поверили его словам, иначе он бы попросту их не произносил. Но я был на коне – это мой первый суд присяжных, и пока еще никто не предпринял попытки меня остановить. Так что я ждал ответа мистера Таттла.

Еще разок скользнув глазами в сторону скамеек для публики, он кивает головой.

– Да, – от былой несговорчивости уже давно не осталось и следа.

– Какой у вас рост, мистер Таттл?

– Не знаю.

– Но вы согласитесь, что явно больше, чем метр восемьдесят?

– Наверное.

– А сколько вы весите?

На самом деле совершенно не важно, сколько именно он весит. Размером мистер Таттл, по самым скромным прикидкам, с большегруз, и как нельзя кстати надетая на нем обтягивающая футболка с короткими рукавами чудесным образом выставляет на всеобщее обозрение каждый квадратный дюйм его татуированных накачанных бицепсов. Все мои вопросы призваны лишь еще больше это подчеркнуть.

Он бормочет какие-то прикидки, а я тем временем резко одергиваю свою мантию. Нарочито нахмурившись, я поворачиваюсь к скамье присяжных и смотрю в сторону женщины со скрещенными на груди руками. Наши взгляды встречаются, и у нее приподнимаются брови. Она прекрасно понимает, к чему я клоню.

– И, значит, – говорю я, смотря прямо на присяжных, чтобы максимально подчеркнуть свое явное недоверие к его словам, – вы хотите убедить этих присяжных, что слепой мужчина на костылях ударил вас первым?

Адвокаты только в своей заключительной речи могут указать, насколько абсурдна позиция противоположной стороны.

Последние три слова я произношу, снова повернувшись к нему, как можно медленнее, чтобы звучало как можно драматичнее. Хорошо различимый смешок, раздавшийся слева от меня, говорит о том, что песенка мистера Таттла спета.

Будь это боксерский поединок, его бы уже вытаскивал с ринга тренер, чтобы не дать ему еще больше покалечиться. Никакой, даже самый изощренный, ход не мог улучшить его положение. Но мистер Таттл не сдавался.

– Все было не совсем так, как вы говорите.

Прекрасно. Я услышал сдавленный смешок помощника адвоката уголовного суда, сидящего в переднем ряду прямо передо мной. Моя речь, аккуратно написанная в лежащей передо мной на пюпитре голубой адвокатской тетради, должна была закончиться на этом месте. Теперь же мистер Таттл, всячески пытавшийся скормить присяжным свою крайне неправдоподобную историю, выкрутится. Хуже лжеца может быть только лжец, лгущий о том, что он лжец. Что ж, я совсем не против выступить на бис.

– Все было не так, как я говорю?

– Неа.

– Хорошо. Нам известно, что мистер Мартин слепой, так ведь?

– Да.

– И вы не станете спорить, что он был на костылях?

– Не стану.

– И вы утверждаете, будто он ударил вас первым?

– Ага.

– Хорошо. Давайте попробуем еще раз. Вы говорите, что слепой человек на костылях ударил вас первым, не так ли?

– Эмм… ага.

– Хорошо.

Я выдерживаю паузу, чтобы решить, как изящнее закончить свое выступление, как вдруг слышу со стороны адвокатской скамьи, расположенной прямо перед судьей, звук судорожного царапанья ручкой по бумаге. Адвокат защиты мистер Раллингс – мрачный старикан с более чем сорокалетним стажем, – яростно накорябав что-то на обрывке бумаги, передает его мне. Мистер Раллингс, сидевший с невозмутимой хмурой гримасой, в то время как его подзащитный беззаботно выдергивал чеки из гранат и засовывал их себе в штаны, расшевелился.

Хуже лжеца может быть только лжец, лгущий о том, что он лжец.

Я принимаю переданную им записку. Она меня не на шутку обескуражила. С какой стати передавать ее прямо посреди допроса? Неужели я сделал что-то не так? Может, он хочет сказать, что я своими словами нарушил какую-то жизненно важную норму доказательного права или судебный этикет? Мои щеки вспыхивают краской – начинается паника. В уголовном суде присяжных я девственник – нет, даже младенец, зигота. Какой смертный грех я совершил? Я все испортил. Должно быть. Бог его знает как, однако самодовольное выражение морщинистого лица Раллингса сказало мне все. Мысль о собственной гениальности так вскружила мне голову, что я все прошляпил. Я подлетел слишком близко к солнцу на крыльях моей слепой уверенности в собственных скудных способностях. Я зарубил на корню свою карьеру в уголовном суде присяжных, проиграв беспроигрышное дело, а на этом скомканном листке формата А5 написана моя эпитафия.

Разворачивая записку, я стараюсь не подавать виду. Что бы там ни было, мысленно убеждаю я себя, что все будет в порядке. Уголовный кодекс поможет мне выпутаться из любой юридической проблемы. Если же меня все-таки лишат звания барристера, то дома меня ждут теплые утешающие объятия моего четвероногого друга. Все будет путем.

Собравшись с духом, я глянул, что же такого важного мне хотел сказать Раллингс.

На листке обнаружился весьма недурной рисунок человечка в парике, хныкающего себе в руки. У него была небольшая козлиная бородка, прямо как у Раллингса. Свое творение Раллингс снабдил следующей надписью: ДА ЭТО же ЛЕГКОТНЯ.

Он мрачно кивает, отклоняется назад и смотрит на присяжных. Раллингс понимает, что проиграл, поэтому поворачивается ко мне так, чтобы присяжные не видели, как его глаз подмигивает.

* * *

Это, дамы и господа, британская система уголовного правосудия в действии. Я не берусь утверждать, что данный пример является особенно ярким, однако он дает весьма наглядное представление о том, как улаживаются спорные вопросы уголовного права. Оно наверняка во многом соответствует тому образу, который сразу же всплывает у нас в голове, когда мы задумываемся о правосудии. Не важно, сталкивались ли мы с этим на собственном опыте или почерпнули все свои знания из поп-культуры, в нашем понимании система уголовного правосудия по своему принципу является чем-то совершенно естественным и правильным. Подобно тому, как мы машинально извиняемся перед случайно толкнувшим нас человеком или же избегаем зрительного контакта с людьми в лифте, данное представление прочно укоренилось в нашем менталитете.

Для одних из нас – если можно судить по моим, не имеющим никакого отношения к юриспруденции друзьям – этот созданный образ британского уголовного правосудия представляет собой нечто среднее между мерзкой «Судьей Джуди» (телепрограмма по типу «Час суда») и той самой сценой из «несколько хороших парней». Другие больше полагаются на мотивы британских «Судьи Рампола» (сериал восьмидесятых про уголовные дела), «Кавана» (сериал про адвоката), либо, боже упаси, All Rise for Julian Clary[2] (1). Как бы то ни было, все мы, пожалуй, сойдемся в том, что лежит в основе данного образа: схватка государства и обвиняемого под управлением адвокатов, которая разыгрывается на глазах беспристрастной коллегии экспертов. Неотъемлемыми элементами являются зал суда, судья, присяжные, обвиняемый, адвокаты, свидетели, множество вопросов и длинные речи. А еще целая куча париков.

В нашем понимании система уголовного правосудия по своему принципу является чем-то совершенно естественным и правильным.

На этом, впрочем, для большинства людей представление об уголовном правосудии, пожалуй, и заканчивается. Думаю, мало кто из нас – если вообще кто-то – хоть раз удосужился бросить критический взгляд на нашу систему уголовного права, задуматься, как и почему мы пришли именно к такому способу вершить правосудие, либо поразмышлять о том, какое влияние она оказывает на жизни сотен тысяч людей – обвиняемых, свидетелей и потерпевших, – которые проходят через эту систему ежегодно. Большинство из нас охотно формулируют и высказывают свое мнение о том, как управляется и финансируется система здравоохранения, либо о достоинствах и недостатках различных типов школ, однако относительно системы правосудия мы всецело полагаемся на существующую модель, что кажется мне весьма странным, так как уголовное правосудие затрагивает жизни каждого из нас.

История не знает ни одного человеческого общества, в котором бы не существовало правил поведения его членов и наказаний за их нарушение. Оказывается, согласование социальных норм и запретов является проявлением инстинктивного поведения среди сотрудничающих между собой приматов (2), а упоминание о систематизированном уголовном законодательстве можно отследить вплоть до времен Месопотамии, бронзового века и знаменитых Законов Ур-Намму, датированных 2050 годом до нашей эры. Сами правила с тех пор значительно варьировались в зависимости от эпохи и уголка мира, однако всегда неизменно существовал механизм осуществления уголовного правосудия. Совершив преступление, человек нарушает закон, и его поступок не только затрагивает потерпевших, но и бьет по общественным ценностям с такой силой, что мы все сходимся во мнении о необходимости организованных, принудительных действий с целью наказания за содеянное. Уголовные преступления считаются самыми серьезными нарушениями наших социальных норм, которые, в отличие от гражданских проступков, таких как невыполнение контрактных обязательств, государство не может позволить людям решать самостоятельно.

Уголовное право устанавливает границы нашей человечности, определяя запретные зоны и наделяя государство уникальным правом наказывать, сдерживать, защищать и перевоспитывать. Если позволять преступлениям происходить безнаказанно либо привлекать за них невиновных, то страдают не только те, кого ситуация затрагивает напрямую. Когда подобное случается, на наших улицах становится опаснее, наши ценности подрываются и наша собственная свобода оказывается под угрозой. Основополагающее условие социального контракта заключается в том, что правила должны справедливо применяться по отношению ко всем, а нарушение данного условия задевает врожденное чувство справедливости.

Уголовные преступления считаются самыми серьезными нарушениями социальных норм.

Причем все это не просто теоретически. Пускай мы и не хотим об этом думать, большинству из нас в один прекрасный день предстоит напрямую ощутить на себе все прелести уголовного права. В тот или иной момент вашей жизни вы или кто-то из ваших близких непременно окажетесь в зале суда, будь то на скамейке присяжных, в качестве потерпевшего или свидетеля, либо на скамье подсудимых, крича через оргстекло о своей невиновности, откуда конвоиры, грубо схватив за руки, поведут вас в камеру.

Мне легко понять, почему люди представляют себе уголовное правосудие как нечто абстрактное. Пока не столкнешься с этой системой напрямую, особо не задумываешься о непостижимых механизмах ее работы. Первый прямой контакт все меняет. Сразу становится понятно, что уголовное право представляет собой на практике – не какие-то там абстрактные понятия из учебников, а саму квинтэссенцию человеческой природы: кровь, слезы, злость, страдания, расплату и отчаяние. «Осуществление правосудия» меняет человеческие судьбы раз и навсегда. Судебные разбирательства и вынесенный в результате приговор способны сломать человеку жизнь. Семьи разрушаются, детей отнимают у родителей, людей запирают в неволе на десятки лет. Ошибочный вердикт может заточить – как в переносном, так и в самом буквальном смысле – в тюрьму. Хотя наше государство больше и не имеет права убивать человека по результатам уголовного процесса, выбранное наказание по-прежнему в конечном счете может стать вопросом жизни и смерти.

Судебные разбирательства и вынесенный в результате приговор способны сломать человеку жизнь.

Более того, вплоть до этого самого первого соприкосновения с системой можно нисколько не сомневаться в том, что, подобно всем остальным таинственным фундаментальным составляющим нашего общества, таким как разведка, уборка мусора или составление библиотечных каталогов, в случае необходимости эта система, допускающая, как и любая другая предоставляемая государством услуга, определенную вероятность ошибки, в целом сработает так, как надо, и конечный результат будет правильным. Именно из-за этой беспечной уверенности, которую прекрасно можно понять, большинство людей, с которыми мне доводилось сталкиваться по работе, так сильно и шокирует их первое погружение в систему реального правосудия – они осознают, что в корне не согласны с тем, как именно наше общество вершит судьбы и расставляет приоритеты, а также что, оказавшись за дверями зала суда, уже сложно что-либо изменить.

Будучи человеком, увидевшим изнанку уголовного суда, я каждый день испытываю ужас от того, как недостаток понимания общественностью нашей таинственной и даже мутной системы позволяет проводить над преступлениями «обряды», которые слабо напоминают то, что мы называем правосудием. Что обвиняемых, потерпевших и в конечном счете общество день изо дня подводит укоренившееся пренебрежение фундаментальными принципами справедливости. Что от системы уголовного права мы постепенно переходим просто к «уголовной системе».

Представления скольких людей, побывавших в КПЗ с пожелтевшими стенами или обшарпанных помещениях для допросов, о том, что «справедливо» и что «правильно», были полностью раздавлены столкновением с системой уголовного права?

Именно об этом мне и хотелось бы поговорить: объяснить, почему уголовное право играет такую важную роль, а также показать, что мы понимаем его совсем неправильно.

* * *

Для начала позвольте немного рассказать о себе. Я барристер по уголовным делам. Ничем особо не примечательный. Про дела, которые я веду, вы вряд ли услышите в новостях. Я обычный, специализирующийся на всякой мелочи младший адвокат, который однажды, возможно, будет представлять ваши интересы в суде, если вам вдвойне не повезет – то есть если вы окажетесь обвиненным в каком-нибудь рядовом уголовном преступлении и одновременно не будете иметь возможность нанять себе кого-то получше.

Я «младший» барристер в том же самом плане, в котором эта приставка применяется к нашим врачам[3]. Она не столько указывает на юный возраст, сколько применяется ко всем барристерам, начиная от стажеров (или «практикантов», как их зовут на юридическом жаргоне) и заканчивая боевыми орлами с проседью в волосах, которым пока еще не посчастливилось получить звание королевского адвоката (подобной чести удостаиваются самые выдающиеся в наших рядах).

Хочется, однако, надеяться, что наши пути все-таки никогда не пересекутся. Если же это случится, то могу сказать наверняка, что, как и в случае с могильщиком или медсестрой в КВД (кожно-венерологический диспансер), размахивающей перед вами ватной палочкой, произойдет это в один из худших моментов вашей жизни. Наш брат кормится человеческими невзгодами, а уголовное право – мерзкий недоразвитый двоюродный брат других, куда более утонченных и цивилизованных направлений права.

Уголовное право – мерзкий недоразвитый двоюродный брат других, куда более утонченных и цивилизованных направлений права.

Роль, отводимая барристерам в этих страданиях, как я понял, мало кто толком понимает. Вина за это лежит главным образом на нас самих. Для профессиональных адвокатов мы невероятно паршиво объясняем род своих занятий. Если вкратце, то барристер уголовного права в первую очередь является адвокатом, ведущим различные уголовные дела в суде – как правило, в суде присяжных, – представляя при этом интересы защиты или обвинения. На практике же для этой работы также требуются навыки соцработника, семейного психотерапевта, манипулятора, переговорщика, личного водителя, спонсора проезда на общественном транспорте, бухгалтера, няньки для склонных к самоубийству, поставщика кофе, запасного папы с мамой в одном лице, а также, как это однажды случилось, человека, вынужденного сообщить заключенному о том, что у его подружки нашли гонорею, – даже не знаю, можно ли как-то назвать подобную «должность».

Моя повседневная работа разносторонняя и хаотичная. Чаще всего я выступаю в качестве обвинителя или защитника на суде присяжных, однако порой бывают дни, напичканные другими, более быстрыми слушаниями: отказ в предоставлении залога для подозреваемого в поджоге – тут; попытка еще больше смягчить приговор на заключительных слушаниях по делу торговца героином – там. Я то веду свои собственные дела, то замещаю коллег, застрявших где-то еще.

Каждую секунду каждого дня я имею дело с непредсказуемой, иррациональной, настоянной на адреналине суматохой, в которой единственной определенностью является полная неопределенность. Слушания и судебные разбирательства наслаиваются по времени друг на друга, неожиданно откладываются либо объявляются из ниоткуда в самый неподходящий момент, из-за чего попросту невозможно наверняка сказать, чем именно и где ты будешь заниматься через четыре часа. Кости ноют, кожа на туфлях стирается за пару месяцев, а плечо невыносимо устает и болит от того, что постоянно таскаешь на нем набитый бумагами, книгами, а также париком и мантией портфель между разными залами суда, а также из одного города в другой. Ты привыкаешь к забрызганной кровью подноготной жизни других людей; тебя нисколько не трогает обыденность очередного «рядового» ножевого ранения; у тебя не вызывает никаких эмоций бесконечная череда сексуального насилия. Ты в лучшем случае член семьи на полставки или ненадежный товарищ, который должен забывать про выходные, свадьбы и похороны по первому требованию судьи. Если я не задерживаюсь на работе, то прихожу домой в восемь вечера, а если задерживаюсь – то на следующее утро. Добавьте ко всему еще и «преимущества» самостоятельной занятости – вечное отсутствие какого-либо намека на стабильность, страх остаться без работы, отсутствие оплачиваемых больничных, отпускных или пенсии, тот факт, что работа государственным адвокатом в пересчете на потраченные часы может оплачиваться в итоге ниже минимальной заработной платы, – и становится понятно, почему уголовная адвокатура во многих смыслах ассоциируется с невыносимым существованием. И вместе с тем в ней есть нечто чрезвычайно особенное.

В эпоху, когда присяжные практически исчезли с гражданских процессов, уголовное право осталось последним оплотом истинных адвокатских традиций, в соответствии с которыми сила убеждения и рациональной аргументации, чья значимость подчеркивается нашей исторической помпезностью – особой манерой говорить, роскошью залов суда, нелепыми поношенными париками эпохи Реставрации из конского волоса, – является тем самым инструментом, который дарует человеку свободу либо лишает ее. Очевидно, чем подобные спектакли могут привлечь эгоцентриста с ненасытным желанием быть в центре внимания, – а подобное описание применимо практически ко всему адвокатскому сословию, – однако для меня, а также для большинства известных мне барристеров уголовного права причина пойти по данному пути была куда более возвышенной и всеобъемлющей: в уголовном праве ставки наиболее высоки.

Если я не задерживаюсь на работе, то прихожу домой в восемь вечера, а если задерживаюсь – то на следующий день.

Если проиграть дело по гражданскому или финансовому процессу, то в худшем случае человек теряет кучу денег либо лишается возможности их получить. Если проиграть дело по семейному праву, то может лишиться детей. В случае, если дело касается земельного права, можно потерять дом. Все это весьма значительные события, способные кардинально изменить жизнь каждого человека. А вот если проиграть уголовное дело, то вплоть до 1956 года можно было расстаться с жизнью. Хотя мы и оставили в прошлом традицию санкционированного телесного насилия, расчленения и убийства, мы заменили ее лишением человека свободы – наказанием, которое способно с лихвой компенсировать все вышеперечисленные, а то и вовсе их превзойти. Лишение свободы и возможности жить с близкими, выполнять свою работу, обеспечивать свою семью; упразднение какого-либо стремления к счастью, временное прекращение существования человека на период, определяемый государством, не озабоченным последствиями этого для вас или ваших родных, – это та цена, величина которой понятна лишь тем, кому довелось ее заплатить.

Лишение свободы – это временное прекращение существования человека, та цена, величина которой понятна лишь тем, кому довелось ее заплатить.

И мы, ломовые лошади уголовного права, таскающие парики с мантиями из одного зала суда в другой по всей стране, часами напролет копаемся в самых ужасных человеческих историях, и все из-за горячей – а кто-то бы, наверное, сказал «наивной» – веры в правопорядок и в нашу роль в его поддержании. Когда преступнику удается избежать правосудия, страдает от этого не только потерпевший. Опасность, возникающая в случае оставшегося безнаказанным пагубного поступка, представляет серьезнейшую угрозу личной свободе каждого из нас. Если будет слишком много несправедливо осужденных либо слишком мало преступников будут получать по заслугам, то хрупкий социальный контракт, связывающий нас всех между собой и с государством, может рассыпаться в пух и прах. Проще говоря, если достаточно большое количество людей посчитает, что государство неспособно осуществлять правосудие, то они могут начать вершить его самостоятельно.

Именно по этим причинам я искренне и без какого-либо преувеличения полагаю, что работа в области уголовного права, а также наша роль в обвинении и защите подозреваемых в совершении уголовных преступлений являются незаменимыми для поддержания мирного демократического общества. Когда люди чувствуют, что им отказывают в правосудии, они начинают по-настоящему возмущаться и приходить в ярость. Именно в трещинах правосудия берут свои корни все антидемократические и антиправительственные настроения.

Вот почему я считаю свою повседневную работу не просто привилегией, а гражданской ответственностью. И по той же самой причине текущее состояние нашей системы уголовного права должно приводить нас всех в ужас.

Поэтому, несмотря на все благородные принципы, лежащие в основе системы, несмотря на ее международное признание, на ее интеллектуальное мастерство, а также на всю ту кровь, пот и слезы, пролитые в процессе ее совершенствования, те несколько лет, что я провел лицом к лицу с ее мрачными реалиями, позволили мне понять, что наша система уголовного правосудия находится на грани коллапса.

Уголовные дела ежедневно рассыпаются из-за ошибок полиции и прокурорской службы. Обвиняемые и потерпевшие годами ждут начала судебных разбирательств.

Доступность правосудия, главенство закона, беспристрастное отношение к подсудимым, требуемая потерпевшими справедливость – все эти возвышенные символы, которыми мы так сильно дорожим, – день изо дня вырезаются из дерева, вкатываются в залы суда присяжных и мирового суда и ритуально сжигаются.

Тяжелые уголовные дела ежедневно рассыпаются из-за совершенно обыденных ошибок, совершаемых полицией и прокурорской службой, которым вечно недостает ни финансирования, ни персонала. Обвиняемые и потерпевшие годами ждут начала судебных разбирательств. Им во второй, третий, четвертый раз говорят, что их дела «откладываются из-за перегруженности судов», и это несмотря на новенькие залы суда, построенные за большие государственные деньги, которые пустуют из-за порезанного судебного бюджета. Ошибочно обвиненным приходится ждать дня суда – а это может затянуться на целую вечность, – чтобы государство обнародовало доказательства, сводящие на нет доводы обвинения. Интересы подзащитных то и дело представляют измученные адвокаты, способные выделить на их дело лишь часть необходимого времени, ведь из-за сокращения государственного финансирования они должны брать горы всяких мелких дел. Часть обвиняемых и вовсе лишаются права на государственного адвоката и бывают вынуждены опустошать свои банковские счета либо брать ссуды, чтобы оплатить взносы на «бесплатную» юридическую помощь либо услуги частных адвокатов. Если им это не удается, то они представляют свои интересы в суде самостоятельно, что обычно заканчивается тюремным сроком. Как результат, потерпевшим отказывают в справедливости, а невиновные попадают за решетку.

Больше всего меня изумляет то, что большинству людей, казалось бы, на это наплевать. Ну, или же они просто не в курсе.

На следующий день после опубликованного в мае 2016 года (3) парламентского отчета, который начинался с этих самых семи осуждающих слов – «система уголовного правосудия находится на грани коллапса», – ни одна газета в стране не посчитала его более важной новостью, чем бесконечные страшилки про мигрантов, либо же, как это было в одном случае, «скандала» на телешоу «Британия ищет таланты».

Когда парламентарий Карл Тернер вынес на рассмотрение в Парламент проблему недостатка финансирования уголовного суда Великобритании в январе 2017 года, на его выступлении, где он подробно рассказывал о стенающих работниках уголовного суда и разваливающихся судебных процессах – вещах, с которыми мы в суде сталкиваемся ежедневно, – присутствовала жалкая кучка членов Парламента, а почти все СМИ так и вовсе полностью данное событие проигнорировали (4). Когда суды поддержали инициативу государства лишить необоснованно обвиненных людей компенсации судебных издержек (5), не было никаких возмущений и протестов. Лишь полнейшая тишина.

Если бы речь шла не об уголовном суде, а о НСЗ[4], то данная новость не сходила бы с передовиц газет.

Я просто не могу смириться со всеобщим безразличием к происходящему, так как очевидно, что большинству из нас на это совсем не наплевать. Нам это известно по всем тем написанным от руки многословным письмам в редакции газет, выражающим возмущение по поводу полученного педофилом условного срока, отказом полиции проводить расследование по серьезным обвинениям в сексуальном насилии либо же, что еще хуже, по поводу угодившего за решетку невиновного. Мы можем судить по поп-культуре – по различным сериалам про судебные ошибки, по «Создавая убийцу», по независимым организациям, защищающим несправедливо осужденных, – что идеалы правосудия, а в частности, уголовного правосудия, пожалуй, как ничто другое способны нас всех объединить. Вместе с тем что-то где-то явно пошло не так, как надо.

Думаю, корни проблемы можно отыскать в несостоятельности государства, а также нашей неспособности, как работающих в этой системе профессионалов, должным образом объяснить широкой общественности, как все устроено, почему все устроено именно так, а также почему это хорошо или плохо, что именно привело к катастрофическому диссонансу в восприятии происходящего общественностью. Обыватели – каждый из которых в любой момент может быть вызван в качестве присяжного – видят лишь мизерную часть всей системы. Гораздо больше происходит за кулисами, в обстановке удобной анонимности, о многом в зале суда умалчивается, и люди, которым мы служим, об этом даже не догадываются.

Вот почему я решил написать данную книгу. Мне хочется пролить свет на то, что происходит на самом деле. Провести вас в помещения, в которые вы никогда бы в жизни не попали. А в первую очередь объяснить, почему нам следует проявлять к происходящему интерес, а также показать, что случается, когда мы этого не делаем.

Безусловно, я не из тех барристеров, которым обычно поступает предложение написать книгу. Я не могу похвастаться обилием громких дел в своей трудовой биографии. И не претендую на какие-то особые экспертные знания или опыт в своей области. Я не профессор. Я не правовед, философ, историк или ученый. Я настолько же чужд привилегированным высшим эшелонам правовой системы, насколько они чужды мне. Вместе с тем большую часть последних десяти лет я провел, защищая, обвиняя и консультируя своих сограждан. Мне хотелось бы написать эту книгу, пока вся эта извращенная игра мне все еще более-менее в новинку, прежде чем мое шаткое равновесие между идеализмом и цинизмом окончательно не пошатнется. Я пишу ее анонимно, так как это дает мне свободу быть абсолютно искренним, рассказывать о своем собственном опыте, а также об опыте своих коллег, делиться с вами историями из своей практики о правосудии и несправедливости, с которыми людям приходится день изо дня сталкиваться в судах по всей стране.

Структура книги приблизительно повторяет жизненный цикл уголовного дела: начиная с первого появления перед мировым судьей, продолжая разбирательствами в суде присяжных и заканчивая вынесением приговора и подачей апелляции. На каждом этапе в ней подробно объясняются механизмы работы правосудия, а также, что более важно, слишком уж часто случающиеся сбои в них.

Кроме того, я приложу все усилия, чтобы максимально подробно ответить на возникающие по ходу повествования вопросы, в частности – на распространенные озабоченные вопросы общественности, на которые нам всем, работающим в этой системе, следовало бы научиться отвечать получше. С какой стати законопослушный налогоплательщик должен спонсировать государственную защиту преступнику-рецидивисту? Как можно защищать человека, который, как тебе достоверно известно, изнасиловал собственное дитя? Приносит ли наша система состязательного правосудия, в которой государство ведет изматывающую войну с подсудимым, чтобы лишить его всего, больше вреда, чем пользы? Является ли вынесение приговора преступникам лишь грандиозным обманом общественности? Ну и, конечно же, вопрос, который больше всего беспокоит лично меня: как мы, столь сильно ценящие систему уголовного права, допустили, чтобы она деградировала до столь печального состояния?

Мне хочется пролить свет на то, что происходит на самом деле. Провести вас в помещения, в которые вы никогда бы в жизни не попали.

Некоторые детали описанных мной дел были изменены с целью сохранения конфиденциальности участников, однако суть каждого – некомпетентность, ошибки и умышленные махинации – является чистейшей правдой. В приведенных мною примерах нет ничего особо примечательного. Подобные истории не попадают на страницы газет и в сюжеты новостей. Они не из тех ошибок правосудия, что порождают бурю негодования в «Твиттере», разоблачительные статьи в журналах или вдохновляют на создание документальных фильмов. Это совершенно банальные истории о несправедливости, царящей в уголовных судах, мимолетные, из раза в раз повторяющиеся случаи унижения человеческого достоинства, регулярно встречающиеся на пути трудяги-адвоката по уголовным делам.

Знать досконально все, разумеется, мне не под силу, да и роль во всем происходящем я играю лишь второстепенную, однако я все равно надеюсь, что это не лишает мои откровения их ценности.

Работающая система уголовного правосудия с должным финансированием и укомплектованностью преданными своему делу профессионалами, каждый из которых выполняет незаменимые гражданские обязанности по защите и обвинению, служит для защиты невиновных, защиты общественности, а также защиты целостности, достоинства и человечности нашего общества. Это должно быть социальной нормой, а не непозволительной роскошью.

Большинство из вас, читающих эти строки, наверняка рассчитывают никогда в жизни не оказаться в зале уголовного суда – рассчитывают никогда не услышать стук полицейских в свою дверь, никогда не стать жертвой преступления, а также никогда не быть обвиненным в преступлении, которого они не совершали. Вместе с тем система уголовного правосудия, как я это понял за годы работы в ней, не признает различий ни перед кем. Любой может оказаться в нее «впутан». И если подобное случится с вами – будете ли вы давать в суде показания против человека, причинившего вред вашему ребенку, или же божиться перед присяжными, что тот пешеход выскочил перед вашей машиной, даже не посмотрев в вашу сторону, – вы наверняка захотите, чтобы эта система сработала так, как надо.

Когда же она дает сбой, это нередко приводит к самым немыслимым последствиям.

1. Добро пожаловать в зал уголовного суда

«С точки зрения истории весьма справедливо было бы сделать вывод, что гарантии свободы зачастую ковались в противоречиях с участием далеко не самых приятных людей».

Господин судья Франкфуртер, Верховный суд США, 1950 (1)

Для инопланетянина, приземлившего свой корабль рядом со зданием суда присяжных, наша манера разрешать конфликты, основывающиеся на обвинении человека в нарушении главных социальных заповедей, была бы чем-то совершенно непостижимым. Взять двух людей с аристократическим акцентом, нарядить их в черные плащи, натянуть им на головы парики из конского волоса, вооружить их «талмудами» с правилами весом со взрослую свинью, стравить их в словесной перепалке перед стариком за шестьдесят в парике и свободной фиолетовой мантии, в то время как двенадцать выдернутых с улицы людей будут за всем этим наблюдать и пытаться разобраться, кто из двоих прав. Победитель не получает ничего. Проигравшего же запирают в бетонной коробке.

Для жителей Земли, которые не знакомы близко с британской системой уголовного права, подобный спектакль показался бы не менее странным. Таким образом, имеет смысл уже сейчас изучить его пристальнее. Прежде чем узнать о возможных сбоях в работе уголовного правосудия, нам следует сначала разобраться, как именно оно должно работать. Давайте же вернемся к той начальной сцене с участием мистера Таттла с огромными бицепсами и быстренько посмотрим, кто же присутствует в зале суда. Что именно там происходит? Как так получилось, что мы выбрали этот нарочито нелепый процесс в качестве нашего основного механизма наказания за преступления? Начнем с самого обвиняемого, сгорбившегося с каменным лицом на скамье подсудимых.

Обвиняемый

Мистер Таттл ударил своего соседа по лицу, когда у них случилось разногласие о границе между их участками, – подобное происходит повсеместно на протяжении всей человеческой истории, и в рамках текущего британского законодательства классифицируется как «нападение с причинением телесных повреждений». Его арестовали на основании заявления соседа, допросили в полицейском участке в присутствии солиситора, а когда в ходе полицейского расследования набралось достаточно доказательств, чтобы королевская уголовная прокуратура могла выдвинуть обвинения, они были выдвинуты. Так как он отказался признавать вину, его отдали под суд.

Разбирательства по обвинениям в подобных преступлениях проходят либо в мировом суде, либо в суде присяжных. Мы еще вернемся к различию между ними, однако в данном случае важно то, что мистер Таттл воспользовался своим правом предстать перед судом присяжных, состоящим из совершенно не заинтересованных людей, ровным счетом ничего не знавших о его деле до того, как переступили порог суда. Двенадцать присяжных будут наблюдать за процессом, вникать в предоставленные доказательства, вслушиваться в аргументы двух противоборствующих сторон – обвинения и защиты, – после чего удалятся, чтобы вынести свой вердикт по одному-единственному вопросу: могут ли они с уверенностью утверждать, что вина обвиняемого была в полной мере и без каких-либо сомнений доказана? В случае признания вины максимальным наказанием, предусмотренным государством, является определенный срок тюремного заключения, который в данном случае может составлять до пяти лет.

12 присяжных вникают в предоставленные доказательства, вслушиваются в аргументы двух сторон – после чего удаляются, чтобы вынести свой вердикт.

Как уже говорилось, данная процедура судебных разбирательств, хотя и вдолблена в нашем менталитете как сама собой разумеющаяся для уголовных преступлений, далеко не всегда является общепринятой (2). Как бы мы ни старались распространить нашу столь горячо ценимую форму состязательного правосудия, в котором государство выступает против обвиняемого, по всему миру, как правило, это происходило под дулом колониального мушкета, во многих других странах все происходит кардинально по-другому. Наиболее часто упоминаемым различием является грубое разделение на англо-американский состязательный процесс и континентальный, вдохновленный Наполеоном следственный процесс.

Если бы мистера Таттла судили, например, в Бельгии, то он бы оказался участником скорее следствия, чем состязания. Так как обвинения не особо серьезные, он бы попал под юрисдикцию среднего «звена» судебной системы, в которой расследованием зачастую руководит следственный судья, контролирующий сбор показаний полицейскими, он же затем оценивает найденные материалы в ходе главным образом бумажного судебного разбирательства. Роль адвоката мистера Таттла в допросе свидетелей обвинения была бы минимальна, а все вопросы бы задавались через судью. Не было бы никаких присяжных, и ему пришлось бы ждать окончательного решения судьи еще целый месяц после окончания суда (3).

Если бы его судили в Саудовской Аравии, то он оказался бы на закрытом суде, без адвоката, и ему бы предъявили обвинения в преступлении категории кисас (воздаяние равным) в соответствии с Шариатом, за которое судья мог назначить ему весьма неприятную форму физического наказания. Если бы жертве мистера Таттла не посчастливилось в ходе нападения потерять глаз, то суд постановил бы лишить глаза и мистера Таттла (4). С другой стороны, если бы речь шла об убийстве, за которое ему грозила бы смертная казнь, мистер Таттл мог бы избежать подобной участи, заплатив дийю – выкуп за убитого – родным жертвы (5).

В нашем же суде мистер Таттл мог бы избежать всего связанного с судебными разбирательствами стресса, попросту признав свою вину. Даже если бы против него не было никаких других доказательств, его признание в совершении уголовного преступления охотно было бы принято в английском суде. В Японии, однако, в случае отсутствия у суда убедительных подкрепляющих доказательств, статья 38 Конституции не дала бы вынести ему обвинительный приговор, даже если бы он дал полное чистосердечное признание (6).

Проще говоря, чтобы не вдаваться в полномасштабный сравнительный анализ по всем странам, привычная нам система правосудия является далеко не единственным способом разобраться с мистером Таттлом. Да даже в нашей стране в различные исторические эпохи его бы тоже судили несколько по-другому.

Во времена англосаксонской Англии понятия судебных разбирательств по факту уголовных обвинений на основании доказательств попросту не существовало. Вплоть до десятого века судов как таковых не было. Вместо этого потерпевшей стороне предлагалось уладить кровную месть с обвиняемыми путем уплаты виры – денежной компенсации. Начиная с середины шестого века король издавал законы, которые дополнялись местным законодательством. Когда саксонские короли стали проявлять все больше и больше интереса к обеспечению соблюдения закона, урегулирование определенных преступлений, таких как государственная измена, убийство и воровство, перестало проводиться во внесудебном порядке между заинтересованными сторонами и перешло под контроль короля. После наступления десятого века жителя, обвиненного в нарушении королевского закона или местных устоев, обвинитель приводил на собиравшийся ежемесячный общественный суд, и если его клятв оказывалось недостаточно, чтобы признать его невиновным, то степень вины устанавливалась в ходе так называемых судебных ордалий (разновидность Божьего суда, испытание огнем или водой).

Они представляли собой испытания либо горячей водой – мистеру Таттлу пришлось бы опустить свою руку в котел с кипящей водой, чтобы попытаться достать со дна камень, либо холодной водой, в ходе которого обвиняемого связывают и бросают в озеро. Если в первом случае его раны заживали в течение трех дней, либо, во втором, он тонул, то считалось, что Господь признал его невиновным, пускай слегка обожженным или утонувшим человеком. Если же обожженная ладонь спустя три дня по-прежнему выглядела немного окровавленной и облезлой, либо если он всплывал (как это бывало со многими обвиняемыми, так как метод их связывания создавал эффект плавучести), то считалось, будто тем самым Бог выносит обвинительный приговор.

После нормандского завоевания у мистера Таттла была бы возможность выбрать судебный поединок (на который, если судить по его внешнему виду, ему было бы весьма целесообразно соглашаться), устраиваемый между обвиняемым и обвинителем, либо их представителями, однако лишь в тринадцатом веке появилось нечто похожее на суд на основе доказательств, а не просто акт бессмысленного насилия. Вскоре мы к этому перейдем.

Тем временем, прежде чем закончить с обвиняемым, нам следует сказать пару слов о его судьбе в случае признания его (что почти неизбежно) виновным. Заключение на определенный срок в тюрьмах Ее Величества – самое суровое наказание, которое может быть назначено судом. Вместе с тем концепция наказания в виде лишения свободы является относительно современной. В англосаксонский и нормандский периоды приговоры представляли из себя такой ассортимент наказаний, как повешение, выбивание глаз, сдавливание яичек, вырезание носа и ушей (излюбленное наказание короля Кануда женщинам, совершившим супружескую измену), штрафы, компенсации и другие изощренные членовредительства. К моменту расцвета династии Плантагенетов и началу царствования Генриха II (1133–1189) наказания за многие преступления были стандартизированы и сводились к отсечению правой руки и стопы с последующим изгнанием из королевства (7).

В англосаксонский и нормандский периоды приговоры были такими: повешение, выбивание глаз, сдавливание яичек, вырезание носа и ушей, штрафы и другие изощрения.

Телесные увечья всевозможных чудовищных разновидностей сохранялись и во времена Тюдоров, они обычно заканчивались смертью. Публичные унижения, в том числе выставление у позорного столба и публичное бичевание, были распространенным наказанием за мелкие правонарушения вплоть до конца девятнадцатого века. Тем временем тюрьмы, которые начали строить еще в двенадцатом веке, использовались главным образом для содержания ожидающих суда заключенных, а также для ареста должников. С начала шестнадцатого века бродяг стали активно направлять в исправительные дома, где заключение сопровождалось каторжным трудом, однако лишь в начале девятнадцатого века тюремное заключение сменило казнь и ссылку в колонии в качестве предпочтительной меры наказания преступников. Хотя преступление мистера Таттла и не поставило бы его под угрозу оказаться в петле, наказание в виде повешения за убийство и государственную измену сохранялось вплоть до отмены смертной казни в 1965 году. В настоящее время суд вправе налагать всевозможные наказания помимо тюремного заключения, такие как общественные работы и принудительное участие в программе реабилитации алкоголиков, а также выплату денежной компенсации. Что в итоге и было назначено мистеру Таттлу в Англии двадцать первого века нашим, вероятно, лишь наполовину бодрствующим судьей, на которого нам, пожалуй, тоже стоит взглянуть поближе.

Судья

Если повернуть голову от мистера Таттла в сторону приподнятой скамьи позади него, то можно увидеть судью. Первое, что бросается в глаза – это отсутствие у нее молотка. Молотки в судах Англии и Уэльса не использовались никогда. Если вы хотите пробудить зануду в британском адвокате, то просто снабдите статью про судебные разбирательства стоковой фотографией молотка. Что у Ее чести судьи Керриган имеется, так это очаровательная черно-фиолетовая мантия с красным шарфом и коротким кудрявым париком из конского волоса – рабочая форма окружного судьи. Что у нее также есть, так это относительно непоколебимые взгляды на то, что собой представляет закон, руководствуясь которым она дает указания присяжным и выносит приговор, что, как мы с вами увидим, происходило подобным образом не всегда.

Молотки в судах Англии и Уэльса не использовались никогда.

Термин «окружной судья» восходит к делению на шесть административных округов – они же регионы, – на которые традиционно членились Англия и Уэльс: Северная, Северо-Восточная, Западная и Юго-Восточная Англия, Мидленд, а также Уэльс с Честером. Вплоть до 1166 года правосудие главным образом вершилось в Лондоне королем и его советниками, заседающими в Королевском суде в Вестминстере, в то время как в других частях страны этим заведовали более мелкие местные суды под председательством лордов или старост, применявших любые идиотские местечковые правила, какие только могли взбрести им в голову. Таким образом, судьба мистера Таттла могла бы сильно разниться в зависимости от места его проживания. Очевидно, что вследствие всего этого создавалась значительная противоречивость в исполнении правосудия по всей стране, так что во время знаменитой Кларендонской ассизы 1166 года Генрих II попытался ввести «общее право», применимое по всей стране, путем учреждения должности судей, которые должны были объезжать округа и заседать в собиравшихся на месте судах (тех самых «ассизах»), внедряя в них нововведенное общее право. Ключевой особенностью так называемой «традиции общего права» было то, что в случае обнаружения пробелов в законодательстве или возможности его двусмысленного толкования либо в случае необходимости разъяснений со стороны слушающих дело судей решение самого вышестоящего суда (на данный момент таковыми в Англии являются Высокий суд, Апелляционный суд и Верховный суд) имело статус императивного, и нижестоящие суды должны были ему подчиняться. Таким образом, если вы захотите разобраться с законодательством по какой-то отдельно взятой тематике, из самого свода законов вы сможете узнать лишь половину всей истории – вам также придется выяснить, как именно эти законы были истолкованы в ходе различных судебных прецедентов (8). В сфере уголовных дел постепенно выделилось три подразделения суда: наименее серьезные вопросы рассматривались не имевшими юридического образования мировыми судьями или магистратами (к которым мы еще вернемся); дела по преступлениям средней тяжести слушались на квартальных судебных сессиях, в которых магистраты председательствовали на суде присяжных; и, наконец, ассизы с участием профессиональных судей и присяжных предназначались для самых тяжелых правонарушений. В 1971 году был создан Королевский суд – уголовный суд присяжных, взявший на себя работу ассизов и квартальных судебных сессий, в результате чего наша система уголовного судопроизводства стала двухуровневой: уголовный суд присяжных и суд магистратов. На данный момент по всей стране существует порядка девяноста уголовных судов присяжных, самый знаменитый из которых заседает в Центральном уголовном суде в Лондоне. Изначально в качестве судей лично королем назначались рыцари, священнослужители, олдермены и лорды. К тринадцатому веку судебная система начинает приобретать более профессиональный характер, и адвокаты надевают мантии. На сегодняшний день практически все судьи являются бывшими практикующими солиситорами или барристерами, назначенными на свою должность в ходе независимого процесса отбора (Комиссия по назначению на должность судьи).

Когда Генрих II вступил на престол, на целую страну было восемнадцать судей. Сейчас их больше тридцати пяти тысяч (9), включая магистратов, районных судей, окружных судей, судей Высокого суда, судей Апелляционного и Верховного судов, а также всевозможных судей по совместительству и судей, специализирующихся на трибуналах.

Судья не имеет права выражать своего мнения относительно обстоятельств рассматриваемого дела.

Роль судьи в уголовном суде присяжных остается сугубо юридической. Он разъясняет присяжным содержание соответствующего закона, а присяжные применяют этот закон относительно установленных ими фактов. В случае признания обвиняемого виновным окончательный приговор выносит судья, однако все зависит от присяжных. Судья не имеет права выражать своего мнения относительно обстоятельств рассматриваемого дела, даже такого очевидного, как в случае с мистером Таттлом. Мы настолько бережно относимся к разделению функций, что каждый раз, когда адвокат изъявляет желание обсудить правовую норму во время заседания – например, обращается с просьбой спросить свидетелей об их прежних судимостях, – присяжных просят удалиться из зала суда, чтобы сказанное в процессе юридических споров между адвокатом и судьей никоим образом не могло повлиять на их решение.

Присяжные

Если мы повернем наши головы налево от судьи, то увидим две скамьи, на каждой из которых сидят по шесть человек, – это наши канонические присяжные. Присяжные по делу мистера Таттла, как и по любому другому делу, представляют собой разношерстную группу из двенадцати человек, каждый из которых был выбран случайным образом для осуществления правосудия. Как бы мы ни старались прочитать присяжных краешком глаза, однако толку от этого не больше, чем от гадания на кофейной гуще. Единственный верный завет барристера – остерегаться кивающего присяжного, так как именно улыбающийся и одобрительно покачивающий головой во время твоей заключительной речи присяжный и вынесет приговор, который в пух и прах разнесет твою аргументацию.

Для каждого дела, рассматриваемого в Королевском суде[5] (10), приглашаются двенадцать случайным образом отобранных граждан возрастом от восемнадцати до семидесяти пяти лет с целью выслушать все показания и имеющиеся доказательства и единогласно (либо, как это бывает в некоторых обстоятельствах, большинством голосов в соотношении не менее десяти к двум) решить, является ли обвиняемый виновным. Присяжным может стать каждый, у кого нет судимостей и тяжелых психических расстройств (11), и большинство из нас рано или поздно вызовут в суд в роли присяжного. Тем не менее, несмотря на свою бесспорную роль определяющего символа нашей системы правосудия, современный присяжный также является и результатом весьма длительного процесса эволюции.

Присяжным может стать каждый, у кого нет судимостей и тяжелых психических расстройств.

Закладывая фундамент общего права, Генрих II приблизительно в то же время также стал продвигать идею решения земельных споров двенадцатью присяжными, а в 1166 году привлек их и в уголовную сферу в виде «большой» или «представляющей» следственной коллегии присяжных. Несмотря на такое же название, функции этих присяжных значительно расходились с возлагаемыми на современных присяжных: они больше занимались следственной, чем судебной деятельностью. Каждый раз, когда судья заезжал в округ, чтобы стать председателем созванного на месте суда, из местных жителей вызывались двенадцать свободных мужчин, которых обязывали сообщать под присягой о любых правонарушениях (речь шла в первую очередь о таких тяжелых серьезных преступлениях, как убийство, разбой и хищение), про которые им было известно либо по поводу которых у них были подозрения. Ткнув своим пальцем и представив инкриминирующие доказательства, большая коллегия присяжных-стукачей после этого умывала руки, и рукава закатывал сам Бог, чтобы опуститься до тех самых судебных ордалий (ну или Божьего суда). Так продолжалось до 1215 года, когда Папа Римский Иннокентий III вместе с четвертым Латеранским собором с запозданием осознал сомнительную праведность судебных ордалий и запретил священнослужителям их проводить. Вместо этого местных жителей, которым, скорее всего, были известны обстоятельства преступления, привлекали в качестве следственной группы для выявления фактов, которая собиралась на суде, делилась своими знаниями и определяла степень вины. В этой модели «большая» коллегия присяжных, со временем разросшаяся до двадцати трех человек, по-прежнему отвечала за «представление» обвиняемого – они должны были согласиться с тем, что ему действительно нужно отвечать на выдвинутые обвинения, – в то время как показания в суде заслушивала «малая» коллегия присяжных из двенадцати человек. Концепция большой коллегии присяжных, выступающей в роли фильтра, определяющего, должен ли человек представать перед судом или нет, изжила себя в Англии и Уэльсе в 1933 году (12) (хотя в тех же США она все еще сохраняется в уголовном судопроизводстве); однако двенадцать присяжных до сих пор остаются краеугольным камнем нашего права. Изначально привлекаемые и для разрешения гражданских споров, в настоящее время присяжные остались, за очень редкими исключениями, лишь в уголовных судах. Характер коллегии присяжных на протяжении веков трансформировался из гогочущего сборища пуаро местного разлива, которые, как ожидалось, должны были быть лично знакомы с обстоятельствами рассматриваемых ими обвинений, до совершенно незаинтересованной и беспристрастной группы посторонних людей, выслушивающих данные свидетелями под присягой показания. В отличие от порядков тринадцатого века, современным присяжным категорически запрещается проводить какие-либо расследования или заранее что-либо знать про стороны рассматриваемого ими уголовного дела. Никто из этих двенадцати не знал мистера Таттла, равно как они не знали – до начала суда, во всяком случае, – о том, насколько сильно он негодовал по поводу вторжения на его участок соседской плакучей ивы. Будучи присяжным, днями ожидающим своего часа за кулисами, вызываемым в суд спустя несколько часов после своего прихода и снова гонимым прочь каждый раз, когда адвокат встает, чтобы выпалить: «Ваша честь, возник правовой вопрос», – запросто можно почувствовать себя какой-то запасной деталью. Может сложиться впечатление, что присяжные являются наименее важными людьми в зале суда, а не играющими центральную роль во всем судебном процессе, так что, пожалуй, имеет смысл задуматься на мгновение о том, почему мы до сих пор так упорно цепляемся за идеал присяжных.

Присяжным запрещено заранее что-либо узнавать и интересоваться про стороны уголовного дела.

Первым предлагаемым объяснением обычно является независимость присяжных от государства. В качестве заложения основы этому частенько упоминается подписание Великой хартии вольностей в 1215 году. Этот самый известный и ключевой момент в истории права Англии и Уэльса знаменовал собой разрешение давних споров между королем Иоанном I и кучкой мятежных баронов, замышлявших свержение монарха. Чтобы наконец с ними договориться, король был вынужден согласиться отказаться от всевластия монархов и связать себя общим законом. Из шестидесяти трех параграфов, изначально принятых в данном соглашении, современные люди наиболее знакомы с двумя – тридцать девятым и сороковым:

Ни один свободный человек не будет арестован, или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору равных его и по закону страны. Никому не будем продавать права и справедливости, никому не будем отказывать в них или замедлять их. (Перевод Д.М. Петрушевского.)

В рассказах про Великую хартию вольностей в популярной литературе обычно умалчивается о том факте, что через три месяца после ее подписания обе стороны отреклись от предписываемых ей обязательств, и король убедил Папу Римского Иннокентия III и вовсе аннулировать соглашение. Лишь на следующий год, после смерти Иоанна I и вступления на престол его наследника Генриха III, Великая хартия вольностей была переиздана в виде истинного признания королевской династией прав народа, и тем самым были посеяны семена демократии, правового государства и свободы слова. Итак, в тридцать девятом и сороковом параграфах мы с вами видим заложение основы для суда присяжных, или «законного приговора равных его». На самом же деле бароны так настаивали на этих пунктах по той простой причине, что внедрение своих людей в судебный процесс могло значительно повысить их шансы в будущих земельных спорах с королем. Тем не менее подобные корыстные намерения не должны преуменьшать их итоговой заслуги: в противостоянии с государством включение в судебный процесс независимых лиц, никак с государством не связанных, было жизненно необходимой защитой от возможной тирании. Что и было доказано последующими уголовными процессами. Насколько бы ни была на первый взгляд убедительной версия обвинения, если присяжным казалось, будто что-то не совсем так – если сторона обвинения вела себя чересчур напористо или требовала несоразмерно жестокого наказания, либо если присяжные не разделяли явную веру судьи в добросовестность свидетелей обвинения, – никто не мог им запретить оправдать обвиняемого. Таков был урок, извлеченный из знаменитого судебного разбирательства 1670 года в Центральном уголовном суде Лондона по делу двух квакеров, Уильяма Пенна и Уильяма Мида, обвиняемых в «незаконном и буйном» проповедовании на улице. Когда мятежная коллегия присяжных под предводительством мужчины по имени Эдвард Бушель отказалась вынести обвинительный приговор вопреки крайне убедительным доводам обвинения, судья отреагировал на это следующими словами:

– Джентльмены, вы не будете отпущены, пока не вынесете вердикт, нужный суду. Вас запрут без еды, питья, огня и табака; ваше поведение является оскорбительным для суда; вы либо, да поможет вам Бог, вынесете приговор, либо будете голодать (13).

Любой современный присяжный, вынужденный часами выслушивать бесконечные скучные показания свидетелей в страдальческом ожидании положенного по закону перекура, вне всякого сомнения, им посочувствует. Когда лишенные огня и табака присяжные были помещены под стражу за неуважение к суду, Бушель обратился к Верховному судье Джону Вону, который постановил, что присяжные не могут быть наказаны за вынесенный по совести оправдательный приговор, тем самым окончательно утвердив священную репутацию присяжных в качестве оплота личных свобод. Хотя присяжные и должны руководствоваться указаниями судьи относительно закона и его истолкования, приговор целиком и полностью находится во власти двенадцати разгневанных мирян (отсылка на «12 разгневанных мужчин»). (14). В восемнадцатом веке многие присяжные боролись с широко распространенной тогда смертной казнью, совершая так называемое «благочестивое лжесвидетельство» и целенаправленно вынося такой вердикт, который бы уберег обвиняемого от смертного приговора (так, например, они занижали ценность похищенного, чтобы кража перестала подходить под категорию преступления, за которое грозит смертная казнь) (15). Цитируя знаменитые слова Лорда Девлина: «Суд присяжных – это больше, чем инструмент правосудия, больше, чем один из столпов конституции: это лампа, своим свечением показывающая, что свобода все еще жива» (16).

Вторым по популярности обоснованием необходимости суда присяжных является воззвание к демократии. Привлечение жизненного опыта и столь горячо любимого «здравого смысла» двенадцати обычных людей с целью установления фактов важно не только для разрешения юридических споров по существу (например, чей свидетель лжет), но также и для ответа на вопросы современной морали. Если уголовное право устанавливает рамки поведения людей по отношению друг к другу, то демократия совершенно уместно требует того, чтобы интерпретация этих рамок получала общественное одобрение. Так, например, ключевым «ингредиентом» доказательства правонарушения в рамках закона о краже является недобросовестность, правовой критерий для которой требует, чтобы поведение обвиняемого было недобросовестным «в соответствии с обычными стандартами здравомыслящих и добросовестных людей», а также чтобы обвиняемый знал, что его действия в соответствии с данными стандартами являются недобросовестными (17). Таким образом, используя свой жизненный опыт и свои жизненные ценности, присяжные первым делом отвечают на вопрос морали – в чем именно тут заключается недобросовестность? – а затем и на вопрос факта – знал ли вор, что поступает недобросовестно? Так, ключевой вопрос одного дела, которое я вел в начале своей карьеры, заключался в том, были ли действия молодого косметолога по имени Шантель, подобравшей оброненный кем-то в супермаркете мобильный телефон, а затем попытавшейся продать его в пабе, недобросовестными. Выпучив глаза, она настаивала на том, что ничего недобросовестного в ее действиях не было: мол, что упало – то пропало. Присяжные с ней не согласились – в соответствии с высокими стандартами жителей Бристоля ее поступок был откровенно недобросовестным, и по ее мало впечатляющим ответам во время перекрестного допроса было понятно, что и сама Шантель это прекрасно знала.

Присяжных запрещено спрашивать про вердикт и их позицию.

Дело мистера Таттла служит еще одним наглядным примером. Он заявляет, будто применил уместную силу в целях самообороны. Если бы присяжные поверили, будто слепой потерпевший действительно напал на огромного мистера Таттла, то им пришлось бы также решить, были ли ответные действия мистера Таттла – два удара в лицо с последующим толчком в грудь – «уместной» реакцией в обстоятельствах дела, каковой ее искренне считал сам мистер Таттл. Решать, что в данном случае можно считать «уместным», целиком и полностью предоставляется присяжным. Вышло так, что присяжные либо и вовсе не поверили его версии событий, либо поверили, однако приняли решение, что он превысил допустимые меры самообороны против слепого соперника. Мы никогда не узнаем, к какому из двух заключений они пришли, – не только запрещается задавать присяжным вопросы про вынесенный вердикт, но и просить их объяснить свою позицию. Когда они заканчивают обсуждение и возвращаются в зал суда, где секретарь спрашивает о вынесенном ими вердикте, обвиняемый слышит из уст старшины присяжных лишь состоящий из одного или двух слов приговор, который решает его судьбу.

Разумеется, присяжные могут вынести свой вердикт, лишь выслушав показания различных людей, ставших свидетелями инкриминируемого преступления.

Свидетели

Напротив присяжных стоит свидетельская трибуна. Каждый свидетель, включая мистера Таттла, если он того сам пожелает, должен встать за трибуну, принять присягу – то есть дать клятву говорить только правду – и предоставить устные показания в виде ответов на задаваемые адвокатами обеих сторон вопросы. Первыми выступают свидетели обвинения. Опрос свидетеля проводится главным образом адвокатом обвинения, который задает ему открытые вопросы с целью получения показаний, после чего защита подвергает свидетеля перекрестному допросу в виде серии коротких закрытых вопросов (то есть подразумевающих только ответ «да» или «нет») с целью разбить аргументацию обвинения и подвести свидетеля к желаемому ответу. Стороне обвинения разрешается задавать краткие повторные уточняющие вопросы. Когда приходит время выступать свидетелям защиты, адвокаты меняются ролями. За эту небольшую деревянную трибуну встают люди всех мастей. Если одни свидетели являются прирожденными ораторами, то другим судье с нарастающим нетерпением в голосе приходится напоминать о том, чтобы говорить достаточно громко, тогда присяжные их услышат. Некоторые так и пленят своей искренностью; один мужчина, которому я устраивал перекрестный допрос, перед ответом на каждый мой вопрос поглядывал на кого-то в зале. Когда, на радость присяжным, я спросил у него, почему он то и дело смотрит налево, прежде чем дать ответ, и не подсказывает ли ему там кто-то, что именно отвечать, он непроизвольно вызвал смех присяжных, машинально скользнув глазами налево, а затем ответив: «Нет». Если не считать исключений, таких как потерпевших по делу о сексуальном насилии, которым судья может дать разрешение давать показания по видеосвязи, находясь при этом за пределами зала суда, все личные показания в суде звучат именно со свидетельской трибуны. Показания свидетелей, не противоречащие каким-либо другим, могут быть записаны полицией и зачитаны в письменной форме перед присяжными, тем самым избавив их от мороки тащиться в суд. Основные же показания обязательно даются лично. Они часто дополняются вещественными доказательствами, такими как документы и фотографии, и стороны могут предоставить список «согласованных обстоятельств дела», на фоне которых оно и будет рассматриваться, однако визитной карточкой уголовных судов является именно традиция устных показаний.

Мы придаем устным показаниям настолько большое значение, что одних только их может быть достаточно для доказательства чьей-то вины.

Считается, что устные свидетельские показания по своей природе перевешивают письменные. Идея в том, что наличие живого, дышащего и потеющего свидетеля, стоящего всего в нескольких метрах от присяжных и своими словами рассказывающего о том, что он лично видел или слышал, позволяет им как можно лучше к этому свидетелю приглядеться. Гораздо проще приукрасить, соврать или допустить ошибку в письменных показаниях; когда же каждое слово, слетающее с твоих губ, разбирается по кирпичикам, то гораздо проще – во всяком случае, в теории – выявить противоречия и недосказанность.

Мы придаем устным показаниям настолько большую значимость, что одних только их может быть достаточно для доказательства чьей-то вины. В отличие от Шотландии, где правило «подкрепления» требует предоставления присяжным двух независимых источников доказательств, достаточных для вынесения обвинительного заключения, слов одного-единственного свидетеля у нас будет достаточно (за исключением, что любопытно, дел по обвинениям в лжесвидетельстве и превышении скорости). Зачастую обвиняемые жалуются на то, что против них «отсутствуют доказательства». На самом же деле они обычно имеют в виду, что отсутствуют доказательства, подкрепляющие слова свидетеля. Отдельный устный рассказ под присягой сам по себе уже является доказательством, и если присяжные поверят в его правдивость и точность, то он способен сыграть решающую роль. Следует подчеркнуть, что все данные под присягой показания, будь то свидетелей обвинения, самого обвиняемого или свидетелей защиты, имеют одинаковую силу: показания подзащитного и его свидетелей не обесцениваются из-за самого факта наличия в его адрес обвинений (хотя они и могут обесцениться после того, как были разнесены в пух и прах во время перекрестного допроса) (18).

Королевская уголовная прокуратура

На длинной скамье прямо передо мной сидит Меган – сотрудник Королевской уголовной прокуратуры, представляющая в суде орган обвинительной власти и наставляющая меня, как их адвоката, засадить мистера Таттла. В былые времена для этого выделялся юрист, однако постоянные сокращения бюджета привели к тому, что теперь один административный работник занимается несколькими залами суда и вынужден постоянно носиться туда-сюда, удовлетворяя потребности многочисленных барристеров и судей.

Уголовная прокуратура появилась относительно недавно. Вплоть до 1880 года должности государственного обвинителя попросту не существовало: пострадавший от уголовного преступления, желая добиться справедливости, был вынужден либо заплатить адвокатам, либо представлять сторону обвинения по своему делу в суде самостоятельно, за исключением самых серьезных случаев, которые уголовный суд брал на себя (19). В период между 1880 и 1986 годами государство взяло обвинение под свой контроль, и практически все решения принимались местной следственной полицией. Тем не менее отсутствие национальных стандартов и череда случаев закрытия судьями слабо выстроенных дел заставили задуматься о том, лучше ли всего подходят офицеры полиции для вынесения справедливых и беспристрастных решений по поводу того, нужно ли столь тщательно расследованные и выстроенные ими дела предавать суду или же лучше их закрыть. Итак, 106 лет и две Королевские комиссии спустя (20) закон о преследовании правонарушений 1985 года подарил нам Королевскую уголовную прокуратуру – самостоятельный орган под руководством генерального прокурора с представительствами по всем географическим регионам, задачей которого было предоставлять полиции квалифицированное юридическое мнение, а также принимать решение по поводу предъявления обвинений по всем уголовным делам, за исключением самых мелких и однозначных правонарушений, которые можно было всецело доверить полиции. В теории это должно было привести к стандартизации процесса принятия решений о предъявлении обвинений, повысить качество принимаемых решений и гарантировать полную и убедительную подготовку дела обвинением к суду. Вскоре мы с вами подробно изучим, чем столь благородные намерения обернулись на практике.

Солиситор

Следом за сотрудником уголовной прокуратуры на той же самой скамье сидит, возвышаясь перед мистером Раллингсом, молодой человек в костюме в тонкую полоску и очках, с легкой щетиной и делает какие-то записи. Это солиситор мистера Таттла. В большинстве дел, рассматриваемых уголовным судом присяжных, у обвиняемого имеется солиситор, ответственный за сопровождение судебного процесса, – если в очень общих чертах, то он отвечает за подготовку к судебным разбирательствам, организационные вопросы и защиту интересов обвиняемого, – в то время как барристер, проинструктированный солиситором, высказывает свое профессиональное мнение и представляет дело в суде. В качестве аналогии, пускай и несколько натянутой, можно привести отношения между терапевтом и хирургом. Солиситоры с радостью бы с такой аналогией согласились, если бы именно терапевт ставил диагноз, руководил всеми действиями хирурга, а потом молча и сдержанно сидел, слушая, как хирург хвастается перед пациентом, что его навыки спасли ему жизнь. Подобное разделение существует еще с четырнадцатого века, когда адвокатов стали разделять на две категории: закулисных «стряпчих» и выступающих в суде адвокатов «ходатаев». Современные барристеры, пользуясь своим полным «правом участия», могут свободно участвовать в любых судах, от магистратского (он же мировой) до Верховного. Солиситорам же разрешается появляться лишь в «нижестоящих судах», как они (не с целью кого-либо унизить) называются – магистратских судах и судах графства, – пока они не пройдут специализированное обучение и не получат квалификацию «солиситоров-адвокатов».

Солиситор отвечает за подготовку к судебным разбирательствам, организационные вопросы и защиту интересов обвиняемого.

Важность роли хорошего солиситора по уголовным делам сложно преувеличить. Не только потому, что их вера в мои скудные способности оплачивает мою ипотеку, но также и потому, что они, в отличие от отстраненного барристера, который редко когда будет разговаривать с вами напрямую, разве что на «совещаниях» в их кабинете, проводимых с целью запугивания, на которых вы будете сидеть за антикварным столом, потягивая ассамский чай из чашек из костяного фарфора, принимают самое активное участие на каждом этапе уголовного процесса. Именно солиситор будет сидеть на корточках в зловонной камере полицейского участка после вашего ареста, рассказывая вам про ваши права, про суть и тяжесть выдвинутых против вас обвинений, а также давая советы по поводу предстоящего допроса полицейскими, во время которого он будет покорно сидеть рядом, отбиваясь от всех их каверзных вопросов. После официального предъявления обвинений именно солиситор чаще всего будет представлять ваши интересы во время вашего первого появления перед магистратами, давая вам советы относительно ваших показаний, подходящего заявления, а также выбора между магистратским судом или судом присяжных. В случае, если дело рассматривается уголовным судом присяжных, они берут на себя тяжелую работу по сбору доказательств в пользу невиновности: записывают показания свидетелей, ведут дознания, запрашивают подлежащие разглашению опровергающие материалы в уголовной прокуратуре. Они указывают эксперту поставить под сомнение неоднозначные результаты судебной ДНК-экспертизы, подготавливают всевозможные административные документы, требуемые судом, а также делают все возможное, чтобы вы не испытывали недостатка в личном общении с ними, будь то в их кабинетах или в одной из целительных следственных тюрем Ее Величества. Они анализируют имеющиеся показания и вещественные доказательства и разрабатывают стратегию и тактику ведения дела с барристером либо, в случае рассмотрения дела магистратским судом, сами полностью выполняют роль адвоката защиты во время разбирательства. В уголовном суде присяжных лучшие солиситоры присутствуют на протяжении всех заседаний, обеспечивая моральное и профессиональное сопровождение обвиняемому и его барристеру. Они помогут вам забрать свои вещи из полицейского участка в случае оправдательного приговора и будут навещать вас в тюрьме, давая советы по поводу подачи апелляции, если вы будете осуждены.

Смысл существования хорошего солиситора – защищать вас от безжалостных ударов косы обвинения.

Хороший солиситор будет первым и последним человеком, с которым вы будете иметь дело, он будет доступен для вас двадцать четыре часа в сутки, ведь сам смысл его существования – это защищать вас от безжалостных ударов косы обвинения.

Барристер

Барристеры – это я и мистер Раллинг, стоящие в зале суда и ведущие чересчур вежливую и формальную беседу с судьей. Наша задача заключается в том, чтобы как можно более убедительно обосновать позицию наших клиентов путем представления доказательств, ведения споров относительно применяемой правовой нормы, опрашивания свидетелей и уверения присяжных в достоверности нашей аргументации громкими речами. Такова суть уголовного процесса в состязательной системе правосудия.

Для многих наша фактическая работа окутана пеленой тайны. Частично из-за того, что для большинства людей знакомство с адвокатами будет ограничено гражданскими, а не уголовными делами. В самых общих чертах гражданское право охватывает широкий спектр юридических услуг, начиная от оформления актов передачи прав собственности при покупке или продаже недвижимости, составления завещаний и их утверждения, и заканчивая различными судебными тяжбами, такими как иски о возмещении личного ущерба, споры по контракту, дела в рамках трудового права, разводы и хозяйственные споры. Если ваше знакомство с системой правосудия ограничивалось только подобными вопросами, то ваше представление об устройстве загадочного мира уголовного правосудия будет неизбежно состряпано из чужих рассказов, телепередач и собственных догадок. Невежество общественности также может объясняться тем, что люди взаимодействуют с барристером не напрямую, а через солиситора – таким образом, большинство контактов осуществляется удаленно (21). Самая большая вина за то, что люди не знают, чем именно мы занимаемся, лежит на нас самих. Мы проскальзываем мимо, уверенные, что наше профессиональное наследие придает нам достаточно очевидную важность, не требующую представления, и, как результат, мало кто из обывателей что-либо про нас знает. Никому не нужно лезть в учебник, чтобы узнать разницу между терапевтом и хирургом. Стоит же попросить среднестатистического присяжного разъяснить обязанности различных должностей, названия которых можно услышать в суде, и большинство неминуемо запутается в водовороте барристеров, солиситоров, адвокатов, правозащитников, уполномоченных, юристов и их помощников, пробормотав в итоге какую-нибудь бессвязную фразу, непременно заканчивающуюся словом «Рампол». (Речь все про тот же сериал «Судья Рампол», о котором уже упоминалось ранее.)

В контексте уголовного права наша система состязательного правосудия натравливает государство на обвиняемого. Финансируемая государством прокуратура (чаще всего – Королевская уголовная прокуратура) дает одному из барристеров указание выступить в качестве обвинителя подозреваемого в уголовном преступлении и убедить присяжных, что на основе имеющихся доказательств вина подсудимого не вызывает каких-либо сомнений. Ведущий дело барристер будет консультировать прокуратуру относительно необходимых доказательств, а также по любым возникающим сложным вопросам юридического характера, после чего представит позицию обвинения в суде. Защищать обвиняемого будет не менее (в теории) компетентный адвокат, получивший указания солиситора защиты, который будет давать обвиняемому рекомендации относительно имеющихся против него доказательств и – в случае, если клиент откажется признать вину – будет бороться за то, чтобы законодательство было применено в пользу его клиента, вести перекрестный допрос свидетелей обвинения и всячески пытаться убедить присяжных в несостоятельности позиции обвинения. В случае признания клиентом вины или его осуждения барристер защиты будет просить у судьи смягчения приговора.

Из 15 000 барристеров в Англии и Уэльсе порядка 4000 занимаются уголовными делами, играя одну из этих двух диаметрально противоположных ролей в уголовном суде присяжных (а иногда и в магистратских судах) по всей стране. Большинство из нас самостоятельно заняты; эдакие наемные убийцы, которых профессиональная этика обязывает следовать «правилу стоянки такси» и браться за первое попавшееся дело, независимо от его значимости или нашего личного отношения к участвующим в нем сторонам или затрагиваемым ими принципам. В уголовном праве это приводит к тому, что большинство барристеров выступают как на стороне защиты, так и на стороне обвинения (разумеется, не одновременно в одном деле). Причем лично я всегда был убежден, что работать поочередно то там, то там полезно и для души. Это усиливает твою независимость. Оттачивает твою объективность и беспристрастность. А еще это помогает в каждом конкретном случае лучше понимать своего противника.

Что касается причин, по которым выпускник юридической школы выбирает красную таблетку с надписью «Барристер», то у каждого из нас есть заранее заготовленные ответы на данный вопрос, без дела собирающие пыль со временем наших собеседований перед началом стажировки. Жажда справедливости. Страсть к адвокатской деятельности. Потребность помогать беззащитным, давать голос его не имеющим, а также улучшать «неулучшаемое» (если вам покажется, что последняя фраза особенно нелепая и отталкивающая, то вы будете правы, однако – хотите верьте, хотите нет – во время моего первого собеседования я действительно полагал, что она звучит впечатляюще). Подобные чувства по своей сути являются одновременно и искренними и необходимыми. Вместе с тем большинство соискателей слишком робкие, чтобы признать основную мотивацию, которая приводит людей в адвокатуру, – жажда внимания, отчаянная потребность занимать центральное место в кульминационных сценах человеческих жизней. Сочетание пресыщенного тщеславия и спрятанного за показным безразличием искреннего стремления помогать людям свойственно большинству работников уголовного права.

Адвокаты – это «наемные убийцы», которые следуют «правилу стоянки такси» и берутся за первое попавшееся дело, независимо от его значимости.

Вплоть до восемнадцатого века, однако, у мистера Таттла не было бы преимущества в лице адвоката, убеждающего в его невиновности присяжных (22). Несмотря на то что эта профессия появилась в правосудии еще в 1275 году (23), вплоть до 1700-х годов попросту не было принято марать нас уголовным процессом, и деятельность всех адвокатов-ходатаев ограничивалась рамками гражданского права. Вместо этого в ходе так называемого «процесса-препирательства», появившегося в шестнадцатом веке, между собой стравливались в словесной перепалке, словно вдохновленной современным телевидением, предполагаемый потерпевший, полностью представлявший сторону обвинения, и обвиняемый, в то время как присяжные выносили свой вердикт, оценивая зачастую неточные ответы обвиняемого на доводы потерпевшего. В подобной словесной потасовке мог участвовать любой – ни о каком доказательном праве и ни о каких адвокатах не было и речи.

Мотивация, которая приводит людей в адвокатуру, – жажда внимания, потребность занимать центральное место в кульминационных сценах человеческих жизней.

Барристеры начали просачиваться в уголовные суды ближе к началу восемнадцатого века, когда Королевский суд, вплоть до этого занимавшийся уголовным преследованием от имени короля, при этом, однако, перекладывая всю грязную работу на потерпевших, решил поручать адвокатам подготовку и представление дел в суде. Вместе с тем судьи долгое время сопротивлялись тому, чтобы и обвиняемого в суде представлял профессиональный адвокат. Аргументировали они это своей обеспокоенностью интересами самого обвиняемого, который, как утверждалось, более твердо отстаивал перед судом свои собственные свидетельские показания, чем какой-то чванливый зануда, выступающий от его имени. Заявлялось, что интересы обвиняемого могут быть в полной мере защищены судьей, являвшимся гарантией честного проведения судебного процесса. «Недостатки» представления интересов обвиняемого казались настолько очевидными, что к началу семнадцатого века – хотя адвокаты защиты то и дело получали разрешение выступать на стороне людей, обвиненных в мелких правонарушениях, – судьи продолжали настаивать, чтобы в случае разбирательств по делам о тяжелых преступлениях, связанных со смертями и увечьями, адвокаты защиты в зал суда не пускались исключительно в интересах самого подсудимого. Циники той эпохи предполагали, что запрет на участие адвокатов защиты был нужен попросту для того, чтобы неуклюжему, беззащитному подсудимому было проще ненароком признать свою вину. Не было попросту никакого смысла позволять адвокатам отвлекать присяжных, когда так просто извлечь «истину» из обвиняемого, не представленного адвокатом.

В 1791 году знаменитый адвокат того времени Уильям Гарроу строго сказал судье, что «каждый человек считается невиновным, пока его вина не будет доказана».

В некоторой степени судьи были действительно правы. После того как в 1696 году был издан закон о государственной измене, гарантировавший обвиняемым в измене лицам защиту в суде адвокатом, дверь приоткрылась, и, поддаваясь мольбам юристов, судьи постепенно все больше расширяли их права выступать на стороне защиты и в других, более серьезных делах, пока наконец к концу восемнадцатого века адвокаты защиты в уголовных судах не стали нормой. Всеобщие опасения сбылись, и они восстали против установившегося порядка осуждения еретиков. Поначалу роль барристера была строго ограничена: он (барристерами исторически работали только мужчины, пока в 1922 году Хелен Нормантон не пробила стеклянный потолок) мог заниматься исключительно правовыми вопросами. А еще у него было право вести перекрестный допрос свидетелей обвинения. Ему было запрещено принимать участие в представлении доказательств защиты, а также не позволялось обращаться напрямую к присяжным. Идея заключалась в том, что подсудимые будут вынуждены и дальше самостоятельно выступать в свою защиту и правда будет неизбежно всплывать. Неизбежно адвокаты начали расширять горизонты своих возможностей. Вопросы факта хитроумно представлялись вопросами права. Во время перекрестного допроса они умудрялись косвенно обращаться к присяжным. Некоторые из них с целью спасти своих подзащитных прибегали к мысленному – а то и самому что ни на есть настоящему – обману. Самым же главным было то, что именно благодаря их изобретательной аргументации суды были вынуждены пойти по пути развития доказательного права – так, например, появился закон против наговоров (прежде слова, сказанные вне суда, могли использоваться в качестве доказательств на суде), призванный защитить подсудимого от приговора на основе неподтвержденных слухов.

В 1791 году в ходе одного судебного разбирательства в Центральном уголовном суде Лондона знаменитый барристер того времени Уильям Гарроу строго сказал судье, что «каждый человек считается невиновным, пока его вина не будет доказана». Это был первый случай официальной формулировки того, что в 1935 году было названо Апелляционным судом «золотой нитью», проходящей по паутине английского уголовного права (24) – презумпции невиновности и бремени доказывания. Применение этих принципов на практике – необходимости доказательства стороной обвинения того, что вина подсудимого не вызывает каких-либо сомнений, – без всякого сомнения, является (о чем вы услышите в каждой заключительной речи адвокатов защиты перед присяжными) величайшей защитой, предлагаемой нашей системой. Никто не может быть лишен свободы на основании догадок и предположений.

Закон о суде за уголовные преступления 1836 года дал право всем подсудимым по уголовным делам на представление их интересов в суде адвокатом защиты, наделив его правом обращаться к присяжным по поводу вопросов факта, которое всегда было у стороны обвинения. Это был последний кусочек пазла. Пускай и с опозданием, но мы все-таки к этому пришли. Препирательства на основании жалоб уступили дорогу состязательному праву под предводительством адвокатов.

Мы не судим. Мы не знаем правды в ситуации наших клиентов. Все, что мы можем – это давать нашим подзащитным советы и покорно излагать суду их позицию.

Стоит сказать, что наша профессиональная этика со времен девятнадцатого века претерпела значительные изменения к лучшему. Многие современные люди могут полагать, будто опубликованное в 1844 году в газете Law Times знаменитое обвинение в том, что «Адвокат Центрального уголовного суда Лондона – это синоним бесчестия», по-прежнему к нам применимо, да и СМИ вместе с поп-культурой всячески потворствуют поддержанию образа адвоката защиты, готового преступить любые моральные или правовые нормы, лишь бы добиться оправдания своего клиента, чья вина ему достоверно известна. На самом же деле наши профессиональные обязательства строго прописаны. Адвокатский кодекс возлагает на барристеров обязанность «бесстрашно отстаивать всеми уместными и законными средствами интересы своего клиента, невзирая на собственные интересы, а также какие-либо последствия для него или любого другого человека»; однако ключевыми словами здесь являются «уместными и законными». Наш первоочередной долг – перед судом. Мы не можем ввести суд в заблуждение, сказав нечто, заведомо являющееся неправдой. Так, например, если мой клиент говорит мне, что украл яблоко с чужого дерева, я не могу встать и сказать присяжным, что он этого не делал либо что заставший его за этим свидетель лжет. Если же он будет настаивать, несмотря на убедительные показания двух сотен свидетелей, находившихся во фруктовом саду, в своей невиновности, то мне придется отмести все свои сомнения в правдивости его истории, надеть свой парик и приготовиться к поединку. Мы не судим. Мы не знаем правды в ситуации наших клиентов, и не нам делать по этому поводу догадки. Все, что мы можем, – это давать нашим подзащитным советы и покорно излагать суду их позицию, даже когда – как в случае с мистером Таттлом – никаких сомнений в виновности нашего клиента, казалось бы, быть не может.

Это всячески благоприятствует основной отличительной особенности адвокатского сословия – нашей независимости. Большинство барристеров уголовного права – самостоятельно занятые специалисты, ведущие свою практику из объединенных офисов – так называемых адвокатских «контор», которые в пятнадцатом веке изначально располагались в Лондонских судебных иннах, однако теперь разбросаны по всей стране. Судебными иннами – Линскольнс-Инн, Иннер-Тэмпл, Миддл-Тэмпл и Грейс-Инн – называются наши профессиональные ассоциации. Каждый барристер должен принадлежать к одной из них, и именно на проводимых в иннах церемониях выпускники юридических школ принимаются в адвокатуру. Расположенные в самом сердце Лондона и простирающиеся вдоль западной границы Лондонского Сити, от улицы Холборн до района Темпл, эти инны непосвященному, пожалуй, лучше всего было бы описать как нечто среднее между Оксфордом с Кембриджем и Хогвартсом. Высокие сводчатые залы в готическом стиле, библиотеки и часовни, занимающие акры чудесно озелененных площадей, из монополистов по обучению и размещению барристеров постепенно превратились в место для повышения квалификации и более мягкого контроля профессиональной дисциплины. Ну и, конечно же, для обеда, который играет немаловажную роль, потому что – хотите верьте, хотите нет, – чтобы получить звание барристера в нашей стране, каждый выпускник, проходящий обучение на практических учебных курсах адвоката (стоимостью по двадцать тысяч фунтов каждый), в соответствии с текущими правилами должен посещать свой судебный Инн и отобедать в нем двенадцать раз. И это не шутка. В соответствии с одним из основополагающих требований для членства в старейшей адвокатской организации в нашей стране человек, вынужденный взять у банка в долг тридцать две тысячи фунтов (с учетом процентов) (25), должен двенадцать раз употребить блюда высокой кухни, на которые государство выделяет щедрые субсидии (26). А люди еще говорят, что мы оторваны от современного мира.

Адвокаты отличаются своей независимостью, большая их часть – самозанятые специалисты.

К каждой конторе может принадлежать от полдюжины до нескольких сотен самостоятельно занятых барристеров, и они призваны помогать отдельным специалистам делиться друг с другом знаниями, опытом, а также издержками, такими как арендная плата и оплата услуг персонала, самыми важными из которого являются клерки. Они наши сутенеры: заполучают для адвокатской конторы работу, заигрывают с солиситорами и назначают клиентам барристеров, следя за тем, чтобы никто не оставался без работы и все дела были покрыты. Такая система адвокатских контор помогает поддерживать нашу независимость. Идея состоит в том, что барристеры никому не обязаны. Рекомендации, которые мы даем нашим клиентам, благодаря этому могут быть объективными и продуманными, и мы при выполнении наших обязанностей не зависим от чьей-либо благосклонности или чьего-то расположения, и уж тем более от государства. Если вас обвинят в каком-то преступлении либо если государство захочет судить кого-то, обвиненного в преступлении, на помощь всегда готовы прийти независимые адвокаты и юристы.

* * *

Но давайте вернемся назад и посмотрим на зал суда сверху, стараясь быть – теперь, когда все составляющие элементы соединены воедино, – настолько же беспристрастным, как и я. Думаю, вы согласитесь, что это нечто особенное. За каждой деталью, за развитием каждой процедуры, за каждым постепенным расширением юридических прав подсудимого лежит то, что, как по мне, является самой сутью правосудия. Я говорю о беспристрастности. Думаю, беспристрастность намертво укоренена в том, что мы называем уголовным правосудием. Беспристрастное отношение к подсудимому. Беспристрастное отношение к потерпевшему. Беспристрастное отношение к свидетелям. Ну и, конечно же, беспристрастность по отношению к общественности. Когда мы вопим о несправедливом результате какого-либо процесса, то, как правило, имеем в виду, что он не был беспристрастным. Неминуемую критику в свой адрес по поводу замены мной одного не поддающегося описанию понятия другим я намереваюсь обойти, воззвав к нашему общему пониманию пересекающихся значений этих терминов.

Правовая норма – вот что такое беспристрастность (27). Беспристрастность заключается в том, что, в соответствии с Великой хартией вольностей, каждый человек, от короля до мелких дворян, от мелких дворян до крестьян, связан буквой закона. Беспристрастность в том, что все эти правила были согласованы избранными демократическим путем представителями, а не наложены монархом-тираном. Беспристрастность заключается в возможности ознакомиться с законами прежде, чем тебя могут наказать за их нарушение. Беспристрастность в том, что в случае обвинения в их нарушении каждого ждет один и тот же беспристрастный процесс, независимый суд, проводимый по тем же самым стандартам, что и для всех остальных. Беспристрастность в том, что у каждого есть право на непредвзятый суд под председательством независимого, высококвалифицированного судьи, являющегося гарантом правильного применения законодательства. Беспристрастность в том, что судить тебя будут рядовые непредвзятые мужчины и женщины, никак не связанные с твоим делом и вольные вынести любой кажущийся им справедливым вердикт.

Мы предполагаем, что все обвиненные люди изначально невиновны – в этом заключается беспристрастность.

Беспристрастность в том, что государственный обвинитель, огороженный от накала недовольства потерпевшего, возбуждает дело тогда, когда это продиктовано законом и общественным порядком, а не просто когда потерпевшая сторона может себе это позволить. Беспристрастность в том, что у подсудимого есть право на получение юридической помощи и защиту своих интересов квалифицированными людьми, в том числе бесстрашным независимым адвокатом, являющимся гарантом того, что его интересы не пострадают от недостатка у подсудимого красноречия, образования или другого социального капитала, а также что, в случае, если подсудимый настаивает на своей невиновности, он будет бороться, используя любые законные способы, пытаясь убедить суд, что вина его подзащитного не доказана.

Беспристрастность в том, что, с учетом высоты ставок, мы предполагаем, что все изначально обвиненные люди невиновны, и осуждаем их, подвергая меняющим судьбы наказаниям, только в случае полной уверенности в совершении ими преступления. Беспристрастность в том, что все осужденные за причинение вреда другим люди надлежащим образом наказываются с последующим восстановлением в своих правах, когда такое оказывается возможно. Беспристрастность в том, что от присяжных требуется вынести свой вердикт, основываясь на убедительных доказательствах, а не на предвзятом отношении, домыслах или слухах. Беспристрастность, наконец, в том, что виновного осуждают, а невиновного оправдывают, а в случае сомнений трактуются они в пользу подсудимого.

Наша состязательная система правосудия, когда она работает должным образом, является, пожалуй, величайшим гарантом личной свободы человека. Всем тем предотвращенным или исправленным судебным ошибкам, коих было немало на протяжении прошлого века, мы обязаны бесстрашию независимых адвокатов и судебных юристов, которые ставили под сомнение громкие заявления государства в рамках дел своих подзащитных; барристерам, которые разоблачали в ходе перекрестного допроса в суде заговоры коррумпированных полицейских, пытавшихся подставить их клиентов; солиситорам, которые добивались проведения ДНК-экспертизы, доказывавшей, что государство арестовало не того человека; обвинителям, которые изучали не использованный в ходе разбирательств материал и благородно представляли стороне защиты ключевые доказательства невиновности подсудимого. Не просто так рвущиеся к власти тираны первым делом подминают под себя адвокатов.

Я прекрасно понимаю, почему наша система криминального правосудия со всей своей любопытной историей развития, полной всевозможных хитросплетений, – система, которая, даже по мнению официального сайта органов юстиции Англии и Уэльса, является «противоречивой», «запутанной» и которую «вряд ли кто-нибудь, кого попросили бы придумать систему правосудия, стал бы копировать» (28) – по-прежнему повсеместно считается одной из лучших в мире. Я даже не буду с этим спорить. Но только если говорить о ситуациях, когда она работает так, как надо. Проблема в том, что зачастую это не так. Как мы с вами увидим, несмотря на все возвышенные принципы, на которых она основана, практически на каждом этапе нашей драгоценной системы уголовного правосудия что-то да выходит из-под контроля, приводя к неприятным последствиям, которых можно было бы избежать.

Давайте начнем с того, с чего начинается любое уголовное преследование. Для этого нам понадобится на какое-то время забыть про уголовный суд присяжных. Первой остановкой в пути у любого уголовного дела является куда менее помпезное место: магистратский суд.

2. Как на Диком Западе: магистратский суд

«Я искренне полагаю, что нигде по обе стороны Железного занавеса, да и во всем мире не сыскать народного суда, столь обильно представленного ответственными элементами общества, как мировой суд Англии и Уэльса».

Лорд Хейлшмен, ежегодное общее собрание ассоциации магистратов 1984 года (1)

Кайл сполз на сиденье посреди зала ожидания и нетерпеливо стукнул потрескавшейся резиновой подошвой своих ботинок спинку стоящего перед ним кресла. Сам того не желая, он пробудил дремлющего вне его взора оккупанта, который, в обнимку с жестянкой с непонятным пойлом и в куртке с капюшоном, источая сильнейший аромат застоявшейся мочи, растянулся на трех сиденьях, судя по всему, отсыпаясь после предыдущего бурного вечера.

Было не совсем ясно, слушалось ли дело этого человека сегодня в магистратском суде, сопровождал ли он своего друга или же просто наслаждался гостеприимством единственного общественного места, где социальные изгои могли провести день, защищенные от непогоды, без каких-либо расспросов или риска быть выгнанными. Пройдет какое-то время, и из четвертого зала суда выскочит второпях судебный пристав, спросит у мужчины, что у него за дело, после чего, не получив вразумительного ответа, просто пойдет дальше, предположив, что, кем бы он ни был, но не является проблемой суда и может продолжить свой сон.

Мимо шагают трое полицейских с жужжащими рациями и кофе в пластиковых стаканчиках в руках, обсуждая многочисленных знакомых раздолбаев, переполняющих ряды прикрученных к полу сидений. Один из офицеров отклоняется в сторону, чтобы увернуться от набитого пакета из супермаркета, которым размахивала над головой какая-то женщина, с упоением управляя воображаемым воздушным трафиком. И констебли ринулись в полицейскую комнату в дальнем конце холла, чтобы в тишине и спокойствии потягивать свои американо, пока обвинитель не вызовет их для дачи показаний по делу, к которому они причастны.

Гам собравшегося народа стал настолько громким, что не давал Кайлу собраться с мыслями. Нечленораздельная речь по громкоговорителю велела кому-то по такой-то фамилии немедленно пройти к кому-то по другой фамилии в изолятор. Солиситоры с пухлыми папками под мышками проносились мимо рядов кресел, называя знакомые фамилии, которые быстро сопоставлялись со знакомыми лицами, чьи интересы им предстояло защищать в суде тем утром. Этим выкрикиваемым фамилиям вторил хор судебных приставов, выпрыгивающих, словно кукушки из часов, из своих судебных залов, чтобы вызвать очередного несчастного по списку.

Мужчина с блестящей лысиной, в застегнутом на молнию спортивном костюме и с огромным изогнутым шрамом, тянущимся от его лба вдоль всей головы и заканчивающимся, немного не доходя до шеи, обращается к каждому проходящему мимо человеку в костюме: «Вы дежурный? Прости, приятель, ты, случайно, не дежурный? Милочка, а не ты, случаем, дежурная?» Инспектор по условно освобожденным, опаздывающая на девятичасовую встречу для дачи характеристики личности подсудимого, протискивается мимо него в кабинет службы пробации, а за ней следует непринужденно ведущий себя юноша, щеголяя своей модной футболкой с надписью: «Преступник выходного дня».

В дальнем конце холла у дверей транспортного суда собралась на вид куда более приличная толпа. Нервно ерзает бизнесмен в одежде от Армани, окруженный своими частными солиситорами по транспортным делам, – разумности его многотысячных инвестиций вот-вот предстоит проверка на прочность перед лицом районного судьи с весьма скверным нравом.

Кайл озирается по сторонам в поисках своего солиситора и, поглощенный мыслями, таскает взад-вперед по полу набитый бумажный пакет «Адидас». Внутри все самое необходимое – спортивные штаны, футболки, нижнее белье, дезодорант, семейные фотографии, – что, по словам его братьев, понадобится ему в учреждении для малолетних преступников, попасть в которое ему светило после сегодняшних слушаний. В свои всего девятнадцать лет Кайл представал перед теперь уже магистратским судом с той же частотой, как и в суде по делам несовершеннолетних вплоть до восемнадцатилетнего возраста, и прекрасно знал, что к чему. Полтора месяца назад магистраты сжалились над ним, когда он в последний раз украл автомобильную магнитолу – шестую по счету в его карьере, – и приговорил его к восьмидесяти часам общественных работ. Будучи обнаруженным месяц назад на пассажирском сиденье «одолженного» Volkswagen Golf, Кайл готовился к заключению под стражу. Ему просто хотелось поскорее разобраться со слушанием, убраться из этого людского зоопарка, покинуть это сборище торчков, избивающих своих жен алкашей, садящихся за руль нетрезвыми водителей и других социальных отбросов, чтобы встретиться со своими приятелями по другую сторону.

Мужчина из «Бритиш газ» тычет своим служебным пропуском приставу возле второго зала суда, и его поспешно проводят внутрь – его заявка на вынесение судом-магистратом постановления об отключении от системы электроснабжения злостных неплательщиков получает приоритетное право быть рассмотренной раньше всех. Когда он входит за дверь, сопровождающему его приставу машет рукой приближающийся запыхавшийся барристер, шатающийся под весом доброй дюжины набитых до отказа папок, заявляющий, что он является назначенным в этот зал суда государственным обвинителем и тщетно умоляющий просто его пустить. От него так и исходит отчаяние, словно за ним гонится жаждущая его смерти стая горгулий, спасение от которых лежит за порогом суда.

Этим государственным обвинителем был я. И я действительно был в отчаянии. Будучи младшим на побегушках, я получил указание представлять все дела, запланированные в тот день для второго зала суда, – так называемый «список обвинителя» – и теперь, менее десяти минут назад получивший в свое распоряжение метровую стопку папок с бумагами по семи запланированным на сегодня слушаниям, искал спасения от семи солиситоров защиты, сражающихся за мое внимание и задающих вопросы, ответы на которые, возможно, и находились в этих неизученных, беспорядочных папках Королевской уголовной прокуратуры, хотя куда с большей вероятностью их там было не найти. Я знал, что всего через пятнадцать минут меня вызовут предстать перед тремя магистратами, а я даже не знал, о чем вообще эти дела, не говоря уже о том, какие вопросы буду задавать свидетелям. Все тесные переговорные в здании были либо закрыты, либо заняты дающими своим адвокатам указания обвинителями, так что зал суда был моей единственной и последней надеждой хотя бы за несколько минут спокойно ознакомиться с гребаными бумагами. В противном случае я буду вынужден придумывать на ходу. Непонятно, как я должен буду выступать в суде в качестве обвинителя по одному делу за другим, вести допрос и перекрестный допрос свидетелей и выдавать невероятно убедительные аргументы по поводу вопросов фактов и права, при этом не имея ни малейшего понятия о том, что говорю.

Дамы и господа, добро пожаловать в магистратский суд. В этом суде низшей ступени начинают свой жизненный цикл все (2) уголовные дела. Если вас обвинят в совершении уголовного преступления, то ваши скитания начнутся с этой явной копии отделения неотложной помощи в каком-нибудь гетто в субботний вечер. Если ваше дело достаточно серьезное, то оно будет переведено отсюда в более цивилизованный и формальный Королевский суд присяжных, где будет проживать свои дни перед присяжными (при условии, что вы не дадите признание), и ваше пребывание перед магистратами ограничится лишь «первой явкой». Дела же по обвинениям, которые признают подходящими для упрощенного (магистратского) суда – о незначительных телесных повреждениях, кражах и нарушении ПДД – остаются в этой низшей инстанции, чтобы в какой-то момент предстать для рассмотрения магистратам или же, как их неизменно называют, мировым судьям. В то время как большинство из нас считает суд присяжных самой распространенной формой судопроизводства по уголовным делам, ежегодно 94 % из 1,46 миллиона (3) предстающих перед магистратами людей не попадут в зал присяжных. Их дела, начиная от их первого появления перед судом и заканчивая – если они признают свою вину либо будут признаны виновными по решению суда – вынесением приговора, будут рассматриваться в одном из приблизительно ста пятидесяти магистратских судов, разбросанных по всей стране, а их судьба будет, скорее всего, предрешена тремя из 17 500 действующих магистратов-волонтеров (4) без официальной юридической квалификации, но тем не менее обладающих властью разрешения вопросов права и фактов, а также заключения сограждан за решетку на срок до одного года. Последнее предложение могло застать вас врасплох. Неквалифицированные волонтеры заведуют законом и правосудием? Пожалуй, чтобы в этом разобраться, не помешает немного копнуть истории.

В 1195 году Ричард I решил поручить достопочтенным и законопослушным гражданам выступать в роли блюстителей порядка для поддержания мира на местах. С тех пор волонтеры из поместного дворянства разбирали дела низших сословий, а их функция была официально узаконена Вестминстерским статутом 1361 года. От этих мировых судей не требовалось никакого юридического образования, в отличие от судей, заседавших в Королевском суде и на окружных ассизах и занимавшихся разбирательствами по серьезным уголовным делам с участием присяжных. Вместо этого они примиряли враждующие стороны, выступая с нравоучительными речами перед местным сбродом, наглядно демонстрируя им свое аристократическое превосходство, а также выполняя разносторонние государственные обязанности, постепенно накопленные на протяжении столетий. Поначалу обязанности мировых судей по поддержанию мира ограничивали их участие в уголовном правосудии: задержании, преследовании и заключении под стражу «нарушителей, мятежников и других мошенников», нарушивших, по их мнению, общественный порядок. Власть их, однако, со временем росла.

Начиная с четырнадцатого века мировые судьи стали председательствовать в зарождающейся второй ступени уголовного суда под названием квартальные сессии (именованные так потому, что созывались на местах четыре раза в год). На квартальных сессиях судили за мисдиминоры – наименее серьезные преступления – с целью облегчить бремя профессиональных судей, заседающих с участием присяжных на ассизах. Как и на последних, обвинения рассматривались присяжными, однако председательствовали на них не профессиональные, а мировые судьи. Ассизы и квартальные сессии объединились, сформировав современный Королевский суд в 1971 году.

Начиная примерно с 1730-х годов зарождается третья ступень уголовного суда: малые сессии, на которых в официальном порядке заседали мировые судьи, разбирая, помимо прочего, дела о нарушении общественного порядка, неуплате штрафов и взыскании алиментов. «В официальном порядке» – пожалуй, некоторое преувеличение, так как «судебные заседания» частенько проводились в гостиных самих магистратов. Вместе с тем именно в то время полномочия магистратов и были расширены. В 1820-х годах были выпущены законы по формализации, учету и регулированию упрощенного судопроизводства, в результате чего юрисдикция малых сессий была расширена и они взяли на себя часть работы квартальных сессий. Уголовные преступления, прежде рассматривавшиеся только присяжными, такие как кражи, теперь могли проводиться лишь магистратами с согласия обвиняемого (согласие зачастую выносилось в связи с тем, что магистраты не имели права выносить такие серьезные приговоры, на которые были правомочны квартальные сессии).

На протяжении девятнадцатого века, с началом индустриализации и увеличением количества уголовных дел, список обвинений, по которым могли в срочном порядке и с минимальными расходами для государства рассматривать магистраты, росло. В двадцатом веке не только новые виды преступлений получили статус рассматриваемых в одном из двух судов – мировом или суде присяжных, – но некоторые из них и вовсе стали в обязательном порядке рассматриваться исключительно в мировых судах – обвиняемые по ним лишались права на выбор суда присяжных.

Таким образом, на сегодняшний день уголовные преступления делятся на три категории. Наименее серьезные правонарушения – нарушения ПДД, простые нападения, незначительные нарушения общественного порядка – могут рассматриваться (5) исключительно в магистратских судах. Самые тяжелые преступления – убийства, изнасилования, незаконное владение огнестрельным оружием, насилие с отягчающими обстоятельствами и так далее (6) – подлежат рассмотрению лишь в уголовном суде присяжных. Средняя категория преступлений – кража со взломом, торговля наркотиками, насилие средней тяжести, а также рядовые случаи сексуальных домогательств – может рассматриваться как в магистратском суде, так и в суде присяжных, и во время первой явки обвиняемого в суд определяется, какой из двух вариантов является наиболее подходящим (так называемая процедура «распределения»). Чтобы принять решение, магистраты изучают характер обвинения и сверяются с соответствующими директивами по определению приговора, чтобы понять, достаточно ли будет полномочий магистратов в отношении вынесения приговора (они не могут осудить более чем на полгода за одиночное преступление и не более чем на год за два или более нарушений). Если их полномочий оказывается достаточно, то они объявляют дело пригодным для упрощенного суда. Если нет, то переправляют его в уголовный суд присяжных.

Суть между тем заключается в том, что, независимо от мнения магистратов, обвиняемый имеет право в делах второй категории делать выбор в пользу суда присяжных.

Самые тяжелые преступления – убийства, изнасилования, незаконное владение огнестрельным оружием, насилие с отягчающими обстоятельствами и так далее – подлежат рассмотрению в уголовном суде присяжных.

Такова историческая подоплека магистратского суда. Желание понять причины продолжения его существования возвращает нас к предыдущей главе, посвященной торжеству суда присяжных – Великой хартии вольностей, представительной демократии и тому подобным штукам. Магистратский суд, как утверждается, выводит уголовное правосудие в народ, удовлетворяя тем самым наше конституционное стремление к суду нашей «ровней». Кайлов Англии и Уэльса судят не получающие за это денег граждане, способные сопереживать истории их жизни, отражая при этом все разнообразие современного общества, подобно тому, как это происходит – во всяком случае, в теории – с присяжными. Разумеется, расходы на то, чтобы собирать вместе и размещать двенадцать присяжных для вынесения вердикта по каждому обвинению в уголовном преступлении, были бы просто астрономическими. Только 1 % всех уголовных дел разрешается судом присяжных (7), и уже на это, по словам министра юстиции, уходят несоразмерно большие деньги. Таким образом, для всех, за исключением самых серьезных, преступлений магистратский суд представляет, казалось бы, достойную альтернативу. Три мировых судьи-волонтера, опытный «председатель», сидящий между двумя «фланговыми полузащитниками», при содействии квалифицированного «юридического консультанта», объясняющего правовые стороны вопроса, являют собой уменьшенную версию суда с присяжными, сохраняя при этом его ключевую демократическую добродетель и сводя к минимуму формализм, задержки и расходы по сравнению с уголовным судом присяжных. Правовые нормы, процедура разбирательства и правила доказывания остаются, по сути, теми же, что и в суде присяжных. Основными различиями являются количество выносящих вердикт человек, степень формализма – например, тут нет никаких париков, плащей и судейских мантий (8), – а также тот факт, что выступать в суде имеют право не только барристеры, но и солиситоры, которые и выполняют основную массу адвокатской работы. Ну и, конечно же, стоимость: если рабочий день магистратского суда обходится в 1150 фунтов, то один день работы уголовного суда присяжных стоит государству в среднем 1900 фунтов (9).

Еще одно преимущество магистратов заключается в их многофункциональности – будучи мини-присяжными и по совместительству судьями, они имеют право разрешать вопросы права, затрагивать которые присяжным Королевского суда категорически запрещено. Так, например, магистраты могут вести слушания по вопросам, касающимся производства по делу, на которых между обеими сторонами прорабатываются предварительные вопросы по рассматриваемому делу, такие как: готовы ли обе стороны к разбирательству, а защита к тому, чтобы обвинение обнародовало соответствующие материалы. Они могут, применяя закон, решить, может ли то или иное доказательство быть использовано в суде. В отличие от присяжных, магистраты могут выносить не только обвинительный вердикт, но и приговор. Обладают они также и рядом дополнительных функций, в том числе выдают полиции ордеры на обыск, а коммунальным компаниям – разрешение на приостановление предоставления услуг лицам, не платящим по счетам. Помимо обычного уголовного суда магистраты, прошедшие специальную подготовку, могут заседать в уголовном суде по делам несовершеннолетних (детей возрастом от десяти до семнадцати лет), а также в Суде по семейным делам.

Только 1 % всех уголовных дел разрешается судом присяжных – и на это уходят огромные деньги.

Если подытожить, то мы имеем систему, призванную по ускоренной и упрощенной схеме с минимальными затратами для государства осуществлять правосудие по менее серьезным, но при этом самым многочисленным, уголовным преступлениям. За последние десять лет были выдвинуты многочисленные законопроекты (10) по модернизации судопроизводства с целью ограничить рассмотрение дел в магистратских судах двумя заседаниями – первой явки подсудимого и как можно более быстрым последующим судебным слушанием с вынесением обвинительного заключения или приговора. Два слушания, и баста. Все самое лучшее от суда присяжных по минимальной цене. А на десерт – экстракт почти тысячелетних английских традиций, что в рамках права практически всегда считается чем-то хорошим. Что ж, я, как мог, приукрасил правосудие магистратского суда.

На предыдущих страницах я выложился по полной. Честное слово. Я исчерпал свой запас высокопарных фраз. Я привел вам статистику, выдавил из себя эдакий урок истории для захолустных простачков, всячески эксплуатируя блага суда присяжных в надежде, что вы не заметите, насколько плохо те же самые аргументы подходят к магистратам.

Правда в том, что польза магистратских судов в том виде, в котором они заседают у нас сейчас, – это притворство. Их существованию, в принципе, сложно найти хоть сколько-нибудь разумное обоснование, а тому, как эти суды работают на практике, и вовсе нет никакого оправдания. Нет никакого другого оправдания дилетантской, скрытой от обывателя модели правосудия, а также совершенно наплевательской халатности в стиле «и так сойдет», которые присущи 94 % всех уголовных дел в стране, кроме как самая циничная политическая троица: это дешево, так делали всегда, и никто из голосующих не в курсе либо им нет до этого дела. И чем больше постигаешь особенности правосудия магистратского суда, анализируя основные допущения данной системы, тем меньше видишь смысла во всей этой клоунаде.

Но давайте вернемся к Кайлу, томящемуся в фойе в ожидании своего адвоката. Его адвоката зовут Рэйчел, и это все тот же бесстрашный, не позволяющий никому морочить себе голову солиситор. Она представляла Кайла с момента его первого появления в суде по делам несовершеннолетних и наблюдала до тошноты знакомую картину, как, несмотря на все ее старания, ее тринадцатилетний подзащитный пошел по стопам своих старших братьев. Рэйчел также представляла интересы Кайла во время допроса в полиции после его ареста, так что уже успела ознакомиться с его последним проступком, что случается далеко не всегда. Порой обвиняемые, чьи интересы в полиции представлял дежурный солиситор, перед судом отдают предпочтение другой конторе или дежурному солиситору суда. В случае, если они отвечают довольно строгим критериям малообеспеченности, их, как правило, представляют в магистратском суде солиситоры из контор, оказывающих бесплатную юридическую помощь. Сторону обвинения тем временем представляет либо один из адвокатов Королевской уголовной прокуратуры, либо солиситор со стороны, либо младший барристер вроде меня, которому было указано взяться в этот день за данную работу. По прибытии Рэйчел Кайл подтверждает ей свою позицию, заключающуюся в признании того, что он прокатился на заведомо угнанной машине, а после получения рекомендаций по дальнейшим действиям следует за ней в зал суда, чтобы дать признательные показания. Первое, что бросается в глаза, – так это то, что сидящие на скамье магистратов лица мало соответствуют представлению Кайла – да и многих других подсудимых – о равных себе. Демография большинства обвиняемых в таких судах довольно однородна: пропащие юноши и девушки нашего общества, печальный парад детей, страдающих от жестокого обращения, которые превращаются в злоупотребляющих наркотиками взрослых. То и дело опускаясь на социальное дно, регулярно теряя жилье и работу и осознавая никчемность своего существования, эти люди проживают жизни, переполненные насилием, душевными расстройствами и хаосом, а их настоящее находится в параллельной вселенной, где представление среднего класса о хорошей жизни сменяется ежедневной отчаянной борьбой за выживание. Как я уже говорил, рассматривающие их дело в суде люди будут неизбежно из другого теста.

Демография большинства обвиняемых однородна: пропащие юноши и девушки нашего общества, печальный парад детей, страдающих от жестокого обращения, которые превращаются в злоупотребляющих наркотиками взрослых.

Начнем с того, что в «мини-коллегии присяжных» в этом зале суда может даже не оказаться магистратов и она будет состоять из одного-единственного профессионального районного судьи. Районные судьи – это получившие юридическое образование люди, на полной занятости работающие судьями и в одиночку заседающие в магистратских судах. Их полномочия и функции практически такие же, как у магистратов: они ведут предварительные слушания, судебные разбирательства и выносят приговор. Единственным официальным отличием является наличие у них профессиональной квалификации. Впервые районные судьи появились около 1740 года в виде «магистратов на жалованье» – получающих зарплату мировых судей, которые назначались с целью борьбы с процветающей в мировых судах Лондона коррупцией (11). На данный момент по всей стране работают порядка 130 районных судей, которые делят рабочую нагрузку где-то со 100 «заместителями» районных судей с частичной занятостью и с 17 500 магистратами. Районные судьи – это опытные практикующие юристы (как правило, солиситоры или барристеры), назначаемые по рекомендации верховного судьи на основании демонстрации ими, среди прочих качеств, своего знания и понимания закона. Какими бы ни были достоинства районного судьи (а о них мы с вами скоро поговорим), одного-единственного назначенного государством эксперта по правовым вопросам сложно назвать разноликим, независимым образцом представительной демократии. Если он являет собой уменьшенную версию коллегии присяжных, то уменьшена она ровно в двенадцать раз. Причем одним-единственным ее представителем является получающий зарплату у государства солиситор. Если учесть, что Кайл лишен права выбирать между одним окружным судьей и тремя мировыми судьями, то становится очевидно, что благородные принципы народного участия в правосудии являются не такими уж и незыблемыми. Но даже если Кайл предстанет – как это оказалось в итоге – перед скамьей магистратов, совершенно очевидно, что и в них нет никакого намека на мини-коллегию присяжных. Присяжных случайным образом выбирают из списка избирателей, любого человека возрастом от восемнадцати до семидесяти пяти лет (за исключением людей с тяжелыми судимостями или серьезными психическими заболеваниями) могут обязать стать присяжным. Студенты, домохозяйки, полицейские, судьи, члены Парламента, наемные работники, безработные, богачи, нищие, владельцы корпораций, владельцы малого бизнеса, консерваторы, члены профсоюза, неолибералы, марксисты, инвалиды, здоровые люди, представляющие полную гамму рас, культур, классов и религиозных убеждений, – все они занесены в список присяжных, нравится ли им это или нет. Присяжные не назначаются по собственному выбору (и, в отличие от США, стороны не могут стратегически подходить к их выбору с целью преследования собственных интересов). Присяжные не выдвигают сами свои кандидатуры, словно соломоны наших дней. Нужно обладать определенным характером, чтобы добровольно вызваться судить своих сограждан в качестве хобби. Причем так сложилось, что, вплоть до настоящего времени, такими людьми поголовно были белые среднего возраста, принадлежащие среднему классу и придерживающиеся консервативных взглядов.

Королевский адвокат Джеффри Робинсон совершенно разгромным образом охарактеризовал магистраты, давая показания перед Комитетом внутренних дел Палаты общин в 1995 году, описав их следующим образом: «дамы и господа, крайне политически не сбалансированные, слабо представляющие национальные меньшинства и женщин, которые только замедляют систему и обходятся в целое состояние» (12).

Студенты, домохозяйки, полицейские, судьи, члены парламента, наемные работники, безработные, богачи, нищие, владельцы корпораций, владельцы малого бизнеса, члены профсоюза, инвалиды, здоровые люди, – все они занесены в список присяжных, нравится ли им это или нет.

Стоит отметить, что произошли небольшие улучшения по сравнению с 1995 годом, когда мировые судьи нанимались без прохождения собеседования – просто по старой дружбе. Вместе с тем не вызывающее удивления наследие организации, членство в которой вплоть до 1906 года было строго ограниченным исключительно для землевладельцев и где вплоть до 1990-х годов по-прежнему преобладали масоны (13), состоит в том, что на сегодняшний день в среднестатистическом магистратском суде вы вверяете свою свободу не коллективному разуму двенадцати рядовых людей – мясникам, пекарям, торговцам подсвечниками и т. д. Вы зачастую сталкиваетесь с типичной вступительной коллегией загородного клуба образца 1980-х годов.

Мне посчастливилось лишь однажды стать свидетелем неприкрытого расизма магистрата – белая женщина-председатель предалась своим размышлениям: «Оказывается, Мухаммед – теперь самое популярное имя среди новорожденных мальчиков. Разве это не может не пугать?» Но чаще всего приходится иметь дело с куда более скрытыми проявлениями предвзятого отношения. «Мы понимаем, что у вас было тяжелое детство», – бесчисленное количество раз слышал я от упитанных председателей в адрес девятнадцатилетних героиновых наркоманов, родившихся в бедных районах, очутившихся в приюте и в итоге воспитанных улицей, непосредственно перед их приговором к двум месяцам тюремного заключения, чтобы они (этот типовой комментарий магистратов я уже знаю наизусть) «усвоили, что магазинные кражи – серьезное преступление, и вам следует перестать их совершать». Я уже сбился со счета, сколько раз мне доводилось слышать одну и ту же монотонную брань бездомных алкоголиков, нарушивших судебный запрет на попрошайничество. «Нарушение судебного запрета – очень серьезное правонарушение…» – покачивает председатель пальцем перед беднягой на скамье подсудимых. Он даже не пытается скрыть своего недоумения по поводу того, что этот человек не может просто перестать просить милостыню, надеть приличный костюм и устроиться на работу. Спешу добавить, что подобное поведение свойственно не для всех магистратов. В суд приходят также и люди, не понаслышке знакомые с жизнью на социальном дне. Координаторы по работе с населением, работники по делам молодежи, социальные работники, учителя, медики и просто те, кто понимает ежедневные реалии Кайлов из малоимущих семей, выросших в безнадежной нищете и жестоком обращении, которые с раннего детства оказываются в ловушке плохого воспитания и окружения сверстников и родных, втягивающих их в криминальный образ жизни. Я встречался с такими магистратами за пределами суда, и их свободомыслие вкупе с жаждой социальной справедливости является прекрасным олицетворением тех идеалов, на которые претендует наша система правосудия. Вместе с тем, согласно моему опыту, таких меньшинство.

Несмотря на предпринятые вследствие серии критических обзоров и отчетов в середине 2000-х меры с целью разнообразить среду магистратов (14), уменьшение числа волонтеров в последние годы – на 50 % с 2006 года – привело к прямо противоположному эффекту. В 2015 году 57 % всех магистратов были старше шестидесяти, в то время как в 1999 году этот показатель составлял 32 %. Любой совершеннолетний и старше человек может подать заявку на то, чтобы стать магистратом, однако менее 1 % из них младше тридцати лет. 14, 1 % жителей страны являются чернокожими и другими этническими меньшинствами, но в соответствии с официальной статистикой среди магистратов их всего 10 %, а в некоторых судах этой группы населения и вовсе нет. Лишь 4 % всех магистратов являются инвалидами, в то время как среди взрослых трудоспособного возраста их насчитывается 16 %, а среди пенсионеров так и вовсе 45 %. Эти официальные цифры указывают – и любой, связанный с уголовным правом, подтвердит это по своему опыту, что магистраты представлены главным образом средним классом. Про равное представление обоих полов, как гласят официальные отчеты, речи тоже пока не идет (15).

Я уже сбился со счета, сколько раз мне доводилось слышать одну и ту же монотонную брань бездомных алкоголиков, нарушивших судебный запрет на попрошайничество.

В среде профессиональных судей также наблюдается давнишняя и зачастую еще более обширная пропасть в представительстве (хотя окружные судьи в среднем значительно моложе магистратов), тем не менее судьи не оправдывают своего существования как современные преемники Великой хартии вольностей. Они не претендуют на то, что состряпаны из одного теста с теми, над кем вершат суд, и привносят в уголовный процесс широту своей житейской мудрости и полное сопереживание судьбам обычных людей. Тем не менее часто можно увидеть, как белый старик из среднего класса важничает перед молодым чернокожим из рабочего класса. И дело тут не только в представительстве. Однородная в социальном, культурном и этническом планах среда магистратов неизбежно приводит к сужению и еще большему укоренению системы взглядов и допущений, что подтверждается вопросами и неофициальными комментариями, которые мы то и дело слышим от магистратов в суде. Принимаемые в магистратских судах решения слишком уж редко отличаются от ожидаемых. Статистика явно указывает на склонность к обвинительным вердиктам.

Ранее мы с вами говорили о праве обвиняемого в преступлении второй категории выбирать между магистратским судом и судом присяжных. Это одна из первых рекомендаций, которую дают адвокаты защиты: предстать ли перед магистратами, которые не могут за единичное правонарушение дать больше полугода тюрьмы, или же извернуться и попросить созвать суд присяжных, максимальное наказание по результатам которого может измеряться годами тюремного заключения?

Вы спросите – зачем обвиняемому выбирать уголовный суд присяжных, рискуя получить куда более серьезный приговор? Ответ на этот вопрос нам дает статистика. Судебные разбирательства в магистратском суде гораздо чаще заканчиваются победой государства. Так, к примеру, в 2016–2017 годах королевская уголовная прокуратура выступила в качестве обвинителя в магистратских судах по 52 140 уголовным делам. Из них по 33 371 был вынесен обвинительный приговор, процент которых составил 64 %. За тот же самый период количество представленных уголовной прокуратурой дел в суде присяжных составило 14 967, и подсудимые были признаны виновными в 7806 из них, что в итоге приводит нас к другой цифре – 52,2 %. Разница составляет 12 %, и соответственно, вероятность быть оправданным в уголовном суде присяжных выше на 25 % (16).

Двадцать пять процентов. Это, пожалуй, можно объяснить как очередной рудимент истории. В шестнадцатом веке (17) мировые судьи, которым еще не доверяли самостоятельно судить уголовные преступления, играли важную роль в уголовном преследовании. Полиции или государственных обвинителей еще не было, так что большинство судов проводилось по искам потерпевших, а магистратам поручалось помогать в проведении расследования и построении позиции обвинения. Они брали показания у свидетелей обвинения (решительно отказывая в даче показаний тем, кто мог помочь стороне защиты) и вызывали их в суд. Путем допроса магистраты добивались признания от подсудимых, после чего выступали перед судом со стороны обвинения, подобно тому, как современный полицейский, ведущий уголовное дело, дает показания о проведенном расследовании. Но не стоит путать подобную модель со стандартным следственным процессом, что наблюдается на континенте: этим предвзятым магистратам в явном виде указывалось, чтобы они сделали все, что в их силах, для получения «любых материалов, доказывающих факт совершения подсудимым преступления» (18). Хотя к двадцатому веку постепенная реорганизация присвоила магистратам роль незаинтересованной стороны, занимающейся исключительно судом, вплоть до 1949 года магистратские суды официально назывались «полицейскими судами». Именно таковыми они и являлись: эти суды были (а многие остаются и по сей день) физически прикреплены к полицейским участкам. Полицейские дежурили у дверей такого суда, приводили в него задержанных, сажали их на скамью подсудимых и выступали в роли основного государственного обвинителя вплоть до создания в 1985 году Королевской уголовной прокуратуры. Даже сейчас можно порой услышать от магистратов старой закалки, как они говорят «наш офицер» или «наш обвинитель», ссылаясь на сторону обвинения. Вот и сейчас, когда я вламываюсь в зал суда, сгибаясь под тяжестью папок с бумагами, не успеваю я перевести дыхания, как ловлю на себе взгляд председателя в очках, который выдает сразу двойной удар:

– Ну наконец, наш обвинитель. Что ж, а наш офицер здесь, чтобы мы уже приступили к первому делу?

В юридических кругах это считается клише, которое не теряет своей актуальности: когда слово наших подзащитных противоречит слову полицейского, игра проиграна еще до того, как мы вступаем. Как правило, мы имеем дело с чем-то средним между генералом Мелчеттом (британский комедийный сериал «Черная гадюка», в котором играл Стивен Фрай), начинающим трибунал над капитаном Блэкэддером с приказа: «Передайте мне черную шапочку (надевается судьей при произнесении смертного приговора), она мне понадобится», и Аланом Партриджем (главный герой сериала и фильма про незадачливого радиоведущего), говорящим дающему ему интервью адвокату: «При всем уважении, вряд ли бы полиция стала задерживать человека, если он невиновен, не так ли?» Или же, выражаясь историческими словами самих магистратов:

«Пожалуй, самыми неприятными случаями, по которым нам приходится выносить свое решение, являются те, в которых наблюдается прямое противоречие в показаниях полицейского и рядового гражданина. В подобных случаях я всегда придерживался принципа верить показаниям полицейского, а значит, подсудимый виновен» (19).

Не стоит полагать, будто подобная предвзятость случается только с Кайлами нашего общества. Самыми недовольными моими клиентами в магистратских судах были люди с безупречной репутацией из обеспеченных семей, которым были предъявлены обвинения на основании показаний полицейского. Например, за оскорбление в виде демонстрации полицейскому среднего пальца. Либо в использовании мобильного телефона за рулем. Они отворачивают головы, и в их глазах явно читается полное неверие в собственные слова, в то время как магистраты беспрекословно принимают на веру весь сбивчивый рассказ неуверенного полицейского, отклоняя показания подсудимого и двух его свидетелей.

– Но… этот полицейский лжет! – кричат они с багровыми лицами, когда мы покидаем зал суда. Подключаются родственники:

– Неужели магистраты этого не видят?

И мне остается только кивать им в ответ, заполняя апелляционный бланк:

– Я знаю.

Возможно, подобное расхождение в уровне выносимых обвинительных приговоров объясняется склонностью присяжных к допущению ошибок. Они менее закаленные, чем магистраты и окружные судьи, лишенные укоренившегося скептицизма по отношению к «стандартной процедуре защиты». Может быть, они слишком осторожничают, прежде чем заклеймить кого-то обвинением в уголовном преступлении. А то и вовсе слишком легковерны. Мне доводилось становиться свидетелем весьма нелепых оправдательных вердиктов, вынесенных присяжными. Не раз мне приходилось после суда слышать глумление оправданного клиента, которого на протяжении всех разбирательств уверял, что его непременно осудят, либо же, полный стыда, украдкой удалялся из зала суда, проиграв беспроигрышное дело на стороне обвинения. Боюсь, однако, что корни проблемы уходят куда глубже – в систему набора и обучения магистратов, которая не только продолжает порождать отсутствие разнообразия, но также и допускает принятие ими необоснованных, иррациональных и порой откровенно незаконных решений.

Давайте начнем с последнего, так как по своей сути это наименее обоснованное полномочие магистратского суда. В уголовном правосудии двадцать первого века, когда на кону человеческая свобода, вопросы права, а не факта, решаются волонтерами, лишенными каких-либо формальных юридических знаний и не прошедших юридической подготовки.

«Но… этот полицейский лжет!» – гневно кричат они с багровыми лицами, когда мы покидаем зал суда. мне остается только кивать им в ответ, заполняя апелляционный бланк: «Я знаю».

Наисложнейшие правовые нормы и процедуры, утверждаемые Парламентом и Апелляционным судом, на многочисленных страницах которых разъясняются самые запутанные формально-юридические детали, касающиеся толкования или применения закона, которые обычно на протяжении многих дней согласовываются перед Апелляционным или Верховным судами (либо нижестоящей Палатой лордов) самыми блестящими королевскими адвокатами страны, и чьи разночтения и хитросплетения становятся предметом ожесточенных академических споров среди наиумнейших правоведов, истолковываются и применяются на практике любителями. Людьми, которым просто взбрело в голову этим заняться. Ко всем решениям, принимаемым профессиональными судьями в Королевском суде присяжных – таким как освобождение подсудимого под залог, объявление перерыва в слушании дела для получения доказательств, включение или исключение определенных показаний (например, являющихся слухами или показаниями людей с предыдущими судимостями), «приостановление» (прекращение) производства по делу по факту выявления злоупотребления судебным процессом, решение об отсутствии состава преступления и вынесение приговора признанному виновным подсудимому – магистраты тоже могут приложить свою руку. Хотя наиболее сложные правовые вопросы и споры по возможности всегда передаются в ведение районного судьи, в случае если ни одного свободного судьи не найдется либо вопросы права возникнут посреди судебного процесса, магистраты закатывают рукава и разрешают правовые вопросы своими руками, причем принятые ими решения имеют ту же силу, что и у районных судей.

Неудивительно, почему говорят про некоторую напряженность между магистратами и районными судьями, которая частично является следствием обиды магистратов на районных судей за то, что «им достается лучшая работа» и их считают «более квалифицированными» (20). Чтобы стать районным судьей, нужно обзавестись юридической квалификацией, получить последипломное юридическое образование, пройти дополнительную профессиональную подготовку, как минимум пять лет проработать солиситором или барристером, а затем еще, как правило, два года пробыть помощником (на неполной занятости) окружного судьи. В сумме получается как минимум десять-двенадцать лет в сфере права, что чрезвычайно важно: в правовых и процессуальных нормах магистратского суда полно всевозможных хитростей и формальностей – многие из которых, к слову, не применяются в Королевском суде присяжных – и окружных судей зачастую набирают из самых проницательных и бойких солиситоров, хорошо знакомых с малопонятными юридическими формальностями, которые обходят стороной заглядывающих на один день в магистратские суды барристеров. Процесс получения должности районного судьи весьма затяжной и трудный и состоит из экзаменационной работы, затрагивающей самые темные и зловещие уголки уголовного и уголовно-процессуального права; группового собеседования, на котором опытный судья будет безжалостно проверять ваши способности к критическому, логическому, дедуктивному мышлению и правовому анализу; а также ролевой игры, имитирующей условия судебного процесса с целью оценить ваш темперамент, рассудительность и способность справляться с хаосом и непредсказуемостью. Кроме того, вам понадобятся профессиональные рекомендации, заверяющие, насколько выдающимся адвокатом вы являетесь. Опытным солиситорам и барристерам зачастую приходится проходить через весь этот процесс по многу раз на протяжении многих лет, прежде чем их признают готовыми выполнять необходимые юридические обязанности.

Чтобы стать магистратом, обладающим теми же полномочиями в судах по уголовным делам, нужно заполнить анкету, пройти собеседование, продемонстрировать доказательства своей благотворительной деятельности, а также подтвердить свою готовность заседать в суде тринадцать дней в году. В случае успешного прохождения интервью вы пройдете восемнадцать часов «вводной и основной подготовки», в рамках которой вам объяснят самые элементарные основы процедуры судопроизводства в магистратском суде, а также искусства выполнять роль судьи, после чего вы, трижды посетив магистратский суд, чтобы увидеть его за работой, будете приняты на должность. Каждые три года ваша работа будет оцениваться, причем эта «аттестация» ограничивается одним-единственным днем наблюдений, да еще и зачастую кем-то из ваших знакомых. Неудивительно, что подобный уровень подготовки был в 2016 году признан Комитетом юстиции Палаты общин «недостаточным», а сами магистраты – «жалкими» и «непригодными для выполнения вверяемых им обязанностей» (21). После того как начнете заседать в суде, вы будете обязаны проходить дополнительную подготовку весьма сомнительного качества, минимальный объем которой составляет какие-то шесть часов каждые три года. Бюджет постоянно урезается, и финансирование подготовки магистратов судейской коллегией было уменьшено со 110 фунтов на одного магистрата в 2008–2009 годах до 36 фунтов в 2015-м (22) (на каждого районного судью при этом тратится 629 фунтов). Один магистрат в 2014 году сообщила благотворительной организации «Изменим правосудие»: «Будучи человеком, который был всю жизнь задействован в образовательном процессе, я искренне шокирована отсутствием профессиональной подготовки для должности, которую должны занимать профессионалы» (23).

В теории малокровие магистратского суда должно лечиться биодобавкой в виде юридического консультанта, хотя это нововведение появилось уже в двадцать первом веке. В каждом местном суде имеется клерк правосудия – опытный и квалифицированный солиситор или барристер, ответственный за предоставление юридических консультаций магистратам, их поддержку и обучение. Их полномочия делегируются «помощникам клерков правосудия» или «юридическим консультантам», один из которых заседает в каждом зале суда, давая юридические советы магистратам. Юридический консультант должен быть квалифицированным солиситором или барристером (хотя от него не требуется фактического опыта адвокатской практики) и обладать определенными делегированными полномочиями, касающимися ведения дел, которые они могут осуществлять от имени магистратов. Хорошие юридические консультанты фактически руководят судебным процессом. Если вам посчастливится попасть к ним в милость, то они могут значительно упростить ваш день, подталкивая магистратов к благоразумным действиям и решениям. Вместе с тем их полномочия в конечном счете ограничиваются лишь рекомендациями. В Королевском же суде все правовые вопросы принимает судья, и присяжных обязывают следовать указаниям судьи по поводу применения закона. В магистратском же суде мировые судьи могут – а зачастую так и делают – самозабвенно пренебрегать или неправильно понимать мольбы их более ученых коллег. Я уже сбился со счету, сколько раз я встречался взглядом с юридическим консультантом и наблюдал, как его брови взмывали до небес по мере вынесения приговора магистратом, полностью проигнорировавшим юридические рекомендации, терпеливо изложенные и объясненные всего несколькими мгновениями ранее.

Так, в суде, где должны были рассматривать дело Кайла, например, за одно-единственное утро мы наблюдаем целый парад ошибок. Первым в моем списке значится судебное разбирательство дела мужчины по имени Джон, остановленного на улице поздно вечером с бейсбольной битой в руках и обвиненного в ношении холодного оружия в общественном месте. В свою защиту он утверждал, что взял биту исключительно с целью спугнуть каких-то подростков, шумевших у него под окном. По закону бейсбольная бита квалифицируется как «холодное оружие» лишь в случае, если ее владелец намеревается использовать ее с целью причинения увечий – применения ее с целью спугнуть недостаточно. Тем не менее один из магистратов пытается убедить одного из солиситоров Джона, что тому следует признать свою вину, так как «подобная позиция защиты явно несостоятельная». К счастью, мы с солиситором стоим на своем, пока юридический консультант не удосуживается свериться с законодательством, после чего осознает допущенную ошибку и усмиряет магистрата. Не будь Джон представлен защитником – как это часто бывает в магистратских судах в связи со строгими критериями предоставления государственной защиты, – из него запросто могли вытянуть признание. Он мог отправиться в тюрьму за поступок, по сути своей попросту не являющийся преступлением.

Хорошие юридические консультанты фактически руководят судебным процессом.

Но бывают и другие крайности: не представленный адвокатом обвиняемый предстает перед судом и признает себя виновным в нарушении ПДД. Юридический консультант изучает заполненный им бланк и ошибочно говорит, что, возможно, у него есть законное оправдание. Приходится уже мне указать ему, что то оправдание, о котором он говорит, было упразднено Парламентом более года тому назад.

Другое разбирательство, проводившееся в тот день, касалось нападения на девушку в ночном клубе. В самом начале судебного заседания солиситор защиты ходатайствует о приобщении к делу информации о том, что потерпевшая годом ранее была поймана на краже, за которую получила предупреждение, и о проведении допроса по этому поводу. Прописанные в законе правила представления «отрицательной характеристики» потерпевшего весьма строгие: суд должен быть удовлетворен тем, что они являются либо «важными доказательствами в объяснение», без которых суду было бы сложно или невозможно понять другие доказательства по делу; либо же они должны обладать значительной доказательной силой в отношении вопроса, обладающего особой важностью в рамках рассматриваемого дела. Другими словами, доказательство должно иметь к вопросу серьезное отношение и быть при этом первостепенно важным. Причина тому очевидна: свидетелю не должны устраивать перекрестный допрос относительно того, что никак не связано с рассматриваемыми обвинениями и вообще имеет малое отношение к делу. Как я сказал магистратам, полученное ранее предупреждение за воровство в магазине и близко недотягивает ни до одной из перечисленных категорий. Как бы то ни было, магистры склоняют головы, чтобы посовещаться, и приглушенным голосом доносится:

– Звучит любопытно.

Таким образом, тщательно подобранные юридические критерии заменяются банальным человеческим любопытством, и бедная девушка вынуждена в течение следующих тридцати минут терпеть унижения, отвечая на совершенно ненужный и неуместный перекрестный допрос напористого солиситора защиты. Причем в сегодняшнем дне нет ничего примечательного. Он отражает, боюсь, типичное положение дел в магистратском суде. В другой день, когда я выступал на стороне обвинения, один из «фланговых полузащитников» на судебной скамье трижды прервал вопросы проводимого моим оппонентом перекрестного допроса.

– Это, – сурово говорил он, – наводящий вопрос.

Переглянувшись друг с другом, мы с солиситором защиты перевели свои взгляды на юридического консультанта, который в очень мягкой форме напомнил магистрату, что перекрестный допрос с незапамятных времен представляет собой серию наводящих вопросов. В другой раз опоздавшего из-за задержки поезда на пять минут на свой суд обвиняемого попросту не пустили в зал, вынудив ожидать снаружи, так как в его отсутствие его уже успели осудить.

Магистраты скажут, что им помогают лучше справляться со своими обязанностями юридические консультанты и адвокаты суда. Они также могут указать на то, что подобные ошибки правосудия, когда они случаются, в случае их приведения к неправомерному обвинению или оправданию, могут быть обжалованы в Высоком суде, однако, по статистике, количество удовлетворенных апелляций крайне мало. Последний довод, однако, не учитывает тот факт, что подача апелляции имеет смысл только в случае, когда мы в курсе, что имеем на нее право, – многие из не представленных адвокатами подсудимых даже не знают о совершенных в отношении них ошибок, не говоря уже о способах их исправления. Из-за того, в какой спешке рассматриваются дела – к чему мы вскоре еще вернемся, – и сами адвокаты тоже склонны упускать из виду допущенные ошибки.

Время от времени юридические консультанты, солиситоры и барристеры действительно способны повлиять на решения магистратов, но чаще последние не прибегают к юридическим рекомендациям. И я прекрасно понимаю, что закон – штука сложная. Но в этом-то и смысл. Подобно науке или медицине, фундаментальные основы права нельзя освоить по ускоренной программе на непродолжительных курсах. Многие магистраты являются талантливыми и даже выдающимися людьми в своих областях. Один мой приятель однажды рассказал, что когда он пожаловался на непригодность своих магистратов, пока те удалились на совещание, юридический консультант отвел его в сторонку и сказал, что магистрат-председатель – нейрохирург, язвительно добавив:

– Спорю, теперь-то ты чувствуешь себя нелепо.

Не думаю, что очередной пациент этого джентльмена обрадовался бы, увидев за операционным столом меня, размахивающего скальпелем и увещевающего:

– Да все нормально. Я барристер. Но я закончил недельную резидентуру в Труне, да и тут будет присутствовать младший врач, к чьим рекомендациям я, возможно, прислушаюсь.

В какой другой сфере общественной жизни мы позволяем любителям выполнять функции квалифицированных специалистов? Никто не стал бы в здравом уме предлагать сделать образование более дешевым, набирая в качестве учителей волонтеров. Мы не позволяем желающим попробовать себя в роли анестезиолога работать в частных больницах, стоимость строительства которых была значительно уменьшена за счет привлечения архитекторов-самоучек и кого-то, кто прочел в «Википедии» статью про «Инженерное дело». Когда же речь заходит об уголовном правосудии, мы с радостью перепоручаем сугубо юридические функции простым обывателям. Более того, опыт подсказывает, что процесс отбора и обучения уделяет недостаточное внимание таким более обширным, но не менее важным навыкам, как логическое и критическое мышление.

Официальные критерии, которые должен применять местный консультативный комитет при наборе новых магистратов, звучат как «хорошая репутация; надежность и чувство долга; социальная осведомленность; здравое суждение; отзывчивость и коммуникабельность; зрелость и твердый характер». Вместе с тем не предусмотрено никакого экзамена на критическое мышление, который теперь принято проходить при устройстве практически на любую вакансию специалиста или управленца, причем прошедшие через этот процесс люди все как один отмечали зацикленность на том, «как много волонтерской работы» ты делал раньше. Одной моей коллеге-солиситору, подавшей заявку на должность магистрата, было отказано по причине того, что из-за восьмидесятичасовой профессиональной нагрузки в неделю она проделала недостаточно «неюридической волонтерской работы» в свое свободное время. Когда система отбора отдает предпочтение кандидатам, которым способности к правовому анализу и критическому мышлению достались по результатам лотереи, в конечном счете мы получаем несоразмерно большое число успешно прошедших отбор кандидатов, которым по меньшей мере не хватает способностей делать выводы, выявлять допущения, строить дедуктивные цепочки, приходить к умозаключениям, а также истолковывать аргументы и давать им оценку.

Установленный и избитый факт уголовной практики заключается в том, что если провести день в магистратском суде, то уйдешь оттуда с полным мешком логических ошибок, внутренних возмущений и примеров извращения здравого смысла, которыми будешь потчевать в тот вечер своих коллег по адвокатской конторе. Что возвращает нас обратно к Кайлу, которого в конечном счете пускают в зал суда, чтобы с ним разобраться. Он признает свою вину по обвинениям в нахождении в чужом транспортном средстве, взятом без согласия владельца. После краткого изложения мною данных фактов перед магистратами слово берет солиситор Кайла, чтобы просить о смягчении приговора. Он говорит начистоту: Кайл хочет отправиться за решетку. Он старался по полной выполнять назначенные ему в наказание общественные работы, однако у него ничего не вышло. Он считает, что ему недостает дисциплины, чтобы сотрудничать с надзорными лицами и выполнять неоплачиваемую работу. Он сломленный продукт сломленного общества, для которого нет надежды. Он призывает суд отправить его в учреждение для малолетних преступников (в данном случае под «малолетними» подразумеваются люди в возрасте от 14 до 20 лет). Вопиющий подтекст всего этого для знающих людей заключается в том, что для Кайла несколько недель прохлаждаться со своими приятелями в тюрьме кажется куда менее обременительным, чем следующие полгода дважды в неделю выползать из кровати и тащиться на автобусе в офис службы пробации для встречи со своим инспектором. Разумеется, ожидающий его ужас первого тюремного заключения сразу же рассеет его иллюзии, однако Кайл, еще не познавший жизни за решеткой, уверен, что это плевое дело. Впрочем, магистраты, казалось бы, уловившие гениальный замысел Кайла, не спешат мириться с его неверием в собственные способности. «Послушай, – председатель магистратов обращается напрямую к Кайлу, – мы не хотим отправлять тебя за решетку. Ты молодой парень с плохим прошлым, однако мы немало прочитали о тебе в старых отчетах твоего инспектора и полагаем, что у тебя есть перспективы. Ты умен. Ты все схватываешь на лету. Если ты будешь работать над собой с тем же усердием, с которым скручиваешь с автомобилей навигаторы, то сможешь добиться чего-нибудь в своей жизни. Так что мы попросим тебя – пожалуйста, Кайл, скажи, что ты готов принять помощь службы пробации, выполнять общественную работу, и мы не станем прерывать твоего текущего наказания».

Если провести день в суде, то уйдешь оттуда с полным мешком логических ошибок, внутренних возмущений и примеров извращения здравого смысла.

Но Кайл стоит на своем. Он лично отвечает:

– Я так не могу.

Не просто не хочет – не может. Это выше его сил.

– Вздор, молодой человек. Ваш инспектор в данном отчете утверждает… к слову, а мы можем вызвать его инспектора в суд?

В офисе службы пробации сообщили, что инспектор Кайла может явиться в течение часа. Разбирательство приостанавливается, и мы разбираемся с другим делом. Час спустя инспектор службы пробации уже стоит за свидетельской трибуной, присоединившись к магистратам в их тщетных уговорах Кайла согласиться на общественную работу. Но все безрезультатно.

Магистраты просто так не отступают. Они прибегают к другим аргументам.

– А твоя мама сегодня присутствует в суде?

Конечно же нет. Родители Кайлов этого мира никогда не приходят в суд.

– Но она ведь сможет явиться, если мы прервем рассмотрение дела еще на час?

Два часа спустя заявляется мама Кайла в пижамных штанах. Магистраты быстро переманивают ее на свою сторону, и она присоединяется к их призывам в адрес своего непокорного сына.

– Ты ведь хороший мальчик в душе. Не будь, как твой отец и твои братья. Ну давай же, Кайл, – уже хором призывали они.

– Мы верим в тебя. Мы верим. Мы. Верим.

К шести часам вечера – по прошествии где-то четырех часов с начала суда – решимость Кайла дает слабину. «Может быть» быстро превращается в уверенное «да», и, ко всеобщему изумлению, этот строптивый молодой человек прямо на глазах превращается в испуганного, заплаканного, побитого ребенка, которого магистраты разглядели в нем с самого начала.

– Я правда хочу, чтобы мне помогли, – всхлипывает он. – Я не хочу провести всю свою жизнь по тюрьмам. Ты права, мама. Вы правы, ваше величество (это был самый уморительный вариант неправильного почтительного обращения к магистратам, который я только слышал). Я все сделаю. Я буду работать.

Магистраты обмениваются улыбками. Они улыбаются Кайлу. Кайл улыбается своей маме, которая улыбается инспектору службы пробации, который, в свою очередь, улыбается солиситору. Было бы мне кому, и я тоже бы улыбнулся. Вот для чего нужен мировой суд. Чтобы, закатав рукава, разрешать проблемы и менять жизни людей к лучшему.

– Теперь нам нужно по форме «удалиться», чтобы принять официальное решение, – подмигивает по-отечески Кайлу председатель, – и мы вскоре вернемся.

По прошествии стольких лет я до сих пор ума не приложу, что же случилось в той совещательной комнате. Равно как и все присутствовавшие в тот день в зале суда, а в первую очередь – недоумевающий юридический консультант, дважды попросивший председателя повторить свои слова. Магистраты вернулись с каменными лицами и приговорили Кайла к девяти неделям тюремного заключения.

Это было особенно невразумительное решение, с которым бы мало кто из других магистратов, читающих эти строки, согласился, и именно поэтому дело Кайла засело у меня в памяти, выделяясь на фоне бесчисленного множества странных судебных разбирательств. Вместе с тем куда более серьезная, часто повторяющаяся проблема связана с фундаментальными основами уголовного судопроизводства – бременем и стандартом доказывания. Обвинение должно доказать свою позицию (бремя доказывания) так, чтобы она не вызывала никаких сомнений (стандарт доказывания). Оно должно добиться того, чтобы лица, ответственные за установление вопросов факта (присяжные – в суде присяжных, магистраты – в магистратском суде), были уверены в вине подсудимого. Присяжным объясняется, что в случае отсутствия полной уверенности они должны оправдать подсудимого. Это упорно вдалбливается на каждом уголовном суде, каждым адвокатом и каждым судьей в каждой речи, в каждом заключении. Невозможно переоценить важность и фундаментальность этих принципов.

– Если вы считаете, что обвиняемый мог это сделать, – нажимает на присяжных барристер защиты, – то он невиновен. Если вы полагаете, что он, возможно, сделал это, то он невиновен. Если вы думаете, что он почти наверняка это сделал, то он невиновен. Только полная уверенность может считаться достаточной для вынесения обвинительного вердикта, дамы и господа.

Магистраты, в отличие от присяжных, должны объяснять свои решения. И эти объяснения являются наглядным примером того, как хитрят магистраты, пытаясь обойти эти однозначные, незыблемые принципы британского правосудия. Стандартной формулировкой, которую можно услышать от председателя магистратов, выносящего обвинительный приговор, и которая, судя по частоте ее использования, внушается им под дулом пистолета во время обучения, является: «Показаниям обвиняемого мы предпочли показания свидетелей обвинения». Как по мне, «предпочли» немного недотягивает по смыслу до «мы уверены в». Но расплывчатость подобной фразы хотя бы маскирует ту бессмысленную чушь, что может за ней скрываться. В отличие от следующей откровенной тавтологии: «Мы предпочли показания потерпевшего, потому что он потерпевший».

Моя любимая формулировка, услышанная в сельской глуши Уэльса: «Что ж, мы обо всем поразмыслили и считаем, что вы, скорее всего, это сделали. Вы же это сделали, не так ли? Ну же. Нет? Что ж, а мы думаем, что сделали».

Или следующий вариант отклонения от установленной нормы, который прозвучал на суде с участием одного моего приятеля:

– Мы не были уверены, кому верить – потерпевшему или подсудимому. Мы признаем подсудимого виновным.

Ну и моя любимая формулировка, которую я услышал в сельской глуши Уэльса и которую буду вечно хранить в памяти: «Что ж, мы обо всем поразмыслили и считаем, что вы, скорее всего, это сделали. Вы же это сделали, не так ли? Ну же. Нет? Что ж, а мы думаем, что сделали».

* * *

Низкое качество правосудия, осуществляемого магистратскими судами, нельзя, однако, списывать исключительно на людей, сидящих на судейской скамье. Они лишь троица из многочисленных актеров, выступающих на сцене без режиссера, сценария, поставленного света и звука, пляшущих вслепую под все более пронзительные указания о том, что они должны рассматривать больше дел, причем как можно быстрее и с использованием меньшего количества ресурсов. В период между 2010 и 2016 годами не столь, видимо, важное с точки зрения государства министерство юстиции вынудило сократить свой бюджет более чем на треть – по объему сокращения финансирования оно уступило лишь министерству труда и пенсионного обеспечения (24). В связи с безжалостным сокращением штатов и закрытием магистратских судов – их количество было в итоге уменьшено с 330 до приблизительно 150 (25) – единственным возможным решением стало еще большее нагромождение дел и уменьшение расходов на каждое из них. Чиновники впихивают дела в список подлежащих рассмотрению в магистратском суде в тот или иной день, явно пренебрегая неизменностью пространственно-временного континуума и делая это с, мягко говоря, слепым оптимизмом по отношению к скорости рассмотрения дел магистратами. Так как каждое решение должно быть принято коллективно тремя магистратами, даже самые простые и однозначные из них, с которыми бы судья разобрался в мгновение ока – такие как расчет размера штрафа с помощью директив для определения меры наказания – требуют одних и тех же затянутых манипуляций: магистры вежливо слушают рекомендации своего юридического консультанта, встают, удаляются неспешным шагом в свою совещательную комнату, выпивают там чашечку чая, вызывают своего юридического консультанта, чтобы тот напомнил им то, что они уже слышали, обсуждают свое решение, снова вызывают юридического консультанта, чтобы тот напомнил им, как заполнять соответствующую форму, после чего таким же неспешным шагом возвращаются в зал суда – на все про все у них может уйти любое время, от десяти минут до двух часов, – чтобы объявить о своем вердикте. Согласно отчету 2011 года, районный судья справляется с делами в среднем на 43 % быстрее магистратов, однако на практике кажется, что это различие куда больше (26).

Таким образом, совершенно обычной является ситуация, когда число назначенных на рассмотрение дел в два, а то и в три раза превышает количество, с которым можно было бы физически разобраться, что приводит к одному из трех возможных результатов. Часть дел разрешается «естественным» путем либо благодаря запоздалому признанию подсудимым своей вины, либо потому, что обвинение рассыпается из-за нехватки доказательств или свидетелей. Оставшиеся многочисленные дела рассматриваются с головокружительной скоростью, причем зачастую игнорируя степень готовности сторон. Те же, до которых попросту не доходит очередь, прежде чем охранники отправятся домой на боковую (мне доводилось торчать в магистратских судах до девяти вечера в ожидании вердикта), переносятся – свидетелей распускают с указанием вернуться в суд по прошествии нескольких месяцев, когда начнется очередной розыгрыш лотереи. Если дело удается рассмотреть лишь частично – в случае, когда судебное разбирательство не получается закончить в этот же день, – то объявляется перерыв, причем не до следующего дня, как это бывает с делами в Королевском суде присяжных, а до следующего удобного для магистратов и суда времени. Вместо того чтобы настоять на выполнении магистратами своих личных и профессиональных обязательств, как это происходит с присяжными, судьями и адвокатами, суд начинает длительный процесс определения подходящего дня для возобновления слушаний. Суд может быть продолжен спустя недели, а то и месяцы – здравый смысл подсказывает нам, что к этому времени от выслушанных показаний и предъявленных доказательств может мало что остаться в памяти.

Совершенно обычная ситуация, когда число назначенных дел в 2–3 раза превышает количество, с которым можно было бы физически разобраться.

Перегруженность магистратских судов вносит свой вклад в то, как плохо рассматриваются многие дела, что наглядно подтверждается моим проведенным вместе с Кайлом днем и пугающим «списком обвинителя». Это основное блюдо из рациона младшего барристера включает в себя получение инструктажа от Королевской уголовной прокуратуры, поручающей выступать в качестве их агента по делам, предназначенным для магистратского суда (чем обычно занимается их штатный персонал), когда им не хватает людей, либо когда они видят надвигающийся в деле айсберг и не хотят, чтобы кто-то из их рядов стоял на носу корабля, когда тот будет погружаться в пучину волн. По никогда так и не понятым мной причинам – я могу объяснить это лишь нехваткой ресурсов – папки с делами доставляются агентам вечером накануне, а то и наутро знаменательного дня. Будь то в бумажном (как это было в начале моей карьеры) или в электронном (как это происходит сейчас) виде, эти документы гарантированно оказываются неполными, совершенно беспорядочными и не отражают актуальную, жизненно важную информацию, такую как отправленное месяцем ранее солиситором защиты письмо, информирующее прокуратуру, что подсудимый решил признать вину, либо же указание о том, что, ввиду пересмотра дела в последнюю минуту юристом прокуратуры, было принято решение его приостановить. Если бы речь шла о парочке плохо подготовленных дел, то можно было бы надеяться как-то выкрутиться, однако когда тебе всучивают целых семь этих маленьких засранцев, то это означает, что тебя ждет семь неполных, невразумительных и совершенно разрозненных наборов показаний и доказательств (вплоть до двухсот страниц по каждому делу), которые нужно привести в порядок, понять и каким-то образом подготовить к суду.

Довольно часто обвинителю приходится вслепую представлять дело, которое он прежде в глаза не видел.

Причем еще далеко не факт, что именно этими семью делами ты будешь сегодня заниматься: в течение дня дела без какого-либо предупреждения переносятся из одного судебного зала в другой, и незапланированные слушания – такие как по делу арестованного в то утро за нарушение условий освобождения под залог юноши, либо же слушание по вынесению приговора, на котором адвокат прокуратуры присутствовать не смог из-за плотного графика, – будут сваливаться на твою голову на протяжении всего дня. Магистратский суд – это отделение неотложной помощи уголовного правосудия: в любой момент в зал суда может заглянуть какая-нибудь проблема, с которой обвинителю придется вслепую разбираться. Таким образом, в магистратском суде обвинителю довольно часто приходится представлять дело, которое он прежде в глаза не видел. Генеральный прокурор отвергла данное заявление, когда оно было изложено перед ней особым комитетом юстиции Палаты общин, заявив, что она с таким не сталкивалась (27), однако могу вас заверить, что подобное происходит каждый день.

Барристеры Королевского суда частенько хвастаются нашей способностью быстро разбираться с фактами внезапно нарисовавшегося дела, к которому приходится готовиться по ночам. Однако перспектива такой работы по нескольким делам сразу поставила бы в тупик даже самых опытных в наших рядах. И вместе с тем для самых младших адвокатов, осваивающихся в низших судах, это является совершенно нормальной практикой. Само собой разумеется, все это не обходится без малоприятных последствий.

Вам врезали под окнами вашего дома, когда вы вышли утихомирить какого-то надоедливого уличного хулигана? У вас большой синяк под глазом, который болит? Это нападение с нанесением телесных повреждений, которое рассматривается в магистратском суде. Это одно из семи дел, о котором, если оно окажется в моем списке обвинителя, меня предупредят в лучшем случае за несколько часов и на которое я смогу, если повезет, выделить целых пятнадцать минут, чтобы все прочитать и подготовиться к суду. Насколько вы уверены, что я буду досконально знать материалы дела, последний год занимавшего центральное место в вашей личной и профессиональной жизни? Устраивает ли вас, что в перерывах между бесконечными телефонными звонками безликим адвокатам прокуратуры и полицейским с целью найти пропавшие доказательства для моих остальных шести дел я состряпаю неплохой перекрестный допрос, необходимый, чтобы вывести на чистую воду лживого подсудимого, уверяющего, будто вы ударили его первым? Довольны ли вы тем, что я постоянно мечусь между комнатой для свидетелей и залом суда, жонглируя вопросами и потребностями пятнадцати свидетелей, явившихся на суд, при этом пытаюсь выйти на связь с теми, кто отсутствует, и одновременно забочусь о том, чтобы все свидетельские показания, данные вами, вашими родными и соседями, попали мне в руки, а не потерялись где-то в полиции? Я глазами пробегаю все назначенные мне дела, мысленно формулируя их суть – дело о сексуальном насилии с участием в качестве свидетеля ребенка; кража со взломом, обвиняемый в которой находится под арестом; драка с тремя обвиняемыми, слушания по которой уже дважды переносились; дело о неосторожном вождении со свидетельницей на последнем месяце беременности, которая только что объявила, что ей нужно уйти в обед, чтобы забрать из яслей своего сына. Каким, по-вашему, будет по степени важности ваше дело в моем списке? А каким, как вы думаете, оно будет в аналогичном списке солиситора защиты? Голосом Грязного Гарри я призываю вас задать себе тот самый вопрос (на протяжении всей серии фильмов, один и тот же вопрос терзает самого Гарри и преступников, которых он преследует: остался ли последний патрон в барабане его «Магнума» и кому из них двоих повезет – детективу с пустым (или почти пустым) револьвером или преступнику, попавшему под его прицел. Цитата из фильма: «Я знаю, о чем ты думаешь. Сделал ли он все шесть или только пять выстрелов. Что ж, скажу по правде, в этой суматохе я и сам сбился со счета. Но как бы там ни было, у меня в руке «Магнум» 44-го калибра, самый мощный револьвер на свете, который в одно мгновение снесет тебе башку, так что задай себе всего лишь один вопрос: “Может, мне повезет? А может, тебе, придурок?..”» В общем, вопрос такой: «Повезет ли мне?»

На вас напали и избили – это одно из дел, о котором меня предупредят в лучшем случае за пару часов до суда.

И если дело окажется недостаточно подготовленным, если ключевым свидетелям не вручили повестку либо не были должным образом получены основные доказательства, не стоит даже надеяться на то, что суд охотно предоставит возможность все уладить. За последние несколько лет был предложен целый ряд законодательных инициатив с довольно утешающими названиями, обещающими изменения к лучшему: «Уголовное право: просто, быстро, по делу»; «Хватит задерживать правосудие»; «Преобразование уголовного правосудия»; «Улучшение судопроизводства», – которые были нацелены на упрощение судопроизводства. Особое внимание, как приказывали магистратам сверху, следует уделять сокращению количества ненужных слушаний и тому, «чтобы с первого раза сделать все как надо». Больше никаких перенесенных дел только из-за того, что одна из сторон стала строить вам глазки. Решительный и продуманный суд с первой явки обвиняемого, а также культивирование индивидуальной ответственности за рассматриваемые дела, в которых обе стороны должны придерживаться уголовно-процессуального кодекса, должны были привести к тому, чтобы в день слушания обоснованных ходатайств на их перенос было как можно меньше.

Ни одну проблему нельзя решить подобным подходом. Причем преследуемый результат обманчив: причины, по которым по тем или иным делам могут потребоваться дополнительные слушания, нельзя устранить в судебном порядке. Большинство дел ведутся со стороны обвинения на основе имеющихся ресурсов. Важная информация на суде зачастую не раскрывается, так как в прокуратуре катастрофически недостает людей после сокращения ее штата на добрую треть (28). Свидетели порой не являются в суд, так как во врученной им повестке была указана неправильная дата слушаний либо из-за того, что в момент проведения слушаний они попросту куда-то уезжают, о чем добросовестно предупреждают прокуратуру за несколько месяцев. Либо же, как это случается чаще всего, из-за присущей жизням большинства несчастных участников уголовных дел с обеих сторон неразберихи: нездорового характера наполненных насилием отношений, из-за которого добиться присутствия жертвы в суде оказывается затруднительной задачей; нищеты обвиняемого, из-за чего он не в состоянии себе позволить купить билет на автобус, чтобы приехать в суд. По сути, из-за того, что практически невозможно навести порядок в никчемном, безвременном существовании самых низов нашего общества. Подобные трудности невозможно решить, требуя от магистратов отказывать в переносе слушаний.

Для меня, младшего адвоката обвинения, самыми сложными делами в данном контексте всегда были обвинения в бытовом насилии. Открывая папку, я читаю историю подверженной постоянным избиениям беззащитной женщины, совершающей еженедельные звонки в службу экстренной помощи, ни один из которых вплоть до настоящего момента не принял форму официального заявления. Набравшись наконец смелости дать показания полиции, она в итоге дает слабину в день проведения слушаний и, поддавшись ожидаемым просьбам своего жестокого возлюбленного, проваливается как сквозь землю. Избивающие своих жен мужья прекрасно знакомы с подобным стечением обстоятельств. Они полагаются на этот исход, упорствуя на своей невиновности вплоть до начала слушаний. Если потерпевшая является в суд, они тут же признают вину; однако, когда этого не происходит, они рассчитывают, что суд устанет ждать от обвинения доказательств и просто закроет дело. Иногда магистраты дают обвинителю возможность связаться с потерпевшей, однако во многих случаях эта единственная ошибка знаменует собой конец игры. Слоган «никаких переносов» был доведен до абсурдной жестокости в одном деле в конце 2017 года, когда Окружной судья, слушающий дело о сексуальном насилии, узнал, что пять членов семьи истца погибли ночью в результате несчастного случая, вследствие чего не смогли явиться в суд. Ходатайство обвинения о переносе слушания было отклонено (29).

Слоган «никаких переносов» был доведен до абсурдной жестокости в одном деле в конце 2017 года, когда Окружной судья, слушающий дело о сексуальном насилии, узнал, что пять членов семьи истца погибли ночью в результате несчастного случая, вследствие чего не смогли явиться в суд. Ходатайство обвинения о переносе слушания было отклонено.

Причем это вредит далеко не только стороне обвинения: подсудимые зачастую страдают еще больше. Я уже сбился со счета, сколько раз материалы, запрашиваемые у прокуратуры на протяжении месяцев, были предоставлены мне в день слушаний: огромная, толщиной сантиметров в десять, папка с, возможно, ключевой медицинской документацией или данными с мобильного телефона. Я молю магистратов перенести слушание, чтобы я мог должным образом посовещаться со своим клиентом по поводу этих запоздалых исключительно по вине обвинения данных, однако мне неизбежно предлагают в ответ: «пятнадцать минут, а затем мы начинаем слушания». Однажды я был вызван защищать человека с хорошей репутацией, обвиняемого в преследовании предполагаемого любовного соперника, после того как солиситор защиты попал в больницу за несколько минут до начала слушаний. Столкнувшись с целой кучей показаний, которых я прежде не читал, а также не разговаривающим по-английски клиентом, я подал ходатайство в свете данных особых обстоятельств перенести слушания на другую дату.

– У вас есть пятнадцать минут, – цыкнул председатель, словно обвиняемый был каким-то образом виноват в случившейся с солиситором беде. К счастью, после трех длинных дней выслушивания показаний мужчина был признан невиновным, однако многим везет куда меньше.

Смысл всего вышесказанного в том, что судебных заседаний может быть меньше и они могут проходить гораздо быстрее. Точно так же и переноситься они могут значительно реже. Вместе с тем, как по мне, так происходящее в этих судах никак нельзя назвать правосудием. Они не соответствуют гордо заявляемой уголовно-процессуальным кодексом «первостепенной задаче» оправдания невиновных и осуждения виновных. Они призваны лишь как можно быстрее и с как можно меньшими расходами разбираться с накопленными делами. Это рулетка под видом правосудия, в которой дело может рассматриваться по всем правилам только по воле случая – не благодаря существующей системе, а вопреки ей. И именно в таких условиях и осуществляется 94 % нашего уголовного правосудия.

Не столь важен вопрос, правильно ли для современной демократии делать из магистратов судей, присяжных и палачей – и внедрять удешевленную модель упрощенного правосудия, сколько то, что наше государство готовит для магистратов еще большую роль.

Движение в этом направлении происходит по трем фронтам. Во-первых, все больше и больше дел, изначально предназначенных для рассмотрения либо магистратами, либо присяжными, не допускается до Королевского уголовного суда присяжных. Официальные рекомендации призывают магистратов сдерживать такие дела, объявляя подходящими для рассмотрения по упрощенной схеме уголовные преступления, которые прежде были бы перенаправлены в Королевский суд (30). Следующим шагом, если заключения «Обзора эффективности уголовно-процессуального кодекса», составленного в 2015 году Сэром Брайаном Левесоном, будут приняты в полной мере, станет лишение подсудимого его исторического права выбора суда присяжных – решение о месте проведения судебного слушания будет целиком и полностью приниматься магистратами. Чтобы справиться с увеличенным количеством серьезных уголовных дел, которые будут теперь рассматриваться в магистратском суде, самые незначительные правонарушения – безбилетный проезд, нарушения ПДД и сброс мусора в неположенном месте – теперь вытесняются из зала суда в интернет. Обвиняемые будут регистрироваться в автоматизированной системе, изучать имеющиеся против них доказательства, нажимать кнопку, чтобы признать вину, и получать автоматически сгенерированный «приговор» (31). Правосудие и осуждение по уголовным делам будет осуществляться не просто за закрытыми дверями суда, а за закрытыми дверями спален, без какого-либо общественного контроля или независимой правовой оценки. «Процедура одностороннего правосудия», в рамках которой магистраты заседают в одиночку между собой, вынося решения по незначительным неоспоренным правонарушениям, является нововведением, сильно отдающим Малыми сессиями восемнадцатого века, проводившимися в гостиных мировых судей.

Самые незначительные правонарушения – безбилетный проезд, нарушения ПДД и сброс мусора в неположенном месте – теперь вытесняются из зала суда в интернет. Обвиняемые будут регистрироваться в автоматизированной системе, изучать имеющиеся против них доказательства, нажимать кнопку, чтобы признать вину, и получать автоматически сгенерированный «приговор».

Во-вторых, в дополнение к первому пункту, срок по максимальному приговору, выносимый магистратами по единичному правонарушению, будет увеличен вдвое и составит двенадцать месяцев тюремного заключения. Данное изменение было предложено еще пятнадцать лет назад (32), с тех пор ожидая, когда правительство наконец любезно удовлетворит просьбы магистратов о его вступлении в силу. Когда это произойдет, целая лавина новых дел окажется во власти магистратов, которые добросовестно будут исполнять возложенные на них полномочия отправлять за решетку еще больше людей на более длительный срок.

В-третьих, под угрозой находится право обжаловать решения магистратов. В настоящий момент у каждого человека, предстающего перед магистратским судом, автоматически есть право подать апелляцию в Королевский суд, в котором слушания по делу или по вынесению приговора будут проведены повторно с участием судьи Королевского суда и двух магистратов. В случае, если основаниями для подачи апелляции являются исключительно вопросы права – например, было ли то или иное доказательство представлено в соответствии с имеющимися судебными нормами или были ли надлежащим образом интерпретированы правовые критерии, – то имеется также альтернативный вариант подачи апелляции в Высокий суд. Однако это имеет смысл лишь в случае, если вы понимаете закон либо же имеете доступ к тому, кто его понимает. Многие обвиняемые в магистратских судах не удовлетворяют имеющимся критериям предоставления бесплатной юридической помощи, и автоматическое право проведения повторных слушаний в Королевском суде играет жизненно важную роль для тех подсудимых, которые не осознают, что имеют право подачи апелляции по вопросам права. В Королевском суде мне доводилось выступать на стороне обвинения по многим делам, рассмотренным в магистратском суде в отношении не представленного адвокатом обвиняемого, и я сбился со счета, сколько раз вынесенный обвинительный приговор в корне противоречил закону или имеющимся доказательствам, что обнаруживалось лишь в результате тщательного изучения имеющихся документов. Для профессионального судьи Королевского суда автоматическое право на подачу апелляции является последним оплотом против беззакония непрофессиональных низших судов. Однако его могут в ближайшее время упразднить.

Результат подобных реформ должен приводить в ужас: огромное количество серьезных уголовных дел будет отдано на второсортное рассмотрение магистратских судов, и они будут проходить через непонятную обывателям систему упрощенного правосудия под руководством усердных любителей, сопровождаясь при этом чудовищными ограничениями права на подачу апелляции. Кражи со взломом, нападения с причинением тяжких телесных повреждений, мошенничество средней тяжести, а также сексуальные домогательства, на данный момент считающиеся слишком серьезными преступлениями для упрощенного судопроизводства, будут в стандартном порядке рассматриваться магистратами. Агенты-обвинители будут в последний момент знакомиться с деталями дела, обвиняемые – ни в чем не повинные мужчины и женщины – будут отправляться за решетку из-за отказа в пересмотре дела или невозможности предоставить должным образом информацию в их защиту. Причем для последних не будет никакой гарантии в повторных слушаниях. Наконец, для подавляющего большинства всех заинтересованных сторон не будет никакой надежды на то, что квалифицированный судья внимательно изучит дело, чтобы обнаружить и исправить допущенные ошибки.

Магистраты и то качество правосудия, которое наблюдается в их судах, – вот какое будущее нас с большой вероятностью ожидает. Вместо того чтобы спокойно оставить этот пережиток местечкового миротворчества тринадцатого века в прошлом, он модернизируется, чтобы стать нашим мощным бронированным механизмом правосудия в новом тысячелетии. И как бы я ни старался, я не могу согласиться, что аргументы в его пользу выдерживают хотя бы малейшую критику. Почему в системе упрощенного судопроизводства мы сосредотачиваемся не на качестве правосудия или справедливости судебной процедуры, а на максимальном обороте дел? Почему наша система правосудия единственная в мире наделяет волонтеров властью отправлять своих сограждан за решетку? Почему мы не просто принимаем, но и ценим разрешение чисто правовых вопросов людьми, совершенно ничего в праве не смыслящими? Я соглашусь с тем, что в стесненные времена – да даже и в хорошие времена – мы, пожалуй, не можем позволить себе повсеместно применять модель Королевского суда, в которой юридически подкованный судья направляет присяжных из простых людей; однако наилучшей альтернативой этому не является малочисленная коллегия присяжных-самовыдвиженцев, наделенная функциями судьи в разрешении сложных спорных вопросов права. Вместо этого разве не стоило бы нам довести упрощенное производство до полностью профессионального уровня, либо путем назначения районных судей на все дела, либо путем найма обученных, профессиональных судебных заседателей, выбранных по результатам проверки их навыков критического и логического мышления, а не просто по факту наличия у них гражданской сознательности?

Причина, боюсь, в том, что восемьсот лет назад государство захотело, чтобы незначительные нарушения и споры разбирались как можно быстрее и с минимальными расходами. В те времена – когда до разговоров о правах личности и презумпции невиновности оставалась еще добрая половина тысячелетия – было не так важно, справедливо ли отправлялось правосудие – главное, чтобы отправлялось хоть как-нибудь. В двадцать первом веке, когда ни одно уважающее себя государство не станет повышать расходы на нечто столь недостойное заголовков газет, как низшие уголовные суды, подход остается прежним. Причем страдают не только низшие классы, а все, кого обвиняют в уголовных преступлениях. Все, кто становится свидетелем таких преступлений. Все, кто становится их жертвой. А также все, кто хоть сколько-нибудь ценит свободу.

* * *

Кстати, по поводу свободы. Можно было бы подумать, что подобные серьезные судебные решения вступают в силу только после формального завершения разбирательств и вынесения обвинительного приговора, однако это ошибка. Независимо от того, останется ли ваше дело на рассмотрении магистратов или же будет передано в Королевский суд присяжных, вопрос об освобождении под залог – вашей свободы в период разбирательств – зачастую будет решаться во время вашей первой явки перед магистратами, в тех же самых условиях сумасбродного бардака.

Давайте же разберемся, как принимается решение, будете ли вы следующие несколько месяцев ожидать суда в своей кровати или же в обнимку с новым дружком в одной из загнивающих тюрем Ее Величества. Давайте глянем одним глазком, как подается ходатайство об освобождении под залог.

3. Лишение свободы невиновных: заключение под стражу и освобождение под залог

«Люди в предварительном заключении находятся за решеткой недостаточно долго, чтобы [образовательные и профессиональные] программы могли им помочь – однако этого времени хватает, чтобы они потеряли работу, свои семейные отношения и даже свои дома. Подобное может раз и навсегда сбить человека с истинного пути».

Министр внутренних дел Дэвид Бланкет, Observer, 3 февраля 2002 (1)

Первый вопрос, который я слышу, зайдя в одну из пожелтевших камер в недрах магистратского суда, чтобы встретиться с бывалым клиентом перед его первой явкой в суд, всегда один и тот же: «Меня выпустят под поручительство?» (Важное замечание: во всей книге используется понятие «освобождение под залог», однако в качестве «залога» вместо денег используется письменное обещание подсудимого явиться в назначенную дату в суд. Деньги также могут потребоваться, однако чаще всего вместо них накладываются какие-то ограничения: подсудимому запрещается контактировать с определенными лицами, посещать определенные места, его могут отдать кому-то на поруки, назначить комендантский час, посадить под домашний арест, а то и вовсе повесить на него электронный браслет.)

То, что именно эта фраза открывает разговор, предшествуя любым заявлениям о своей невиновности, указывает на первостепенную роль, которая отводится данному решению опытными подсудимыми. И у них на то есть все основания. Проведете ли вы предшествующие суду 182 ночи в своей уютной постели или же будете считать их, лежа на нижней койке в клетке головой прямо у открытого стального унитаза, засорившегося дерьмом соседа, будет не на шутку волновать вас, независимо от того, сколько раз вам уже доводилось пребывать в предварительном заключении.

Разумеется, не всех обвиняемых приводят на первую явку в суд «из клетки». Большинство является своим ходом после того, как им предъявили в полицейском участке обвинения, а затем отпустили под залог, либо же после получения повестки по почте, и часто покидают зал суда через те же двери по окончании слушания с постановлением об освобождении под залог на руках, обязывающим их добровольно явиться на следующее слушание. Если же полиция нашла обвинения достаточно серьезными, чтобы задержать вас в полицейском участке на всю ночь в ожидании первой явки в суд, то чаще всего совместно с прокуратурой будет просить магистратов вывести вас из зала суда в наручниках с последующим ожиданием своей участи в одном из куда менее роскошных пансионов Ее Величества.

Решение об освобождении под залог (поручительство) изначально принимается магистратами по итогам первого заседания, которое обычно проводится в период нескольких недель после предъявления обвинения, если только полиция не оставит вас под стражей, в случае чего первая явка в суд назначается на следующий день. Обвинение зачастую дает согласие на освобождение под залог (поручительство) без каких-либо дополнительных условий или на согласованных условиях, и магистратам остается лишь формально утвердить данное решение. В случае своего несогласия обвинение начинает потчевать магистратов серьезными опасениями насчет освобождения под поручительство данного опасного и способного скрыться субъекта с весьма пугающей биографией, имеющиеся доказательства против которого более чем убедительны. После чего солиситор или барристер защиты почтенно заметит, что беспокойства стороны обвинения совершенно безосновательны, либо же согласится на освобождение под поручительство «с жесткими условиями» (такое вот юридическое клише – условия освобождения под поручительство всегда жесткие, подобно тому как любой появившийся в новостях адвокат всегда «лучший адвокат»).

Проведете ли вы предшествующие суду 182 ночи в своей уютной постели или же будете считать их, лежа на нижней койке в клетке головой прямо у открытого стального унитаза, засорившегося дерьмом соседа, будет не на шутку волновать вас, независимо от того, сколько раз вам уже доводилось пребывать в предварительном заключении.

После этого магистраты собираются в кучку, чтобы громким шепотом обсудить, насколько свобода подсудимого – который, следует помнить, на данном этапе все еще является невиновным – должна быть ограничена. Станет ли он одним из семидесяти с лишним тысяч людей, попадающих в предварительное заключение ежегодно, обходясь государству, по имеющимся оценкам, в 429 миллионов фунтов (2)? Или же его освободят под поручительство с указанием соблюдать комендантский час, снабдив электронным браслетом или обязав трижды в неделю являться к местному инспектору, чтобы он продолжал себя хорошо вести и не покидал территорию юрисдикции суда? Если решение магистратов его не устроит, он может подать апелляцию в Королевский суд (3), однако если ему откажут, то – за исключением случаев значительного изменения обстоятельств – оставшееся время до суда ему придется провести за решеткой. Этот период может составить до 70 дней для магистратского суда (4) и до 182 дней – целого полугода – для суда присяжных, причем в определенных обстоятельствах срок может быть еще и продлен.

Концепция освобождения под залог уходит своими корнями в Средние века. Действующая правовая презумпция гласит, что обвиняемый может быть освобожден под залог. Наша почитаемая традиция «Хабеас корпус» – буквально в переводе с латыни означает «ты должен иметь тело» – гарантирует, путем наделения подсудимого правом оспорить законность его пребывания под стражей, что лишение свободы может производиться исключительно в соответствии с законом. Вопреки многочисленным попыткам различных монархов-прохиндеев настоять на том, что одно только слово короля само по себе является достаточным обоснованием для задержания впавших в его немилость, Парламент делал все, чтобы не допустить – путем введения ряда исторических законодательных инициатив, в частности Хабеас корпус актов 1640 и 1679 годов, а также Билля о правах 1689 года, – произвольного содержания под стражей людей, обвиненных в совершении уголовных преступлений. Хотя в то время он таковым и не рассматривался (о презумпции невиновности заговорили лишь в конце восемнадцатого века), данный принцип в точности стыкуется с современным золотым правилом, согласно которому обвиняемый является невиновным, пока его вина не доказана. Невиновных же следует оставлять под стражей, лишь когда подобные меры оправданы, – грубо говоря, когда у суда имеются достаточные основания полагать, что они могут не явиться на слушания, совершить повторное преступление или же оказать какое-то влияние на свидетелей обвинения. Рассуждая абстрактно, легко недооценить важность решения об освобождении под залог, однако для ставших фигурантами уголовных дел наяву его значимость становится до боли ощутимой.

Одним из первых обвиняемых, с которым мне довелось иметь дело при прохождении стажировки, был Рио. Это была моя вторая неделя из «первых шести» недель стажировки, во время которой новоиспеченные адвокаты послушно ходят за своими кураторами, как утята за мамой, жадно впитывая знания и опыт повседневной судебной рутины. У Алана, моего барристера-наставника (так он, категорически отрицающий все, что может быть принято за политкорректность, настаивал, чтобы я его называл), было назначено совещание в местной тюрьме с его новым клиентом. «Совещанием» в наших кругах называют обычную встречу. Называя ее совещанием, мы тем самым одновременно и не даем ничего понять непосвященным, и придаем нашей работе дополнительную важность. Именно тогда, в ветреные октябрьские сумерки после непродуктивного дня, проведенного в суде в тщетном ожидании начала слушаний по делу Алана, мне и посчастливилось повстречаться с Рио.

Рио предъявили обвинения по нескольким случаям изнасилования его долговременного партнера Лори на протяжении нескольких лет. Она сбежала из их нездоровых, укрепленных спиртным отношений вместе с их грудным сыном предыдущей весной и, обретя убежище в доме подруги, рассказала в самых жутких подробностях про всевозможное физическое и сексуальное насилие, жертвой которого она стала. После предъявления обвинений ему было отказано в освобождении под залог как магистратами, так и – после поданной им апелляции – судьей Королевского суда, что, вкупе с рядом других, как ему показалось, проявлений пренебрежительного равнодушия, и привело его к решению отказаться от изначально назначенного ему адвоката и поручить своему солиситору «найти другого мудака». Алан вместе со мной в роли его услужливого лакея и стали этим «мудаком».

Рио никак не мог знать – что, пожалуй, должно было бы удивить непосвященных, – что именно произошло на слушании в Королевском суде по поводу его освобождения под залог. Он присутствовал на магистратском суде, с надеждой наблюдая со скамьи подсудимых, как магистраты, перенаправив его дело в Королевский суд, уделили целых десять секунд на рассмотрение ходатайства его солиситора и отказали в освобождении под поручительство, однако рассмотрение апелляции в Королевском суде обычно проходит в уединенной обстановке без участия обвиняемого. Мое, как барристера, участие в ходатайстве об освобождении под залог главным образом и ограничивается появлением на этом закрытом слушании. Иногда, когда речь идет об именитом клиенте с довольно сочным на вид делом для Королевского суда, явившемся на предварительное заседание, солиситор может попросить барристера предстать перед магистратами, чтобы произвести хорошее впечатление, однако чаще всего я отстаиваю ходатайство об освобождении под поручительство перед окружным судьей Королевского суда в его «кабинете». «Кабинетом» в судебном контексте называется помещение, в котором судья облачается в мантию и рассматривает в одиночестве предоставленные ему бумаги. В былые времена ходатайство об освобождении под поручительство действительно рассматривалось в кабинете, однако теперь секретарь суда попросту объявляет зал суда «кабинетом», и по этой команде все покидают суд, за исключением адвокатов и судьи, которые снимают парики и делают вид, будто они вовсе не в зале суда. Если бы был более вменяемый способ объяснить эту процедуру, можете мне поверить – я бы им воспользовался.

Отсутствие подсудимого на его собственном судебном процессе действует довольно странным образом. С одной стороны, это немного облегчает работу адвоката защиты. В отличие от магистратского суда, на котором ты пытаешься убедить магистратов в намерении твоего подзащитного соблюдать условия освобождения под поручительство под его вопли со скамьи подсудимых («Чувак, скажи им, что я даже браслет надену. Да я, мать его, что угодно сделаю!»), здесь никто тебя отвлекать от работы не станет. Судья вынужден мысленно воображать себе всю непривлекательность твоего клиента, лишенный наглядных доказательств в виде тупицы, выкрикивающего из другого конца зала суда расистские эпитеты.

Вместе с тем это также приводит к тому, что обвиняемый оказывается отгорожен от реалий вероятного поверхностного рассмотрения его ходатайства. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что ходатайства об освобождении под поручительство имеют в списке рассматриваемых судом дел наименьшую важность: вплоть до полудюжины подобных слушаний втискиваются в уже расписанный на день график, чтобы быть поспешно разобранными до действительно важных дел. Хотя на их подготовку порой и уходят многие часы, сами слушания, как правило, проходят быстро – не более нескольких минут каждое. Это зачастую обосновано неоспоримыми аргументами, но временами и проигрышем дела из-за стреляющего от бедра воинственно настроенного судьи или адвоката. Гонорар за такие слушания небольшой (46,50 фунта плюс НДС для обвинителей, немногим больше для адвокатов защиты), так что барристер вынужден брать несколько таких ходатайств – ну или других типов дел, – чтобы день получился прибыльным, что еще больше уменьшает значимость каждого отдельного ходатайства.

И все это вносит свой вклад в ощущение отдаленности, нереальности, из-за которого, как мне порой кажется, можно запросто позабыть всю важность того, с чем мы имеем дело. Я повинен в этом. Другие, согласно моему опыту, тоже. Зачастую, особенно при выступлении на стороне обвинения, нам говорят, чтобы мы приходили на слушание в одиночку, и больше мы никогда с делом не сталкиваемся. Подсудимый для нас – лишь мимолетная фамилия, которая навсегда останется безликой. Наши аргументы, наши прошения в его пользу или против него формулируются в виде юридических шаблонов.

В то время как в уютных, обитых дубом залах суда обвинение твердит про свои «серьезные опасения», а защита предлагает «строгие условия освобождения под поручительство», в стенах разваливающейся викторианской тюрьмы обсуждаемый субъект отчаянно ждет, когда тюремный надзиратель сообщит ему о получении судьбоносного факса из Королевского суда. Его участь определяется применением абстрактных понятий при научном анализе «конкурирующих интересов» незнакомцами в черных одеяниях, уткнувшихся носами в свои массивные книги или же в экраны своих планшетов.

Легко понять, как может зарождаться чувство отчужденности и досады. Что и случилось с Рио. К тому времени как мы с Аланом проехали через тюремные ворота в его «винтажном» Vauxhall Vectra, Рио находился под стражей вот уже пять месяцев и должен был пробыть там еще месяц или около того до начала слушаний по его делу. Основания для отказа в освобождении под залог у суда были, на мой еще едва опытный взгляд, достаточно обоснованными. Прошлое Рио вызывало немало беспокойств. Бытовое насилие было его коньком. Он не только был осужден за насилие над своими предыдущими партнерами, но еще каждый раз нарушал установленные судебные запреты на приближение. Кроме того, по трем другим уголовным делам он трижды нарушал условия освобождения под поручительство, не являясь в назначенную дату в суд. Учитывая подобную биографию, а также двузначный срок, который грозил Рио, суду не составило труда найти достаточные основания для предположения, что в случае освобождения под залог Рио либо окажет влияние на свидетелей – а именно найдет Лори и надавит на нее, – либо же снова не явится на слушания в суд.

Отсутствие подсудимого на его собственном судебном процессе облегчает работу адвоката защиты.

Что же касается последних обвинений, то они были чистой ложью, о чем я узнал из письменных инструкций Рио, лежащих в дипломате Алана. Он никогда не принуждал Лори к сексу. Он ни за что не стал бы этого делать. Ему попросту не было в этом нужды: все желаемое он без проблем получал от многочисленных местных любовниц (при встрече с Рио отсутствие у него зубов и его внушительные, не дающие уместиться на одном сиденье объемы бросили тень сомнения на эту часть его заявлений, однако, полагаю, сердцу не прикажешь). На самом деле именно одна из этих любовниц, а именно ее присутствие в кровати Рио в момент, когда Лори вернулась домой пораньше, и привели к потоку лживых обвинений со стороны коварной потерпевшей, прекрасно понимающей, что постыдное прошлое Рио значительно усилит правдоподобность ее обвинений.

Пока нас проводили через многочисленные пункты охраны – проверку паспортов, считывание отпечатков пальцев, осмотр верхней одежды и телесный досмотр, – минуя несколько огромных, обитых сталью дверей, ведущих в комнату для свиданий, я готовился, что Рио будет до тошноты и в мельчайших деталях, как и на бумаге, все отрицать. В конце концов, думал я, именно так бы на его месте поступил я, встречаясь с новым барристером.

Оказалось, однако, что вовсе не об этом Рио был настроен вести беседу. Вместо этого он хотел использовать выделенные три четверти часа, чтобы поговорить о своей жизни на воле, временами срываясь на крик и выразительно стуча рукой по прикрученному к полу столу. А также о том, как несправедливо было его изолировать за то, чего он «на этот раз» не совершал. Он хотел рассказать Алану о своей новой девушке по имени Джейд, которая, не считая трех месяцев отношений с Рио втайне от Лори, указала ему истинный путь. Из-за ее строгого запрета на наличие наркотиков в одном доме с тремя ее детьми, Рио завязал с колумбийским порошком и стал значительно меньше выпивать, а также с удивлением для себя обнаружил, что привычная для него внезапная тяга к насилию при малейшей провокации стала угасать. Кроме того, за все время с ней он ничего себе не присвоил (не украл). Самым же главным было то, что она поддержала его, когда он столкнулся с лживыми обвинениями, так как знала, что, как бы ни грешил в прошлом, он бы не стал делать того, о чем заявляла Лори. Она верила в него.

Он переживал, что визиты Джейд, первые три месяца навещавшей его еженедельно, в последнее время стали нерегулярными. Когда же она приходила, то казалась ему отстраненной. Он стал чересчур подозрительным, а она уклонялась от его навязчивых расспросов, еще больше усиливая его паранойю. Он был в ужасе от мысли о том, что она теряла терпение; теряла веру в него. А еще он по ней скучал. Он скучал по своему трехлетнему сыну, которого не видел на протяжении месяцев, «ведь он был под опекой этой лживой суки Лори – одному богу известно, что она ему про меня наговорила». Он хотел поговорить о своей работе, заключавшейся в доставке строительных материалов для компании его приятеля. Не бог весть что, но это была работа. Работа, которую большую часть года он был не в состоянии выполнять. Работа, которая наверняка досталась кому-то другому.

Пока Рио изливал нам душу, а мы с Аланом и его солиситором Денис слушали, кивали, хмыкали и ахали в нужных местах, я все поражался тому – и продолжаю поражаться и по сей день каждый раз, когда вспоминаю Рио и его искреннее гневное возмущение, – насколько все-таки недооцененными могут быть последствия лишения свободы при заключении под стражу. Все, чем ты успел обзавестись за всю свою жизнь – твои отношения, твоя семья, твоя работа, твой доход, твой дом, – внезапно, без какого-либо предупреждения, отнимается у тебя и ставится на высокую полку вне зоны твоей досягаемости. Времени привести свои дела в порядок, как правило, нет. Будь ты выпущен под поручительство до осуждения, у тебя был бы хотя бы шанс подготовиться к грядущему тюремному сроку. Заключение же под стражу начинается в момент ареста, когда полиция внезапно объявляется в обычный беззаботный пятничный вечер, застав тебя за развешиванием постиранной одежды либо встречая тебя, возвращающегося домой после двух отработанных смен. Начиная с этого момента твоя свобода становится собственностью государства. Тебя могут задержать в полицейском участке на ночь, проводить на слушание из камеры, после чего официально заключить под стражу до суда. Могут пройти месяцы, если не годы, прежде чем ты сможешь вернуться к нормальному существованию.

Последствия лишения свободы – твои отношения, семья, работа, доход, дом, – отнимается у тебя и ставится на высокую полку вне зоны досягаемости.

И каждый новый день под стражей твоя жизнь проходит без твоего участия. Твой супруг занимается своими делами. Твоя работа остается невыполненной. Твои дети учатся чему-то новому. Задолженность по оплате аренды растет, счета накапливаются, и последствия их неоплаты – увольнение, выселение, изъятие имущества, отключение коммунальных услуг – ожидают тебя после освобождения, либо же, что еще мучительней, сваливаются на головы любимых тобой людей, за страданиями которых ты вынужден безучастно наблюдать из-за решетки.

Для виновных преступников можно запросто расценить все это как малоприятные, однако заслуженные последствия совершения уголовного преступления. Причем в случае осуждения все проведенное под стражей время будет автоматически вычтено из назначенного тюремного срока (5), так что тут ты ничего не потеряешь. На самом деле, в подобных случаях это даже может стать плюсом, так как у заключенных под стражей куда больше льгот, чем у осужденных, и в результате получится, что часть срока будет проходить в более вольготных условиях, чем если сначала быть освобожденным под залог, а потом отбывать в тюремном заключении весь срок целиком.

Невиновных же людей, которых насильно забрали из дома, от своих родных и заперли в зловонной клетке, вынуждая годами проводить там по 23 часа в сутки, взамен не ждет ничего. Никакой компенсации. Никакой помощи в том, чтобы заново собрать, ну или хотя бы просто смести в кучу их разбитое вдребезги существование. Даже извинения ждать не стоит. Присяжные выносят вердикт «невиновен», ваш барристер ходатайствует перед судьей освободить вас из-под стражи, и вас отпускают в большой мир, не удосужившись даже сказать «прости уж за все, старина». Вы даже не можете попросить, как это пытались сделать в Апелляционном суде ряд особо предприимчивых обвиняемых, чтобы суд учел проведенное за решеткой время в счет тюремных сроков за будущие преступления (6). Эти проведенные в аду полгода вместе с последовавшим невосстановимым разрушением вашей и ваших близких жизней, списываются, как цена, которую мы – то есть вы – платим, будучи гражданами, живущими в нашей системе правосудия. Если протокол, который привел к вашему содержанию под стражей, был правильно соблюден, то ваша фактическая невиновность уже не имеет значения. В 2016 году магистратские и Королевский суды оставили под стражей 67 214 подсудимых. Из них 9954 были признаны невиновными, либо с них были сняты все обвинения. В подобной ситуации оказывается приблизительно каждый седьмой из оставленных под стражей подсудимых, коих в 2016 году было более 67 000 (7). Почти в 15 % случаев подсудимых, ожидающих суда под стражей, оправдывают либо снимают с них обвинения. Так получилось, что в их числе оказался и Рио. Его оправдали. Присяжные не поверили заявлениям Лори, и Рио признали невиновным по всем пунктам. То, что он столько времени провел под стражей, Рио, как ожидалось, должен был принять, забыть и простить.

Я считаю, что так быть не должно. То, что государство способно ворваться в жизнь человека, перевернуть ее с ног на голову и безнаказанно удалиться, словно безжалостное, локализованное торнадо, не удосужившись даже извиниться, попросту не может считаться справедливым. Даже никакого официального и обезличенного заявления постфактум вроде «Суд сожалеет, что вы были заключены под стражу». Я думаю об этом, когда встречаюсь с такими клиентами вроде Рио – завсегдатаями суда, обозлившимися на весь мир, переполненными ненависти к полиции, судам, цивилизованному обществу в целом. Накопившаяся у них обида и возмущение несправедливостью являются не просто олицетворением недовольства из-за того, что их поймали, или же необоснованного, укоренившегося: «Да пошли вы, я не стану выполнять ваши указания». Частично их гнев по отношению к системе является следствием – как мне кажется, совершенно обоснованно – ощущения травли, привитого из-за регулярного, никак не компенсируемого лишения времени и свободы в камерах полицейских участков или под стражей, за то, чего они на самом деле не совершали. И для многих это превращается в настоящий порочный круг, так как после первого отказа в освобождении под залог значительно увеличивается вероятность того, что отказ последует и в следующий раз. И в следующий после него тоже.

Невиновных людей, которых насильно забрали и заперли в зловонной клетке, вынуждая годами проводить там по 23 часа в сутки, взамен не ждет ничего. Никакой компенсации.

Те же аргументы касаются и еще большего числа невиновных, освобожденных под залог на строгих условиях и впоследствии оправданных, чья свобода была ограничена другими средствами, такими как комендантский час, запрещающий покидать дом вечером, навещать живущих в отдалении друзей и близких, уезжать на выходные из города. Либо людей, которым запретили появляться в определенных районах их родного города. Или же людей, которым приходится страдать от чувства стыда перед окружающими вкупе с физическим дискомфортом, вызванными массивным электронным браслетом на их лодыжке, автоматически вызывающим у всех недоверие к ним. Никаких извинений в случае оправдательного вердикта не последует. Просто радуйтесь, что вас не осудили, и идите своей дорогой.

И если государство даже не думает о каких-либо извинениях или компенсациях, цинично полагая, что пострадавшим наиболее всего вряд ли можно рассчитывать на сочувствие общественности, ему следовало бы по самой меньшей мере хотя бы следить за тем, чтобы установленная процедура принятия решения об освобождении под залог в полной мере соблюдалась. Полагаю, мы вынуждены смириться с тем, что даже в полностью налаженной системе неизбежно будут возникать случаи взятия под стражу людей с их последующим оправданием. Однако нам следует сосредоточиться на максимальном повышении качества принимаемых по поводу залога решений с целью сведения к минимуму риска заточения невиновного человека, не представляющего значительного риска, и направления ограниченных прокурорских, полицейских и тюремных ресурсов на ограничение свободы тех подсудимых, которые действительно склонны к тому, чтобы встать на пути правосудия, нарушив условия освобождения под залог.

И все же несмотря на то что для всех заинтересованных прежде всего важно, чтобы решение об освобождении под залог было как можно более точным и тщательным, реалии судов демонстрируют совсем иную картину.

Прежде чем вдаваться в теорию, имеет смысл развеять заблуждение о том, будто денежный вопрос при освобождении под залог играет главную роль. На самом деле это совсем не так. Нас не особо заботит – вопреки предположению одного моего клиента, демонстративно выхватившего свою чековую книжку в суде, – проблема «внесения залога» в американском стиле в виде передачи огромной кучи денег. В Средние века именно так и было принято делать, и с тех пор Парламентом были предприняты значительные усилия, чтобы больше не давать судьям злонамеренно задерживать подозреваемых, специально завышая сумму залога так, чтобы они не могли себе его позволить (подобная практика была окончательно отменена Биллем о правах) (8). Сегодня, хотя у суда по-прежнему и имеется право в качестве одного из условий освобождения под залог потребовать выплату подлежащей конфискации залоговой (когда деньги платит суду сам подозреваемый) или поручительской (когда деньги уплачиваются третьей стороной) суммы, финансовые возможности редко когда являются определяющим фактором при освобождении подсудимого из-под ареста.

Вместо этого по закону у каждого обвиняемого изначально есть право на освобождение из-под ареста до суда (9). Лишить данного права суд может по ряду также установленных законом причин. Так, например, права на освобождение под поручительство лишается человек, обвиненный в убийстве, либо осужденный прежде за убийство по неосторожности, или осужденный насильник, которому были предъявлены новые аналогичные обвинения. В данных случаях по закону такой человек считается некоей потенциальной угрозой, и на него возлагается бремя убеждать суд предоставить ему в виде исключения возможность освобождения под залог.

У каждого обвиняемого изначально есть право на освобождение из-под ареста до суда.

Для всех остальных блюд на кухне уголовного суда право на освобождение из-под стражи остается, если не применяются некоторые исключения. Именно споры по поводу применимости этих исключений и являются предметом большинства слушаний по поводу освобождения под поручительство. Точные критерии варьируются в зависимости от того, предназначено ли дело для рассмотрения магистратским или Королевским судом, однако если вкратце, то обвиняемым в преступлениях, наказуемых тюремным сроком, которые соответствуют любому из следующих критериев, суд, как правило, в освобождении под поручительство отказывает:

(а) В случае наличия существенных оснований полагать, что обвиняемый в случае освобождения:

– добровольно не вернется под стражу;

– совершит преступление в этот период;

– станет давить на свидетелей или каким-то другим путем встанет на пути правосудия;

– причинит вред или будет угрожать причинением вреда «причастному лицу» (как правило, речь идет о супруге или сожительнице в делах о бытовом насилии).

(б) В случае, если подсудимый в момент (инкриминируемого) совершения преступления уже был выпущен под поручительство по другому делу.

(в) В случае, если подсудимого уже освободили под поручительство в рамках рассматриваемого дела, однако он не вернулся добровольно под стражу или же нарушил условия освобождения.

(г) В случае принятого судом решения, что обвиняемый должен быть оставлен под арестом для его собственной защиты.

(д) В случае, если обвиняемый является отбывающим срок заключенным.

(е) В случае, если прошедшего времени было недостаточно для сбора всей информации, необходимой для принятия решения об освобождении под поручительство.

При рассмотрении приведенного выше пункта (а) суд может принять во внимание следующие факторы (приведены не все возможные варианты):

– характер и степень тяжести предъявляемых обвинений (которые в случае Рио были, очевидно, крайне серьезными);

– вероятный срок (Рио грозил двузначный срок тюремного заключения);

– репутация, в том числе предыдущие судимости и общественные связи (Рио был в суде завсегдатаем);

– убедительность доказательств (на первый взгляд правдоподобные показания Лори);

– соблюдение условий освобождения под залог в прошлом (Рио многократно не возвращался добровольно под стражу в предыдущие разы);

– наличие риска того, что вероятное поведение обвиняемого может привести к причинению вреда другим (обвинение заявило, что Рио может попытаться припугнуть Лори, чтобы та забрала свое заявление).

Наконец, если слушания все еще предварительные и отсутствуют «реальные перспективы» тюремного срока в случае обвинительного вердикта – то есть если вменяемое преступление не такое уж и серьезное, – то пункты (а), (б) и (в) не применяются.

Если, как уже было упомянуто прежде, магистратский суд отказывает в освобождении под залог и защита подает апелляцию в Королевский суд, то вся процедура снова начинается с нуля.

Я рассказал вам некоторые детали судопроизводства с целью подчеркнуть, что отказ в освобождении под поручительство целенаправленно является трудоемкой процедурой. Взятие под стражу подсудимых тщательно контролируется, и суд по закону (10) обязан отчитываться о причинах отказа в освобождении, а также объяснять, почему различные варианты предусмотренных на законодательном уровне условий освобождения – такие как применение электронного браслета; обязательство энное количество раз в неделю являться в полицейский участок, чтобы отчитаться; запрет на контакт со свидетелями обвинения; сдача паспорта; выплата залоговой или поручительской суммы – не могут сгладить беспокойства суда. Подобное почтение к личной свободе людей отражается в тщательно сформулированном Законе об освобождении под поручительство, соответствующих пунктах уголовно-процессуального кодекса, в выносимых на протяжении веков приговорах Высокого суда, законодательстве Европейского союза, а также нормах Европейского суда по правам человека.

Жаль, что это не отражается на практике.

* * *

Проблемы начинаются с первой явки в магистратский суд. Соответствуя основному мотиву данного места, слушания проводятся и решения принимаются в ускоренном режиме на основаниях неполной и порой совершенно неточной информации.

Несмотря на тот факт, что у полиции будут необходимые доказательства, чтобы подкрепить предъявленные обвинения – то есть достаточно доказательств, чтобы обеспечить «реальные перспективы осуждения», – эти имеющиеся сведения редко будут представлены стороне защиты на первом слушании. Согласно имеющимся правилам, от обвинения просто требуется предоставить защите свод фактов по инкриминируемому преступлению, а также сведения о предыдущих судимостях обвиняемого (11). Эта сводка, известная как MG5, составляется полицией. Первое, чему учат на стажировке, это не верить написанному в MG5. Все потому, что, хотя обычно там все написано верно, довольно часто это будет не совсем так. Причем не из злого умысла; скорее, вследствие катастрофической нехватки времени и ресурсов, с которыми приходится в настоящее время иметь дело полиции. Как бы то ни было, тщательное изучение показаний свидетелей, на основе которых и составляется MG5, зачастую обнажает отличия от нарисованной полицией картины. Но такие свидетельские показания, как правило, редко предоставляются на первом слушании.

Отчет 2016 года о заключении обвиняемых под стражу в ожидании суда также выявил, что представляемые списки предыдущих судимостей являются устаревшими, а в некоторых случаях защита даже не получает полицейский протокол с указанием предъявляемых подсудимому обвинений. Возможность содержательного обсуждения дела солиситором защиты с обвинителем зачастую отсутствует из-за огромной нагрузки – вплоть до 35 дел, подлежащих рассмотрению судом в один рабочий день – из-за чего «упор делается на скорость, а не на доскональность, как в плане подготовки, так и отведенного на слушание в суде времени» (12).

В Законе об освобождении под поручительство конкретно требуется, чтобы суд учитывал силу доказательств обвинения, определяя обоснованность протеста обвинения против освобождения. Если же суд не видел доказательств и вынужден полагаться исключительно на полицейскую сводку сомнительной точности, то выполнить это требование должным образом оказывается попросту невозможно. Вместо этого в дело вступает присущая магистратам склонность отдавать предпочтение стороне обвинения, и они не только принимают неточные данные обвинения, но и – особенно в случаях, связанных с весьма серьезными обвинениями, – переворачивают презумпцию в пользу освобождения под поручительство с ног на голову, требуя от защиты убедить суд, почему обвиняемого следует освободить до суда. Словно опасаясь выпустить на улицы опасного психа, магистры, лишь услышав про обвинения, касающиеся серьезного насилия, наркотиков или секса, чаще всего находят их достаточно вескими, чтобы наплевать на закон. В ходе проведенного в 2016 году исследования даже бывшие обвинители высказывались по поводу приверженности магистратами стороне обвинения на слушаниях об освобождении под поручительство (13).

Так что, пожалуй, неудивительно, что магистраты зачастую не выполняют своей обязанности предоставлять убедительные причины отказа в освобождении обвиняемого до суда. Чаще, чем может выдержать мое разбитое сердце, я слышал фразу: «Мы отказываем вам в освобождении под поручительство, так как это очень серьезное преступление». Или: «Мы полагаем, что имеются достаточно убедительные доказательства вашей вины». Причем оба довода могут быть чистой правдой, однако ни один из них не является достаточным основанием для отказа в освобождении до суда. По результатам проверки было постановлено, что магистраты, не приводя убедительных обоснований своих решений, тем самым «регулярно нарушают» стандарты Европейской конвенции по правам человека (14).

Учитывая подобные обстоятельства, в случае серьезных обвинений по делу, которое в любом случае будет перенаправлено в Королевский суд, некоторые солиситоры защиты даже не утруждают себя представлять клиента на магистратском суде, решая приберечь силы для ходатайства перед судьей Королевского суда, рассматриваемого в тех самых «кабинетах», из расчета, что к этому времени обвинение может предоставить дополнительные, более осмысленные материалы.

Я использую слово «может» не просто так. В Королевском суде, хотя судьи здесь, как правило, – и совершенно по праву – куда более требовательны по отношению к стороне обвинения, проблема с предоставлением обвинением информации остается актуальной. Когда мне поручают выступить обвинителем в Королевском суде на слушаниях по рассмотрению ходатайства об освобождении обвиняемого до суда и я получаю на руки материалы (теперь в электронном виде, в то время как в былые времена нужно было взять папку в суде), то зависит от воли случая, посчастливится ли мне там обнаружить хоть что-нибудь помимо письменного заявления обвиняемого. Причем даже в наличии последнего нет никаких гарантий.

Так как ходатайство об освобождении до суда предоставляется на ранней стадии судопроизводства по очевидным причинам – каждый хочет, чтобы его освободили как можно скорее, – имеющиеся материалы зачастую мало отличаются от тех, что имелись у сторон на магистратском суде, и вся аргументация во многом все еще основывается на предполагаемой достоверности MG5. Если позже обнаружится, что показания свидетелей рисуют иную картину, то у тебя может получиться – если повезет – убедить судью в «изменении обстоятельств», позволяющем подать повторное ходатайство, однако это остается целиком на усмотрение судьи.

Тем не менее набившей оскомину присказкой в обоих судах является сетование на необъяснимые преграды в каналах связи между прокуратурой и полицией. Ходатайство об освобождении под поручительство в Королевский суд, как правило, подается за сутки, одной из целей этого является предоставление прокуратуре и полиции возможности проверить письменные утверждения в составленном заявлении, такие как предлагаемый адрес домашнего ареста. Зачастую обвиняемый не может быть помещен под домашний арест по своему фактическому адресу проживания, так как делит его с потерпевшей, либо же тот расположен в двух шагах от паба, якобы подожженного подсудимым, так что в заявлении на освобождение до суда зачастую указывается другой подходящий адрес, во многих милях от официального, где подсудимый сможет терпеливо ожидать суда, не нарушая закона.

Полиция проверяет реальность и пригодность предложенного адреса путем старого доброго стука в дверь. Полицейские осматриваются, разговаривают с владельцем, убеждаются, что это не какой-то наркопритон, забитый слабохарактерными свидетелями обвинения, и возвращаются в прокуратуру, чтобы сообщить свой вердикт.

Важность подобной проверки очевидна, даже если полиция полагает, что обвиняемого ни за что на свете не выпустят до суда, так как, если судья все же примет решение в пользу обвиняемого, суд будет совершенно по праву ожидать, что обвинение выскажет свой протест по поводу предложенных условий и адреса. Суд оказывается крайне разочарован, когда обвинение встает и начинает мямлить:

– Ваша честь, боюсь, у нас нет информации по этому поводу.

Причем разочарованным суд оказывается весьма часто. Огромное количество слушаний по ходатайствам об освобождении под поручительство, в которых я выступаю на стороне обвинения, начинаются и заканчиваются тем, что я молча стою, разинув рот, словно сардина в аккуратном костюме, в то время как судья нараспев произносит пять слов, составляющих 95 % слухового рациона каждого обвинителя:

– Почему это не было сделано?

Редко когда на это есть что ответить, а еще реже – ответить что-то вразумительное. Иногда прокуратура не уведомляет полицию о ходатайстве. Иногда полиция не уведомляет прокуратуру о результатах своей проверки. Порой они пытаются это сделать, но компьютер виснет либо факс оказывается сломан. Иногда у полиции не оказывается ресурсов, чтобы проверить адрес в течение суток. Иногда дома попросту никого не оказывается, и полицейские не успевают прийти повторно.

Огромное количество слушаний по ходатайствам об освобождении под поручительство, в которых я выступаю на стороне обвинения, начинаются и заканчиваются тем, что я молча стою, разинув рот, в то время как судья нараспев произносит пять слов: «Почему это не было сделано?»

И хотя судьи обычно разрешают один, а иногда даже и два раза ненадолго отложить слушания, чтобы выполнить все необходимые проверки, в конечном счете они теряют терпение, и происходит одно из двух. Судьи, больше склоняющиеся в сторону обвинения, находят способ обвинить во всем подсудимого, отказывая ему в освобождении до суда, хотя никакой его вины в этом нет. Самые же раздраженные судьи попросту освободят подсудимого на условиях, предложенных защитой. Что тоже может обернуться проблемами. А все потому, что – несмотря на то что большинство солиситоров и не подумают ввести суд в заблуждение – для некоторых из их клиентов это хлеб насущный. Скажем, подсудимого освобождают до суда, в соответствии с его указаниями, на поруки его мамы. Если же мама откажется впустить своего заблудшего отпрыска либо же и вовсе умерла пять лет назад, а по указанному адресу теперь находится какая-то забегаловка, то мы получим подсудимого в бегах, найти которого не так-то просто.

Несколько лет назад мне довелось выступать обвинителем на рассмотрении ходатайства об освобождении до суда группы юных албанцев. Они были остановлены за безбилетный проезд на поезде контролером, который обратил внимание, что надетые на них спортивные штаны обмотаны скотчем на уровне лодыжек и подозрительно выпирают. Все стало ясно, когда прибыла полиция и обнаружила у них в штанах шестьдесят телефонов, принадлежащих шестидесяти задремавшим пассажирам поезда. Такая вот современная банда Фейджина[6], хотя прибыль от продажи шестидесяти «айфонов» явно бы превзошла самые смелые фантазии Ловкого плута (прозвище еще одного персонажа того же романа – Джека Докинза). Будучи, по их собственному заявлению, родом из города на другом краю страны, они предложили в качестве адреса для домашнего ареста именно это отдаленное место. Проверка адреса к моменту рассмотрения ходатайства в Королевском суде проведена не была. То же самое упущение случилось и во второй раз. И на третий. На четвертый раз раздраженный судья освободил подсудимых на предложенных условиях. Наверное, вы уже догадались, что произошло потом. Явившиеся в тот же вечер по названному адресу с целью установки оборудования для отслеживания электронных браслетов подсудимых судебные приставы были встречены разгневанной старушкой, которая отказалась их пускать на порог и заявила, что не знает никаких албанских уличных банд, однако слишком хорошо знакома с тем, что их члены постоянно сообщают неосведомленным судам ее адрес. Местные полицейские давно прознали про эту схему и всегда давали прокуратуре указания предупреждать суд в случае появления данного адреса в заявлении на освобождение до суда. Возьми наши полицейские в руки телефонную трубку, они бы узнали об этом в считаные секунды. Никаких звонков, однако, сделано не было. Никаких проверок не было проведено. Это ведь всего лишь ходатайство об освобождении до суда. В эпоху скудных полицейских ресурсов им попросту не до этого.

* * *

Несмотря на столь хаотичное, небрежное рассмотрение ходатайства об освобождении под залог органами прокуратуры в начале судебных разбирательств, совершенно другой подход обнаруживается после того, как обвиняемый был оставлен под стражей. Ничто другое не способно настолько гарантированно спровоцировать внутреннее расследование в прокуратуре с последующим наказанием виновных должностных лиц, как превышение предельного срока пребывания под стражей. Все слушания назначаются в пределах данного срока (который составляет 182 дня в Королевском суде). Если же слушание по какой бы то ни было причине переносится на другую дату, приводя к превышению вышеупомянутого срока, то прокуратура должна выступить с публичным ходатайством для продления содержания под стражей обвиняемого до окончания судебных разбирательств по его делу. Правовой критерий продления срока содержания под стражей требует, чтобы суд посчитал, что обвинение действовало «с должным усердием и расторопностью, а также что существуют достаточные основания для [продления срока содержания под стражей]» (15).

Таким образом, если необходимость отложить слушания связана с недочетами со стороны прокуратуры – скажем, когда они, несмотря на многочисленные просьбы, лишь в самую последнюю минуту разглашают жизненно важные материалы, полностью подрывающие их аргументацию, – то судья вряд ли посчитает, что они действовали с должным усердием и расторопностью. В результате мы сталкиваемся с превышением предельного срока пребывания под стражей, что автоматически приводит к освобождению обвиняемого до суда с последующими отставками в прокуратуре. Я привел именно такой пример по той причине, что именно это случилось с Рио. Слушания по его делу, на которых он был наконец оправдан, прошли через год после нашего знакомства с ним в той сырой тюремной комнате для свиданий, и все из-за того, что важные материалы в пользу его невиновности были предоставлены прокуратурой слишком поздно, чтобы Алан мог успеть что-либо с ними сделать. Как результат, судья удовлетворил ходатайство Алана отложить слушания по делу, а также отказал обвинению в продлении содержания под стражей, мрачно заметив, что в этом деле «установленные законом требования даже и близко не были выполнены». Бесконечно счастливый и благодарный Рио мог быть освобожден. Увы, никакая Джейд уже не ждала его на свободе – их отношения на расстоянии все-таки не выдержали длительного заключения, – однако ему хотя бы вернули свободу, позволив до суда жить на квартире у одного его приятеля, чтобы он мог привести свою жизнь в порядок, ожидая итогового оправдания.

Я не был посвящен в то, какими последствиями это обернулось для уголовной прокуратуры, однако, согласно моему опыту по подобным делам, они должны были быть весьма серьезными. Потенциально опасный насильник (коим они его считали) был выпущен на улицы города. По поводу столь жирного и безобразного пятна на их внутренней статистике непременно должны были быть проведены расследования, составлены отчеты и получены объяснения. Все проходит без какой-либо шумихи, когда подсудимого оправдывают, пока тот находится под стражей. Или когда сомнительное ходатайство о заключении под стражу получает одобрение подобострастных магистратов при обстоятельствах, сильно расходящихся с установленными законом критериями. Или даже в случае, когда обвиняемого отпускают, как это было с теми приторговывающими ворованными мобильными албанцами, исключительно из-за того, что прокуратура плохо выполняет свою работу. Но тут случай был кардинально другой.

Довольно сложно объяснить столь большую разницу между двумя ситуациями – совершенно наплевательское отношение при первом рассмотрении ходатайства об освобождении под поручительство и чудовищное значение, придаваемое превышению предельного срока пребывания под стражей, – однако полагаю, что, как и во многих других вопросах текущей политики уголовной прокуратуры, ответ следует искать в СМИ. В случае, если освобожденный опасный подозреваемый совершит нечто ужасное, история получится куда более сочной, если прокуратура сначала содержала злодея за решеткой, а потом отпустила его, чем если бы он вообще не был помещен под стражу по воле слишком уж великодушного и мягкотелого судьи. Невзирая на тот факт, что, как чаще всего оказывается, причина подобного мягкотелого решения, если копнуть поглубже, оказывается в несостоятельности прокуратуры.

Выражение лица Рио, отпущенного наконец из-под стражи, останется со мной до конца моей карьеры. Безграничное счастье, слезы радости и облегчения освобожденного человека. «Пять», которую он дал смутившемуся Алану по окончании слушаний. Несколько месяцев спустя я проходил «вторые шесть» недель своей стажировки и теперь уже работал самостоятельно, выступая обвинителем на слушаниях по поводу освобождения под залог в Королевском суде. В первый свой день в комнате для переодевания я наткнулся на одного старшего коллегу из конторы, Мэтью, который из вежливости поинтересовался, над чем я работаю. Когда я сказал ему с напускным безразличием, желая скрыть свою неопытность (но при этом, скорее всего, выставив себя недоумком), что у меня «всего лишь слушания по поводу освобождения под поручительство», Мэтью сделал мне выговор.

– Ходатайства об освобождении под поручительство, – сказал он мне своим наставническим тоном, – являются самыми недооцененными слушаниями в уголовном судопроизводстве. Не существует такого понятия, как «просто» ходатайство об освобождении из-под стражи. Каждое из них определяет, останется ли человек на свободе, что может повлечь за собой судьбоносные последствия для каждой из вовлеченных сторон.

Тогда я вспомнил день освобождения Рио, всю глубину и необъятность его радости от полученной свободы, и все понял.

Выражение лица Рио, отпущенного наконец из-под стражи, останется со мной до конца моей карьеры. Безграничное счастье, слезы радости и облегчение освобожденного человека.

Время от времени я мысленно возвращаюсь к улыбающемуся Рио. Я не смею утверждать, что на каждом слушании по поводу освобождения под поручительство или превышению срока пребывания под стражей тяжесть воспоминаний о нем давит на мои плечи, а его лицо сияет в облачке с мыслями, как в комиксах, над моей головой. Бывают, однако, определенные случаи – например, похожие по содержанию дела, – которые вызывают у меня в памяти мимолетные образы Рио, покидающего зал суда. А также воспоминания о том, чем все закончилось. Потому что, вопреки опасениям обвинения, после освобождения Рио соблюдал требование не вступать в контакт с потерпевшей. Он послушно явился в суд на слушания. И, вопреки их ожиданиям, при поддержке Алана Рио был оправдан. Явился он на слушания, однако, по той причине, что его туда привезли в автофургоне. Из тюрьмы. Где он отбывал срок. Потому что через две недели после освобождения под поручительство, лишенный благотворного воздействия Джейд, Рио обдолбался экстази и крэком вперемешку с водкой. Он взял кухонный нож и отправился в местный паб, где вонзил его тридцать раз в грудь, шею и спину случайному недотепе. К моменту начала отложенных слушаний по делу об изнасилованиях он уже отбывал пожизненное заключение за убийство.

Как сказал Мэтью, каждое решение, от которого зависит чья-то свобода, имеет значение. Судьбоносные последствия не заставляют себя ждать. Следить за строгим выполнением правовых критериев отказа в освобождении под залог так же важно, как и за тем, чтобы после заключения опасных индивидов под стражу органы прокуратуры поспешили довести дело до суда. Первоочередную важность исполнения прокуратурой приказов суда и своих обязательств по своевременному предоставлению доказательств, а также разглашению подрывающих их аргументацию материалов сложно переоценить, ведь в противном случае последствия могут быть катастрофическими.

Каждое решение, от которого зависит чья-то свобода, имеет значение.

К сожалению, в нашей современной, страдающей от нехватки финансирования и персонала Королевской уголовной прокуратуре проблемы не начинаются с момента открытия судопроизводства посреди хаоса первой явки в суд и не заканчиваются в тумане безнадежного ходатайства об освобождении из-под стражи. Ошибки имеют место и в Королевском суде, куда попадают на рассмотрение серьезные дела. А как мы с вами вскоре увидим, когда они действительно случаются, ставки порой могут быть до жути высоки.

4. Когда виновный остается безнаказанным: уголовное обвинение по дешевке

«Переломный момент произошел в 2015 году, и это стало одной из причин, по которым я решил, что больше не хочу быть частью этой службы, так как мне казалось, что она требует слишком многого от людей, которых я так уважаю – людей, с которыми я работаю… Вы требуете от самого младшего, наименее опытного персонала делать больше при меньших ресурсах в обстановке постоянного скрупулезного контроля».

Назир Афзал, бывший главный прокурор Северо-Западного округа, 2015 год (1)

Эми Джексон было четырнадцать, когда на автобусной остановке за своим интернатом она впервые повстречала Роберта Маккалока, только что освободившегося из тюрьмы паренька двадцати с лишним лет. Ей было пятнадцать, когда она переехала в его конуру, а на ее шестнадцатилетие Роб «посвятил ее», впервые вколов героин. День спустя он впервые прижал ее к дивану и принялся выдирать у нее из головы клочьями волосы, тем

самым наказав за отказ заняться сексом с его наркодилером в качестве частичной оплаты подарка на ее день рождения. На семнадцатилетие она получила диагноз «гепатит C» – было ли это следствием пользования общими иглами, ставшего для нее обычным делом, или же напоминанием о тех многих случаях, когда Роб подкладывал ее под приятелей, чтобы удовлетворить их общую зависимость, – она не могла, да и не хотела знать. Единственное, что она знала наверняка, так это то, что ее жизнь с Робом – особенно когда она была послушной – давала ей почувствовать, каково быть любимой. А на каждый свой последующий день рождения и большинство дней между ними она познавала, каково это быть нелюбимой; каково разочаровывать Роба, толкая на улице недостаточно много доз (если в тот день она приторговывала героином или крэком) или граммов (если на руках был кокс); либо же, что было самым непростительным, предавать его, демонстрируя свое беззубое лицо в кровоподтеках окружающим, особенно своей маме, которая – в тех редких случаях, когда не была вдрызг пьяной, – принималась сыпать возмутительными угрозами обратиться в полицию. Между тем, то ли из-за ковра скопившихся человеческих волос под стоящей у дивана лампы, то ли от осознания того, что ее зависимость, как эмоциональная, так и физиологическая, не могут быть удовлетворены иначе, Эми научилась быть благодарной за свою судьбу, ценить любовь и защиту Роба. Хранить молчание, когда полицейские заглядывали к ним в конуру, получив жалобу от обеспокоенного соседа, качать головой и молча отрицать неоспоримое, когда поездки в больницу для наложения швов было не избежать, радоваться тем дням, когда удавалось отделаться синяком.

Ей было двадцать два, когда Роб окончательно слетел с катушек. Неосмотрительно позволив себе открыть рот на его оскорбления, она получила серию тяжелых ударов по лицу, это длилось несколько минут, пока она не перестала видеть и не стала захлебываться собственной кровью. Когда ее за волосы вытащили из дома, бросив в палисаднике, она, приподняв голову, с трудом смогла разглядеть расплывчатые очертания Роба, который бежал на нее, готовясь со всей силы пнуть, словно по футбольному мячу, по ее голове. Тогда-то она и отключилась. Позже она узнала, что вмешательство проезжавшего таксиста спасло ее от возможных последствий, – прогнав Роба, тот поспешил вызвать «Скорую». И когда в ту ночь у нее, лежащей ничком в больничной кровати, полиция поинтересовалась, не хочет ли она поведать о случившемся, Эми кивнула. А потом все им рассказала. Все с самого начала. Половина ее жизни, наполненная беспощадным насилием, была в деталях изложена присутствовавшему полицейскому. Каждое ее откровение подпитывалось осознанием того, что если в следующий раз Робу не помешает добрый самаритянин, то он, скорее всего, ее просто убьет. Роба арестовали. Полиция его допросила. Он ответил на все вопросы, касающиеся своей причастности, – начиная от безобидного «Как вы познакомились с Эми Джексон?» и заканчивая, можно было бы подумать, совершенно однозначным: «Вы когда-либо совершали физическое насилие по отношению к ней?», который был встречен заявлением:

– Без комментариев.

Как и следовало ожидать, Робу были предъявлены обвинения в преднамеренном нанесении тяжких телесных повреждений – в самом серьезном, связанном с насилием преступлении, по тяжести уступающем лишь попытке убийства, максимальным наказанием за которое является пожизненное тюремное заключение. Его дело было направлено в Королевский суд, и я был барристером, которому поручили выступить на стороне обвинения.

Компетентное судебное преследование уголовных преступлений является основополагающим условием нашего социального контракта. Право на проведение расследования и судебного преследования по инкриминируемым преступлениям во всех, кроме редчайших исключений, случаях перекладывается с отдельных лиц на государство. Государство расследует, вооружает всем необходимым обвинение и предоставляет место для проведения судебного процесса, после чего выносит приговор виновным. Граждане же, в свою очередь, имеют право ожидать должного финансирования органов уголовного преследования, а также их компетентности. Во мне с детства взращивали веру в подобное соглашение между государством и его гражданами – что обвинения в серьезных уголовных преступлениях будут подлежать профессиональному и независимому судебному разбирательству, а не решаться, как это бывало в прошлом, в зависимости от связей, состояния или причуд отдельных потерпевших. Когда собственными глазами видишь отчаянную беззащитность столь многих жертв насилия, чаще всего представляющих те же малообеспеченные социальные слои, что и их мучители, то сразу же убеждаешься в преимуществах принудительно переложенной на плечи компетентного и беспристрастного государственного органа функции судебного преследования.

Будучи, однако, человеком, которому регулярно поручалось представлять государство на стороне обвинения, я не могу сдержать своего гнева по поводу того, как часто и грубо данный контракт нарушается; причем не из-за недостаточного старания добросовестных мужчин и женщин, посвятивших свою жизнь трещащей по швам Королевской прокуратуре, а из-за хронической нехватки персонала и финансирования, поддерживаемой одним циничным правительством за другим. Зайдите в любой уголовный суд в стране, поговорите с любым адвокатом или судьей, и вы непременно услышите одни и те же жалобы о регулярно нарушаемых установленных сроках судебного производства, о поступающих в суд неподготовленных делах, о потерянных доказательствах, о неразглашенных показаниях, о наплевательском отношении к жертвам преступлений и впустую потраченных миллионах фунтов бюджетных денег. А также о том, что, как следствие, каждый день почти наверняка виновные люди уходят безнаказанными.

Прежде чем рассказать о моем участии в деле Роба Маккалока, имеет смысл вспомнить, как должно проводиться судебное преследование. Как мы уже видели ранее, в период с 1880 по 1986 год все решения о судебном преследовании принимались силами местной следственной полиции, которая занималась как расследованием, так и уголовным преследованием по обвинениям в совершении преступлений, пока в 1986 году не была создана Королевская уголовная прокуратура, призванная обеспечить принятие более качественных и единообразных решений по всей стране. Из-за серьезных сокращений финансирования, наблюдавшихся за последние десять лет, решения по предъявлению обвинений в отношении огромного ряда дел были возвращены прокуратурой в юрисдикцию полиции, и ряд других органов также были наделены полномочиями инициировать судебные разбирательства (2), такие как органы местного самоуправления, министерство труда и пенсионного обеспечения, агентство по охране окружающей среды и управление по безопасности, здравоохранению и экологии. Кроме того, отдельные лица по-прежнему имеют право привлекать к судебной ответственности в частном порядке (3) (чем воспользовалось Королевское общество защиты животных и что было применено в ходе безрезультатных судебных разбирательств по делу об убийстве Стивена Лоуренса (резонансное убийство чернокожего подростка на почве расовой ненависти в 1993 году)[7]. Вместе с тем подавляющее большинство уголовных дел в Англии и Уэльсе – 588 021 в 2016–2017 годах (4) – возбуждаются именно Королевской уголовной прокуратурой.

Любой адвокат или судья расскажут вам о регулярно поступающих в суд неподготовленных делах, о потерянных доказательствах. А также о том, что почти каждый день виновные люди уходят безнаказанными.

Когда кому-то вроде Роберта Маккалока предъявляются обвинения в совершении уголовного преступления, то типичный жизненный цикл обвинительного процесса выглядит приблизительно следующим образом.

В полицию поступает заявление о совершении уголовного преступления, и она начинает расследование по всем возможным направлениям, включая (как правило) допрос с предостережением об ответственности за дачу ложных показаний. Консультацию по поводу проведения расследования всегда можно получить по круглосуточной прямой горячей линии прокуратуры.

Закончив расследование, полиция применяет двухуровневый критерий, заданный уголовно-процессуальным кодексом (5, 6). Во-первых, существует ли на основании имеющихся доказательств «реальная перспектива вынесения обвинительного приговора»? Во-вторых, будет ли уголовное преследование в интересах общественности? В случае, если полиция считает, что критерии выполнены, то она либо выдвигает обвинения самостоятельно, если речь идет о незначительном правонарушении (7), либо в случае более серьезных дел, как с Робом, обращается к адвокату прокуратуры, чтобы тот принял решение о выдвижении обвинений (на основании тех же самых критериев).

Итак, обвинения предъявлены.

Прокуратура получает полицейский протокол, изучает дело и готовит документы для первых слушаний в магистратском суде. В случае если дело направляется в Королевский суд, то к нему должен быть приставлен (1) служащий прокуратуры для решения всех административных вопросов, который должен проследить, чтобы все доказательства были предоставлены, осуществлять все контакты с полицией и т. д.; (2) адвокат прокуратуры – для изучения дела и регулирования юридических вопросов, таких как разглашение (о котором мы поговорим чуть позже) и подготовка правовых заключений; (3) барристер или адвокат-солиситор, который будет консультировать по поводу имеющихся доказательств и представлять дело в суде.

Полиция должна предоставить доказательства перечисленным выше (1), (2) и (3), и все шестеренки этого хорошо смазанного механизма должны слаженно закрутиться, подготовив все необходимые материалы к суду. Итак, начинаются судебные слушания, на которых все связанные с делом доказательства, вовремя предоставленные для ознакомления стороне защиты, представляются перед судом, и присяжные, получив всю необходимую информацию, выносят свой вердикт, доказаны ли обвинения без каких-либо сомнений.

Мы с вами уже ознакомились с тем хаосом, что царит в магистратских судах, однако стоит заметить, что система зачастую дает сбой еще до первого слушания.

Начнем с того, что поступающие в магистратский суд документы – теперь это электронные документы, загружаемые в систему, через которую представляющий прокуратуру обвинитель может получить к ним доступ, – зачастую не просто не полные, но и никем ни разу предварительно не изученные. «Почему к этому однозначному делу о краже в магазине мяса [речь всегда идет о мясе, так как стейки обычно можно без труда продать за пару фунтов в пабе за углом] также прикреплены обвинения в нарушении общественного порядка?» – спрашивают у меня, как у агента обвинения, назначенного на сегодняшний день, и зачастую я просто пожимаю плечами, демонстрируя стороне защиты и магистратам пустую папку у себя в руках.

Уголовно-процессуальный кодекс требует, чтобы прокуратура перед первыми слушаниями в магистратском суде изучала все поступающие к ним дела, особенно если обвинения были выдвинуты полицией. Причина очевидна: полицейские – не юристы, и порой ошибаются, применяя правовые нормы и критерии предъявления обвинений. Выдвигающие обвинения юристы прокуратуры, находясь под постоянным давлением, также порой допускают ошибки в суждении, которые требуют устранения, прежде чем какому-нибудь бедолаге-адвокату придется отвечать перед судом, почему подозреваемому были предъявлены обвинения в давно упраздненном в уголовном кодексе нападении с целью предотвращения провоза картофеля (если открыть указанные в примечаниях материалы, то можно узнать, что это не сленг и речь действительно шла о злаках и картошке) (8). Причем ошибки действительно зачастую допускаются – в ходе проверки 2015 года было обнаружено, что почти каждое пятое принимаемое полицией решение о предъявлении обвинений, а также каждое десятое подобное решение юристами прокуратуры были ошибочными. Речь идет не о каких-то незначительных упущениях или формальных ошибках, связанных с запутанным применением сложных юридических принципов, – были допущены фундаментальные ошибки по поводу базовых правовых вопросов: «Ряд ошибок был связан с самыми распространенными преступлениями, такими как нападение, кража со взломом и ограбления, а немалое их число возникли в результате неправильного применения закона в отношении показаний по результатам опознания, результатов судебной экспертизы, самообороны и соучастия. С этими преступлениями и вопросами юристы сталкиваются на ежедневной основе, и они редко когда должны приводить к ошибкам» (9).

Последовавший за ним отчет 2017 года выявил, что почти половина всех изученных консультаций прокуратуры, предшествовавших предъявлению обвинений, не соответствовали в полной мере существующим стандартам, так что предварительное ознакомление с делом после предъявления обвинений играет жизненно важную роль. Вместе с тем приблизительно каждое шестое дело представлялось на рассмотрение магистратским судом – то есть подозреваемых приводили в суд и вменяли им совершение уголовного преступления – без предварительного его изучения юристом прокуратуры с целью принятия решения о целесообразности предъявления обвинений. В случае если в промежуток между предъявлением обвинений и первыми слушаниями юрист прокуратуры все-таки успевал ознакомиться с делом, в 39,4 % случаев выполненная им работа не соответствовала предъявляемым стандартам (10).

Другими словами, если вас обвинят в каком-то преступлении, то с вероятностью приблизительно 50 % прокуратура не подготовится должным образом к первым слушаниям, тем самым задав тон для дальнейшего развития событий.

На протяжении долгих лет на многие дела, рассматриваемые в Королевском суде, не назначался служащий прокуратуры. С внедрением в 2016 году электронной системы с целью вывести все дела Королевской прокуратуры в онлайн-режим в рамках запоздалой реформы по повышению эффективности, продвигаемой сэром Брайаном Левесоном, было также введено обязательство назначать на каждое дело конкретных служащих и адвокатов прокуратуры. В большинстве случаев оно соблюдается, хотя органы контроля действий прокуратуры и отмечают, что «имеются ограниченные доказательства того, кому именно принадлежат имеющиеся документы» (11). До 2016 года – когда дело Роба Маккалока выпало на мою долю – редко, когда ответственными назначали конкретных людей, за исключением особо серьезных случаев. Таким образом, в деле Маккалока не был назначен ответственный служащий прокуратуры.

Скажу пару слов о том, как готовятся к суду дела. Традиционно все касающиеся дела бумаги складываются стопкой и перевязываются лентой (розового цвета – для защиты и белого – для обвинения), после чего предоставляются барристерам солиситорами, которые их инструктируют, – в данном случае это был юрист прокуратуры. В стопке должны содержаться все документы, необходимые барристеру для проведения консультаций по делу и подготовке к суду. С 2016 года мы получаем все документы по электронной почте, и в делах, рассматриваемых Королевским судом присяжных, документы загружаются в специальную электронную систему.

Если вас обвинят в каком-то преступлении, то с вероятностью в 50 % прокуратура не подготовится к первым слушаниям.

Документы, предоставляемые адвокату обвинения, должны включать в себя, в самую первую очередь, доказательства – все показания свидетелей и вещественные доказательства, на основании которых строится обвинение, в том числе, к примеру, фотографии, записи камер видеонаблюдения, медицинские записи, протоколы допроса подозреваемого, расшифровки звонков и банковские выписки. Кроме того, должно присутствовать обвинительное заключение – официальный документ Королевского суда, в котором перечисляются все предъявляемые подсудимому обвинения. Также должны быть приложены все предоставляемые полицией документы, в том числе краткое описание инкриминируемых преступлений, решение о предъявлении обвинений, рекомендации юриста прокуратуры по поводу предъявления обвинений и самого дела, а также любая относящаяся к делу корреспонденция. Дело должно быть пересмотрено повторно после слушаний в магистратском суде, и к материалам дела должно быть приложено заключение адвоката прокуратуры. Кроме того, должен быть составлен список неиспользованных материалов – документ, перечисляющий все материалы, собранные в ходе расследования дела, не послужившие в качестве доказательств обвинения. Этот список должен быть изучен «юристом по разглашению» прокуратуры на предмет материалов, способных помочь защите или подорвать аргументацию обвинения. В случае их обнаружения сторона защиты по закону имеет право ими воспользоваться. Наконец – что, как вам может показаться, весьма немаловажно – эти документы должны включать указания юриста прокуратуры, объясняющие суть дела, перечисляющие возникшие вопросы, в которых нужно разобраться, непредставленные доказательства, ходатайства, которые, по его мнению, может понадобиться сделать в суде, а также любые неочевидные трудности по делу – например, о пропаже свидетеля – и любые вопросы, по которым может понадобиться консультация барристера.

Я не могу с уверенностью утверждать, почему к предоставленным мне документам не были приложены какие-либо указания по делу Роба Маккалока, но если бы меня попросили, то я бы осмелился предположить, что по той же самой причине, почему решения о предъявлении обвинений не пересматриваются; почему доказательства почти по каждому делу предоставляются с опозданием; почему полиция с прокуратурой полностью выполняют свои установленные законом обязательства по разглашению информации лишь менее чем в 25 % всех дел (в результате чего материалы, теоретически способные оправдать обвиняемого, не предоставляются стороне защиты) (12); почему регулярно не выполняются распоряжения суда; а также почему дело Роба Маккалока приняло в итоге такой оборот. По той простой причине, что за последние восемь лет Королевская уголовная прокуратура лишилась почти трети своих сотрудников (13). Добрая четверть прокуроров – многие из которых были пожилыми и опытными – были уволены по соглашению сторон, что им самим стоило, по имеющимся данным, более пятидесяти миллионов фунтов (14), и все ради того, чтобы выполнить наложенное в 2009–2010 годах обязательство сократить расходы на 27 % (15). Причем эта организация и до 2010 года была весьма далека от того, чтобы работать как часы. Она не была и расплывшимся государственным органом, с которого министерство финансов могло бы легко и безболезненно срезать куски лишнего жира. Королевский комитет по уголовному правосудию заметил:

– Нам было сказано… что из-за финансовых ограничений полиция порой принимает решение не отправлять собранные на месте преступления образцы на лабораторный анализ… Также поступают жалобы на качество работы Королевской уголовной прокуратуры. Никто не спорит, что с момента своего основания прокуратуре крайне не хватало ресурсов, и даже сейчас отдельным прокурорам порой требуется брать на себя такое количество дел, что тщательно подготовить каждое из них оказывается попросту невозможно (16).

И это было в 1993 году.

Итак, Роб Маккалок. Изначально, столкнувшись с отсутствием контактной информации и каких-либо указаний по делу, а также зная по своему личному печальному опыту, что попытка отыскать что-то в прокуратуре может обернуться бесконечными хождениями по кругу, пока я наконец не сдамся, я встал перед выбором. Либо лениво попросить наших клерков позвонить в прокуратуру, чтобы найти кого-то готового взять на себя дело и поговорить со мной, либо позвонить служащему прокуратуры, чей прямой номер был записан у меня в телефоне как раз на такие экстренные случаи. Человеку, который не имел никакого отношения к делу, однако непременно выделил бы время, чтобы покопаться и найти для меня вразумительные ответы. Так что я позвонил Меган. Она занималась подготовкой дел в прокуратуре вот уже пятнадцать лет. И конечно, была перегружена работой, однако этого никто не ценил и уж точно не платил ей должные деньги за те важные функции, которые она качественно выполняла. На протяжении ряда лет нам довелось совместно работать над многими делами, и какими бы тесными ни были оковы прокуратуры, в которых ей требовалось выполнять все более обременительные и недооцененные поручения, она всегда сохраняла рвение к работе, добрый нрав и профессионализм. И Меган далеко не единственная. Таков парадокс Королевской уголовной прокуратуры, и именно по этой причине, несмотря на все мое негодование, я еще горячо верю, что не все потеряно.

Конечно, можно карикатурно представить Королевскую уголовную прокуратуру как наглядное олицетворение принципа Питера в действии (17). В подчинении вышестоящего руководства работает очень и очень много чудесных и трудолюбивых мужчин и женщин. Юристы, занимающиеся подготовкой дел, служащие и администраторы, которым не все равно. Которые осознают всю конституционную важность работы прокуратуры, стремятся изменить мир к лучшему и отчаялись блуждать по порочному кругу сокращений бюджета и неэффективной работы, превращающих их профессиональную деятельность в жестокую пародию на «День сурка», только наоборот – они в роли Неда Райерсона (одноклассника главного героя ), а государство в роли персонажа Билла Мюррея изо дня в день лупит их по их тупому радостному лицу.

Почему доказательства почти по каждому делу предоставляются с опозданием? Почему регулярно не выполняются распоряжения суда?

Я работаю бок о бок с этими людьми каждый день. Со служащими прокуратуры, которые, наперекор неработающим информационным системам, буквально должны находиться одновременно в четырех залах суда – в каждом из которых им назначено по несколько дел и обозначена добрая дюжина проблем, – доблестно внимая голосам четырех судий и гоготанью барристеров обвинения, требующих ответов на вопросы, которым следовало быть им заранее представленными, чего, однако, не произошло по вине их коллеги, заваленного не меньшим количеством работы. Эти отважные служащие на моих глазах срывались на слезы прямо в зале суда из-за своего неблагодарного сизифова труда. Я ходил по кабинетам прокуратуры на встречи с местными юристами и вдыхал всеобъемлющие, стенающие каторжные страдания, громоздящиеся на рабочих столах талантливых профессионалов, которым на каждое законченное дело сваливают на плечи два новых. На моих глазах уходили одни из лучших, заполучив свой счастливый билет на другую государственную должность, где был хоть какой-то шанс справляться со своей работой без нервов, связанных с попыткой воплощения несбыточной мечты слаженной работы государственной прокуратуры с бюджетом, который меньше расходов на предоставление бесплатного кабельного телевидения пенсионерам (18). Доводилось мне видеть и таких, кому уже попросту стало все равно. Если хорошо выполнять работу попросту невозможно, то зачем вообще пытаться?

Меган пока еще не встала в очередь на выход, хотя, без сомнения, это лишь вопрос времени, когда она осознает, насколько талантлива и как впустую это расходует. В общем, она разузнала, что, хотя на дело Роба Маккалока не был еще назначен служащий или юрист, были кое-какие записи, немного раскрывающие историю событий, которые она могла мне прислать. История эта оказалась весьма закрученной. Я уже подозревал, что это дело было одним из тех, что какое-то время томится внутри прокуратуры, после чего они все-таки решают поручить его независимым адвокатам, – так все и оказалось. Оно уже кочевало от одного штатного адвоката прокуратуры к другому на протяжении двух предварительных слушаний, и обвиняемого до сих пор так и не призвали к ответу (не попросили сказать, признает он или отрицает вину). Полагаю, прокуратура надеялась, что проблема с доказательствами каким-то образом рассеется и им удастся выдавить признание из вроде бы виновного подсудимого. Но после осознали, насколько проблемным является дело, и поспешили сплавить его независимому адвокату, простофиле, который, накинув забрало, ринется в безнадежный бой, бумажному капитану, чтобы тот пошел на дно вместе с этим пробитым, обреченным кораблем.

Что же с этим делом было не так? Чтобы доказать виновность в умышленном причинении тяжких телесных повреждений, обвинению нужны три составляющие. Во-первых, нужно доказать, что обвиняемый противоправно (то есть не из самообороны) напал на потерпевшего. Во-вторых, доказать, что обвиняемый действительно причинил тяжкие телесные повреждения – то есть, как это объясняется присяжным, «очень серьезные повреждения». В-третьих, нужно доказать, что обвиняемый действительно намеревался причинить тяжкие повреждения. Что он, скажем, не ударил, намереваясь причинить легкие повреждения, например, синяк под глазом, и лишь случайно размозжил жертве челюсть. И чтобы все это доказать, нужно два типа доказательств.

Во-первых, нужны доказательства того, что обвиняемый напал на потерпевшего. Как правило, в роли таких доказательств выступают показания потерпевшего, однако вместо них или в дополнение к ним могут быть также приложены показания других свидетелей либо же записи камер видеонаблюдения. В данном случае Эми была единственным свидетелем нападения – таксист пропал с концами, когда приехала «Скорая». Во-вторых, нужно медицинское заключение врача с перечислением нанесенных травм.

В результате нападения Эми получила множественные травмы: перелом левого запястья, перелом глазницы, сломанная челюсть, многочисленные гематомы и ссадины, полученные, когда ее тащили по асфальту. И она рассказала о случившемся полиции. Но я знаю все это – а также детали нападения и истории Эми, изложенные в начале данной главы, – только потому, что такая информация была указана в предоставленной мне сводке MG5. С этим документом мы уже сталкивались ранее – он составляется полицией и (в теории) содержит краткое описание всех имеющихся доказательств. Проблема была в том, что доказательства сами по себе – якобы написанное Эми заявление и медицинское заключение из больницы – в предоставленных мне материалах отсутствовали. Что ж, отсутствие доказательств в предоставленных документах – дело довольно привычное. Зачастую они находятся на одном из компьютеров прокуратуры, и их просто забыли прикрепить к делу. В других случаях они все еще у полиции, которая, после соответствующих напоминаний, направляет их в прокуратуру, чтобы та передала их барристеру. Вместе с тем записи штатных адвокатов прокуратуры о предыдущих слушаниях дали понять, что в данном случае доказательства попросту… куда-то пропали. Они так никогда и не были представлены стороне защиты. Они так и не попали в прокуратуру. И Королевский суд, а точнее, два судьи Королевского суда дважды предоставляли дополнительное время для предоставления этих доказательств стороне защиты. Дважды назначались слушания для призыва Роба к ответу, и дважды они откладывались из-за отсутствия основных доказательств. Бог знает, куда они пропали либо же почему не были получены. Эми явно кому-то в подробностях обо всем рассказала, так как эти подробности были изложены в MG5. Точно так же кто-то где-то – либо заполнивший MG5 полицейский, либо человек, снабдивший этого полицейского информацией, – видел медицинское заключение или взял показания у кого-то из больничного персонала. Точно так же MG3 – документ, заполняемый ответственным за предъявление обвинений юристом прокуратуры, – ссылался на те же самые материалы; хотя опять-таки было непонятно, видел ли юрист прокуратуры эти доказательства на самом деле или же просто решил, что в MG5 все написано правильно.

– Но не могло же все это, – разглагольствовал я перед ни в чем не повинной Меган, – появиться просто из ниоткуда?

Значит, доказательства были. Они должны были быть. Именно поэтому, видимо, судьи несколько раз предоставляли прокуратуре возможность их заполучить. Хотя в настоящий момент от судов и требуют, чтобы они не поощряли ошибки прокуратуры, в серьезных делах вроде дела Роба, когда нужно просто разобраться, у кого лежит парочка документов, судьи Королевского суда, как правило, дают прокуратуре небольшую скидку. Вместе с тем заметки по делу явно указывали на то, что где-то оно застопорилось. В одном электронном письме, пришедшем по внутренней почте, откопанном и пересланном мне Меган, говорилось, что полиция так и не взяла у потерпевшей официальное заявление; что информация в MG5 отражала рассказ, устно изложенный ею с больничной кровати какому-то полицейскому, но не оформленный в итоге в виде официальных показаний. Ситуацию усложняло еще и то, что полицейский блокнот, в который был записан тот самый ее первый рассказ, куда-то запропастился.

Когда судья выносит решение в пользу снятия обвинений, тем самым он как бы говорит прокуратуре: «Ваши доказательства по своей сути настолько никчемные, что я не позволю вам продвигать это дело дальше».

Как бы то ни было, эти проблемы можно было преодолеть. Все, что требовалось от полиции, – это отправить полицейского к Эми домой и взять у нее показания, после чего, по дороге в участок, заскочить в больницу и взять копию медицинского заключения, а затем наконец отсканировать эти документы, выложить их в систему и дать ссылку на них прокуратуре, чтобы та предоставила их защите. И действительно, судя по записям, адвокат прокуратуры по окончании каждых предыдущих слушаний отправлял напоминание (неназванному) служащему прокуратуры с четкими инструкциями сказать полиции именно так и сделать. И тем не менее каждый следующий раз адвокат был вынужден сообщать судье, что этого не произошло. В самый последний раз защита, воспользовавшись предложением судьи, заявила, что на следующих слушаниях выступит с ходатайством о снятии обвинений.

Ходатайство о снятии обвинений может быть подано на ранней стадии судебных разбирательств после предоставления обвинением своих доказательств и прежде, чем обвиняемый был призван к ответу – прежде, чем у него спросили, признает или отрицает он свою вину, – относительно предъявленных ему обвинений. Если судье покажется, что имеющихся против обвиняемого доказательств недостаточно, чтобы признать его виновным, то судья должен снять все обвинения, и на этом дело закрывается (19). Теоретически ходатайства о снятии обвинений редко когда должны удовлетворяться, если прокуратура будет правильно применять критерии доказуемости при предъявлении обвинений. Это хуже, чем оправдательный приговор по результатам суда, когда присяжным доводы обвинения покажутся убедительными, однако сомнения по поводу вины подсудимого все же останутся. Это хуже, чем когда судья закрывает дело, установив «отсутствие оснований для привлечения к ответственности», и обвинение хотя бы может оправдать себя проблемами с показаниями живых свидетелей. Когда же судья выносит решение в пользу снятия обвинений, то тем самым как бы говорит прокуратуре: «Ваши доказательства по своей сути настолько никчемные, что я не позволю вам продвигать это дело дальше». Это как если бы ваш начальник на работе не просто подвергнул предоставленный вами отчет жесткой критике, но и у всех на глазах поджег бы его, а затем переломал вам пальцы, чтобы вы даже не вздумали пробовать снова.

Насколько я понимаю, именно по этой причине в прокуратуре особенно недолюбливают удовлетворенные ходатайства о снятии обвинений. Именно из-за боязни снятия обвинений по делу Роба, как я полагаю, прокуратура и решила отделаться от этого проблемного дела, передав его в руки независимого адвоката, чтобы тот либо нашел решение, либо принял удар на себя. В данном случае, как это обычно бывает, судья использовал ходатайство о снятии обвинений как электрошок, чтобы хоть немного привести прокуратуру в чувство. Он угрожал, что если не будет доказательств, то у него не будет иного выбора, кроме как засунуть это дело в мешок с камнями и выбросить его в реку. Судья знал, что слова «возможное одобрение ходатайства о снятии обвинений» зачастую волшебным образом действуют на прокуратуру, вынуждая ее шевелиться куда более активно, и назначил слушание о рассмотрении такого ходатайства, сведения о дате проведения которого, однако, отсутствовали в предоставленных мне документах.

– Когда, – спросил я Меган, по факту теперь подписавшейся на это дело и терпеливо принимавшей мой уже третий звонок в тот день, – будет рассматриваться это ходатайство о снятии обвинений?

– Секундочку, – сказала она, просматривая регистрационные листы Королевской прокуратуры. Предполагается, что на каждых слушаниях должен присутствовать служащий прокуратуры, чтобы заполнить регистрационный лист, записав туда все указания суда, даты будущих слушаний и другую важную информацию, которые затем загружаются в электронную систему делопроизводства. Из-за текущей, обусловленной нехваткой финансирования практики приходится назначать одного служащего прокуратуры сразу на несколько залов суда, зачастую служащего в момент рассмотрения дела в помещении не оказывается, и ему при составлении регистрационного листа приходится полагаться на информацию, полученную из уст адвоката. После двадцати минут борьбы с системой Меган удалось установить, что слушания назначены через три дня, а также что полиции было отправлено распоряжение. Имеющаяся копия этого распоряжения была пустой – но хоть что-то да было отправлено полиции, – оставалось только надеяться, что их все-таки попросили заполучить доказательства. Искренне поблагодарив Меган, я напоследок продиктовал ей коротенькое письмо, чтобы она отправила его полицейскому, занимающемуся расследованием. В письме сообщалось, что к понедельнику нам нужно заполучить: (1) официальные показания Эми Джексон; (2) медицинское заключение с подробным перечислением полученных ею травм вкупе с показаниями врача, объясняющие приведенную там информацию. Еще там было написано, что я буду благодарен, если занимающийся этим делом полицейский позвонит мне по указанному ниже номеру, чтобы все обсудить.

Письмо было отправлено, и не оставалось ничего другого, кроме как ждать звонка из полиции и надеяться, что к понедельнику все будет улажено. Звонка я так и не дождался, так что в понедельник пришел в суд пораньше и, облачившись в мантию, направился в расположенную в суде комнату прокуратуры. Комната прокуратуры представляет собой темное помещение без дверей с рядами заваленных бумагами столов с розетками, чтобы служащие прокуратуры могли подключать к ним свои ноутбуки. В углу стоит принтер-ксерокс с намертво прикрепленным листком A4, предупреждающим не использовать второй лоток. Рядом с ним расположился факс, несколько лет назад на неделю взявший на себя роль принтера, когда тот полетел, а обслуживающая компания целых семь дней не присылала специалиста. Целую неделю все документы, которые нужно было распечатать – в том числе ознакомительные бумаги для присяжных, которые могут занимать десятки страниц, – приходилось распечатывать в центральном офисе прокуратуры, после чего отправлять по одной странице факсом в этот суд. Им еще повезло. В другой комнате прокуратуры, куда мне доводилось заходить, полмесяца не работало освещение, и обреченным служащим приходилось довольствоваться светом крохотных настольных ламп, которые они принесли с собой из дома в эту подземную пещеру. Когда я зашел, измотанный служащий протянул мне MG6 – служебную записку из полиции. Я вздохнул с облегчением. Как оказалось, преждевременно. Записка гласила: «Констебль Роберт явился по адресу потерпевшей. Она по-прежнему готова дать показания и не против предоставления медицинского заключения больницей». Я прочитал ее дважды. После чего поднял глаза на служащего прокуратуры.

– А показания потерпевшей? А само медицинское заключение?

Он пожал плечами:

– Боюсь, я не в курсе, меня просто попросили передать вам это. Это не мой зал суда. Это Аарона, но он увяз с делом, что в пятом зале, и сейчас встречается со свидетелями.

Дальнейшие выяснения дали понять, что этот бесполезный документ был единственным материалом, присланным из полиции. Служащий прокуратуры услужливо выделил время, несмотря на завал собственных дел, чтобы позвонить в полицию и попытаться связаться с ведущим дело полицейским, который мог бы мне помочь со всем разобраться, однако выяснилось, что вышеупомянутый констебль Робертс на этой неделе работает в ночную смену и его сейчас на месте нет. «В таком случае, – размышлял я, тщательно подбирая слова, – думаю, мы в полной жопе. Я выступлю с ходатайством отложить слушания еще раз, однако судья скажет, что трех раз более чем достаточно. Дело будет закрыто, прежде чем Эми успеет хоть на милю приблизиться к залу суда, и те показания, что она, судя по всему, готова была дать, так и останутся неуслышанными».

Судья, чего и следовало ожидать, действительно сказал, что трех раз более чем достаточно, чтобы прокуратура заполучила доказательства, которые должны были быть в ее распоряжении еще три месяца назад. Он прикрикнул на меня за то, что я был не в состоянии хоть как-то объяснить, почему у меня на руках по-прежнему нет ничего от Эми или из больницы. Он высмеял ту жалкую служебную записку, которую я был вынужден прочитать в суде вслух:

– Значит, полицейский пришел к потерпевшей, спросил, готова ли она дать показания, а получив от нее утвердительный ответ, этот полицейский просто развернулся и ушел, так? Я вас правильно понимаю?

Он и правда сказал, что прокуратура не заслуживает очередного переноса слушаний. А еще он сказал, что защита имеет полное право – что она и сделала – потребовать от суда рассмотреть свое ходатайство сегодня и снять все обвинения.

Тем не менее, может быть, потому что он, как и я, прочитал сводку MG5 и сформированный за годы работы внутренний инстинкт подсказал ему, что описанное в ней заслуживает наказания. Или же потому, что увидел предыдущие судимости Роба, в которых страница за страницей описывались случаи насилия – как правило, по отношению к женщинам, – а также услышал от меня истории про то, как полицию многократно вызывали по адресу проживания Эми, где полицейские находили ее плачущей и в синяках, при этом настаивающей, что ударилась о дверной косяк; а также потому, что знал: в чем бы ни было повинно государство, эта женщина была беззащитной и отчаянно нуждалась в помощи, за которой наконец и к государству обратилась, и она не должна расплачиваться за некомпетентность наших государственных органов. А может быть, и вовсе по какой-то совершенно другой причине, но он все-таки удовлетворил мое спорное, безнадежное ходатайство о переносе слушаний. Он дал мне семь дней, предупредив, что если на следующей неделе в это же время я явлюсь в суд без доказательств, то он будет вынужден закрыть дело. Последний шанс. У нас есть готовый дать показания потерпевший. Есть полиция, которая знает, где она живет. Не нужно быть особо одаренным, чтобы все сложить. Семь дней.

Вернувшись в тот вечер в контору, я составил очередное, полностью повторяющее первое, письмо в прокуратуру, описав историю дела и подчеркнув чрезвычайную значимость получения этих чертовых доказательств. Меган на месте не было, а напечатанный в предоставленных мне бумагах электронный адрес, как обычно, содержал неуловимую ошибку, из-за которой все отправленные мною письма возвращались назад недоставленными, так что моим единственным шансом было отправить письмо дежурному служащему и дежурному адвокату. На звонок дежурному адвокату так никто, даже автоответчик, и не отреагировал, так что мне пришлось довериться отметке «прочитано», пришедшей на мой электронный ящик, как гарантии того, что мое послание было получено и попало в систему. Все, что мне теперь оставалось, – это лишь ждать.

Конечно, я бы мог вам в деталях описать, что произошло в следующие семь дней. О повторных письмах, отправленных мной, когда к четвергу так и не было получено какого-либо ответа. О сделанных в панике звонках в пятницу, когда требуемые доказательства так и не были мне предоставлены. О том дурном предчувствии, которое было у меня, когда я зашел в комнату прокуратуры в суде в следующий понедельник. О том, что сказал мне служащий, о тех документах, которые так и не были мне переданы, об отвращении на лице судьи, услышавшего мои жалкие оправдания. Но вы же и так знаете, к чему все идет. И наверняка можете воспроизвести слова судьи, когда тот снял обвинения, а также представить, с каким раздражением он выносил свое постановление, так как понимал, что, получи мы все доказательства, обвиняемый был надолго сел. А также, что у обвинения не было никаких вразумительных объяснений тому, почему оно, несмотря на столько предоставленных возможностей, так все и не уладило.

Я не получил ничего. Никаких доказательств. Никаких объяснений. А из-за отсутствия показаний потерпевшей и медицинского заключения было принято постановление снять с Роба Маккалока все обвинения. Он был отпущен на свободу. Признан невиновным. Коим, разумеется, он и был. Никаких обвинений против него доказано не было, и он заслуживал такого отношения, как если бы никаких противоправных действий в отношении Эми Джексон с его стороны и вовсе не было совершено. Если бы его дело рассматривали присяжные, которые, выслушав показания Эми, посчитали бы их неубедительными и вынесли оправдательный вердикт, то это было бы одно дело. Система правосудия сделала бы свое дело. Но когда дело до суда даже не дошло, и все из-за какой-то совершенно необъяснимой бюрократической ошибки, то это уже не правосудие. Точнее, это то правосудие, которое мы получаем, когда качество правосудия перестает нас волновать. Я и по сей день так и не знаю, что же произошло с тем делом. В каком-то смысле я вижу лишь часть картины. Я смотрю на все со своей колокольни и кидаюсь своими пристрастными обвинениями на основе неполной информации. Я не знаю, чья на самом деле была вина. Полиции или прокуратуры. А может, и вовсе не было никакого объяснения случившемуся. Я просто знаю, что что-то где-то пошло совсем не так, как надо. По сути, такое никогда не должно происходить, однако происходит. Причем не в виде исключений, а на регулярной основе, в делах вроде этого, в куда менее серьезных делах и даже в делах еще более серьезных.

На следующей неделе я защищал в суде женщину по имени Лаура, которую обвиняли в краже денег у находившегося под ее опекой старика. Она опустошила его банковский счет, сняв все его сбережения – почти двадцать тысяч фунтов, – и на допросе поведала полиции крайне неправдоподобную байку о том, что сделала это якобы по просьбе самого мужчины, чтобы оплачивать его повседневные расходы. К сожалению, в записанных на видео показаниях потерпевшего полиция забыла узнать очень важную деталь – подтверждение того, что этот джентльмен не давал Лауре разрешения. Очевидно, он дал как-то понять, что этого не делал, иначе никакого заявления в полицию бы не было принято. Только вот полиция забыла попросить упомянуть его об этом в своих показаниях. Понятно, что исправить все проще простого – нужно просто опросить его повторно и задать вопрос: «Давали ли вы разрешение опустошить свой банковский счет?» Но никто не додумался это сделать. Когда дело после необъяснимой трехлетней задержки все-таки попало в Королевский суд, обвинению была неоднократно предоставлена возможность повторно опросить пострадавшего. Но этого сделано не было. На этот раз я был тем, кто подал ходатайство о снятии обвинений, наблюдая, как моего несчастного коллегу разносят за то, что провалено еще одно совершенно однозначное дело.

Как я уже сказал, для тех, кто сталкивается с подобным каждый день, это не новость. Такое происходит постоянно. Мы все об этом прекрасно знаем. И подсудимые тоже. Опытные преступники осведомлены, что, даже если доказательства против них и выглядят убедительными, всегда есть шанс, что дело может не дойти до суда, затерявшись где-то в коридорах полиции или прокуратуры. Многие подсудимые лишь в день суда официально признают свою вину в том числе по той причине, что они выжидают в надежде, что какая-то ошибка прокуратуры или потерянная решимость ключевого свидетеля обвинения – чертовски распространенная проблема в делах о домашнем насилии – в последний момент все-таки спасет их от тюрьмы. Только когда становится ясно, что у обвинения все на мази, эти преступники – обычно склонные к насилию и грабежам Робы мира сего, пытающиеся воспользоваться своей пагубной властью над жертвами, чтобы помешать ее сотрудничеству с властями, – признают свою вину.

Когда полицейские, служащие прокуратуры, барристеры и судьи сталкиваются с подобным каждый день, запросто можно перестать реагировать на это эмоционально и начать воспринимать закрывшиеся жизнеспособные дела как неизбежное следствие ограниченности ресурсов. Вместо уязвимого, трясущегося, истекающего кровью человека, беспомощного, воющего, чтобы его спасли, можно запросто увидеть лишь неприятный значок в базе данных, еще одну неутешительную статистику, растворившуюся среди тысяч своих собратьев. Либо же, если ты адвокат, очередное проваленное дело в твоей карьере, о котором хочется поскорее забыть.

Опытные преступники знают, что, даже если доказательства против них и выглядят убедительными, всегда есть шанс, что дело не дойдет до суда, затерявшись где-то в коридорах полиции или прокуратуры.

Некоторые же потерпевшие, такие как Эми, возвращают нас к реальности. Ее дело осталось в моей памяти, потому что мы могли и должны были помочь этой женщине. Я так никогда и не встречался с ней лично, однако с позором разделяю нестираемый налет вины за отсутствие каких-либо вразумительных объяснений того, почему все пошло наперекосяк.

Конечно же, у меня есть своя теория. Конечно же, превратившиеся в клише вечные стенания государственных служащих по поводу урезания финансирования можно было бы запросто списать на попытку оправдать свой непрофессионализм, однако ни одна организация ни в одной области не может должным образом продолжать выполнять свои функции после того – и это с учетом недостаточного финансирования на начальном этапе, – как потеряла треть своих работников, а ее бюджет был сокращен на целую четверть. Когда же этой организации приходится всецело полагаться на доблестную следственную работу национальной полиции, которая за тот же период лишилась почти двадцати тысяч полицейских – что соответствует сокращению штата на 30 % – и бюджет которой был урезан на 20 %, то предпосылок для ошибок становится еще больше (20).

И мне остается только гадать, что испытывают работники прокуратуры каждый раз, когда генерального прокурора, в любом его воплощении, в тех редких случаях, когда СМИ проявляет к этому интерес, спрашивают о неутешительной статистике или отдельных удручающих примерах работы прокуратуры, а тот качает головой, недоумевая невероятной наивности вопроса и совершенному непониманию интервьюером плана стратегического развития прокуратуры, стандартов качества и системы оценки показателей эффективности, при этом отрицая приведенные им описания прокуратуры или демонстрируемую им статистику. И это вместо того, чтобы признать всю затруднительность – точнее, невозможность – осуществления за менее чем два цента в день на человека (21), чтобы сказать Парламенту, СМИ и общественности, когда те у него об этом спрашивают, что Королевская уголовная прокуратура и органы полиции поставлены на колени.

«Компьютеризация нас спасет», – раздаются со всех сторон крики. Что ж, она и правда что-то улучшит; она уже принесла ряд бесспорных плюсов. Ситуация стала более оптимистичной, чем несколько лет назад, когда рассматривалось дело Роба Маккалока. Но это не панацея. Доказательства и разглашенная информация по-прежнему нуждаются в пересмотре; документы по-прежнему необходимо получать и загружать их в систему; делами по-прежнему нужно заниматься. Перемещение уголовных дел в онлайн-среду не меняет их сути. Это сложнейшие «организмы», требующие тщательного ухода, чтобы не зачахнуть. Для этого нужны люди. И деньги.

Вопреки оптимизму высшего руководства Королевской уголовной прокуратуры, в своем последнем отчете по результатам пяти лет работы ее надзорный орган постановил: «Постоянное снижение финансирования привело к тому, что прокурорам поручают все больше дел одновременно. Это, без всякого сомнения, усложняет эффективный контроль по делам по мере их продвижения, до суда» (22). Работники прокуратуры сказали более прямо:

– Нас непременно ожидают судебные ошибки, потому что некоторые дела проходят через систему без какого-либо надзора, не проходят нужного контроля. Подобное всего десять лет назад было просто немыслимым (23).

Тем временем, изучив деятельность отдела Королевской прокуратуры, специализирующегося на изнасилованиях и тяжких преступлениях на сексуальной почве, надзорный орган в 2016 году мрачно предупредил:

– Рассмотренная модель показала, что с учетом текущего размера работы и его ожидаемого увеличения в будущем Королевской уголовной прокуратуре катастрофически не хватает ресурсов (24).

Вот айсберг, что ждет нас прямо по курсу. Хотя общее число уголовных дел, рассматриваемых судом присяжных, действительно снижается, те, что попадают в Королевский суд, все чаще оказываются связаны с обвинениями в нападении на сексуальной почве, причем зачастую на протяжении длительного времени. А такие дела являются самыми сложными и требуют для подготовки больше всего времени. По современным оценкам, более половины всех дел, рассматриваемых Королевским судом, так или иначе связаны с обвинениями в преступлениях на сексуальной почве (25), а Ассоциация адвокатов по уголовным делам в 2017 году предупредила о грядущем «цунами крайне деликатных дел о сексуальном насилии» (26). Они требуют проведения огромной работы: потерпевшие зачастую особенно беззащитные и нуждаются в дополнительной поддержке. Законы, регулирующие обвинения в сексуальном насилии, имевшем место до 2003 года, по непонятным причинам чрезвычайно сложные и изобилуют подводными камнями, о которые запросто может споткнуться опрометчивый адвокат обвинения. В процессе расследования дела может потребоваться изучить все написанные от руки на протяжении десятилетий пожелтевшие записи из больниц и социальных служб. Сами судебные разбирательства из-за своей природы могут растянуться на долгие недели, если не месяцы, а разыгрываемые на них ставки – для жертв, для обвиненных по ошибке и для общественности – как никогда высоки.

Я не знаю, что стало с Эми. Мне больше никогда не поручали вести обвинение в деле Роба Маккалока снова. Мне остается только надеяться, что он понял, как ему невероятно повезло, и воспринял случай с Эми Джексон как пулю, от которой чудом увернулся, и поэтому больше не высовывался. Я надеюсь, что он не стал ее выслеживать, как это имеют обыкновение делать виновные в бытовом насилии, с целью примирения. Ну или мести. Я надеюсь, что государство помогло ей устроиться где-то очень-очень далеко, где у нее появилась возможность сбежать от жизни, которая была у нее с Робом Маккалоком. И я надеюсь, что кто-то удосужился перед ней извиниться. Потому что, будь у Эми, говоря мерзким профессиональным жаргоном, культурный капитал, будь у нее достаточно поддержки близких и друзей, хорошее образование, не сиди она на героине и не будь она так уязвима перед жестоким обаянием агрессивных и грубых мужчин, – она бы непременно потребовала ответов, вместо того чтобы – чем, боюсь, все и закончилось – окончательно убедиться, что именно так государство относится к отребью вроде нее.

В процессе расследования дела может потребоваться изучение всех написанных от руки пожелтевших записей из больниц и социальных служб.

Притеснение потерпевших в уголовном правосудии, однако, не ограничивается ошибками прокуратуры. Дело Эми наглядно демонстрирует, как жертв преступлений подводят ошибки на ранней стадии досудебного процесса, однако мы с вами вскоре увидим, что – если дело доходит до суда – уголовный процесс зачастую производит такое впечатление, будто он призван удовлетворить чьи угодно потребности, но только не тех людей, которые напрямую пострадали от (вменяемого) преступления. Именно из-за этого впечатления мы и поддаемся на песни сирен-политиков, обещающих поставить жертву на первое место.

Чтобы потом разбиться прямо о скалы.

5. Большая дьявольская уловка: поставим жертву на первое место

«Потерпевшие должны получать дополнительную помощь для ориентации в запутанных и зачастую пугающих лабиринтах системы уголовного правосудия. Слишком часто уж они говорят нам, что им кажется, будто к ним относятся как к людям второго сорта, или что «система» только еще больше усугубила их и без того ужасную ситуацию… Полный пересмотр кодекса практических мер в интересах потерпевших был одним из приоритетных направлений моей деятельности, и я наслышана от самих потерпевших, насколько важно все изменить… Это только одно из множества предлагаемых мной изменений, необходимых для того, чтобы «система» начала ставить потерпевших на первое место».

Хелен Грант, советник по делам потерпевших, 29 марта 2013 (1).

Свидетельская трибуна – это средоточие человеческой безысходности. Именно на этом замкнутом квадратном метре, обитом дубом, свидетель за свидетелем, потерпевший за потерпевшим столетиями рассказывали незнакомцам-присяжным напротив них историю своей жизни, наполненную невообразимыми страданиями и невзгодами. Именно эта свидетельская трибуна играет центральную роль в судебном театре, что наглядно демонстрируется нам в кино и телевидении. Предполагаемая жертва дает под присягой показания о совершенных в отношении нее противоправных действиях, и выясняется вся правда, раскрывается ложь, льются слезы, порождается и тает надежда и трещит по швам доверие.

Порядок для каждого потерпевшего, как правило, один и тот же. Дав показания полиции, они ждут месяцами, если не годами, чтобы избавить себя наконец от обиды, которая омрачает каждую секунду их существования. Их будет держать в курсе – или же на почтительном расстоянии – отдел помощи свидетелям, который станет постепенно их оповещать по мере подготовки дела за закрытыми дверями прокуратуры. Счастливчики попадут на «день открытых дверей», и им устроят предварительную экскурсию, однако для большинства первое посещение суда состоится в день слушаний. Потерпевшие попадают в суд через боковой вход, оказываясь в руках волонтеров, которые формируют судебную службу помощи свидетелям. Их угощают горячим напитком, пока их представляет обвинение и выдает для изучения копию их показаний. И тут шоу начинается. Пострадавший, щурясь от яркого света, заходит под лучи софитов зала суда и нерешительно встает за свидетельскую трибуну, чтобы принести присягу. Иногда от стресса они начинают запинаться – хотя далеко не так часто, как приносящие присягу присяжные – и поглядывают на окружающих: судью в фиолетовых одеяниях слева, присяжных прямо перед ними, облаченных в парики барристеров справа.

Свидетельская трибуна – это средоточие человеческой безысходности.

Если это мой свидетель, то я неизменно начинаю с одного и того же заученного напоминания:

– Я понимаю, что это может показаться странным, однако попрошу вас, отвечая на мои вопросы, обращаться к присяжным, – и демонстративно показываю на них рукой. – Очень важно, чтобы присяжные и Его честь услышали все, что вы скажете, так что, пожалуйста, говорите разборчиво и громко, – после чего слово предоставляется свидетелю.

Но не сегодня. Сегодня свидетельская трибуна пустует. Да и в самом зале суда, на самом деле, пусто. Он уже закрыт. Потерпевший по имени Мэтью сидит в помещении для свидетелей, что глубоко в подвалах суда, попивая свой пятнадцатый за день напиток и вежливо кивая, пока я, обвинитель, сняв парик, виновато объясняю ему, что его сегодняшние шесть часов ожидания прошли впустую: ни одного зала суда не освободилось, чтобы мы провели там наши слушания, так что их отложили.

Присяжным – а их целых двенадцать, также изнывающих от скуки в специально отведенных для этого помещениях, ожидая, когда освободится какой-нибудь зал суда, – придется подождать еще, прежде чем будут представлены доказательства его ограбления; прежде чем они услышат, как Мэтью схватили сзади в переулке рядом со спортзалом, куда он ходит, как он почувствовал у себя на лице ледяной холод лезвия ножа, а также опустошающее чувство беспомощности и – по совершенно необъяснимой причине – стыда, пока грабитель в капюшоне шарил у него по карманам, а потом убежал, скрывшись в осенней дымке с его айфоном в руках. Никто из присяжных сегодня этого не услышит. Мэтью вернется в суд восемь месяцев спустя на перенесенные слушания, и день повторится. С его ограбления прошло уже два с лишним года, и Мэтью не терпится дать показания против подсудимого, который, будучи пойманным с поличным с его телефоном на руках, в качестве защиты выбрал смехотворную и легко опровержимую версию, согласно которой Мэтью добровольно отдал свой телефон ему, абсолютному незнакомцу. Но делу, как я уже сказал, снова будет не суждено в этот день добраться до суда. Его снова отложат из-за нехватки у суда времени, а в третий раз, когда Мэтью попросят явиться в суд, он опустит руки, исчезнет, и я буду вынужден информировать суд, что обвинение сдается. В случае с Мэтью нет ничего необычного.

Другая неделя, другой суд, я выступаю на стороне защиты, представляя своего коллегу-обвинителя в помещении для свидетелей. Ей приходится объяснять пострадавшей от сексуального насилия под угрозой ножа, что обвинению не удалось добиться явки в суд других свидетелей, которые, в отличие от мало что успевшей разглядеть потерпевшей, могли в точности опознать в подсудимом нападавшего. Без их показаний основания для предъявления обвинений этому подсудимому отсутствуют, и в одиннадцатом часу дело закрывается. Это случается настолько часто, что адвокаты по уголовным делам все как один язвительно фыркают в ответ на лозунги политиков: «Поставим жертву на первое место». Не потому, что потерпевшие в уголовных делах не важны или не заслуживают внимания, напротив, они занимают в нашей системе чрезвычайно важное и завидное положение. Когда человек становится жертвой уголовного преступления, государство вероломно присваивает себе право заниматься возмещением ущерба, а также решать, должно ли – и если должно, то как, – осуществиться правосудие из-за причиненных человеку страданий, однако от потерпевшего по-прежнему ждут, что тот выйдет на баррикады, будет жертвовать своим временем и эмоциональной устойчивостью, чтобы помочь государственному обвинению. Когда же наше государство не обеспечивает жертвам преступлений должную защиту – когда оно оказывается не в состоянии обеспечить уважение и правосудие для тех, кто на это рассчитывает, тем самым теряя доверие этих людей, а вслед за ним и доверие всей общественности – то тем самым оно предает свои фундаментальные принципы. Без готового помогать потерпевшего редко когда можно привлечь преступника к ответственности. Защита интересов жертвы является вопросом как практичности, так и морального долга.

Бывает, что потерпевший ждет по 6 часов в помещении для свидетелей, когда освободится какой-нибудь зал суда, чтобы провести там слушания. А затем их просто откладывают.

Пожалуй, мой скептицизм относительно лозунга «Поставим жертву на первое место» является следствием того безразличного отношения к потерпевшим со стороны государства, которое мы наблюдаем на практике. Несмотря на то что у нас сейчас имеется кодекс практических мер в интересах потерпевших, советник по делам потерпевших, комиссар по делам потерпевших, целевая рабочая группа по делам потерпевших (рекомендующая реализацию законопроекта в защиту интересов потерпевших в дополнение к кодексу практических мер по делам потерпевших, что было обещано всеми тремя основными партиями на выборах 2015 года), информационный сервис для жертв преступлений, программа установления контакта с жертвами преступлений, устав по взаимодействию со свидетелями, служба поддержки жертв преступлений, обязательство министерства юстиции перед жертвами преступлений, предусмотренное полицией и Королевской уголовной прокуратурой право потерпевшего потребовать пересмотреть некоторые принятые ими решения, программа предоставления услуг жертвам преступлений, группа по связи с потерпевшими, личное заявление потерпевшего и взыскание штрафов в пользу потерпевших, имеющаяся статистика говорит сама за себя: лишь 55 % людей, выступавших в качестве свидетелей или потерпевших по уголовному делу, готовы пройти через все это снова (2).

Вот это заслуживает повышенного внимания. Почти половина опрошенных свидетелей сказала, что в будущем больше никогда добровольно не станет участвовать в уголовном процессе. Если они увидят, как на улице ограбили вашу дочь, они не станут помогать в привлечении нападавшего к ответственности. Если вам выдвинут ложные обвинения в нападении, они не станут заявлять, что видели, как вы действовали в порядке самообороны. Если же они сами станут жертвой преступления, то не доверят государству осуществление правосудия, предпочтя, чтобы злоумышленник остался безнаказанным либо же был подвержен незамедлительному наказанию, возможно даже Божьей каре.

Это полная несостоятельность на самом фундаментальном уровне. И это ни для кого не секрет. Политики, по крайней мере, прекрасно осведомлены о несчастной доле свидетелей – их почтовые ящики наверняка ломятся от гневных писем электората, потрясенного своим столкновением с уголовным судом. В качестве решения по всему политическому спектру неизменно предлагается один и тот же избитый слоган: «Поставим жертву на первое место». Я вовсе не хочу сказать, что программы в поддержку прав потерпевших того не стоят – они чрезвычайно важны. Большая часть страданий, которые мне доводилось наблюдать, встречаясь со свидетелями в суде, были следствием недостатка значимой информации, предоставляемой органами прокуратуры, а также отсутствия помощи в практических вопросах – таких, как организация ухода за детьми на время слушаний, – и обещания улучшить подобные основные службы должны быть исполнены.

Почти половина опрошенных свидетелей сказала, что в будущем больше никогда добровольно не станет участвовать в уголовном процессе. Если они увидят, как на улице ограбили вашу дочь, они не станут помогать в привлечении нападавшего к ответственности.

Вместе с тем многие причины, скрывающиеся за этой удручающей статистикой – 55 %, — невозможно устранить преследующими благие намерения уставами. Скорее, страдания потерпевших – их повторное принесение в жертву системой – имеют многогранную природу и глубоко запрятанные корни, зачастую видимые только тем, кто непосредственно вовлечен в этот процесс. Слишком часто главной причиной становится банальная нехватка финансирования и персонала судебной системы – однако государство и медиа словно этого не замечают. Как по мне, так эти глубочайшие проблемы почти никогда не затрагиваются; вместо этого мы слышим очередное скандирование: «Поставим жертву на первое место». Столь же часто истина оказывается настолько горькой, настолько безобразной с политической точки зрения, что только презренные адвокаты защиты подают свой голос: только они осмеливаются сказать, что во многих аспектах уголовного процесса неизбежное столкновение прав потерпевшего и подсудимого, требующее поиска компромисса, а также руководящий принцип презумпции невиновности приводят к тому, что жертва попросту не может – да и не должна — быть поставлена на первое место.

Думаю, нам всем нужно наконец признать суровую правду. Жертва, несмотря на все разговоры, не ставится на первое место. Ее права, как мне кажется, в настоящий момент ущемляются трижды: интересами суда; интересами обвинения; а также интересами подсудимого. Давайте разберемся, что все это значит для потерпевших на практике.

Потерпевший и суд

Для многих свидетелей вроде нашего пострадавшего от ограбления Мэтью уголовный процесс, должно быть, тянется практически бесконечно. Месяцами они ждут окончания полицейского расследования. Потом решения о предъявлении обвинений. Затем решения о начале судебных разбирательств. После они ждут назначения даты суда. И, как апогей абсурда, они ждут целый день в суде, чтобы потом узнать, что заседание отложено. После чего их отправляют домой снова ждать до следующей назначенной даты. И так раз за разом. Когда попадаешь в мир уголовного правосудия в качестве потерпевшего, твое терпение проверяется на прочность, зачастую пока оно окончательно не лопнет, при попадании в эпицентр «плохих показателей, задержек [и] неэффективной работы» (3).

Жертва, несмотря на все разговоры, не ставится на первое место. Ее права ущемляются трижды: интересами суда; интересами обвинения; а также интересами подсудимого.

Определить главную причину этого не составляет труда. В период с 2010 по 2016 год расходы на систему уголовного правосудия в целом были снижены на 26 %, а к 2020 году планируется их снижение еще на 15 % (4). Суды, служба судов и трибуналов Ее Величества перенесли снижение финансирования в 35 % в реальном исчислении, и это только начало (5). К 2020 году ожидается урезание расходов на зарплаты персонала еще на 40 % (6). Хотя по состоянию на 2016 год количество поступающих в систему дел и снизилось незначительно, эти новые дела – в среднем более запутанные и ресурсозатратные, главным образом из-за волны обвинений в сексуальном насилии, совершенном в прошлом, – эдаком наследии Джимми Сэвила и ему подобных[8]. Одновременно с этим министр юстиции был вынужден удовлетворить требования казначейства и сократить количество дней судебных заседаний (7). Вы можете зайти в Королевский судебный комплекс в любом крупном городе и с удивлением обнаружить, как много новеньких, сияющих залов суда, напичканных передовой электроникой и любовно подогнанных до эргономичного совершенства, заперты на замок и не используются. Причем не от недостатка дел, которые могли бы там рассматриваться: неизбежным последствием тридцать пятого сокращения бюджета и наблюдаемого наплыва сложных и затянутых судебных разбирательств стал чудовищный завал серьезными уголовными делами. Счетная палата Великобритании в 2016 году отчиталась, что число «висящих» в Королевском уголовном суде дел составило 52 000 – за два года это количество выросло на 34 %, и это с учетом того, что ежегодно через Королевский уголовный суд присяжных проходит порядка ста тысяч дел. Недавно, впрочем, их число резко упало, составив менее 40 000 (8). Среднее время ожидания между первыми слушаниями в магистратском суде и рассмотрением в Королевском суде составляет 123 дня – на 23 % больше по сравнению с показателями 2010 года, и это без учета задержки между подачей заявления о совершении преступления и первой явкой обвиняемого в магистратский суд, которая может составлять месяцы, а то и годы (9).

Чтобы справиться с завалом в Королевском суде, чиновники, ответственные за составление графиков судебных разбирательств, взяли в привычку впихивать все больше и больше заседаний в каждый зал суда в надежде, что какие-то из них «расколются» (разрешатся, говоря нормальным языком), ставя на первое место плановые показатели по количеству назначенных слушаний. По сути, повторяется модель, которую мы с вами уже видели в магистратских судах. Как результат, потерпевший является в назначенную дату в суд, где барристер обвинения или же дружелюбный волонтер из службы помощи свидетелям сообщает им, что их дело стоит четвертым в списке «плавающих» слушаний и шансов на его рассмотрение в этот день не больше, чем получение обещанных денег «нигерийскими письмами» (популярный в свое время вид мошенничества). Непосвященным поясню, что «плавающее слушание» – это официальный термин, означающий слушание, назначенное в здании Королевского суда, однако не привязанное к какому-либо конкретному залу. Вместо этого, как и следует из названия, оно «плавает в бесплотной форме» по зданию в надежде, что какое-то из других назначенных на рассмотрение дел «расколется» и в соответствующем зале суда освободится время. Когда этого не происходит, слушание откладывается на много-много дней либо же, как это бывает в самых садистских судебных центрах, переносится на следующий день со статусом «приоритетного плавающего слушания». Основания для плавающих слушаний и «предварительных списков» – когда назначается не конкретный день, а целая рабочая неделя и стороны должны быть свободны в начале каждого дня этой недели – в теории звучат довольно убедительно: глупо, когда зал суда пустует, а судья, присяжные, клерк, судебный пристав и охрана бьют баклуши за 1950 фунтов в день, если назначенное слушание по какой-то причине не может состояться. Необходимость «готовых» слушаний на очереди весьма очевидна. Только вот на одно здание назначается их столько, что большинству просто гарантировано остаться неприкаянными – так желание выполнять плановые показатели побеждает простую человеческую добропорядочность. Мне доводилось видеть, как на один день назначали целых семь плавающих слушаний – семи партиям свидетелей и потерпевших пришлось изменить свои планы в этот священный день ради того, чтобы большинство из них в одиннадцатом часу были отправлены несолоно хлебавши домой. К этим живым людям, многие из которых стали жертвами самых бесчестных и унизительных преступлений, относятся как к личной собственности суда, которую можно распределять и хранить в соответствии с его потребностями.

Когда я выступаю на стороне обвинения, мне становится особенно заметно, как мало потерпевших и свидетелей предупреждают о реалиях предстоящего дня. Как правило, они даже не в курсе того факта, что их слушание назначено плавающим, и не знают о вытекающих из этого последствиях, и, конечно, не готовы к тому, что им с большой вероятностью предстоит весь день прождать впустую. Когда у меня есть плавающие слушания, я объясняю ситуацию (обычно озадаченным и злым) свидетелям в начале дня, после чего стараюсь как можно чаще к ним заглядывать, когда появляется какая-то новая информация, однако обычно я в таком же неведении, как и они. В лучшем случае мне могут шепнуть в комнате для переодевания, что слушание в третьем зале суда может расколоться или же что отвечающий за планирование слушаний офицер собирается в обед признать поражение и перенести все плавающие слушания, однако догадки и ложные надежды, как я считаю, куда хуже информационного вакуума. Если свидетелям особенно не повезет, их могут и вовсе выпроводить из здания, с безразличием сообщив, что разбирательство по их делу теперь будет проводиться в другом судебном центре. А порой и вовсе в другом городе. Опять-таки, практические вопросы или возникшие неудобства никого волновать не будут. От свидетелей, как и адвокатов, ожидают, что они это проглотят. Как-нибудь уж туда доберутся. Полиция может помочь с перевозом свидетелей, если в суде окажется полицейский. Даже меня как-то раз попросили отвезти потерпевшего в другой суд, куда в последний момент было перенаправлено его дело (то, что в этот день я был не за рулем, избавило меня от этой неприятной обязанности). В противном случае, если у свидетеля нет собственного транспортного средства, он должен отправиться на вокзал и отслюнявить деньги на билет (которые ему в обозримом будущем должны вернуть), чтобы добраться до другого суда.

Одно из дел, в котором я выступал на стороне обвинения, касалось ограбления продуктового магазинчика, когда его молодой владелице по имени Хана угрожал ржавой отверткой героиновый наркоман в шапке-балаклаве. Закрыв на весь день свой магазин, чтобы явиться в суд, понеся тем самым значительные (и никак не компенсируемые) убытки, она прождала там с половины десятого утра до трех дня, потом ей сказали, что слушание по ее делу перенесли в другой судебный центр, расположенный в четырнадцати милях. Она потратила тридцать фунтов собственных денег на такси до вокзала, купила билет на электричку в оба конца, а также потратилась на такси до другого суда, запыхавшись забежав туда, когда на часах еще не было четырех дня. Тем временем судья, взглянув одним глазком на дело, заключил, что, скорее всего, слушание затянется на дольше, чем может позволить себе суд, и быстренько перенес его на следующую свободную дату, до которой было еще восемь месяцев.

Будь вы гением преступного мира, задумавшим разработать систему, которая бы удерживала жертв преступлений от связей с властями, то вам пришлось бы изрядно попотеть, чтобы придумать что-нибудь еще лучшее.

Хотя «нехватка судебного времени», как мы ласково называем это нежелание обеспечивать систему необходимыми ресурсами, и является основной причиной неэффективности судебных разбирательств, она далеко не единственная. Если для слушания все-таки удается найти свободный судебный зал, то мы попадаем в настоящие квесты с препятствиями, призванными не допустить дальнейшего продвижения судебного процесса. Разбирательства по двум третям дел в Королевском суде проходят не по плану. В некоторых регионах страны соотношение неэффективных судебных разбирательств достигает четырех пятых (10). Иногда это происходит по «хорошим» причинам – в частности, когда подсудимый, узнав от своего барристера, что все свидетели обвинения явились в суд, понимает, что его песенка спета, и признает вину. Однако чаще всего это происходит совсем по другим причинам: рассмотрение дела переносится или отменяется, так как барристер обвинения, которому передали дело накануне вечером, узнал, что ключевые доказательства не были получены, либо же из-за неявки в суд свидетеля или отпущенного под залог обвиняемого; слушания откладываются, так как обвинение вовремя не предоставило защите важнейшие разоблачающие материалы; либо подсудимый под стражей не был доставлен в суд частным подрядчиком – эта проблема преследует каждый суд в стране круглогодично. Или же возникают проблемы технического характера – например, формат диска с записями камер видеонаблюдения не позволяет воспроизвести на имеющемся в суде оборудовании; либо же из-за проблем со связью свидетель оказывается не в состоянии выступить удаленно. Особенно же излюбленной причиной адвокатов и судей является отсутствие переводчика для обвиняемого или свидетеля, не говорящего по-английски. Вплоть до 2012 года суды нанимали переводчиков напрямую, используя одобренный реестр квалифицированных переводчиков. После этого министерство юстиции разыграло тендер на все связанные с системой правосудия услуги переводов, по результатам которого был заключен контракт с небольшой компанией под названием Applied Language Solutions, которая, прежде чем контракт успел вступить в силу, была выкуплена куда более крупной компанией Capita Translation and Interpreting. Шестьдесят шесть процентов квалифицированных переводчиков моментально отказались работать по этому контракту из-за смехотворной ставки и ужасных условий. Те же, кто были готовы работать, представляли собой, мягко говоря, сборную солянку. У одних не было совершенно никаких знаний в области судопроизводства, в результате чего они были не в состоянии переводить базовые правовые понятия (так, в одном деле переводчик не понимал разницы между умышленным и непредумышленным убийством). У других же и вовсе обнаруживались серьезные пробелы в знаниях по языку, на котором они пытались переводить (11). Так, одно судебное разбирательство по делу о серьезном случае изнасилования в 2016 году пришлось остановить через неделю, когда выяснилось, что переводчик неправильно переводил показания свидетелей (12). В 2015 году слушания в Центральном уголовном суде в Лондоне по военным преступлениям пришлось остановить из-за отсутствия квалифицированного переводчика (13). Независимая проверка качества, проведенная в 2014 году, показала, что менее чем у половины переводчиков компании Capita Translation and Interpreting имелась надлежащая квалификация (14). Самой же распространенной проблемой остается банальная неявка переводчиков на слушания. За время существования данного государственного контракта две с половиной тысячи судебных слушаний были отложены из-за отсутствия переводчика (15). Разъяренные судьи выписали компании многочисленные постановления на возмещение убытков, и она ежегодно получала тысячи жалоб. Удивительно, что начиная с конца 2016 года эта компания перестала участвовать в розыгрыше новых контрактов, однако проблема никуда не делась.

Одно судебное разбирательство по делу о серьезном случае изнасилования в 2016 году пришлось остановить через неделю, когда выяснилось, что переводчик неправильно переводил показания свидетелей.

Конечно, некоторые из перечисленных выше факторов, связанных с беспорядочными тяжелыми жизнями подсудимых и свидетелей, контролировать сложно. Однако многие остальные можно было бы совершенно без труда держать под контролем. В наших силах свести их влияние к минимуму. Некоторого прогресса (со скрипом) удается добиться посредством реформ сэра Брайана Левесона 2016 года, направленных на повышение эффективности судебной системы, в которых особое внимание уделяется необходимости более внимательного делопроизводства, чтобы судьи вместе с защитой и обвинением совместными усилиями сводили к минимуму внезапные заминки и признания вины в последний момент. Запоздалое внедрение современных информационных технологий в уголовные суды в 2016 году также значительно облегчает своевременное обнаружение имеющихся в деле проблем. Но, какой бы заезженной и стертой ни была эта старая, рассыпающаяся на куски пластинка, первоочередной проблемой, которую понимает каждый задействованный в системе человек и которая поднимается в каждом отчете Парламента и звучит из сморщенных от недовольства губ аудиторов, была и остается нехватка финансирования. У каждого опустошенного элемента системы – судов, защиты и обвинения – свои проблемы, которые усугубляют друг друга, заводя нас всех в порочный круг, выбраться откуда бесплатно не получится. В лучшем случае эти проблемы удастся скрыть от глаз общественности, как можно быстрее протаскивая через систему огромное количество дел, свидетелями чего в магистратских судах мы с вами сейчас и становимся и что, боюсь, ожидает нас и в Королевских судах, где разбираются куда более серьезные преступления и цена каждой допущенной ошибки несоизмеримо выше. Когда стоит выбор сделать что-то быстро и дешево либо сделать это правильно, то политики всегда отдадут предпочтение первому. Вот и получается, что, несмотря на множащиеся крики жертв, которых якобы ставят на первое место, правительство упорно продолжает резать бюджет судов, беспечно настаивая, что грядущая цифровая эра станет панацеей, и каждый временный министр успокаивает себя осознанием того, что лично ему за подобные обещания отвечать никогда не придется. А это означает, например, следующее.

Несмотря на то что орган надзора над Королевской уголовной прокуратурой Ее Величества ясно дал понять, что в отделении прокуратуры по изнасилованиям и тяжелым преступлениям на сексуальной почве катастрофически не хватает ресурсов при текущем объеме работы, не говоря уже о грядущем наплыве подобных дел (16), из-за чего прокуратура оказывается не в состоянии следовать своей собственной политике в отношении жертв сексуального насилия в доброй трети таких дел (17), денег для решения этих проблем никто выделять не собирается. Никто не собирается разбираться с тем фактом, что в двух третях случаев при инкриминируемом серьезном сексуальном насилии прокуратура даже не может позволить себе отправить жертве письмо надлежащего «качества, содержания и тона» (18). Это может показаться не такой уж важной деталью, однако для потерпевших оно может иметь критическое значение. Один из самых тяжелых разговоров, в котором я когда-либо участвовал в суде, состоялся у меня с человеком, получившим уведомление о том, что грабитель, вломившийся в его дом и укравший фамильные ценности, признает свою вину. Потерпевший явился в суд на слушания по вынесению приговора в надежде, что вор сможет поведать ему о местонахождении краденого, которое, помимо прочего, включало в себя не имеющие ровным счетом никакой материальной ценности, но при этом совершенно бесценные для него личные документы, сертификаты и фотографии. Я был вынужден информировать его, что мужчина, которому выносился в этот день приговор, был осужден совершенно за другое ограбление. Я стал узнавать, и мне удалось установить, что дело этого потерпевшего и вовсе было закрыто из-за отсутствия доказательств без его ведома, и его несчастная доля была еще больше усугублена ошибочно направленным по его адресу письмом.

Сама по себе эта крошечная бюрократическая ошибка не кажется чем-то серьезным, однако для этого человека ее значение трудно было переоценить. Он попросил меня повторить сказанное, силясь со слезами на глазах понять, как такое вообще могло произойти – с чего было тогда говорить мне, что преступление раскрыто? Он осунулся на глазах, осознавая, что вернется домой с пустыми руками, представив, как будет объяснять жене, что грабитель так и не пойман, а ее бесценные сертификаты о профессиональной квалификации, в спешке взятые с собой, когда она бежала со своей охваченной войной родины, никогда не будут найдены. Я стоял в своем нелепом судебном наряде перед ним, ощущая полную бесполезность, и, не переставая, извинялся, а мое чувство вины на предавшую его систему многократно усиливалось вежливостью этого человека. Я рекомендовал ему подать официальную жалобу, пообещав, что сделаю то же самое от его имени. Но этого недостаточно. Он не должен становиться жертвой подобного отношения.

Вместе с тем потерпевшие зачастую от такого отношения страдают. Не со стороны людей на местах и уж точно не со стороны доброжелательных волонтеров, жертвующих своим временем для благотворительных фондов в поддержку жертв преступлений или помогая потерпевшим в суде. Речь идет об отношении тех, кто управляет системой. Продолжая неумолимо урезать бюджет, Служба судов и трибуналов Ее Величества извращает основные принципы уголовного правосудия на местах, значительно усложняя явку потерпевших – вынуждая их тратить больше времени и денег – в суд. «Девяносто семь процентов людей в любом случае смогут добраться до суда в течение часа» (19), – упорно выкручивается министерство, совершенно не задумываясь или не заботясь о практических трудностях для людей без личного автомобиля, а также жителях сельских районов с плохо развитой системой общественного транспорта. Вот и получается, что я оказываюсь в комнате для свидетелей и прошу мальчиков-подростков, подвергшихся на улице нападению закоренелых бандитов, чтобы они повторно явились в свой «местный» Королевский суд, потратив четыре часа на дорогу туда-обратно на общественном транспорте, на отложенное слушание, втиснутое посреди периода школьных экзаменов. Осознавая, что подобные просьбы подкрепляются полученной повесткой в суд, обязывающей туда явиться, я с трудом могу убедить себя, что я на стороне добра. Чьим интересам служит система правосудия, которая в самых незащищенных своих субъектах видит лишь черточки и цифры на бумаге?

Когда интересы потерпевших противоречат текущей финансовой политике, предпочтение неизменно отдается в пользу последней. Ничего не стоящие лозунги в поддержку жертв преступлений, дешевые разглагольствования и повальное выражение добрых намерений неизменно торжествуют над дорогостоящими дополнительными днями судебных замешательств, более надежными частными подрядчиками или должным финансированием прокурорской службы. Я и не думаю прикидываться, будто в реалиях ограниченных ресурсов решение найти просто; но оно, по крайней мере, очевидно. Понятно, что потерпевшие заслуживают куда более внимательного обращения. Отоприте пустые залы суда. Наймите больше судей и судебных чиновников (судей на неполной ставке), чтобы они заседали в них и разбирали накопившиеся завалы. Обеспечьте необходимыми ресурсами полицию, прокуратуру и отдел по работе со свидетелями, чтобы делам уделялось должное внимание, а ошибки сводились к минимуму. Требуйте от частных подрядчиков выполнения своих обязательств, увеличьте штрафы за задержки и неудобства, возникающие, когда у них уходит целых четыре часа, чтобы проехать четыре мили и доставить заключенного в суд. Вот на что должен делаться основной упор.

Потерпевший и прокуратура

– Давайте же проясним, – заворчал на меня судья, схватившись руками за голову. Выпучив глаза, я обменялся взглядами со своим коллегой-оппонентом, разместившимся по другую сторону стола. Он ухмыльнулся, откинулся на спинку стула и принялся не спеша осматривать убранство кабинета судьи. Мы с ним прекрасно понимали, к чему все идет.

Когда попадаешь в кабинет судьи, ощущения довольно необычные: ты словно оказываешься за кулисами в театре. Все актеры снимают свои парики, градус официоза заметно падает – «Ваша честь» становится просто судьей – и все вопросы обсуждаются в более непринужденной атмосфере. Одни судьи приглашают к себе в кабинет лишь в исключительных ситуациях и по строго официальному поводу, когда барристер должен конфиденциально уведомить его о чем-то, не подлежащем публичному разглашению: например, о том, что осужденный пошел на сделку со следствием, и судья должен учесть это при вынесении приговора. Другие судьи то и дело приглашают барристеров, чтобы посплетничать, обсудить результаты футбольных матчей либо, как это было в данном случае, чтобы с глазу на глаз с ними переговорить.

– Подсудимый признал вину по двум серьезным обвинениям в применении насилия. Мы же сегодня собрались, чтобы провести слушание о куда менее значительном обвинении в том, что подсудимый, сломав одному потерпевшему челюсть, а второму руку – в чем он полностью признал свою вину, – еще и укусил кого-то в ходе потасовки, оставив крошечный шрам, который я даже не вижу на этих гребаных фотографиях.

Когда попадаешь в кабинет судьи, ощущения довольно необычные: ты словно оказываешься за кулисами в театре.

Судья поднял голову и швырнул неугодные фотографии в мою сторону. Суть он уловил правильно. У подсудимого, которого звали Райан, была богатая история применения насилия без лишних слов в отношении других мужчин, посмевших завести разговор с его девушкой. Одним из таких мужчин был двадцатидвухлетний Самюэль, однажды ночью допустивший такую вольность в местном баре. После не заставивших себя долго ждать двух апперкотов и трех ударов с ноги Самюэль держался за свою размозженную челюсть, а отважно вступившийся за него приятель по имени Колин валялся на полу со сломанной рукой. Райан благоразумно признал вину по двум эпизодам причинения тяжких телесных повреждений в самом начале судебных разбирательств. Чего он не собирался признавать, однако, – и из-за чего мы все в тот день и собрались в суде, – так это того, что, когда их стычка перетекла на улицу, а затем в сточную канаву, Райан умышленно укусил Колина за руку, оставив крошечную рану в один сантиметр, по которой были предъявлены отдельные обвинения в причинении телесных повреждений.

Судья все продолжал свой монолог:

– Теперь же вы заявляете мне, что вышеупомянутый укушенный явился сегодня в суд, даже не зная того факта, что подсудимому были предъявлены обвинения за этот укус.

Я кивнул головой:

– Да, судья. Он пришел, так как ему по ошибке сказали, будто подсудимый отрицает, что сломал другому потерпевшему руку.

Судья махнул рукой, чтобы я его не перебивал.

– И этот свидетель первым делом сказал, что даже не уверен, специально ли тот его укусил.

Я снова кивнул.

– После чего он недвусмысленно дал вам понять, что никак не заинтересован в том, чтобы доводить обвинения по этому банальному, не имевшему никаких последствий и никак не доказуемому укусу до суда.

Я кивнул.

– А Королевская уголовная прокуратура при этом все равно настаивает, чтобы этот человек встал за свидетельскую трибуну и мы провели трехдневные слушания, которые будут стоить налогоплательщикам несколько тысяч фунтов, рассматривая обвинения, которые никак не скажутся на окончательном приговоре?

Я закивал, сжимая в руках свой парик. Чего я не мог сказать вслух, однако пытался дать понять своими робкими ухмылками, кивками и поддакиванием на протяжении всего его монолога, так это то, что в точности то же самое трижды – в том числе и в тот день – сказал прокурору.

Вызов в суд семерых гражданских свидетелей и трех офицеров полиции на трехдневные судебные разбирательства по делу о причинении телесных повреждений, притом что доказательства этих телесных повреждений весьма скудные, а подсудимый уже признал вину по двум таким же эпизодам, в связи с чем признание его виновным в укусе никак не отразится на приговоре, никоим образом не будет преследовать общественных интересов.

Я даже отправил выдержки из директив по вынесению приговора, чтобы наглядно показать, насколько ничтожно малое влияние «укус» окажет на приговор Райану, даже если мы победим, что не было никоим образом не гарантировано. Я предложил Королевской уголовной прокуратуре поговорить с Колином, объяснить ситуацию и узнать его мнение на этот счет. В ответ на мою с любовью составленную пятистраничную рекомендацию – составленную бесплатно, так как мне подобные вещи никто не оплачивает, – я получил от прокурора жалкую отписку в две строчки: «Дело необходимо довести до суда». Когда я попытался снова, перефразировав свою рекомендацию и вежливо поинтересовавшись, не упустил ли я что-то из виду, применяя критерий интересов общественности, то получил такой же безучастный ответ: «Я не согласен с вашим мнением. Назначайте слушания». Явившись в суд и узнав, что Райан уже сознался в том, что поломал им руку и челюсть, соответственно, Самюэль и Колин сразу же заявили, что больше не хотят никаких разбирательств. Когда я объяснил Колину, что суд назначен по поводу укуса, то он задумчиво ответил:

– Укус? А, ну да. Знаете, не думаю, что он специально.

Тогда я позвонил своему вечному неподатливому противнику снова и в третий раз попытался добиться справедливости. На этот раз, по крайней мере, он сказал все как есть:

– Мы не станем снимать обвинения. Я прочитал ваши рекомендации, и если свидетель на месте, то продолжайте.

Я объяснил – стараясь максимально скрыть нарастающее раздражение в своем голосе, – что не только свидетели не уверены, но и сам Колин согласился с тем, что, в соответствии с версией защиты, это был скорее не укус, а случайно угодившая между зубов рука. Я действительно вынужден крайне настоятельно рекомендовать с этим покончить. То, что он рявкнул мне в ответ, наконец раскрыло причину нашей патовой ситуации:

– Ну а что насчет нашей статистики?

Я не посвящен в детали рабочей статистики Королевской уголовной прокуратуры, однако один адвокат как-то мне поведал, что когда решение снять обвинения принимается непосредственно в день суда, то на внутренний контроль это действует как красная тряпка на быка. Таким образом, даже когда дело обречено, если оно каким-то образом доковыляло до суда, то высшее руководство непременно будет настаивать на том, чтобы его рассмотрели с вынужденным вынесением присяжными или судьей оправдательного приговора.

Так мы и оказались в кабинете судьи в безвыходном положении – никто из присутствующих в суде, и уж тем более потерпевшие, не считал, что в разбирательствах есть хоть какой-то смысл, однако наши руки были связаны не вылезающим из своего кабинета чиновником, переживающим за свою статистику. Бранные слова, полившиеся из уст судьи, когда я упомянул о промелькнувшем в моем разговоре с Королевской прокуратурой слове «статистика», были совершенно неподобающими для его статуса, однако более чем уместными. Это было наглядной иллюстрацией конфликта интересов прокуратуры и потерпевшего, чье дело рассматривается. В то время как желание потерпевшего и государства, как правило, совпадают – оба, например, обычно ждут обвинительного приговора, – у государства имеются также и свои интересы, и некоторые из них идут вразрез с желаниями потерпевшего.

У потерпевшего и государства интересы совпадают – они оба ждут обвинительного приговора.

Так, из-за ограниченности ресурсов, доводить до суда в конечном счете приходится только те дела, в которых имеется достаточно доказательств для обвинения. Если рассматривать каждое дело независимо от убедительности имеющихся доказательств, то это станет медвежьей услугой не только для налогоплательщиков, но и для других потерпевших, чьи более убедительные дела зависнут в перегруженной судебной системе. Кроме того, было бы попросту несправедливо по отношению к обвиняемым со стороны государства злоупотреблять своей властью и начинать спорные судебные разбирательства на основании ничтожных или совершенно не заслуживающих доверия доказательств, основываясь лишь на уверенности предполагаемого потерпевшего. Более того, интересы общественности требуют прекращения судебного преследования по определенным делам даже в случае наличия подкрепляющих доказательств – например, в некоторых душещипательных делах по факту эвтаназии либо делах, в которых судебное преследование было жестокостью из-за слишком слабого состояния обвиняемого. Все эти соображения в полной мере отображены в кодексе Королевской уголовной прокуратуры, о котором мы с вами уже говорили ранее, обсуждая критерии доведения дел до суда. Имеются ли реалистичные перспективы осуждения обвиняемого? Будет ли судебное разбирательство в интересах общественности, если учесть, помимо прочего, также интересы и пожелания потерпевшего? Интересы и пожелания, следует отметить, – это не синонимы. Различие отчетливо заметно в делах о бытовом насилии: прокуратура частенько доводит судебное преследование до конца, невзирая на все попытки потерпевшей, когда ее (а это чаще всего «ее») склонная к манипуляциям вторая половинка начинает дергать за ниточки, чтобы та забрала свое заявление. Защищая интересы этих беззащитных жертв постоянного домашнего насилия, прокуратуре порой требуется привлекать их к сотрудничеству со следствием, даже если те не выражают никакого интереса участвовать в судебных разбирательствах. Однако в других случаях – таких, как в деле Колина – сложно увидеть выполнение требований кодекса Королевской прокуратуры. «А что насчет нашей статистики?» – все звучит у меня в голове вот уже несколько лет подряд эта чуть ли не государственная тайна, ненароком раскрытая закоренелым бюрократом, загнанным в угол.

Потому мы видим – как в обычных делах, из которых состоит моя повседневная работа, так и в более громких, о которых пишут в газетах, – что прокуратура принимает свои решения с учетом также и третьего, не указанного в кодексе фактора: критерия интересов прокуратуры. Какой выбор упростит жизнь Королевской уголовной прокуратуре в свете резкой критики со стороны СМИ и централизованных плановых показателей? И хотя случаи вроде дела Колина не являются чем-то новым, особенно ярко влияние этого «чужеродного» фактора было продемонстрировано наблюдаемым в последнее время всплеском дел в отношении сексуального насилия, совершенного в прошлом. Нетрудно понять, как именно мы к этому пришли. Всерьез рассмотреть поступившие обвинения, тщательно их расследовать и начать судебное преследование в случае удовлетворения соответствующих критериев – вот основные обязательства прокуратуры перед общественностью. На протяжении двадцатого века, однако, эти обязательства, как мы видели, слишком часто не выполнялись. Пострадавшим – многим возможным жертвам самых чудовищных случаев сексуального насилия, выдвигавших обвинения против высокопоставленных публичных персон, – слишком часто отказывали в правосудии. Ситуация, очевидно, требовала срочного исправления. Одним из нововведений, преследующим эту цель, стало предоставляемое прокуратурой право потерпевшего требовать пересмотра обстоятельств его дела в случае, если было принято решение не выдвигать обвинения, либо приостановить уголовное преследование. Аналогичное право имеется у потерпевших и в отношении полиции, когда та принимает решение не передавать дело в прокуратуру. Очевидно, что это в интересах жертв преступлений. Будучи человеком, наиболее пострадавшим из-за решения не доводить дело до суда, потерпевший совершенно логично должен иметь право требовать повторного изучения дела другим юристом прокуратуры.

Пострадавшим, которые выдвигали обвинения против высокопоставленных персон, очень часто отказывали в правосудии.

Проблема в том, что если за осознанные решения не привлекать к ответственности, то случаи судебного преследования по делам, в которых критерии привлечения к ответственности не выполняются, никак не контролируются. Страдающее от нехватки персонала и страшно опасающееся упустить очередного Джимми Сэвила отделение Королевской уголовной прокуратуры по изнасилованиям и серьезным преступлениям на сексуальной почве (RASSO), созданное в 2013 году с целью профессионального уголовного расследования по обвинениям в сексуальном насилии, слишком усердно пытается компенсировать ошибки прошлого, отдавая под суд дела, в которых доказательствами и не пахнет. Проведенный в 2016 году анализ показал, что RASSO неправильно применяло критерий доказуемости еще чаще, чем обычные юристы прокуратуры. Дела, по которым не было каких-либо реальных перспектив осуждения обвиняемого, ошибочно отдавались в суд, а затем ошибочно пересматривались. У опрошенных судей, полицейских и барристеров сложилось впечатление «значительного давления на прокуратуру, обусловленного требованием улучшить показатели эффективности и количество рассматриваемых дел, которое порой приводит к уголовному преследованию по делам, в которых вероятность обвинительного приговора по результатам суда крайне мала» (20). В ходе исследования проблемы была нарисована до боли знакомая адвокатам картина дела со слабой доказательной базой, по которому ошибочно выдвигаются обвинения и при повторном рассмотрении которого юристы прокуратуры оказываются не в состоянии принять разумное решение о его закрытии. В других случаях «решение по делу в стремлении выполнения плановых показателей принимается слишком поспешно, однако при последующем более внимательном изучении деталей дела оно закрывается».

Я искренне сочувствую прокуратуре. Надо понимать, что на нее оказывается огромнейшее давление. Показательной является шумиха, бушевавшая в СМИ в 2014 году в отношении лорда Гревиля Яннера. Когда генеральный прокурор постановил, что судебное преследование восьмидесятисемилетнего лейбориста с деменцией по обвинениям в сексуальном насилии в прошлом не в интересах общественности, СМИ словно с цепи сорвались. Причем совершенно неуместно. Если серьезные ошибки и были допущены прокуратурой в 1990-х и 2000-х годах, то, когда Яннер ошибочно, по мнению независимого эксперта (21), избежал уголовного преследования, на дворе был 2014 год и ситуация была кардинально другой. Страдающий от деменции и единогласно признанный четырьмя психиатрами «не способным быть призванным к ответу», Яннер попросту не мог пойти под суд в привычном нам смысле. С точки зрения права он попросту не мог быть осужден. Единственное, что могло произойти, так это так называемое «слушание по фактам», в котором вместо установления виновности подсудимого выясняется обоснованность предъявленных ему обвинений и по результатам которого единственным возможным вердиктом было бы «полное освобождение» – то есть никакого реального приговора. Таким образом, генеральный прокурор постановил, что начинать ресурсозатратный, длительный судебный процесс в отношении ничего не соображающего старика, которому под девяносто, и подвергать потерпевших ненужному стрессу – не в интересах общественности (22). В ответ на это всевозможные комментаторы и борцы, из которых мало кто был толком знаком с законом или фактами, принялись возмущаться, настойчиво требуя отставки генерального прокурора за то, что тот «подвел жертв», пока решение не было изменено (и судебным разбирательствам помешала лишь скоропостижная смерть Яннера). Теперь представьте себя на месте юриста прокуратуры, ставшего свидетелем той травли, которой подвергли генерального прокурора за принятое им непростое решение – а оно было совершенно правильным и разумным – не начинать судебные разбирательства по громкому делу о сексуальном насилии. И у вас на столе лежат в ожидании пересмотра обвинения в сексуальном насилии в прошлом, которые не особо удовлетворяют критерию доказуемости. Учитывая все известные факторы, станете ли вы высовывать свою голову и подписываться под решением закрыть дело? Примените ли вы добросовестно имеющиеся критерии, рискуя поднять очередную волну негодования? Или же вы ослабите хватку и решите, что дело, пожалуй, безнадежное, однако… почему бы не представить его присяжным? Пускай они и решают. Многие из юристов прокуратуры, с которыми мне доводилось работать, сделали бы первое. Это отважные и принципиальные люди, которые осознают, что кодекс существует не просто так. Будет, однако, немало и таких – о чем свидетельствует приведенная в докладе статистика, – которые отдадут предпочтение второму сценарию. Решат отгородить себя от возможных нападок СМИ. К тому же никогда не знаешь наверняка – присяжные ведь могут вынести и обвинительный вердикт. Я прекрасно понимаю, что соблазн велик. Когда снимаю свой парик и сажусь на суде рядом со свидетелем, чтобы сообщить о закрытии дела, то испытываю неописуемый ужас. Быть лицом к лицу с жертвой ошибки, совершенной системой, силясь при этом найти слова, чтобы сказать: «Прости, но тебе в правосудии отказано» – это, пожалуй, одна из самых тяжелых составляющих нашей работы. Но я хотя бы могу совершенно искренне – пускай и несколько изворотливо – снять с себя какую-либо вину, указав на решение, вынесенное судьей или присяжными, либо же на утерянные каким-то безликим и безымянным полицейским доказательства. Судья избавила меня от необходимости смотреть в глаза потерпевшим и говорить им: «Я понял, как вам мучительно. Я услышал вашу историю. И подобно многим другим профессионалам до меня, кому вы доверились, я принимаю решение ничего по этому поводу не делать». Подобная ежедневная ноша на плечах работников прокуратуры порой, должно быть, оказывается просто непосильной.

Когда снимаю свой парик и сажусь на суде рядом со свидетелем, чтобы сообщить о закрытии дела, то испытываю неописуемый ужас. Быть лицом к лицу с жертвой системой ошибки – это одна из самых тяжелых составляющих нашей работы.

Вместе с тем рассмотрение дел со слабой доказательной базой чревато куда более неприятными последствиями. Судебные разбирательства по обвинениям в сексуальном насилии – дело крайне непростое и неблагодарное. Они зачастую усложняются самыми взрывоопасными элементами судебного спектра: чрезвычайно серьезными и неприятными обвинениями; как правило, скудными доказательствами, помимо слов потерпевшего; сами потерпевшие могут быть крайне ранимыми и потрепанными жизнью людьми, чья биография, медицинская история и прошлые судимости могут значительно пошатнуть веру в их показания. Подобные случаи, как правило, неизменно привлекают внимание СМИ. Кроме того, все помнят, что в прошлом государство слишком часто не реагировало в подобных случаях, поэтому приходится иметь дело с огромным давлением общественности, жаждущей некой исторической справедливости. По всем этим причинам чрезвычайно важно, чтобы только жизнеспособные дела доходили до суда. Предоставление потерпевшему «возможности оказаться в суде» – это не какой-то там абстрактный административной процесс. Людей, возможно переживших в детстве сексуальное насилие, ждут годы бесконечно откладываемых слушаний. Им придется заново пережить – теперь уже на всеобщем обозрении – свои былые страдания, о которых они надеялись навсегда позабыть. Они, а также их близкие, будут подвергнуты перекрестным допросам, затрагивающим самые интимные аспекты их личной и половой жизни. Родственники будут стравлены между собой, семьи будут разрушены без надежды на воссоединение. Жгучая боль от оправдательного приговора, сколько бы раз вы ни пытались заверить в обратном, может на всю жизнь стать «свидетельством» того, что жертве не поверили.

Судебные разбирательства по обвинениям в сексуальном насилии – дело крайне непростое и неблагодарное.

Подобное может быть оправдано – с точки зрения основ человеческой морали, равно как и здравого смысла, – только когда существуют реальные перспективы того, что государству удастся доказать вину подсудимого. Любые доводы, которые отрицают первоочередность этого фактора, являются липой. В противном случае потерпевший превращается в инструмент достижения совершенно иной цели, для которой уголовные суды не были задуманы и для которой они совершенно не подходят. Так, уголовные суды не предназначены, например, для очищения души или предоставления жертве возможности выступить в суде, поставить точку. Если подобное случится само собой по ходу судебного разбирательства, то это только к лучшему, однако опыт показывает, что куда с большей вероятностью переполняющие потерпевшего по окончании дачи показаний эмоции принесут ему либо облегчение, либо сожаление, но уж точно не станут поводом для торжества. Зал суда – это не кабинет психотерапевта. Перекрестный допрос – не психотерапия. Точно так же не предназначены суды и для создания статистики, угодной высшему руководству Королевской уголовной прокуратуры или политикам, преследующим какие-то свои интересы, которые ставятся ими выше независимости прокуратуры. Суды не должны быть переполнены неразрешимыми делами, только чтобы дать вечно настроенным против подсудимых СМИ представление, насколько серьезно мы относимся к подобного рода вещам. Наплыв дел со слабой доказательной базой уж точно не сможет повысить количество обвинительных приговоров. У судов должна быть одна-единственная конечная цель – проверять предъявленные государством обвинения. Только для этого судебная система и была создана. Она контролирует достоверность доказательств, приводимых государством в поддержку своей версии, и задает лицам, устанавливающим вопросы факта[9], один-единственный вопрос: уверены ли вы в вине подсудимого? Если обвинение считает, что вероятность признания подсудимого виновным ничтожно мала либо же что судебное преследование противоречит общественным интересам, то эти факторы должны перевесить любую другую аргументацию. И хотя я никоим образом не ожидаю, что подобная правда будет сообщаться обвинителями потерпевшим в столь строгой форме, но я все-таки считаю, что необходимо эту правду признавать и действовать, исходя из нее, а не пытаться найти компромисс – в первую очередь это касается наших законодателей. Работа обвинителя, как сказал мне однажды мой мудрый коллега, не в том, чтобы пользоваться популярностью. И уж точно, говоря словами еще более мудрого судьи, она не в достижении мудацких чиновничьих плановых показателей.

Уголовные суды не предназначены, например, для очищения души или предоставления жертве возможности выступить там, поставить точку.

Чтобы выйти из тупика, в котором мы все оказались, судья придумал просто гениальный ход. Он приказал, чтобы прокурор явился в суд и лично объяснил свое решение. Как только эти слова были мной озвучены в телефонную трубку, последовал резкий ответ:

– Слушайте, просто не предоставляйте никаких доказательств. До свидания.

Чего и следовало ожидать. После месяцев утомительных пререканий вразумительные указания наконец последовали. Только понадобилось пригрозить необходимостью покинуть насиженное место в его кабинете и войти в подземелья уголовных судов, дав публичный ответ за свое решение, чтобы этот чинуша поступил так, как того требуют интересы потерпевших и общественности. А ведь подобный случай далеко не исключение. Впрочем, не исключением – как я потом узнал – была и ответная мера судьи.

Людей, подвергшихся в детстве сексуальному насилию, ждут годы бесконечно откладываемых слушаний. Им придется заново пережить свои былые страдания, о которых они надеялись навсегда забыть.

Вскоре после того случая один мой коллега выступал обвинителем по делу о нападении на расовой почве. Подсудимый был уже признан виновным за серию вооруженных ограблений с применением насилия и ожидал вынесения приговора, однако сначала было необходимо разобраться с этими новыми подробностями. В перерывах между ограблениями ювелирных магазинов он врезал своей девушке, назвав ее «белой сукой». Он признал факт нападения. Только вот отрицал, что сказал эти слова. Так как нападения на расовой почве имеют особую важность для статистов Королевской уголовной прокуратуры (несмотря на то что на сам приговор в свете вооруженных ограблений это в данном случае вряд ли бы оказало хоть какое-то влияние), то, как было сказано моему другу, эти обвинения ни за что на свете нельзя снимать. Даже с согласия потерпевшей. Как и в случае с делом Райана: когда багровому от злости судье сообщили о позиции прокуратуры, он потребовал личных объяснений от начальника местного отделения прокуратуры. И опять-таки стоило это требование передать, как чудесным образом было немедленно постановлено, что, возможно – но только возможно, – продолжать уголовное преследование вовсе и не в интересах общественности.

Потерпевшие и обвиняемые

Мы скрываем от потерпевших один маленький грязный секрет: наибольший стресс и расстройство приносят не те аспекты уголовного процесса, что возникают случайно по ходу его развития, а заложенные самой системой состязательного правосудия, которая стравливает государство с подсудимым. И подобная динамика заслуживает более подробного рассмотрения. Потому что на удочку лозунгов про то, что жертва ставится на первое место, непременно попадутся ранимые люди, верящие, что источник подобной психологической травмы можно будет без труда контролировать. И лживые политики вовсю потворствуют подобным заблуждениям, а то и вовсе стремятся абы как их реализовать, не отдавая себе отчет о том, какой вред они тем самым причиняют.

Проблемы начинаются тогда, когда государство присваивает себе право разбираться в споре, который для человека носит сугубо личный характер. Начиная с этого момента судьба жертвы оказывается в тесной связи с государством, хотя, как мы с вами уже видели, эти отношения далеко не равноправны. Потерпевшего официально исключают из судебного разбирательства: дело называют «Государство против Джонса», а не «Смит против Джонса». Именно государство принимает решение, начинать или нет судебный процесс, определяет его условия, а также в любой момент, не говоря никому ни слова, может молча выпустить ему две пули в спину и закопать на заднем дворе. Жертва преступления теперь больше не жертва – она, говоря формальным нейтральным судебным языком, теперь истец. Существование и масштабы ее страданий теперь будут ставиться под сомнение, подвергаясь анализу и обсуждениям незнакомцев; ее мучения будут изложены на бумаге, переработанные в приемлемые искусственные показания. Она занимает в процессе одновременно и центральную и второстепенную роль. Ее никто не представляет в суде – барристер обвинения не является «ее барристером»; ей не позволяется наблюдать за всеми предварительными слушаниями, а также за самим судебным разбирательством, пока она не даст свои показания; а ее мнение по поводу того, каким должен быть приговор, никого не интересует. И тем не менее она будет чувствовать на себе личную ответственность за результат судебных разбирательств, будь то победа или поражение. Именно ее показания, как правило, являются ключевыми; она будет вынуждена явиться в суд под страхом тюремного заключения, чтобы их дать. А если подсудимого оправдают, то она будет чувствовать в этом и свою вину. Не важно, сколько раз я или любой другой адвокат обвинения заверят ее, что оправдательный вердикт не означает, будто присяжные ей не поверили, – зачастую подобное решение является следствием других слабых мест или несоответствий в версии обвинения – по ее глазам, как я видел это у сотен других ей подобных, я пойму, что она мне не верит.

– Порог для вынесения обвинительного вердикта невероятно высокий, – пытаюсь я утешить потерпевшую после оправдания ее предполагаемого преследователя. – Он не является следствием какой-то вашей вины, а целиком лежит на ответственности обвинения – то есть нас.

Проблемы начинаются тогда, когда государство присваивает себе право разбираться в споре, который для человека носит сугубо личный характер.

Стоит, однако, этим словам сорваться с моих губ, как тут же становится понятно, что она в них не верит. Мои увещевания не помогут обрести ей душевный покой или же просто спокойно уснуть. Я просто балабол в парике, который не смог поймать истязателя. Но этим все не ограничивается. Будучи привязана к государству, жертва оказывается вынуждена играть по его правилам, в основе которых лежит забота о личной свободе каждого человека. Во власти государства при признании подсудимого виновным лишить его свободы на любой срок вплоть до пожизненного заключения. Наибольшему риску, таким образом, оказывается подвержен обвиняемый, отсюда и рождаются такие понятия, как бремя и стандарт доказывания. В отличие от гражданского суда, где на кону лишь деньги и на заявителя возлагается обязанность доказать свою правоту «посредством более веских аргументов», вероятность лишения свободы возлагает куда более высокие требования на обвинителя по уголовным делам. Он должен доказать свою – и истца – версию так, чтобы она не вызывала ни малейших сомнений. Подсудимому же ничего доказывать не надо. Мы все пришли к соглашению, что уж лучше отпускать на свободу виновных, чем сажать невиновных. Вот почему, когда мы знаем, что один из двух людей совершил преступление, однако не можем с уверенностью определить, кто именно, мы освобождаем обоих, а не сажаем их вдвоем в тюрьму, чтобы гарантированно наказать нужного человека. Потерпевший должен разделить это бремя и его последствия из уважения к нашим фундаментальным принципам. К сожалению, это неизбежно будет приводить к тому, что истинные жертвы преступлений будут покидать зал суда с чувством, что им было отказано в правосудии. Что суд вынес ошибочное решение. Вместе с тем – если не считать тех дел, в которых обвинение недобросовестно выполнило свою работу, – единственным вариантом улучшения ситуации стало бы ущемление прав обвиняемого. Что неизменно привело бы к росту ошибочно осужденных людей.

Подобная игра с нулевой суммой наблюдается и в состязательном процессе. Адвокат защиты, клиент которого сообщил ему о своей невиновности, будет на каждом шагу пытаться подорвать доверие к доказательствам обвинения, а значит, и к самому истцу. Его честность, точность его слов и добропорядочность будут ставиться под вопрос. Если его показания хоть немного разойдутся с другими имеющимися в деле доказательствами, то его непременно обвинят в ненадежности, а то и вовсе во лжи. Если же его показания будут полностью соответствовать показаниям других, то это исключительно от того, что он вступил в сговор со свидетелями. Если он оговорится либо будет пойман на противоречии самому себе, то это будет преподнесено присяжным как убедительное доказательство того, что на его свидетельские показания не стоит полагаться. Если он разразится слезами, то это будут крокодиловы слезы – циничное представление для присяжных. Именно эта часть судебного процесса по понятным причинам вызывает наибольший страх у свидетелей. И именно после этого барристеров защиты распекают в прессе, когда их виновные клиенты получают срок, а их предыдущие перекрестные допросы смятенных потерпевших называются циничными попытками их клиентов избежать правосудия за свои чудовищные деяния. Однако, пускай зачастую свидетели и говорят чистую правду, а обвиняемый врет, как последний мерзавец, иногда ложь все-таки исходит и из свидетельских уст. Либо же они просто могут ошибаться, будучи искренне уверены в своей правоте. Если попытаться улучшить жизнь свидетелям, смягчив острые края состязательного процесса, то подобные ошибки или ложь не будут выявлены. И, как результат, невиновные люди будут отправлены за решетку.

Существуют, разумеется, допустимые границы дозволенного, когда дело касается сомнений в словах свидетелей или тем более потерпевших. Вопросы должны иметь прямое отношение к делу. Как закон, так и профессиональная этика запрещают адвокатам задавать вопросы или выбирать линии поведения, призванные унизить свидетеля или поставить его в неловкое положение. Особенно ранимые свидетели имеют право на «особые меры», которые позволяют им давать в суде показания из-за ширмы либо же, как это допускается в определенных ситуациях, по видеосвязи. В делах о сексуальном насилии обвиняемые лишены права самостоятельно устраивать потерпевшим перекрестный допрос: даже если они сами представляют себя в суде, перекрестный допрос будет проводить специально приставленный для этого адвокат. Если же выйти за рамки этих ограничений и вообще не предоставлять обвиняемому возможности оспаривать показания истца, мы помешаем ему оспорить версию обвинения. Может показаться, что я немного переусердствовал со словами, пытаясь выразить совершенно простой аргумент, однако, боюсь, эта очевидная истина была предана забвению, если и вовсе окончательно не позабыта в стремлении «поставить жертву на первое место». Единственным способом удостовериться в показаниях свидетеля порой становится напористый перекрестный допрос со стороны адвоката защиты. Именно в ходе этих судебных перепалок испуганные свидетели начинают паниковать, путаться в собственной лжи, и перед присяжными начинает открываться истина. Если бы – а такие предложения поступают регулярно – определенные, имеющие отношение к делу вопросы были запрещены в особенно деликатных случаях, чтобы уберечь потерпевшего от лишнего стресса, то обвиняемый был бы лишен возможности подвергнуть доказательства обвинения с тем же напором, с каким его собственные показания, без всякого сомнения, будут оспорены барристером обвинения. Равновесие пошатнется, и ключевые доказательства защиты, способные перевесить чашу весов в пользу оправдательного вердикта, могут так и не всплыть в показаниях.

Единственным способом удостовериться в показаниях свидетеля порой становится напористый перекрестный допрос со стороны адвоката защиты.

Наглядной иллюстрацией этого столкновения интересов стало дело профессионального футболиста Чеда Эванса, которое широко освещалось газетами в 2016 году. Будучи изначально осужденным за изнасилование, он был оправдан по результатам апелляции, когда появились новые данные, касающиеся сексуального поведения потерпевшей в прошлом. Вопросы о сексуальном прошлом потерпевшего допускаются только в строго определенных обстоятельствах, утвержденных законом 1999 года (23), и только в случае, когда непредоставление этих данных может привести к вынесению присяжными «ненадежного решения». Апелляционный суд постановил, что, в соответствии с исключительными обстоятельствами дела, следует дать разрешение на разглашение данных материалов и на подобные вопросы к потерпевшей. СМИ, обычные люди и политики в один голос принялись вопить о том, что данное решение является опаснейшим прецедентом, позволяющим беспричинно травить женщин вопросами о не имеющих никакого отношения к делу сведениях об их половой жизни с единственной целью – дискредитировать их в глазах присяжных. Стоит ли говорить, что подобные заявления были совершенно необоснованными. Данные жалобы поступали исключительно от людей, не понимающих базовые принципы права, а также причины его применения подобным образом в данном конкретном случае. Им, впрочем, и не хотелось в чем бы то ни было разбираться. Они увидели жертву, которая перенесла (без всякого сомнения) неприятный опыт, связанный с вмешательством в ее интимную жизнь в ходе судебных разбирательств по обвинениям в сексуальном насилии, и решили, что с этим нужно что-то делать. Это что-то, с точки зрения парламентария-лейбориста Гарриеты Герман, означало запретить обвиняемому даже ходатайствовать о приобщении к делу данных о прошлой половой жизни потерпевшей, что было предложено в качестве поправки к Биллю о правах в 2017 году (24). Ей даже не пришло в голову задаться вопросом, почему закон позволяет приобщение таких доказательств к делу в определенных обстоятельствах. Она ни на секунду не задумалась, например, что некоторые из самых зловещих дел связаны с обвинениями в сексуальном насилии со стороны очень маленьких детей, которым в прошлом уже доводилось становиться жертвами подобного насилия. Когда натерпевшаяся от жизни, запутавшаяся семилетняя девочка обвиняет своего учителя, рассказывая настолько ужасные подробности, которые могли быть почерпнуты лишь из собственного сексуального опыта, обвинение сообщит присяжным, что показания ребенка должны быть правдой: откуда иначе настолько юному ребенку так много знать? Если же этот ребенок в пять лет подвергся ужасному сексуальному насилию со стороны своего дяди, то у невиновного учителя был бы на это ответ. Закон же, предлагаемый Герман, лишил бы учителя возможности попросить суд принять данные жизненно важные материалы в качестве доказательства. Покой потерпевшего имел бы первостепенную важность. Возможное влияние на справедливость судебного процесса для обвиняемого, а также существенный риск ошибочного осуждения попросту не имели бы никакого значения.

Боюсь, это прекрасно отражает дух времени. Многое из того, что было создано в последние годы для облегчения жизни свидетелям – в частности, обучающие программы для адвокатов, которым предстоит допрашивать детей или свидетелей с задержкой развития, – было совершенно уместным и гуманным. Но когда желание поставить жертву на первое место приводит к нарушению баланса в состязательном процессе в пользу истца, лишая обвиняемого законных прав, я начинаю беспокоиться. Чтобы разобраться с подобными случаями, проще всего, как мне кажется, попробовать поставить себя на место подсудимого. На какие ограничения, касающиеся строящейся вами защиты, вы бы согласились в целях упрощения судебного разбирательства для вашего обвинителя? Проблема в том, что в подобных спорах всегда главенствует предположение, что со мной такого уж точно не случится.

6. Беззащитные защитники

«Чтобы быть эффективным адвокатом защиты, юрист должен быть готов стать требовательным, эпатажным, дерзким, пренебрежительным, необузданным, мятежным, а также замкнутым и одиноким человеком, которого все ненавидят, – никто не любит выступающих от лица презренных и обреченных».

Клэренс Дэрроу (1857–1938) (1)

Коллегия адвокатов в целом и по уголовным делам в частности наделяет своих членов блаженной иллюзией собственной важности и решительным, бесстрашным обаянием. Роль судебного адвоката пробуждает романтический образ тех истинных борцов за правосудие прошлого, чья удалая отвага пленяет воображение во всех пересказах уголовных дел в поп-культуре. Работа барристером защиты удовлетворяет это жгучее желание занять центральное место, сыграть голливудского героя в истории чужой жизни. Работать барристером защиты – это позволять вкусу маловероятной победы дразнить рецепторы, чтобы в конечном счете повернуться к своему благодарному, невиновному клиенту на скамье подсудимых и хитро подмигнуть, как бы говоря: «Говорил же тебе, что все будет

в порядке». Чтобы потом, уже за порогом суда, тебя встречали радостные возгласы добившихся справедливости родственников, усердно хлопающих тебя по плечу и рассказывающих, как твой голос, твой гений сами по себе сыграли решающую роль, без единой судебной ошибки. Чтобы стянуть свой парик и с ухмылкой ответить под пронзительный беззаботный смех: «В самом хорошем смысле этого слова, я надеюсь, что мы ни с кем из вас больше не встретимся». А потом скрыться в лучах заходящего солнца под саундтрек в исполнении Джона Уильямса.

Работать на стороне защиты – это позволять вкусу маловероятной победы дразнить рецепторы, чтобы в конечном счете повернуться к своему клиенту и хитро подмигнуть, как бы говоря: «Говорил же тебе, что все будет в порядке».

Повседневные реалии, разумеется, не имеют с этим описанием ничего общего. С куда большей вероятностью вы будете сидеть в пропитанной мочой камере с домушником-рецидивистом, требующим объяснить, какого хрена его соучастник отделался общественными работами, в то время как он получил «трешку», а затем вежливо слушать, что он придумал, чтобы соскочить. Или: «Что, на хрен, значит, нет никаких гребаных шансов на апелляцию?» Но такую историю мы раскручиваем у себя в головах. Пытаемся как-то оправдать нехватку времени на родных и свою разрушенную социальную жизнь подобными попытками утешить свое эго, представляя себя эдакими сошедшими с экранов популярных телешоу юристов, в работе которых – судебной адвокатуре – и заключается вся суть правосудия. Только, к сожалению, это не так. Совсем не так. Потому что основную массу работы в большинстве уголовных дел выполняют не адвокаты, снимающие сливки по окончании судебных разбирательств, а солиситоры. Если вам предъявят обвинения в уголовном преступлении, то ваш солиситор станет для вас путеводной звездой на всем протяжении уголовного процесса. Их существование является критически важным фактором правильной работы состязательной системы правосудия. Их слишком часто недооценивают, причем как общественность, так и коллегия адвокатов. Я не могу заниматься тем, что делают солиситоры по уголовным делам. Мне посчастливилось работать в некотором отдалении от своих подзащитных. К тому времени как дело доходит до барристера защиты, первоначальный ужас предъявленных обвинений перерабатывается в аккуратные, безликие наборы типовых заявлений и невыразительных фотографий. У клиента до встречи со мной есть пара недель на то, чтобы полностью осознать и прочувствовать свою ситуацию – хотя ему по-прежнему и может быть не по себе, у раскаленных эмоций его неприкрытой реакции на полученные обвинения, зачастую отчетливо отслеживающихся в протоколе его первого допроса полицией, было достаточно времени, чтобы поутихнуть. В этом отношении, как бы мне ни хотелось на это претендовать, нельзя сказать, что я работаю на передовой нашего правосудия. В то время как солиситоры, равно как и полиция, именно этим и занимаются. Именно им приходится копаться в самых прогнивших уголках человеческих жизней. Именно солиситору приходится подскакивать в полчетвертого ночи, чтобы второпях добраться до полицейского участка к своему новому клиенту – брызжущему слюной и пеной наркоману, заляпанному кровью своей девушки, – чтобы, вдыхая ароматы человеческих выделений, выслушать его первые душераздирающие показания по поводу того, на какой именно ее проступок он так бурно отреагировал, а также как именно нанес ей смертельный удар. Именно солиситор припаркует свою машину в самом опасном районе города, чтобы найти потенциальных свидетелей защиты среди соседей, а вернувшись к ней, обнаружит выбитые окна. Именно он будет отвечать на ежечасные звонки шокированных родных своего подзащитного, агрессивно требующих ответы, которые он просто не в состоянии предоставить. Он, а не я. Я же просто прочитаю о его стараниях в предоставленных мне материалах.

Когда солиситоры защиты в состоянии выполнять должным образом свою зачастую грязную и неблагодарную работу, мы все надежно защищены. Шансы осуждения невиновного, в то время как истинный мерзавец останется безнаказанным, значительно уменьшаются. Хорошие солиситоры защиты следят за тем, чтобы обвинение оставалось честным. И обеспечивают честную работу всей системы в целом. Хороший наглядный пример связан с одним из центральных элементов реформ по повышению эффективности судебной системы, предложенных в 2016 году: призыв увеличить уровень ранних признаний вины.

Именно солиситору приходится подскакивать в полчетвертого ночи, чтобы добраться до полицейского участка к своему новому клиенту – наркоману, заляпанному кровью своей девушки, – чтобы выслушать его первые душераздирающие показания.

Как мы уже видели ранее, одна из причин отмены запланированных судебных слушаний заключается в том, что подсудимый меняет свое заявление с «невиновен» на «виновен» в самый последний момент, зачастую после того, как узнает, что все свидетели обвинения явились на суд, и понимая, что его песенка спета. Подкорректировать систему так, чтобы такие подсудимые более охотно признавали свою вину на ранней стадии судебного процесса, тем самым избавив прокуратуру, суды и свидетелей от всех хлопот, связанных с доведением дела до суда, кажется вполне разумным решением подобных проблем. Чтобы этого добиться, суд призывает обвиняемого к ответу – то есть требует сказать, признает ли тот себя виновным – на самом раннем этапе разбирательств, когда тот предстает перед магистратами, и наказывает тех, кто решает признать свою вину, только потом. Опять-таки, с первого взгляда в подобной практике нет ничего предосудительного: «скидка» при вынесении приговора вплоть до одной трети срока уже давно предоставляется преступникам, признавшимся в совершенных преступлениях, а если мотивировать их совершать признание на ранних этапах уголовного процесса, то это позволит сэкономить государству огромные деньги. Но. Всегда есть «но». Когда мы с вами обсуждали освобождение под залог, то уже видели, как мало информации предоставляется защите на предварительных слушаниях. Они зачастую проводятся через несколько дней после совершения инкриминируемого преступления, пока обвинение только строит свою доказательную базу. Доказательства против подсудимого – показания свидетелей, фотографии, медицинские заключения и т. д. – к этому времени зачастую не успевают попасть в прокуратуру. Все, что требуется от обвинения на первом слушании, так это обычно дать неточную полицейскую сводку MG5: именно прокуратуре предоставлено право решать, важны ли какие-либо другие доказательства для того, чтобы призвать подсудимого к ответу, и нужно ли их предоставлять на предварительном слушании. И все умозаключения, сделанные нами при обсуждении освобождения под залог, применимы и в данном случае, только вопрос стоит уже не о возможном временном лишении свободы – от солиситора просят дать свои рекомендации по поводу того, какое заявление обвиняемому нужно сделать в суде, что может кардинально поменять его жизнь.

Оправдывается подобный подход уже давно приевшейся мантрой магистратов (и все чаще, как результат этих «реформ повышения эффективности», обычных судей), которую раз за разом слышат адвокаты защиты:

– Ну, ваш подзащитный же знает, сделал он это или нет.

Что в однозначных делах может быть и справедливо («Ты это яблоко украл, Дугал?» – «Да, мадам, украл»), однако в других случаях будет совершенно неуместно. Иногда попросту невозможно сказать своему подзащитному, достаточно ли у обвинения доказательств, пока их не увидишь. Говорить «обвиняемый знает, что он сделал», – это все равно что сказать пришедшему на прием к терапевту: «Ну вы же знаете, что с вами не так». Он, может, и знает, что у него болит колено, однако как он может судить, синяк ли это, отек, растяжение связок, повреждение сухожилия или и вовсе перелом, без помощи специалиста? Теперь представьте, что от доктора требуют поставить диагноз без осмотра колена, только на основании услышанных жалоб. А затем с уверенностью рекомендовать лечебные мероприятия, кардинально меняющие жизнь человека. Именно этого и требуют ежедневно суды от солиситоров.

Давайте рассмотрим конкретный пример. Пьяный в стельку мужлан на соседнем стуле за барной стойкой выкрикивает в ваш адрес какие-то угрозы и поворачивается, словно собирается вам врезать. Вы инстинктивно наносите ему одиночный предупредительный удар. Он падает и ударяется головой об пол. Позже он рассказывает полиции, что из-за вас сломал челюсть, и вам предъявляют обвинения в причинении тяжких телесных повреждений, за что вам грозит до пяти лет лишения свободы. К первым слушаниям у солиситора имеется лишь предоставленная вами информация, которая ограничивается: «Все было так быстро, мне показалось, что он хочет меня ударить, и я среагировал», – а полицейская сводка MG5 полностью основывается на свидетельских показаниях истца. Вопрос в том, действовали ли вы в рамках допустимой самообороны. Ключевое слово здесь «допустимая». Если суд установит, что вы действительно действовали из самообороны, однако превысили ее допустимые меры, то вас признают виновным. Что приводит к вопросу: что считается допустимым? Анализ «допустимости» – это одно из тех неосязаемых оценочных суждений, которые требуют помощи квалифицированного юриста. Можно подумать, что закаленный опытом в таких делах ветеран суда может дать бесценный совет по поводу того, признавать или не признавать свою вину во вменяемом вам серьезном уголовном преступлении. Если бы дать рекомендацию попросили меня, то мне было бы крайне некомфортно что-либо советовать, руководствуясь только сводкой MG5 и вашими неразборчивыми, спутанными воспоминаниями. Мне бы хотелось полностью изучить показания истца. Мне бы хотелось ознакомиться с показаниями других свидетелей из бара. Мне бы хотелось узнать, что говорят ваши друзья и родные, видевшие случившееся своими глазами. Я бы хотел получить записи камер видеонаблюдения из бара. Мне бы хотелось побольше разузнать о потерпевшем – является ли он, к примеру, внушающим страх шкафом, или же это какой-то щупленький полутораметровый дохляк. Мне бы хотелось узнать мнение каждого о том, что произошло за эту долю секунды, прежде чем я буду готов рекомендовать вам, исходя из своих профессиональных знаний и опыта, есть ли у вас шансы быть оправданным на основании применения самообороны или же вам лучше всего признать свою вину, чтобы получить минимальный срок. Также я бы хотел для верности ознакомиться с медицинским заключением, подтверждающим заявление мужлана о своей переломанной нижней челюсти, так как если тот соврал и получил лишь сильный ушиб, то это уже, дорогой, не тяжкие телесные повреждения. Но в этом-то и состоит вся загвоздка – чтобы мне заполучить все эти материалы, слушание придется отложить. А новая политика, как мы уже с вами видели, обсуждая магистратские суды, заключается в том, чтобы не допускать переноса слушаний. Мы уже показали, как это может навредить обвинению, однако точно так же это идет во вред и обвиняемому. Если в прошлом принятие в суде решений на основе здравого смысла всячески приветствовалось и судей можно было убедить, не делая заявления о виновности, отложить слушание для получения ключевых доказательств, то теперь защита вынуждена идти ва-банк. Признать вину немедленно и получить самое мягкое наказание. Или же отрицать вину и в случае ее признания впоследствии, когда будут предоставлены все доказательства, принять наказание в полной мере (2).

Раннее признание вины – это дешевый судебный процесс. Подсудимые вынуждены принимать решения на ранних стадиях судопроизводства, и многие люди, не виновные в конкретных предъявленных им обвинениях – а то и вовсе ни в чем не виновные, – могут быть принуждены к признанию вины.

Из-за того что подсудимые вынуждены принимать решения на ранней стадии судопроизводства, многие люди, не виновные в конкретных предъявленных им обвинениях – а то и вовсе ни в чем не виновные, – могут быть принуждены к признанию вины. Причем данный риск не просто существует в теории: Апелляционному суду доводилось отменять обвинительный приговор вследствие «раннего признания вины» (может, лучше заменить раннее признание на преждевременное признание, хотя по смыслу и то, и то правильно), когда впоследствии в деле появлялись доказательства, противоречащие версии обвинения (3). И единственное существующее объяснение, подобное жесткой политике, заключается в стремлении сократить расходы суда и прокуратуры на предоставление доказательств. Раннее признание вины – это дешевый судебный процесс. Отсюда не следует, разумеется, что раннее признание равнозначно справедливому приговору. Жертвовать последним ради первого, по моему мнению, просто отвратительно. Суды, а также руководители органов юстиции, перед которыми поставлена задача реформирования судебной системы, наперебой расхваливают рост уровня признаний вины как нечто очевидно хорошее. Интересно, задавались ли они вопросом, какое количество признаний вины будет перебором. Все это еще больше подчеркивает важнейшую роль хороших солиситоров. Потому что солиситоры занимают центральные позиции в противоборстве такой политике, как на самом высоком уровне, так и на передовой, выступая перед бескомпромиссными магистратами, несмотря на всяческое давление со стороны судов, всеми правдами и неправдами добивающихся от солиситоров, чтобы они призывали своих подзащитных признавать вину на самых ранних стадиях уголовного процесса. Так, в одном из магистратских судов Лондона в 2016 году действовало правило, согласно которому все солиситоры, желающие ходатайствовать о переносе слушания, были вынуждены ждать целый день до завершения всех назначенных слушаний. Хорошие солиситоры продолжали твердо стоять на своем и дали ясно понять, как лично, так и через свои профессиональные органы, что они не станут содействовать этой пародии на правосудие (4). Они безустанно противостояли попыткам государства сократить свои расходы, которые подрывали основополагающие принципы нашей системы правосудия. Они бросали вызов преобладающему в мире юриспруденции убеждению, будто давать оценку нашей системе следует не по качеству осуществляемого ею правосудия, а по количеству обвинительных приговоров и признаний вины подсудимыми. Потихоньку им уже удается одерживать маленькие победы, приводящие к постепенным изменениям существующих процессуальных норм, приведших к существованию подобного дисбаланса.

Важность роли хорошего, отважного солиситора защиты продолжает подтверждаться на всех стадиях уголовного процесса. Они выслушивают ваши поручения, подают заявление на предоставление государственного адвоката, объясняют имеющиеся доказательства, поручают дело нужному барристеру, общаются с экспертами, берут свидетельские показания, посещают вас в заключении, если вам было отказано в освобождении под залог, без конца преследуют прокуратуру, добиваясь предоставления ключевых доказательств, а также разбираются с постоянно растущими горами бумаг, касающихся вашего дела. И они делают самое невероятное, чтобы собрать доказательства, призванные убедить прокуратуру закрыть дело. Так, один из моих солиситоров как-то раз обошел 14 домов, чтобы получить 14 свидетельских показаний завсегдатаев паба, согласно которым, вопреки заявлениям полицейских, мой подзащитный по имени Натан, владелец паба «Старый козел», на самом деле находился совершенно в другой комнате, когда завязалась драка, и не то чтобы не был ее зачинщиком, а вообще просто пытался увести подальше оттуда свою пожилую маму. Прокуратура постановила, что полиция допустила ошибку в ходе проведенного опознания, и закрыла дело, не доводя его до суда. Не постарайся так солиситор, исход мог бы быть кардинально другим. Попади подозреваемый к магистратам, те запросто могли бы признать его виновным, за чем последовала бы потеря лицензии, а вместе с ней дома и средств к существованию. Подобные «если бы» частенько дают мне повод хорошенько призадуматься.

Некоторые слушания было бы хорошо отложить, чтобы заполучить все необходимые материалы. Но новая политика не допускает переносов.

Как бы то ни было. Вдали маячит огромный айсберг. Возможность выполнять государственными солиситорами защиты свою работу находится под нарастающей угрозой. Стремясь исправить неэффективность работы прокуратуры и всей системы в целом, государство начинает перекладывать ресурсозатратные задачи на плечи средних и мелких юридических фирм. Тем временем неумолимое урезание ставок государственным адвокатам приводит к тому, что многие солиситоры с трудом держатся на плаву. Вместе с тем их клиентской базе угрожает особая разновидность беспринципных солиситоров-стервятников, просачивающихся в нашу систему. Эти аферисты ни капли не беспокоятся о своей профессиональной репутации, равно как и об интересах обвиняемого, – они паразиты системы. Это то меньшинство, чье пренебрежение этическими и социальными нормами, как бы то ни было прискорбно, зачастую определяет отношение общества к адвокатам защиты по уголовным делам в целом. Эти фирмы заманивают не ведающих клиентов пустыми обещаниями гарантированной победы в суде, денежных выплат и подарков. Как только клиент ставит подпись, они умывают руки и просто ждут, когда можно будет обналичить чек за свои услуги, не выполняя никакой работы по делу, вынуждая подсудимого либо признать свою вину, либо отдаться в суде на волю случая. Их бизнес-модель простая: «бери больше, продавай дешевле». Они стремятся взять как можно больше дел, сводя к минимуму выполняемую по каждому работу – такое вот омерзительно-практичное решение проблемы никчемных фиксированных ставок государственных защитников.

Хотя на данный момент подобного отребья и меньшинство, когда добросовестные юридические фирмы, оказавшись меж двух огней – безразличия системы и никак не контролируемых мошенников, – будут не в состоянии оставаться на плаву, образовавшуюся дыру поспешат заполнить как раз такого рода ребята. Ничего не подозревающий подсудимый, впервые столкнувшийся с судебным преследованием и целиком полагающийся на помощь государственного защитника, окажется в очень щекотливой ситуации.

Давайте посмотрим, к чему это невыносимое давление на солиситоров защиты приводит на практике.

Работа обвинителя

В предыдущих главах мы уже прошлись по различным примерам неэффективной работы системы, а также видели, какое негативное влияние они оказывают на сторону обвинения, суды и свидетелей. О чем мы пока еще не говорили, так это о том, что в последние годы все эти проблемы целенаправленно перекладываются с обвинения и с самих судов на защиту. Зайдите на любое предварительное слушание по вопросам делопроизводства в любой зал суда, и вы, как правило, увидите две вещи. Во-первых, обвинение, которое бичует за то, что они не предоставили или не разгласили ключевые материалы много месяцев назад, раз за разом нарушая указания суда. А во-вторых, отчаявшегося судью или магистратов, которые, выслушав предсказуемые увещевания обвинителя («мы сожалеем о данном допущении, Ваша честь»; «боюсь, у меня не найдется достойного объяснения, чтобы изложить его суду»; «Ваша честь, должно быть, в курсе, в условиях насколько ограниченных ресурсов приходится работать прокуратуре»), направляют свой прицел на адвоката защиты и требуют от него объяснить, почему защита не предприняла ничего, чтобы решить проблему. Так почему же, спросите вы, так происходит? Прокуратура выдвигает обвинения против подсудимого, и если она оказывается не в состоянии скоординировать свою работу и выполнить такие базовые вещи, как предъявление ключевых доказательств по делу, то с какой стати это должно волновать обвиняемого? Почему бы ему просто не откинуться на спинку стула и – если в день слушаний в прокуратуре окажется полный бардак – просто не воспользоваться подвернувшейся возможностью улизнуть от наказания? С какой стати он должен подтирать за прокуратурой?

Ответ лежит в том культурном сдвиге, который наблюдается в последние пятнадцать лет или около того и даже отражен с 2005 года в уголовно-процессуальном кодексе. В конце двадцатого века принцип бремени доказывания был не просто священным, но и абсолютным. Обвинение должно было доказывать предъявляемые обвинения. Подсудимый же имел право и вовсе ничего не говорить, ожидая окончания судебных разбирательств в надежде, что в цепочке обвинения образуется брешь, и изобретательный солиситор или барристер без труда придумает, как ей воспользоваться. Зачастую это выражалось в каком-то до жути непонятном и формальном правовом вопросе; однако порой вопрос оказывался настолько очевидным, что обвинение, не предвидев каких-либо возражений, попросту не готовило каких-либо доказательств по этому поводу. Чаще всего подобная «защита исподтишка» применяется в магистратских судах, обычно в делах о нарушениях ПДД, повальный беспорядок в подготовке которых стал благодарной почвой для процветания подобных подлых стратегий. В мире же новых уголовно-процессуальных норм все происходит совершенно иначе. «Первоочередной целью» уголовного процесса является его «законное» рассмотрение, что подразумевает следующее:

«Оправдание невиновных и осуждение виновных, справедливое отношение к защите и обвинению, уважительное отношение к интересам свидетелей, эффективная и оперативная работа по делу, а также […] рассмотрение дела с учетом серьезности выдвигаемых обвинений, сложности обсуждаемых вопросов, тяжести последствий для обвиняемого и других участников процесса, а также обязательств по другим делам» (5).

Кроме того, отныне и обвинение, и защита обязаны активно помогать суду в достижении этих целей. Ключевым компонентом этого является то, что – несмотря на отсутствие подобных требований на протяжении многих веков – защита обязана четко определять спорные вопросы в самом начале судебных разбирательств. Ряд решений, принятых начиная с 2006 года Высоким судом, один за другим уничтожили лелеемые адвокатами защиты идолы, посчитавшиеся противоречащими духу и букве нового мирового порядка. Адвокатов защиты строго предупредили: «Уголовный процесс больше не должен рассматриваться как какая-то игра, в которой каждый сделанный шаг является окончательным и любая оплошность стороны обвинения приводит к ее поражению. Защитники сами должны позаботиться о защите и на ранних этапах судопроизводства четко изложить обвинению и суду спорные вопросы» (6). Кроме того, уже на первых предварительных слушаниях в магистратском суде от защиты будут ждать уточнения, что именно они оспаривают: достоверность результатов опознания или лабораторной экспертизы, действие в рамках самообороны, «первый раз вижу эти наркотики» и так далее. Любые попытки темнить либо же обозначение оспариваемого вопроса в самый последний момент, как это делалось в былые времена, будут не только порицаться, но в целом чреваты наказанием для адвоката защиты. Кроме того, обвинению будет предоставляться возможность снова открыть дело и восполнить столь хитро отмеченный защитой пробел, так что выиграть с этого в любом случае ничего не получится. Если вы не сможете обозначить проблемы обвинения в официальном заявлении защиты, то присяжным может быть сказано, что они могут использовать это против подсудимого, когда будут выносить решение по вопросу его виновности. Среди профессионалов и ученых в мире юриспруденции между собой соперничают две философские школы. Традиционалисты заявляют (и неоднократно заявляли в прошлом – как правило, безрезультатно перед Высоким судом), что подобные радикальные перемены подрывают фундаментальные принципы состязательного права, такие как бремя доказывания и право хранить молчание. Никто не отправляется под суд по собственной воле, так почему же обвиняемый должен «определять проблемы» и предоставлять обвинению шанс построить против себя более убедительную аргументацию?

Что касается меня, то я настроен немного менее воинственно (ну или менее принципиально). Признавая всю первостепенную важность бремени доказывания, я вместе с тем не вижу никаких проблем в том, чтобы уголовные дела разрешались, основываясь на убедительности имеющихся доказательств, а не на сообразительности и изворотливости адвокатов. Если у обвинения недостаточно доказательств либо же если, несмотря на многочисленные предоставленные возможности, прокуратура так и не смогла залатать дыры в своей доказательной базе, то подсудимый совершенно очевидно должен иметь право воспользоваться несостоятельностью государства. Когда же любитель всегда выходить победителем устраивает засаду, чтобы исподтишка подловить защиту на какой-то формальности, то я никак не могу признать, что это неотъемлемая составляющая состязательного процесса. Мне кажется, что прежний подход к правосудию был слишком зациклен на том, чтобы не допустить осуждения невиновного. Поэтому я должен заметить, пускай и под страдальческие стенания пуристов, что, пускай данный принцип и является самым важным, он не единственный. В соответствии с уголовно-процессуальным кодексом, а также фундаментальными принципами, осуждение виновного, очевидно, является вторым по значимости пунктом. И хотя я никогда не буду приверженцем системы, ставящей этот принцип выше необходимости оправдания невиновного (а именно с этого и начинается тирания), требовать, чтобы «игра» – пускай один из участников и вступает в нее не по собственной воле – проводилась по единым для всех правилам, кажется мне более чем справедливым. Правила, которые позволяют суду и состязающимся сторонам разбираться с реальными проблемами, а также гарантируют честную игру обеих сторон, кажутся мне вполне оправданным средством для достижения этой цели. А раз, как это утверждает кодекс поведения адвокатов, моя обязанность состоит в том, чтобы помогать суду в осуществлении правосудия, то выявление проблем, связанных с делом, не кажется мне чем-то из ряда вон выходящим. Загвоздка в том, во что данный принцип превратился в зале суда. Потому что на практике от защиты требуют гораздо больше, чем просто обозначить спорные вопросы. Многие солиситоры скажут, что от них ждут, чтобы те выполняли работу прокуратуры. «Содействие суду в выполнении основополагающих целей и правил» подразумевает, что когда суд постановит прокуратуре предоставить ключевые доказательства или подать ходатайство (скажем, ходатайство принять во внимание предыдущие судимости обвиняемого) к какой-то конкретной дате, а прокуратура этого не сделает, то защита обязана всячески напоминать прокуратуре предъявить инкриминирующие доказательства против своего подзащитного. Получается, что неповоротливость прокуратуры перестает быть исключительно ее виной, и солиситор защиты, в соответствии с правилами, должен упорно досаждать обвинению, своевременно сообщая суду о том, что она не справилась со своей задачей. Необходимость постоянно доставать прокуратуру извечно была самой неблагодарной частью работы солиситора защиты. Как мы уже с вами видели, с разглашением находящихся в ведении прокуратуры материалов, которые могут значительно помочь защите или и вовсе подорвать аргументацию обвинения и которые суд по закону обязан предоставить защите, постоянно возникают какие-то проблемы как в магистратском суде, так и в Королевском суде присяжных. А распространенной практикой являются десятки отправленных по факсу запросов, электронных писем и оставленных на голосовой почте прокуратуры сообщений, на которые никто так и не удосуживается ответить. Но все эти действия, каким бы неприемлемым ни было подобное отношение со стороны прокуратуры, хотя бы можно назвать предсказуемой работой, входящей в компетенцию представителей защиты. Когда те же самые усилия нужно прилагать, чтобы заполучить материалы, не просто не способные помочь вашему подзащитному, а еще подкрепляющие предъявляемые обвинения, то у подобной обязанности, возложенной на плечи солиситоров, помимо ее явного противоречия интересам защиты, довольно далеко идущие последствия. Проще говоря, чем больше времени фирма тратит на то, чтобы вытрясти из прокуратуры нужные бумажки, тем меньше у нее остается времени на подготовку защиты своего клиента. А с уменьшением бюджета прокуратуры и, как следствие, увеличением ее неэффективности количество дополнительного неоплачиваемого времени, которое защита вынуждена тратить на напоминания прокуратуре, неумолимо растет.

Чем больше времени фирма тратит на то, чтобы вытрясти из прокуратуры нужные бумажки, тем меньше у нее остается времени на подготовку защиты своего клиента.

Я не просто так употребил слово «неоплачиваемого». Потому что в этом-то вся соль. Работа в полицейских участках, магистратских судах, а также по основному объему дел Королевского суда (за исключением только самых серьезных или важных), составляющая основу обязанностей солиситора – а также связанная с наибольшей неразберихой со стороны прокуратуры, – оплачивается по фиксированной ставке за каждое дело. Данная система была утверждена в магистратских судах еще в 1993 году, а после последней волны «реформ по повышению эффективности» 2016 года были введены дополнительные ограничения, и теперь солиситоры получают весьма скромную фиксированную ставку за свою работу в полицейских участках, магистратских судах и по делам Королевского суда, в которых не более пятисот страниц доказательств (т. е. по большинству дел Королевского суда). Введение фиксированной ставки было призвано снизить расходы на субсидируемую государством юридическую помощь, однако эти ставки зачастую никак не соотносятся с фактически проделанной работой. Если из-за наличия каких-то специфических особенностей – социальной незащищенности подсудимого или объема запутанных доказательств – на дело требуется выделить дополнительное время, то большая часть работы солиситора остается неоплаченной. Либо же, если хотите, она оплачивается вся, только по совершенно нежизнеспособной с экономической точки зрения ставке. Возможно, это вас удивит. Согласно стереотипу, адвокаты – крайне состоятельные люди. Вполне возможно, что вы знаете адвоката, ну или у вашего друга есть друг адвокат, который баснословно богат. Если это так, то даю вам железную гарантию, что он не адвокат по уголовным делам. Мы еще вернемся к мифам по поводу заработков барристеров, однако достаточно сказать, что солиситоры, оказывающие субсидированную государством правовую помощь (я их периодически называл и буду называть ради краткости государственными адвокатами/солиситорами, хотя это не совсем так: формально эти люди работают не на государство, но берут себе дела с малообеспеченными подзащитными, которым государство оплачивает услуги солиситора/адвоката, про оплату такой субсидируемой государством юридической помощи и идет речь), порой получают за нее на удивление мизерную оплату.

Сколько зарабатывает ваш солиситор?

Давайте рассмотрим конкретный пример, проследив за развитием дела от полицейского участка до суда. Для этих целей я расскажу один любопытный случай из собственной практики. Представим, что ваш брак распался и вы покинули ваш семейный очаг, чтобы жить где-то в другом месте, в то время как едкий судебный процесс по разделу имущества идет полным ходом. Накануне важной командировки вы в панике осознаете, что оставили свой паспорт в ящике кабинета своего бывшего жилища. Ваша супруга сама уехала в отпуск, и запертый на ключ дом пустует. К счастью, вы знаете, что если вставить отвертку в заднюю дверь теплицы, то можно, надавив на пружину, войти внутрь, схватить свой паспорт и скрыться в ночи, не причинив никому никогда вреда или ущерба. К сожалению, сующий всюду свой нос сосед, знающий, что ваша бывшая жена сейчас в Испании, замечает вас, ковыряющегося в задней двери, и вызывает полицию, которая, сверкая сиренами, прибывает несколько мгновений спустя. Когда полиция звонит вашей злопамятной супруге в Малагу, та решает перейти в тактическое наступление и заявляет, будто вы вломились в дом, чтобы завладеть какими-то ценными побрякушками, которые и были предметом спора в бракоразводном процессе. Ваши объяснения полицейским кажутся неубедительными, и вас арестовывают по подозрению в краже со взломом, а вскоре после полуночи доставляют в местный полицейский участок. В этот самый момент солиситор и вступает в дело. Поднятый с кровати, он устремляется через весь город, чтобы прийти к вам на помощь. Он будет консультировать вас во время полицейского допроса, который может продлиться до нескольких часов, в зависимости от тяжести вменяемого преступления и опытности ведущего допрос полицейского. В идеальном мире вашего объяснения было бы достаточно для полиции, чтобы больше не предпринимать каких-либо действий. В полиции, однако, вам не верят, и дело получает ход. Вас выпускают под залог в ожидании следующих допросов, а месяц спустя вам выдвигают обвинения в краже со взломом. Со стороны может показаться, что все довольно просто и однозначно, однако в период времени между арестом и предъявлением обвинений ваш солиситор будет часы, если не дни напролет, вкалывать, пытаясь усмирить прокуратуру. Он будет писать письма в полицию в попытке добиться снятия этого нелепого условия освобождения полицейскими под залог, запрещающего вам видеться с собственными детьми. Он свяжется с вашим солиситором по бракоразводному процессу, чтобы получить все необходимые бумаги, которые могут помочь доказать полиции вашу добросовестность. Если вам придется принять участие в опознании в полицейском участке, он будет рядом, тщательно контролируя процедуру, чтобы она была проведена по закону, а также разберется со всеми бумагами, на что может уйти и целый рабочий день. В случае появления новых доказательств, в свете которых полиция захочет повторно вас опросить, солиситор вновь будет тут как тут. Он прочитает все гневные электронные письма и переписку в социальных сетях с вашей живущей отдельно супругой за два последних года с целью найти хоть что-нибудь, что сможет вам помочь. Он будет вам звонить, писать в полицию и сделает все возможное, чтобы отговорить выдвигать в ваш адрес обвинения. Так вот, за всю эту работу солиситор получит единственную фиксированную ставку «за посещение полицейского участка» в размере около 170 фунтов. Если вам подобная сумма покажется слишком маленькой за добрые двадцать часов усердной работы, то все потому, что это так и есть. Как сказал один мой знакомый солиситор, каждое посещение полицейского участка теперь считается убыточным делом. Солиситоры продолжают это делать, так как, во-первых, надеются усмирить прокуратуру, чтобы вы потом рекомендовали эту фирму своим менее удачливым друзьям, а во-вторых, в случае предъявления обвинений, что вы и поручите именно им представлять вас в суде, за что они могут получить чуточку больше. Хотя и не всегда.

Каждое посещение полицейского участка считается убыточным делом – за всю эту работу солиситор получит фиксированную ставку около 170 фунтов. И это за 20 часов усердной работы.

После предъявления подобных обвинений вам грозит суд по делу о краже со взломом, которое может рассматриваться как магистратами, так и присяжными. Скажем, по закону вам положена субсидируемая государством юридическая помощь, и вы поручаете все той же фирме, которая предоставила вам солиситора, подготовить вашу защиту к суду. Теперь солиситор, как правило, будет должен проделать следующую работу.

– Изучить и проанализировать имеющиеся против вас доказательства (один час).

– Изучить список не использованных обвинением материалов и решить, какие из них могут помочь вам с защитой (полчаса).

– Встретиться с вами, чтобы получить ваши указания (два часа).

– Набросать ваши «свидетельские показания», предназначенные не для предоставления их суду или прокуратуре, а для адвоката, чтобы убедиться, что все необходимые вопросы были заданы (один час).

– Посетить предварительные слушания в суде (от половины до целого рабочего дня).

– Связаться с двумя свидетелями защиты и взять у них показания (два часа).

– Прийти с вами на встречу с вашим судебным адвокатом (два часа).

– Поговорить с экспертом со стороны защиты, чтобы поставить под сомнение данные судмедэкспертизы обвинения по отпечаткам пальцев (два часа).

– Заполучить запись вашего допроса в полицейском участке и убедиться в верности протокола допроса (три часа).

– Отвечать на ваши расспросы по телефону и электронной почте (два часа).

– Связаться с прокуратурой в письменной форме и по телефону, чтобы запросить разглашение необходимых материалов по делу (полтора часа).

– Прийти в суд на двухдневные слушания (либо в качестве вашего адвоката в магистратском суде, либо чтобы помогать вашему адвокату в Королевском суде).

По самым грубым подсчетам, мы имеем где-то двадцать два часа работы по подготовке к предварительным слушаниям, а затем еще два дня в суде – еще шестнадцать часов. Давайте теперь посмотрим, сколько, согласно текущим фиксированным ставкам за субсидируемую государством юридическую помощь, солиситор может рассчитывать получить. В магистратских судах, в зависимости от географического положения, величина фиксированной ставки составит от 650 до 720 фунтов. То есть где-то от 17,10 до 18,95 фунта в час. В Королевском суде она еще ниже: за точно такое же дело здесь солиситору заплатят 352,72 фунта, что равняется 9,28 фунта в час. Прожиточный минимум в Лондоне составляет 9,75 фунта в час. Даже если отказаться от посещения Королевского суда, что по очевидным причинам теперь делают многие солиситоры, итоговая почасовая ставка будет плавать где-то в районе 16 фунтов. А ведь еще нужно платить зарплату частному персоналу, делать страховые, пенсионные взносы, оплачивать аренду, коммунальные услуги, административные расходы, патенты на юридическую практику для каждого солиситора, обучение, ну и, конечно, платить налоги. Независимо от своего размера, юридические фирмы должны нанимать специалистов по надзору за юридической практикой, а также финансово-административным вопросам. Кроме того, они также должны вносить деньги за сохранение знака качества, позволяющего им заниматься субсидируемой государством юридической помощью, а еще оплачивать работу IT-специалистов, чтобы работать на судебной электронной платформе.

В Великобритании почасовая оплата адвокатов по уголовным делам в 10 раз меньше, чем у электриков.

Теперь представьте, каким будет итоговый чистый доход и какого рода простофиль он сможет привлечь. Если в день суда обвиняемый признает вину или же обвинение принимает решение снять все обвинения, то ставка солиситора автоматически падает до 233 фунтов. Исследования похожей схемы фиксированной оплаты в Шотландии показали, что после ее введения адвокаты стали брать значительно больше дел, что, соответственно, привело к снижению количества времени, уделяемого для подготовки каждого из них (7). Подобное поведение, каким бы пугающим оно ни могло показаться непосредственным участникам этих дел, является единственным рациональным ответом на внедрение подобной модели оплаты. Хотя про зарплату барристера я и обещал поговорить с вами позже, будет, пожалуй, уместно отметить случай выбора подсудимым Королевского суда. Предположим, магистраты постановили, что ваше дело подходит для упрощенного судопроизводства, однако вы все равно решаете попытать свою удачу с присяжными – и в итоге вы в день суда признаете свою вину. Из-за того, что прокуратура предложила снять с вас обвинения в краже со взломом, и вы признаете, что нанесли ущерб в размере 15 фунтов, повредив дверь в палисадник, – вашему барристеру заплатят за всю проделанную им по вашему делу работу фиксированную ставку в 194 фунта. За все его появления в суде, за всю подготовительную работу, за все встречи с вами. Итоговая почасовая ставка до вычетов составит менее трех фунтов. И снова я предлагаю вам задуматься о том извращенном материальном стимуле, осознанно заложенном системой, который не должен, однако может влиять на то, сколько времени ваш барристер решит уделить вашему делу или же какой совет может вам дать, когда обвинение начнет размахивать у вас под носом соблазнительным предложением. Лично я скажу, положа руку на сердце, что мой извечный синдром самозванца вкупе со страхам выглядеть нелепо вынуждают меня уделять моим делам столько времени и усилий, сколько того позволяют законы времени и пространства; однако я знаю как минимум несколько барристеров, которые, столкнувшись с перспективой уйти по какому-то делу в убыток – то есть буквально доплачивать за свою собственную работу, – пустят все на самотек и будут надеяться на лучшее. Если вы зададитесь вопросом, как мы дошли до того, что почасовая оплата адвокатов по уголовным делам выходит в десять раз меньше, чем у электриков (8), то ответ, как всегда, найдете в болоте полной государственной некомпетентности и абы как состряпанных программ по сокращению расходов. Великий план министерства юстиции, представленный в 2013 году (9), заключался в том, чтобы уменьшить количество фирм, предоставляющих субсидируемую государством юридическую помощь по уголовным делам, на две трети – где-то от 1600 до 527 – с помощью запутанной схемы заключения контрактов. Если вкратце, то предполагалось, что только 527 фирм будут получать контракты на выполнение работы солиситорами в полицейских участках, в то время как оставшиеся 1100 фирм будут лишены ценнейшего источника клиентов. В теории это должно привести к «консолидации рынка» – то есть банкротству сотен небольших и средних фирм, – в результате которого куда большую часть работы будут выполнять влиятельные компании. Экономия за счет роста масштабов, которая, как ожидалось, незамедлительно последует, позволила бы министерству юстиции еще больше урезать ставку солиситорам, которая и без того была значительно снижена в реальном выражении из-за инфляции со времен ее последней корректировки в 2007 году, еще на 17,5 % в среднем – в два этапа на 8,75 % в каждом. Это был еще один бодрый шаг в сторону модели «бери больше, продавай дешевле», столь излюбленной в магистратских судах, без какого-либо учета качества отправляемого таким образом правосудия или доступа к нему. Тот факт, например, что подобная модель заключения контрактов привела бы к «проплешинам» в сельских районах и из-за отсутствия юридических фирм на местах подсудимым приходилось бы преодолевать сотни миль, лишь бы встретиться со своим солиситором, министерству юстиции почему-то в голову не приходил. Впрочем, и с экономикой, судя по всему, они тоже не в ладах. Потому что лежащее в основе данной модели предположение – что юридические фирмы могут за счет консолидации рынка выдержать дальнейшие сокращения оплаты субсидируемой государством юридической помощи – было в корне ложным. Из-за и без того шаткого финансового положения лишь единицы из большинства таких фирм, даже самых крупных, смогли бы пережить подобный удар, равно как и позволить себе расходы, необходимые для слияния в крупные компании в соответствии с каверзным замыслом министерства юстиции, они бы попросту не смогли. Именно к такому выводу пришла независимая комиссия (10), созванная министерством юстиции совместно с британской ассоциацией солиситоров с целью анализа предлагаемых реформ. Прежде чем государство успело отреагировать на данное предложение, комиссия предупредила, что у предлагаемой министерством юстиции модели множество проблем. Было замечено, что у мелких юридических фирм крайне низкая рентабельность по чистой прибыли – в среднем в районе 5 % – и весьма «неустойчивое» финансовое состояние. У самых крупных фирм, как бы это ни казалось странным, показатели рентабельности по чистой прибыли были наименьшие. При этом у большинства не было значительных финансовых резервов или кредитных линий в банке. В отчете упоминалось исследование, согласно которому 50 % фирм, предлагавших услуги солиситоров, подвержены среднему или повышенному риску возникновения финансовых затруднений, причем весомым «фактором риска» являлся как раз большой объем субсидируемой государством юридической помощи в качестве одного из основных источников дохода. Фирмы объяснили, что уже сэкономили на всем, на чем только было можно, и дальше резать расходы уже попросту некуда (11).

Я знаю несколько адвокатов, которые ушли по какому-то делу в убыток – им пришлось доплачивать за собственную работу.

Более того, все предыдущие расчеты никак не отражают предыдущую волну сокращения ставок за оплату субсидируемой государством юридической помощи, прокатившуюся в 2010 году и, помимо прочего, обернувшуюся 37 %-ным сокращением в реальном выражении ставок адвокатов в Королевском суде. Хотя эти сокращения и были нацелены главным образом на барристеров, многие фирмы, предоставляющие услуги солиситоров, нанимают своих собственных барристеров или солиситоров-адвокатов, чтобы заниматься адвокатской деятельностью в Королевском суде, и адвокатские ставки помогают им компенсировать низкую оплату труда солиситоров. Так что и без того угрюмая оценка была на самом деле чересчур оптимистичной. С учетом всего вышесказанного, комиссия взмолилась к государству больше не урезать ставки при текущем положении дел на рынке. Уже через месяц, 20 марта 2014 года, государство, невзирая на все уговоры, все-таки объявило о первом этапе снижения ставок «в среднем» на 8,75 %, а также установило фиксированную ставку для большей части выполняемой солиситорами работы в Королевском суде.

К счастью, вскоре после вступления в силу второй серии сокращений и последовавших массовых забастовок, начатых фирмами с северо-запада, отказавшимися брать дела по новой схеме, тогда еще новоиспеченный министр юстиции Майкл Гов осознал безрассудство своего предшественника и поспешил полностью отменить новую модель заключения контрактов в январе 2016 года, постановив также отменить вторую череду сокращений. К сожалению, первая волна сокращений на 8,75 % осталась им нетронутой, и фирмам с показателем рентабельности чистой прибыли в 5 % пришлось нелегко. Причем этот второй этап сокращений находится в подвешенном состоянии, будучи отмененным лишь временно, – эдакий дамоклов меч, нависающий над судебной системой, пока министерство юстиции пытается добиться сокращения расходов другими путями.

Ну и, конечно же, в модели фиксированных выплат каждый телефонный звонок в прокуратуру в поисках доказательств, каждый факс с повторным требованием о разглашении нужных материалов, каждое письмо с вежливыми напоминаниями о необходимости исполнения указания суда, каждое слушание по вопросам делопроизводства и каждое безрезультатно отложенное слушание связаны с дополнительными расходами, которые солиситору никто и не думает компенсировать. В то время как упрощение судопроизводства и уменьшение числа ненужных слушаний в долгосрочной перспективе и поможет разгрузить фирмы, специализирующиеся на юридической помощи подсудимым, в настоящее время именно от них требуют браться за все больше и больше проблем, спровоцированных неэффективностью судов и прокуратуры. Так быть не должно. Судя по последним заявлениям министерства, они воспринимают субсидируемую государством юридическую помощь как одну из форм добродетели – так, словно это можно выполнять за жалкие копейки, а то и вовсе безвозмездно, ведь фирмы с лихвой смогут окупить свои издержки деньгами, полученными от доходной коммерческой юридической помощи (12). Но даже если не принимать во внимание оскорбительное предположение, будто в специалистах по уголовному праву нет никакой ценности, будто эти коварные и непокорные монстры (т. е. уголовные дела) уголовной практики могут быть одолены и укрощены в перерывах между делами о слиянии крупных фирм и бракоразводными процессами, то все равно не может в принципе считаться правильным то, что решение о свободе человека – убыточное дело. Если вас ошибочно обвинят в каком-то преступлении, насколько вы будете уверены в качестве предоставляемой государством юридической помощи, зная, что представители ваших интересов получают меньше минимальной заработной платы? Работа по уголовным делам должна оплачиваться по праву. Если этого не происходит, если солиситорам платят гроши, то вы можете сами догадаться, на какую защиту в суде можно рассчитывать.

«Решалы» и стервятники

Впервые я встретился с Дариусом в камере местного отделения Королевского суда. Материалы для предварительного слушания по его делу всучил мне старший клерк накануне в 18.25 – такой вот дополнительный бонус в мою растущую коллекцию «возвратов» от старших, более занятых членов нашей конторы. На юридическом жаргоне «возвратом» называется дело, изначально порученное кому-то другому, однако в последний момент попавшее в твои руки: при составлении графика судебных разбирательств мало кто задумывается о том, будет ли адвокат в это время свободен (и даже когда у него оказывается свободное время, вездесущий хаос, задержки, затянувшиеся и перенесенные слушания частенько приводят к тому, что ты все равно не успеваешь явиться в суд на очередное дело), так что слушания по нашим делам часто пересекаются, и мы просим своих коллег подменить по одному или нескольким делам. Ключевая задача клерков заключается в том, чтобы присматривать за этой беспорядочной каруселью и заботиться о том, чтобы на все слушания, назначенные на следующий день, кто-то да пришел. Таким образом, когда в начале шестого вечера им звонит изнуренный барристер, чтобы сообщить, что его трехдневные слушания превратились в четырехдневные, все в конторе разбирают его назначенные на следующий день слушания. Когда ты младший адвокат, бултыхающийся в самом низу цепочки, такие возвраты составляют изрядную долю твоей работы, пока ты не сделаешь себе достаточно хорошее имя, чтобы солиситоры начали поручать дела лично тебе. Так Дариус и вошел в мою жизнь, когда я находился в самом низу адвокатской иерархии. Папка с материалами оказалась пугающе легкой даже для предварительных слушаний. Хотя первое заседание в Королевском суде, как правило, и проводится без всех необходимых от прокуратуры бумаг, которые обычно предоставляются несколькими неделями позже, солиситор все равно должен был приложить усилия, чтобы собрать нечто больше одной только полицейской сводки. В папке также должны были присутствовать основные замечания солиситора, отражающие самую важную информацию, такую, как указания подзащитного, его версия событий в отношении предъявленных обвинений, а также любая практическая информация, которая может понадобиться барристеру перед встречей с клиентом. Например, тот факт, что у клиента серьезная задержка в развитии. Что он довольно потрепанный жизнью потомок пьяницы (его мамы) и героинового наркомана (его папы), у которого, как и у многих подобных детей, провалившихся через трещины в системе, были тяжелые, запоздало диагностированные проблемы с умственным развитием. Что после того, как его мама ушла, когда ему было три, его собственноручно растил ни на что не годный, одурманенный наркотиками отец, и никакого школьного образования он не получил, да и общался с большим трудом. Что его мир представлял собой нескончаемую тишину и фрустрацию, управляемый губительным букетом психологических, поведенческих и психиатрических расстройств, вылившихся, начиная с четырнадцати лет, в серию уголовных процессов по обвинениям во всевозможных мелких правонарушениях – главным образом причинение материального ущерба и нарушение общественного порядка, – через которые и проявлялась его фрустрация. А также что, когда его состояние усугубилось, свое девятнадцатилетие он встретил в психушке, куда его направили в соответствии с законом о психическом здоровье и откуда совсем недавно выпустили на поруки отца. Все это я узнал уже в суде, когда, отчаявшись искать информацию по делу и раздосадованный тем, что солиситор не брал трубку, я решил атаковать офицера службы пробации Мартина, чтобы тот откопал для меня предварительный отчет по последнему судебному разбирательству в отношении Дариуса. Совместно со сводкой MG5 этот отчет помог мне составить общую жуткую картину жизни Дариуса. Причина отсутствия необходимых материалов в предоставленной мне папке была напечатана на последнем листке, в графе «солиситор»: «Керес и Ко». Слово «солиситор», конечно, тут не совсем уместно, так как нормальные солиситоры по уголовным делам не имеют ничего общего с теми аморальными мошенниками, строящими из себя солиситоров, которых представлял Керес. Сложно описать эти непорядочные личности так, чтобы написанное не напоминало биографию «Плохого адвоката 1» в сценарии какого-нибудь фильма девяностых годов. Каждый аспект их существования – методы их работы, нанимаемые ими люди, их ценности – насквозь пропитан бесчестностью. Единственным положительным моментом является то, что таких фирм, к счастью, ничтожное меньшинство, однако они все же существуют и зарабатывают на полной неосведомленности людей, впервые очутившихся в мире уголовного правосудия.

Своих клиентов они получают не за счет репутации или качества предоставляемых услуг, а с помощью «решал». Конечно, было бы нелепо отрицать, что солиситоры вынуждены поддерживать хорошие отношения с людьми, о существовании которых многие из нас предпочли бы не думать, однако использование «решал» – это особенно гнусный прием. Эти «решалы» сами по себе не являются дипломированными юристами – хотя порой и могут представляться «правовыми партнерами» или другими подобными бессмысленными должностями – и зачастую находятся гораздо ближе к корням организованной преступности, чем кто-либо, вынужденный иметь с ними дело по роду своей профессиональной деятельности. У них есть определенные связи, и когда проходит слушок об аресте за серьезное преступление, «решалы» тут как тут начинают активно лить мед в уши уважаемых в преступном сообществе людей, чтобы потом передать права на представление обвиняемого в суде тому, кто за них больше всех предложит. Так, например, после проведения крупной операции по изъятию наркотиков, обещающей довольно прибыльные слушания, эти «решалы» вместе с солиситорами Кереса начинают разнюхивать по пабам, судам и тюрьмам в поисках, как бы переманить обвиняемых от назначенных им солиситоров к мистеру Кересу с его хищным оскалом. Средства убеждения зачастую носят материальный характер – новые кеды, контрабандные сигареты в тюрьме, приятный денежный взнос на счет подружки – однако не реже удается ограничиться лишь ложными обещаниями. «Керес и Ко» продавали сладкую ложь еще до того, как это стало популярным. «Мы гарантируем, что вас признают невиновным», – уверяют они. «Мы дадим вам лучшего барристера – все лучшие барристеры у нас», – заливают они, словно неумело пытаясь спародировать Дональда Трампа. Иногда они и правда поручают дело хорошему барристеру – мои коллеги по конторе, возвраты от которых я брал, были первоклассными адвокатами. Понятия не имею, как они вообще могли работать с Кересом, однако, судя по всему, они воспринимали это просто как неотъемлемую часть своей работы. Зачастую, однако, кересы нашего мира не поручают дело хорошему адвокату. Они оставляют его у себя и передают собственным малооплачиваемым и еще менее квалифицированным штатным адвокатам – барристерам и солиситорам-адвокатам, приправляющим все это безобразие собственной небрежностью. Эти адвокаты толком не знают законодательства. Не знают фактов. Когда же они знают факты по делу, то только и делают, что нагло врут – своим клиентам, адвокатам-оппонентам по делу и даже судьям. Мне неоднократно приходилось, если в качестве моего оппонента в суде выступал один из этих клоунов, поправлять сказанное им судье, так как это напрямую противоречило тому, что было сказано мне несколькими мгновениями ранее. Все в комнате для переодевания – да и наверняка в судейской столовой – закатывают глаза при упоминании этих имен. Также они могут поручить дело «независимому» барристеру, которому профессиональная этика не мешает отдавать Кересу в знак благодарности за назначение сочный процент от полученных за дело денег. Гонорар адвоката оплачивается отдельно от гонорара солиситора и напрямую, чтобы избежать деформации рынка и быстрого скатывания в пропасть, которые непременно последовали бы, если бы солиситоры назначали адвокатам дела не на основании их способностей, а в зависимости от того, какую часть своего гонорара они готовы отслюнявить последнему. И подавляющее большинство солиситоров и барристеров соблюдают это строгое разграничение. Однако в каждой комнате для переодеваний слышится эхо слухов об одном барристере, чей стабильный поток прибыльных дел, поступающих от одной-единственной фирмы вроде «Кереса и Ко», явно не соответствует его скромным способностям, а на рождественских торжествах подвыпивший адвокат нет-нет да и проговорится о существовании неофициальных, запрещенных «откатов», лежащих в основе данных договоренностей.

Как только клиент в западне, а сертификат на оплату субсидируемой государством юридической помощи на руках, работа кересов по делу заканчивается. Они иногда и могут заглянуть в суд или в тюрьму, чтобы для показухи встретиться со своим клиентом, однако никаких конструктивных действий от них ждать не стоит. Если дело поручат достойному барристеру, то он, как правило, постарается компенсировать халатность солиситора, сделав всю необходимую работу за него. В других же случаях, если речь идет о магистратском суде и мистер Керес сам разбирается с делом либо если дело рассматривается в Королевском суде их штатными адвокатами или поручается за откат «независимым» барристерам, то «Керес и Ко» будут убеждать подсудимого признать вину или же пойдут в суд и пустят дело на самотек. Если клиент попадет за решетку, то они надеются, что тот из-за своей недалекости не увидит в этом их вины. Если же его оправдают, то эта победа идет в копилку репутации мистера Кереса. Хотя в целом рынок уголовного судопроизводства, я бы сказал, работает довольно эффективно – авторитетные уголовники, как правило, уже достаточно давно в деле, чтобы распознать достойную фирму – Керес идет против тренда. Каким-то образом всеми правдами и – что более вероятно – неправдами им удается водить вокруг пальца своих постоянных клиентов годами. Таких, как Дариус, как оказалось впоследствии. Зайдя в камеру для встречи с клиентами и протиснувшись между столом и прикрученным к полу стулом, что поближе к стене (рядом с тревожной кнопкой, как учил меня мой наставник, «просто на случай, если этот мерзавец решит распустить руки»), я освежил в памяти предъявленные ему обвинения с помощью одностраничного полицейского протокола. Однажды вечером несколько недель назад Дариус попросил у своего отца немного денег на сигареты. Отец ему отказал. Разразился скандал, и Дариус швырнул в отца пластиковым подносом, промахнувшись на пару метров. Когда они с отцом сцепились, Дариус толкнул его на диван, после чего схватил из лежавшего рядом отцовского кошелька пятерку и убежал. Отец вызвал полицию, и Дариусу предъявили обвинения в краже. Первый звонок из полицейского участка, а точнее, первый звонок, сделанный от его имени, был адресован компании «Керес и Ко». Стало понятно, что они неплохо постарались. Так как домашним адресом Дариуса был дом его отца, то в полиции его оставили под стражей. Так как мистер Керес не удосужился найти для своего подзащитного другой адрес, куда бы его могли выпустить до окончания судебных разбирательств, магистраты на предварительном слушании оставили Дариуса под стражей, где он и оставался большую часть месяца до встречи со мной. Я узнал, что скотина Керес даже не удосужился прийти к Дариусу в тюрьму, не говоря уже о том, чтобы заполучить для своего уязвимого юного клиента место в общежитии для временно освобожденных из-под стражи. Он не поговорил с прокуратурой, чтобы попытаться убедить их не предъявлять обвинения с учетом всех крайне печальных обстоятельств. Дариуса, которому посоветовали не давать каких-либо комментариев на допросе, не попросили рассказать Кересу свою версию произошедшего в тот вечер. Никаких важных документов, таких как данные медицинского или психиатрического заключения, получено не было. Тюрьму не проинформировали о том, какие лекарства принимает Дариус. Не были запрошены услуги посредника, который помог бы Дариусу взаимодействовать со мной или с судом. Керес просто оставил этого парня гнить в его мире нескончаемой тишины. Когда Дариус с налитыми кровью глазами плюхнулся на стул напротив меня, я изо всех сил старался сдержаться, чтобы не задать так и напрашивавшийся вопрос: «Почему они?» Между тем надо было решать куда более срочные вопросы. В течение следующего часа он с помощью жестов и слов рассказал мне, насколько это было возможно, о своей жизни. Когда речь зашла о предыдущих судимостях, его приверженность Кересу стала понемногу проясняться. Он всегда работал только с ними, с тех пор как они подошли к его отцу в суде по делам несовершеннолетних и успешно втюхали ему свою лабуду. Он попросту доверял этому милейшему мистеру Кересу, который всегда убеждал Дариуса признавать свою вину в магистратском суде независимо от того, сделал ли он это на самом деле или нет, «потому что так будет лучше для всех». Керес никогда не договаривался о присутствии на суде «переводчика» – Дариус просто полагался на слова мистера Кереса по окончании слушаний о том, что было сказано и признано от его имени. Подобный коммуникационный канал, очевидно, был далек от совершенства: за причиненный ранее в этом году материальный ущерб Дариус получил условный срок, и теперь ему грозило обвинение в нарушении его условий. Я ему об этом сказал, и для него это оказалось полным сюрпризом.

Когда охранники стали стучать в дверь камеры, чтобы обратить мое внимание на исступленные крики по громкой связи:

– Все адвокаты немедленно пройдите в четвертый зал суда. НЕМЕДЛЕННО. Все адвокаты, НЕМЕДЛЕННО, – стало понятно, что сегодня в суде никакого прогресса добиться не получится. Мне – а точнее, назначенному барристеру – нужно будет провести длительную беседу с Дариусом с участием посредника-переводчика и материалами обвинения под рукой, прежде чем ему можно будет с уверенностью дать совет, признавать свою вину или нет. Ввалившись в зал суда и сыпя глубочайшими извинениями за то, что заставил всех ждать, я мысленно пытался сформулировать свои слова, которые бы не только помогли мне заполучить перенос слушания, но и дать судье понять, с какой вопиющей халатностью Керес отнесся к делу, в надежде, что тот скажет что-нибудь такое – что именно, я и представить не мог, – что я мог бы передать Кересу в своем гневном отчете о заседании. К сожалению, судья не был расположен слушать печальную историю жизни Дариуса. Как только я начал объяснять свою позицию по поводу дальнейшего содержания подсудимого под стражей, судья прервал меня:

– Как я вижу, у нас нет посредника-переводчика. Могу предположить, что вы хотите переноса слушания?

Я кивнул, однако прежде чем успел как-то дополнительно аргументировать свою позицию, судья подскочил и сказал:

– Вы можете обговорить дату нового слушания с приставом, – и ушел. Я спросил у прокурора, можно ли получить копии документов раньше, чем обычно, объяснив ситуацию, и она пошла мне навстречу. Так как в прокуратуре был сломан фотокопировальный аппарат, она не могла предоставить мне копию в суде, однако заверила, что если солиситор позвонит в прокуратуру, то копию документов пришлют ему по почте или в электронном виде.

Договорившись о новом слушании через две недели, которых, как мне показалось, было более чем достаточно, чтобы барристер встретился с Дариусом, а Керес позаботился о его освобождении из-под стражи, я спустился в камеры, чтобы попрощаться со своим подзащитным, после чего уселся писать длинный и гневный отчет, в котором в явной форме – так, чтобы это мог понять последний мудак – дал понять, что Керес должен сделать до следующего слушания. Получить все бумаги, встретиться с подзащитным, постараться добиться его освобождения из-под стражи, поговорить с персоналом тюрьмы, чтобы они обеспечили его необходимыми лекарствами, договориться с посредником-переводчиком, устроить полноценную встречу с барристером. Самый, мать его, минимум. Выражался я немного более вежливо, но лишь немного. Копию отчета я отправил назначенному барристеру, чтобы тот был в курсе ситуации, и посоветовал начать пытаться связаться с Кересом прямо сейчас. Мне казалось, что на этом моя работа с Дариусом закончится. Две недели спустя, однако, мы снова встретились. Назначенный на его дело барристер снова застрял на затянувшемся слушании, и снова его дело было перепоручено мне. Когда клерки передали мне материалы по делу накануне слушания, у меня екнуло сердце, так как папка была такой же тонкой, как и за две недели до этого. На следующий день я пораньше пришел в суд, и Дариус по-прежнему сидел в камере. К нему так никто и не пришел. Никто не ходатайствовал о его освобождении из-под стражи. Вот уже месяц как он не принимал своих лекарств. Никто не нанял посредника. Он все еще толком не понимал, почему он в тюрьме. Слушание снова придется отложить. Вернувшись в контору, я с такой силой ударил по двери, что на костяшках пальцев лопнула кожа. Позже я узнал, что назначенный на дело барристер после очередного переноса и моего второго, еще менее сдержанного письма собрал волю в кулак и убедил прокуратуру поговорить с отцом подсудимого, а также пересмотреть заинтересованность общественности в этом уголовном процессе. Несколько недель спустя дело было закрыто, а Дариуса отпустили. Только он провел под стражей почти два месяца в самых нечеловеческих условиях – лишенный человеческого контакта, своих лекарств и информации – вследствие профессиональной халатности его солиситоров. И хотя дело Дариуса было первым, которое довело меня до слез – я стыдливо сглатывал слезы в ржавой туалетной кабинке Королевского суда, недоумевая над злым роком судьбы, которая вручила этого измученного жизнью мальчика бессовестному вампиру Кересу, – это был далеко не единственный случай, когда я по работе сталкивался с шестерками Кереса. Каждый раз, когда материалы по делу поступали из этой компании, ничего хорошего ждать не приходилось.

Дариус сидел в камере, но Никто не ходатайствовал об его освобождении из-под стражи. Вот уже месяц как он не принимал своих лекарств. Никто не нанял адвоката. Он все еще толком не понимал, почему он в тюрьме.

Было еще дело Адама, джентльмена, которого я повстречал в день суда, проведшего три месяца под стражей, ожидая рассмотрения своего дела о нападении без отягчающих обстоятельств в магистратском суде. Керес отбил его у другой фирмы за месяц до суда, однако не позаботился заполучить какие-либо материалы обвинения от предыдущей фирмы, не говоря уже о том, чтобы встретиться с Адамом в тюрьме. Выполни он свою работу, Керес узнал бы, что Адам страдает от серьезных психологических проблем, что сразу же стало очевидно, когда, только увидев меня в камере, подсудимый обвинил меня в том, что я государственный шпион, посланный лейбористами его убить, после чего отказался от моих услуг.

Было еще дело Элизабет, юной студентки колледжа, никогда не попадавшей в неприятности, которую охранники обвинили в нарушении общественного порядка на концерте. Она клялась, что они ее с кем-то перепутали, и сказала Кересу в ночь ареста, что в клубе было полно камер видеонаблюдения, записи с которых могли ее оправдать. Керес и пальцем не пошевелил, чтобы эти записи раздобыть. К тому времени, как я встретился с ней в суде четыре месяца спустя, было уже слишком поздно. Записи были давно стерты. И несмотря на все мои протесты в магистратском суде по поводу несправедливости проведения суда без столь важных доказательств, Элизабет признали виновной, хотя она, скорее всего, таковой не являлась.

Этот список можно продолжать очень долго. Бездействие Кереса и его нежелание делать свою работу стали у нас в конторе расхожей темой для шуток, смеяться над которыми, однако, никто не думал. После случая с Дариусом я сказал клеркам, что отказываюсь впредь выполнять какую-либо работу для Кереса, и несколько прозревших младших адвокатов ко мне присоединились. Тем не менее, оглядываясь назад, я понимаю, что мог и должен был сделать больше. После своего самого первого полученного от фирмы Кереса дела я должен был понять, что его работа – это профессиональная халатность, и пожаловаться на него в Управление по контролю за работой солиситоров. Я мог встретиться с Кересом лично и подробно высказать все, что думаю о нем и о его грязной шайке, а также сообщить, что буду настоятельно советовать всем его клиентам обратиться за помощью к кому-то другому. Мне хочется думать, что сейчас, имея уже несколько лет адвокатской практики, я бы именно так и поступил. Но тогда я ничего не сделал. Я стал соучастником заговора молчания, позволяющего процветать Кересам мира сего. Я списываю свое бездействие скорее на простодушие и слабость, чем на эгоизм или заботу о своих доходах: одной из многочисленных радостей работы на Кереса в магистратском суде было то, что он никогда не платил по счетам. Работа в магистратских судах, в отличие от Королевского суда, оплачивается напрямую солиситору, который должен передать деньги адвокату. Керес никогда не передавал гонорар младшим адвокатам. Он знал, что наша контора слишком зависит от серьезных дел в Королевских судах, которые он нам поставлял, чтобы поднимать шумиху из-за того, что барристерам-новичкам не платят за магистратские суды.

Через несколько месяцев после дела Дариуса, когда я все еще ломал голову над тем, как поступить, фирма Кереса обанкротилась. Они закрылись, оставшись должны мне почти три тысячи фунтов за всю проделанную для них за несколько лет работу. Что ж, если такую цену нужно заплатить, чтобы ситуация с Дариусом не повторилась, то каждый цент того стоит. Но вся эта печальная история подчеркивает одну значительную проблему с контролированием деятельности подобных фирм. Управление по контролю за работой солиситоров зачастую обвиняют в том, что они предпринимают слишком мало усилий в борьбе против злодеяний в исполнении Кереса и ему подобных – например, против переманивания клиентов, – вызывая постоянное негодование добросовестных фирм (13). Но справедливости ради стоит заметить, что это управление может предпринимать какие-либо действия лишь в ответ на поданную жалобу. А подобное недостойное поведение слишком часто остается необжалованным.

Хотя решительные подсудимые и не стесняются жаловаться на подведших их солиситоров и барристеров, самым уязвимым их клиентам может не хватить смекалки, чтобы распознать некомпетентных адвокатов. От судей, у которых теперь свои «приоритетные задачи» – то есть как можно больше признаний вины подсудимыми, – до начала процесса не требуется (да у них все равно бы не было на это времени) анализировать качество полученных обвиняемым юридических рекомендаций или услуг. Солиситорам может не хватить смелости доложить о своих коллегах в соответствующие инстанции. Нельзя не признать и нашу, адвокатов, собственную вину. Слишком многие из нас закрывают на происходящее глаза. Ну или находят оправдания, чтобы не вмешиваться. Кому-то дополнительный источник дохода важнее профессионального долга. Кто-то вроде меня оправдывается своей юностью и наивностью. Но мы должны делать больше. Лично я должен был сделать больше. Я не перестану повторять, что фирмы вроде «Кереса и Ко» составляют ничтожное меньшинство среди компаний, предоставляющих субсидируемые государством услуги солиситоров. В большинстве фирм работают преданные делу профессионалы, не покладая рук сражающиеся за своих клиентов с пытающейся перемолоть их системой. Проблема в том, что если и дальше повышать их рабочую нагрузку, параллельно снижая и без того смехотворные гонорары, то хорошие солиситоры защиты рискуют в конечном счете сойти с дистанции. Несметное число из них на моей памяти покидали мир субсидируемой государством помощи, чтобы работать с завещаниями, службой пробации или в частном порядке заниматься гражданским правом. Лучшие из лучших продолжают цепляться, но уже едва держатся. Если они ослабят свою хватку и сгинут в пучине финансовой несостоятельности, то скрывающиеся в тени мерзавцы охотно заберут себе их дела, заботясь лишь о количестве и нисколько о качестве своей работы или своей репутации. Если они не смогут заплатить частному солиситору, то эти обвиненные в уголовных преступлениях люди, целиком полагающиеся на помощь государства, в том числе те, кто впервые оказался на скамье подсудимых – вы, ваш родственник, ваш ребенок, – попадут прямиком в лапы Кересу и ему подобных. По состоянию на сегодняшний день я бы без колебаний сказал, что лучшие фирмы по оказанию субсидируемой государством юридической помощи предоставляют услуги, равносильные, если не превосходящие, по качеству их высокооплачиваемым коллегам в частном секторе. Но если они падут, а кересы восстанут, то двухуровневое правосудие[10] станет реальностью нашего уголовного права. Кстати, про двухуровневую систему говорить не совсем уместно. Потому что на данный момент имеется еще и третий уровень, с которым связан один из самых грандиозных скрытых позоров нашей системы. Речь идет о подсудимых из среднего класса, которые не удовлетворяют критериям предоставления государственного защитника, однако не могут позволить себе частного адвоката. И которые, как результат проводимых втихомолку разрушительных государственных реформ, становятся жертвами называемого мной «налога на невиновность».

7. Мифы о субсидируемой юридической помощи и «налог на невиновность»

«Когда я вступил в должность [в 2010 году], у нас была самая щедрая система субсидируемой юридической помощи в мире; однако даже после сокращения ее объемов она все еще остается самой щедрой в мире. Для сравнения, во Франции и Германии государство тратит на юридическую помощь порядка пяти фунтов на человека, в то время как у нас на одного жителя получается целых тридцать восемь фунтов».

Джонатан Джаногли, член Парламента Великобритании, бывший министр по вопросам бесплатной юридической помощи и судов, обращение к Кембриджскому студенческому союзу, 16 марта 2015 (1)

Возможно, вы даже не задумывались о том, как будете в случае необходимости искать себе защитника по уголовным делам. А следовало бы. Любого человека могут по ошибке обвинить в уголовном преступлении. Вас удивит, как ошибка или чей-то злой умысел, немыслимые повороты судьбы способны убедить полицию и прокуратуру, что вы преступили закон.

Представьте, что вы, забрав детей из школы, возвращаетесь домой в тихий вечер четверга. На дворе поздняя осень, так что в полчетвертого уже начинают постепенно сгущаться сумерки. На улице ветрено, и мокрые листья шлепаются о лобовое стекло, в то время как вы пробираетесь через вереницу вставших у вас на пути джипов. Ваша неугомонная парочка, пристегнутая на заднем сиденье с выданным на руки «айпадом», чтобы отвлечь их, препирается по поводу того, кто первый будет играть в «Гадкий Я: Minion Rush». Все эти крики совершенно не к месту, так что, пока вы стоите с включенным ручным тормозом, вы поворачиваетесь, чтобы призвать их к порядку, а также забрать ставший предметом споров девайс. Положив планшет на переднее сиденье и мысленно порадовавшись своим военным навыкам наведения дисциплины, вы продолжаете движение. Вы замечаете, что, хотя дорога впереди и свободная, «Рэндж Ровер» прямо перед вами останавливается, нарушая правила, и включает аварийный сигнал, очевидно, в ожидании кого-то. Вы смотрите в зеркала, включаете поворотный сигнал и начинаете объезжать вставшую впереди машину. Когда вы переключаетесь на вторую передачу, из-за неподатливого рычага переключения вы машинально бросаете взгляд вниз и влево – всего на доли секунды, но этого оказывается достаточно. Перед вами выскакивает пятилетний мальчик, и вы, подняв голову, успеваете только заметить голубое пятно его куртки. Вы бьете по тормозам, однако уже слишком поздно. Мама мальчика клянется, что вы возились с планшетом, обнаруженным полицией на пассажирском сиденье. Другой свидетель подтверждает ее слова, добавляя, что ваша машина, согласно их воспоминаниям, все еще двигалась, когда вы повернулись назад, чтобы отчитать своих детей. Третий услышал рев вашего двигателя и решил, что вы начали разгон, нетерпеливо объезжая неподвижный «Рэндж Ровер».

– Да, – говорит убитая горем мать. – То, что вы так резко газанули, представляло чудовищную опасность для данного места с учетом ситуации.

Собрав воедино всю полученную информацию, полиция совместно с прокуратурой принимают решение выдвинуть против вас обвинения в причинении смерти из-за опасного вождения. Конечно же, они заблуждаются. Вы не сделали ничего, что можно было бы назвать «опасным», чем с точки зрения права в данном контексте считается вождение на уровне, «который значительно ниже, чем у осторожного и опытного водителя». Свидетели, травмированные увиденным, очевидным образом ошиблись в своих воспоминаниях. Виновником этой чудовищной трагедии стал маленький мальчик, который, как это имеют обыкновение делать маленькие мальчики, выскочил прямо на дорогу, не посмотрев по сторонам. Вы нисколько не виноваты ни по закону, ни по совести, однако прокуратура считает по-другому и хочет установить вашу вину с последующим потенциальным наказанием через лишение свободы до четырнадцати лет.

Здравый смысл подсказывает, что в суде вам понадобится юридическое представительство, однако тут возникает проблемка. Доход вашей семьи таков, что, как вам сообщают, вы не можете рассчитывать на субсидируемую государством юридическую помощь. Вы не получите ни копейки. Так что вы вынуждены клянчить, брать взаймы и повторно закладывать дом, чтобы оплатить услуги частной юридической фирмы, специализирующейся на подобных делах, а также услуги рекомендованного ими частного барристера. Ваш итоговый счет может, с учетом расценок частного сектора, спокойно достигнуть шестизначной суммы. Полтора года спустя дело наконец доходит до суда, и присяжные, к счастью, верят вашим показаниям, подкрепленным показаниями специалиста по моделированию ДТП, продемонстрировавшего, что ваша скорость была гораздо ниже, чем утверждали свидетели. Вас признают невиновным. Вас выпускают со скамьи подсудимых, и вы переступаете через порог Королевского суда, чтобы насладиться вкусом свободы. Ваша репутация не пошатнулась, все подозрения были сняты, и вы можете начать приводить свою жизнь в порядок. Причем первым делом вам нужно будет вернуть десятки, а то и сотни тысяч фунтов, заплаченные за то, чтобы добиться справедливого оправдания.

Стоит только кое-что добавить. Несмотря на то что вас признали невиновным, а также что у вас не было иного выбора, кроме как получить юридическую помощь за деньги, государство не станет возмещать вам понесенные убытки. Они выдадут скромную компенсацию судебных издержек, однако со всеми остальными расходами вам придется разбираться собственноручно. Обналичьте свои пенсионные накопления. Ну или предназначавшееся вашим детям наследство. Ну или продайте свой дом и переезжайте на съемное жилье. По вам ударил «налог на невиновность».

Вас могут признать невиновным во вменяемом вам преступлении. И все сбережения, что вы потратили, пытаясь отстоять свою невиновность, не будут возвращены. По вам ударил «Налог на невиновность».

Пожалуй, будет нелишним повторить. Государство может начать против вас уголовное преследование. Вам может быть отказано в бесплатной юридической помощи, вследствие чего вы будете вынуждены оплачивать услуги частной фирмы. Вас могут признать невиновным во вменяемом вам преступлении. И все свои сбережения, что вы потратили, пытаясь отстоять свою невиновность, не будут вам возвращены. По сути, последствием реформы, втихомолку протиснутой в законодательство в 2012 году, стало денежное наказание невиновных людей за «преступление», заключавшееся в том, что они были ошибочно обвинены. Когда я объясняю это людям, далеким от юриспруденции, они думают, что я шучу, ну или как минимум преувеличиваю. Они недоумевают, как подобный наглейший плевок в лицо справедливости мог пройти, не попав в экстренные новости? Куда смотрела оппозиция, когда все это происходило? Куда смотрела пресса? Почему все эти загнанные в ловушку люди не подняли какой-либо шумихи? Почему сейчас исправление данной несправедливости не является приоритетным направлением для любой политической партии хоть с малейшим уважением к юридической системе? Чтобы понять, как мы к этому пришли, нужно сначала быстренько пробежаться по современной, запятнанной истории бесплатной юридической помощи и доступности правосудия. Потому что причина того, что правительству все сошло с рук – а также того, что вы, скорее всего, совершенно не в курсе, – лежит в затяжной и бесчестной общественной кампании, в рамках которой общественности постоянно пересказывается одна и та же наглая ложь про бесплатную юридическую помощь, про то, для кого она предназначена и сколько она стоит. Которая прекрасно иллюстрируется вводящей в заблуждение цитатой Джонатана Джаногли, приведенной в начале этой главы.

Что ж, давайте разберем этот миф по кирпичикам (2).

Краткая история бесплатной юридической помощи

По мере роста профессионализма в аппарате обвинения на протяжении девятнадцатого и двадцатого веков, когда прокуроры пришли на смену гражданским обвинителям, принцип равноправия требовал, чтобы подсудимый получал похожий уровень юридических рекомендаций для подготовки к схватке. Требует он этого и по сей день. Даже для преступника-рецидивиста, уже давно лишившегося своего права на сочувствие или понимание со стороны общественности, его право на получение компетентной юридической помощи является жизненно важным для работы системы. Мне частенько доводилось слышать родившееся в пабах предложение предоставлять бесплатную юридическую помощь «только для первых X нарушений», после чего этим общественным отбросам больше не должно позволяться высасывать государственные деньги. Что более чем устроит непримиримых борцов за справедливость, пока государство не смекнет, насколько легко и дешево можно увеличить уровень обвинительных приговоров, если своевольно вешать нераскрытые кражи на известных воров-рецидивистов, которые будут лишены защиты этих назойливых адвокатов, то и дело сующих свой нос в прокурорские дела, вместо того чтобы тратить время и деньги на расследование с целью поимки настоящего злоумышленника, вломившегося к вам в дом. Субсидируемая государством юридическая помощь и возможный благодаря ей эффективный состязательный процесс не просто защищают обвиняемого: они защищают общество в целом, следя за тем, чтобы обвинение, да и сам суд оставались честными. Кроме того, они экономят государству деньги. Любой адвокат или судья скажут вам, что единственный верный способ затянуть слушание – это убрать из него адвоката. Каким бы предвзятым и нелогичным это ни казалось, адвокаты – особенно в уголовном праве – сводят издержки к минимуму. Обвиняемые, сами представляющие себя в суде, ничего не знают про закон и установленные процедуры и в каждом случае приводят к взвинчиванию расходов, так как свидетелям снова и снова приходится без надобности являться в суд, постоянно приходится делать перерывы, чтобы напомнить представляющему себя подсудимому основные принципы, а проводимый им опрос свидетелей занимает в десять раз больше времени, чем у профессионального адвоката. Таким образом, всеобщая бесплатная юридическая помощь гарантирует, что никому не будет отказано в справедливости – в честном суде и компетентных юридических рекомендациях – из-за нехватки средств, помогает не затягивать судебные разбирательства и избегать праведного возмущения невиновных людей, вынужденных из-за нехватки денег защищать себя самостоятельно.

Единственный верный способ затянуть слушание – это убрать из него адвоката.

Субсидируемая государством юридическая помощь для людей, обвиненных в уголовном преступлении, – понятие относительно недавнее. Вплоть до девятнадцатого века судья первой инстанции принимал решение, давать ли вообще обвиняемому право быть представленным в суде адвокатом, а когда право на барристера защиты было гарантировано законом о судебных разбирательствах 1836 года, то подсудимый должен был либо обладать для этого необходимыми деньгами, либо найти кого-то, готового помогать ему безвозмездно. В начале двадцатого века различные государственные программы позволяли в некоторых случаях получать услуги солиситоров и адвокатов бесплатно, однако лишь в 1949 году закон о правовой помощи официально закрепил право на субсидируемую государством юридическую помощь по уголовным и гражданским делам. Бесплатную помощь по гражданским делам – к которым традиционно относятся судебные процедуры, касающиеся жилья, материального состояния, долгов, семейного права, врачебной халатности, работы, иммиграции, психического здоровья и публичного права – мы пока что оставим в сторонке и сосредоточимся на субсидируемой государством юридической помощи по уголовным делам.

Когда бесплатная помощь стала обычным делом в 1960-х годах, перед ее предоставлением проводился двухуровневый контроль – проверка «нуждаемости» и проверка «интересов правосудия», основанная на том, заслуживает ли эту помощь человек. Начиная с 1970-х годов относительное количество уголовных дел, по которым обвиняемому была предоставлена бесплатная юридическая помощь, подскочило, а с введением программы предоставления услуг солиситоров в магистратских судах и полицейских участках в 1984 и 1986 годах соответственно бюджет на бесплатную юридическую помощь по уголовным делам вырос еще больше. К 1990-м годам вопрос расходов на бесплатную юридическую помощь попал на радары политиков. Принципы оплаты работы солиситоров и барристеров пересматривались, подправлялись, разносились в клочья и создавались заново каждым новым правительством. Предлагались и обсуждались различные схемы предоставления такой помощи. В 1999 году был введен законодательно установленный потолок суммарных расходов на бесплатную юридическую помощь. Тем не менее траты на юридические услуги по уголовным делам продолжали расти, взлетев в 2005–2006 годах почти до 1,2 миллиарда фунтов, где они и продолжали находиться, понемногу опускаясь, пока к 2010 году ежегодная сумма расходов на бесплатную юридическую помощь по уголовным делам не остановилась на 1,12 миллиарда долларов, причем по гражданским делам сумма была похожей.

2010-й был знаменательным годом. Новое коалиционное правительство взялось решить проблему национального дефицита путем кардинального сокращения расходов, и легкой добычей стало министерство юстиции, а особенно его бюджет на бесплатную юридическую помощь населению. Правительство почему-то решило, что имеет право кардинально пересмотреть границы финансирования государственных служб, и было принято единогласное решение начать с системы юстиции. Наша система, как было торжественно заявлено общественности министрами, является самой дорогостоящей и щедрой системой бесплатной юридической помощи во всем мире. И она все дорожает. Жирные коты солиситоры и самодовольные красноносые барристеры обжираются снятыми с налогоплательщиков сливками, с хохотом уносясь из суда на своих спортивных «БМВ» с открытым верхом, чтобы хлестать купленные на государственные деньги Дон Периньон 1966 года после того, как полдня втирали очки присяжным, защищая какого-то растлителя малолетних. И будет вполне справедливо, как говорили министры и вторили им прирученные поддакивающие таблоиды, если в стесненные времена предпринять разумные шаги для уменьшения данного дисбаланса, снизить расходы, при этом позаботившись о том, чтобы нуждающиеся в бесплатной юридической помощи по-прежнему ее получали. Прижмем этих жирных котов к стенке.

В 2011 году министерство юстиции подготовилось к битве. Распознав в бесплатной юридической помощи потенциально уязвимую с политической точки зрения цель для быстрой экономии, оно покопалось у себя в запасах и извлекло самое мощное оружие удержания общественности на своей стороне, несмотря на все неизбежные вопли адвокатов. Начиная с этого дня каждый очередной министр юстиции зачитывал одну и ту же зазубренную мантру: «У нас самая дорогая система оказания бесплатной юридической помощи в мире». Как можно судить по приведенной в начале главы цитате, мантра эта была настолько действенной, что еще долго после отставки с поста министры юстиции не могли удержаться, чтобы не рассказывать всем готовым их слушать, что из расчета на душу населения стоимость системы бесплатной юридической помощи в Великобритании самая высокая в мире. Единственная проблема в том, что подобное утверждение было совершенно ложным, что можно без труда доказать.

Самая дорогая система бесплатной юридической помощи в мире

Так откуда же растут корни этого утверждения?

Впервые оно было выдвинуто в 2011 году после опубликованного министерством юстиции отчета под заголовком «Международное сопоставление финансируемых государством юридических услуг и систем правосудия» (3). Это был масштабный сравнительный отчет, подготовленный в 2009 году на основе полученных в период между 2001 и 2007 годами данных, авторы которого рассматривали стоимость системы правосудия, уделяя особое внимание организации бесплатной юридической помощи нуждающимся, в восьми странах: Англии и Уэльсе, Франции, Нидерландах, Германии, Швеции, Австралии, Новой Зеландии и Канаде. Если с устным счетом у вас все в порядке, то вы могли заметить, что «восемь» как минимум немного недотягивает до «всех стран в мире». Как бы то ни было, проведенное сравнение действительно показало, что на душу населения в Англии и Уэльсе на бесплатную юридическую помощь действительно тратится значительно больше (33,50 фунта стерлингов на человека), чем во всех остальных странах.

Очарованное полученным результатом министерство юстиции не стало афишировать крайне запутанное, однако чрезвычайно важное его объяснение: системы правосудия в восьми рассматриваемых странах настолько сильно разнятся, что было практически невозможно сравнить их между собой корректно. Выбранные страны представляли собой некое смешение систем общего и гражданского права. В одних, таких как Франция и Голландия, господствует следственная модель судопроизводства, и состязательный судебный процесс является редкостью. В других, таких как Швеция и Австралия, принята устоявшаяся модель «общественного защитника», в рамках которой защитой в суде занимаются государственные адвокаты, и масштаб государственных субсидий на оказание юридической помощи частными компаниями крайне ограничен. В системе же состязательного общего права Англии и Уэльса значительная часть расходов на судебный процесс связана с противоборствующими сторонами – защитой и обвинением, – в то время как издержки судов оказываются куда меньше. В других странах те расходы, которые приходятся у нас на бесплатную юридическую помощь населению, попросту закладываются в бюджеты других ведомств. Таким образом, сравнивать субсидируемую государством юридическую помощь в Великобритании с таковой во Франции было не просто ошибочно, но и совершенно бессмысленно, – хотя наш бюджет на оказание такой помощи и относительно высокий, бюджет наших судов настолько же относительно маленький. В данном отчете – ну или по крайней мере в сделанных по его результатам министерством юстиции выводам – не сравнивалось подобное с подобным.

Для истинного сравнения, если в сравнении действительно есть какая-то польза (а как мы с вами позже увидим, скорее всего, никакой пользы в этом нет), таким образом, следует рассмотреть суммарный бюджет на уголовное правосудие в сравниваемых странах. Что и сделали, к счастью или нет, в последующем, воспринятом министерством юстиции с куда меньшим энтузиазмом, отчете счетной палаты Великобритании под заголовком «Международное сопоставление систем уголовного правосудия» (4) в 2012 году, в котором рассматривались суммарные расходы на систему уголовного правосудия во всех странах Европы. Данный отчет постановил, что из годового государственного бюджета на все суды, прокуратуру и юридическую помощь тратилось в среднем 0,33 % от ВНП на душу населения. Каково же было значение данного показателя для Англии и Уэльса? 0,33 %. Среднее значение. Больше, чем в Литве, но меньше, чем в Монако.

Как бы то ни было, цифры сами по себе рассказывают лишь крупицу всей истории. Так, стоимость уголовного преследования на душу населения, например, зависит от того, сколько уголовных дел на душу населения заводит государство. И если вы предположите, что этот показатель будет приблизительно одинаковым для всех развитых стран, то совершите серьезную ошибку. Помимо прочих статистических данных, о которых министерство юстиции предпочло умолчать, в том самом первом отчете 2009 года говорилось о том, что в Англии и Уэльсе на душу населения открывается в два раза больше уголовных дел, чем во всех остальных странах.

Также следует отметить, что приведенные в обоих отчетах значения расходов на юридическую помощь, на которые министерство юстиции активно ссылалось вплоть до 2014 года, включали только данные по состоянию до 2007 и 2008 годов соответственно. В 2007 году были введены значительные изменения в размер гонораров за субсидируемую государством юридическую помощь барристерам, последствия которых данная статистика никак не учитывала, а к 2010 году количество возбуждаемых уголовных дел пошло на спад. Так, к моменту, когда государство сообщило в 2013 году о планируемых дальнейших сокращениях расходов (таких, как урезание ставки солиситоров, о которой мы говорили с вами ранее) с целью удержать «вышедший из-под контроля» бюджет на юридическую помощь, расходы уже упали где-то на двести миллионов фунтов – с 1,17 миллиарда в 2010–2011-м до 975 миллионов в 2012–2013-м – и в соответствии с прогнозами министерства юстиции должны были падать и дальше, даже если остановить сокращения. К марту 2017 года расходы за предшествующий год упали до 858 миллионов фунтов стерлингов (5). Кроме того, следует иметь в виду, что, в соответствии с требованиями министерства финансов, за все юридические услуги начисляется НДС, который нужно платить. Таким образом, почти одна шестая всей заявляемой в заголовках суммы представляла собой НДС, который одна ветвь власти (министерство юстиции) платила другой (министерству финансов) через солиситоров и барристеров. Конечно же, министерство юстиции это прекрасно понимает, однако все равно предпочитает включать НДС в заявляемые суммы, чтобы их неодобрительные возгласы о том, как много ВАШИХ денег прикарманивают себе эти гнусные ПРЕСТУПНИКИ, звучали еще более убедительно. Таким образом, все эти лозунги о «самой дорогой системе юридической помощи населению» являются самым очевидным и осязаемым враньем. Это тщательно подготовленная и раскрученная ложь. Но давайте чисто гипотетически представим, что они были правы. Оправдывало ли это само по себе позицию минюста? Достаточно ли того «факта», что тратим на юридическую помощь населению больше всего, чтобы начать сокращать расходы? Если бы это было правдой, разве мы не должны были бы этому радоваться? В своем резком ответе на предложенное государством в 2014 году дальнейшее урезание гонораров, Совет адвокатов сделал следующее заявление:

«В соответствии с опубликованной Всемирным банком в 2011 году статистикой, Великобритания тратит 9,3 % от своего ВНП на здравоохранение, в то время как в Румынии тратится всего 5,8 %. Государство не использует данную статистику в качестве аргумента в пользу того, чтобы Англия и Уэльс снизили свои расходы на здравоохранение с целью сравняться по этому показателю с Румынией. Оно, скорее, гордится тем, какую распрекрасную систему здравоохранения предлагает своим гражданам, – точно так же оно должно гордиться и свободным доступом своих граждан к правосудию» (6).

Данное рассуждение обличает всю бесплодность подобных сравнений. Очевидно, что если бы мы тратили больше всех развитых стран на земле на статистически значимую величину, то это могло бы свидетельствовать о неэффективности нашей модели уголовного правосудия, однако данная предпосылка, как уже говорилось, в корне неверна, и что же мы получаем? 0,33 % от ВНП на душу населения – это слишком мало или слишком много? Следует ли нам стремиться уравняться с Албанией, снизив этот показатель до 0,2 %? Или же пуститься в погоню за Словенией с ее 0,4 %? Эти абстрактные проценты ровным счетом ничего не говорят об эффективности системы, а еще меньше – о ее качестве.

Секрет успеха государственной стратегии запудривания мозгов общественности заключается в том, чтобы, сфокусировавшись на голых, лишенных какого-либо контекста цифрах, благополучно умолчать о том, что юридическая помощь по уголовным делам на самом деле значит для реальных людей. Заезженным таблоидами примером юридической помощи являются вопли о растлителе малолетних, «прикарманившем» себе шестизначную сумму в виде субсидированной государством юридической помощи – без учета того факта, что эта сумма, включающая в себя НДС и другие вычеты, ни одной копейки из которой не досталось обвиняемому лично, могла пойти на оплату годового труда дюжины людей, – однако при этом никто не удосуживается упомянуть про отдельные куда более скромные суммы, спасшие невиновных людей от непоправимой несправедливости.

Они не расскажут вам, например, про тысячефунтовый чек на оплату субсидируемой юридической помощи, благодаря которому одного моего клиента с безупречной репутацией по имени Марвин оправдали по дискредитирующим обвинениям в краже айпадов у своего работодателя – ложного вывода, сделанного из-за неаккуратного ведения внутреннего учета. Эта сумма без учета налога, которая пошла на оплату более ста часов предварительной подготовки к суду, а потом еще целой недели в Королевском суде, по тарифам частных фирм выросла бы настолько, что мой подзащитный попросту не смог бы себе позволить их услуги.

Они не расскажут вам про Джейн, полицейского, ошибочно обвиненную в преследовании человека, которого она в жизни не встречала, однако который, несколько раз увидевший ее машину проезжающей мимо деревушки, где они жили, решил, будто она за ним следит. Несколько сотен фунтов в виде субсидии на юридическую помощь, покрывшие разбирательство – оказавшееся на удивление сложным – в магистратском суде с вынесением оправдательного приговора, спасли Джейн карьеру в полиции.

На фоне всех этих негодований никто даже и не думает напомнить о нашей давней традиции сажать в тюрьму невиновных, примеры которой так и вертятся на языке: Бирмингемская шестерка[11], Гилфордская четверка[12], Кардиффская тройка[13]. Достаточно было лишь пересмотреть все эти дела, и невиновные люди были отпущены на свободу, и все благодаря юридической помощи, субсидируемой государством. Ну и, конечно же, от очередного министра юстиции никогда не услышишь, чтобы тот объяснил общественности, что даже когда огромные суммы из государственной казны тратятся на осуждение виновного растлителя малолетних, не способного возместить потраченные на него деньги, эти деньги все равно потрачены на благое дело – это та цена, которую нужно было заплатить для проведения честного суда, по результатам которого можно было бы не сомневаться, что мы гарантированно упекли за решетку нужного человека.

То, что изначальная цель расходов на юридическую помощь населению заключается в защите невиновных и наказании гарантированно виновных, государство всячески старается утаить от общественности – судя по всему, из-за боязни волны возмущения против урезания расходов на юридическую помощь, которая непременно бы прокатилась, будь вся правда про эту помощь обнародована. С точки зрения политиков, гораздо проще пугать людей искаженными цифрами и байками про жирных котов, чем открыто обсудить вопрос по существу. Что приводит нас к следующей части данного мифа.

Жирные коты и тощие котята

Тут уже возникает небольшая неловкость, потому что, боюсь, нам придется затронуть неприятный вопрос, касающийся зарплаты барристеров, так как в повышении расходов на юридическую помощь все чаще обвиняют в первую очередь сосущих общественную кровь адвокатов. Факты, опять-таки, всю эту раскрученную ложь разоблачают. В то время как суммарные расходы на юридическую помощь по уголовным делам действительно продолжали расти до середины двухтысячных, достигнув своего пика в 1,19 миллиарда фунтов в 2004–2005 годах, главным образом это объяснялось всплеском количества уголовных дел, поступающих в суд. В период с 1997 по 2008 год лейбористское правительство сформулировало более 3600 новых преступлений – почти по одному преступлению в день (7). Уголовно-процессуальное право в этот период между тем все усложнялось, так как правительство бесстыдно шло на поводу у каждого искажающего действительность комментария СМИ о «мягкотелых судьях» и «нарушенных законах». Так как уголовные процессы стали более многочисленные, сложные и затянутые, росли как бюджет Королевской уголовной прокуратуры, так и расходы на юридическую помощь, причем первый куда заметнее вторых (8). В 2007 году комитет Палаты общин по конституционным вопросам выслушал показания о том, что значительное увеличение расходов на юридическую помощь в Королевском суде главным образом объяснялось увеличением объема рассматриваемых дел, вызванным, в свою очередь, введением новых уголовных преступлений, и постановил, что «средняя сумма, расходуемая на одно дело, не была значительно увеличена» (9). Таким образом, рост стоимости субсидируемой государством юридической помощи был связан не с тем, что жирные коты-адвокаты все усерднее доили налогоплательщиков, а из-за увеличения объема возбуждаемых государством уголовных дел. Причем все эти цифры, стоит повторить, отражают лишь общий доход без вычетов. Они неизменно включают в себя большую долю НДС и других налогов, которые отправляются обратно в государственный бюджет. Фирмы, специализирующиеся на субсидируемой государством юридической помощи, на чьи счета поступают миллионы фунтов стерлингов ежегодно, не кладут эти деньги в карман в виде чистого дохода – они расплачиваются ими с персоналом, оплачивают аренду и другие повседневные расходы, связанные с ведением бизнеса. Эти шокирующие цифры в таблоидах – когда они демонстрируют фотографии королевских адвокатов в своих церемониальных париках, сопровождая их колоссальными таблицами с доходами, – как правило, отражают многие годы работы, на получение денег за которые, из-за присущих уголовным делам задержек и неэффективной работы агентств по оказанию юридической помощи населению, могут уйти годы.

На самом деле, к тому времени, как государство аргументировало проводимые им сокращения в 2011 году, эти жирные коты, напротив, тощали на глазах. Что приводит нас к следующему вопросу: сколько зарабатывают барристеры по уголовным делам? Буду с вами откровенен: судя по всему, было бы справедливо сказать, что в 1980-х годах субсидируемая государством юридическая помощь была действительно той еще кормушкой. Я говорю «судя по всему», так как не могу судить по собственному опыту, однако старшие коллеги с трудом сдерживают слезы, ностальгируя о былых временах, когда за свою работу адвокаты получали почасовую оплату, и налоговики пропускали завышенные оценки, словно заскучавший подросток-парковщик.

– Было время, – как-то раз проворчал мой умудренный опытом оппонент по суду, высчитывая свою дневную ставку, – когда по таким мелким делам, как это, можно было взять сумму из воздуха, влепить ее в счет, а затем купить себе домик с террасой где-нибудь на севере, чтобы читать лекции студентам.

Не он один делился подобными теплыми воспоминаниями. Раньше в уголовном праве действительно царили деньги. До той степени, что мои предшественники действительно доили, а некоторые даже чуть ли не злоупотребляли щедростью государства в отношении оплаты юридической помощи, из-за чего профессия юриста и обросла подобной репутацией.

Вместе с тем юридическая практика в мире уголовного права двадцать первого века – это уже совсем другая история. По состоянию на 1997 год, по основной массе дел защите платили, исходя из урезанной схемы «дифференциальной ставки», в соответствии с которой гонорар рассчитывался по мудреной формуле, учитывающей разновидность рассматриваемого дела, количество страниц предоставленных доказательств и длительность судебных разбирательств в днях. Не имело никакого значения, сколько работы ты проделывал на самом деле. Таким образом, когда попадался сложный или уязвимый клиент, на общение с которым приходилось тратить по несколько часов до и после судебных заседаний, либо в случае возникновения запутанной юридической проблемы, требующей нескольких дней изучения и многих часов, потраченных на набрасывание и оттачивание письменной юридической аргументации, то вся эта работа никак не оплачивалась. Ну и, конечно же, с усложнением законодательства и судебного процесса количество такой дополнительной бесплатной работы по самым простым делам заметно увеличилось. Если суд вдруг внезапно решит провести импровизированные слушания, так как прокуратура не предоставила какие-то доказательства, я должен либо прийти в суд на следующий день забесплатно, отказавшись от любой другой оплачиваемой работы, которая могла у меня быть на тот день запланирована, либо заплатить коллеге, чтобы он пошел вместо меня. Таким образом, бывают дни, когда мы не зарабатываем ни копейки. В другие же дни, когда приходится отвалить двести фунтов за билет на поезд, чтобы добраться до отдаленного суда, мы буквально платим, чтобы работать. Я не говорю этого, чтобы вызвать в свой адрес какое-либо сочувствие, – я сам выбрал для себя эту карьеру, прекрасно осознавая, что меня ждет, да и другие вкалывают в куда менее приятных условиях за куда меньшие деньги – я лишь попросту делюсь с вами реалиями жизни в противовес тому, что скармливает вам правительство.

Если суд вдруг внезапно решит провести импровизированные слушания, я должен прийти туда на следующий день бесплатно, отказавшись от любой другой оплачиваемой работы.

Конечно же, бывают дни, когда я получаю неплохо за относительно небольшое количество работы. А за некоторые дела – серьезные, сложные дела – я получаю и вовсе весьма прилично. Если вы, в отличие от меня, сможете быть одним из лучших в своем деле, то у вас будет возможность неплохо себя обеспечивать, трудясь в мире уголовного правосудия. Когда обществу нужно поймать самых крупных, самых скользких преступников – как правило, из белых воротничков, – разоблачить запутанные схемы налогового мошенничества или международные наркокартели, то это стоит недешево. Доказательства, как правило, чрезвычайно объемные и занимают сотни тысяч страниц. Нужны очень хорошие адвокаты, чтобы разобраться со всеми тонкими нюансами дела и представить его перед присяжными. Причем не менее хорошие адвокаты должны быть и со стороны защиты. Так вот эти люди – лучшие королевские адвокаты и опытные младшие адвокаты (то есть те, кто не получил звание королевского адвоката) – получат за свой опыт и талант привлекающую внимание СМИ кругленькую сумму. Она по-прежнему будет составлять лишь маленькую толику семизначной суммы заработка своих коллег, занимающихся хозяйственным правом, однако их доход до вычетов перевалит за шестизначную сумму. Это, однако, суперзвезды. Что же касается нас, простых смертных, которые в период с 2007 по 2013 год пережили падение оплаты субсидируемой государством юридической помощи в реальном выражении на целых 37 %, то наш средний чистый годовой заработок (вернее, не среднее его значение – среднее арифметическое всех значений, – а медианное значение, то есть такая сумма, что больше и меньше нее получает одинаковое количество человек, она будет ниже среднеарифметического значения, однако в большей степени отражает ситуацию, так как снижается влияние тех единиц, что получают баснословные гонорары) составляет порядка двадцати семи тысяч фунтов (10). Что не так уж и плохо. Это больше среднего заработка по стране. Вместе с тем, чтобы вы понимали, это меньше стартовой зарплаты только что окончившего университет менеджера в «Альди» (сеть магазинов-дискаунтеров), который, в соответствии с описанием вакансии, будет работать на шестьдесят-семьдесят часов в неделю меньше, чем приходится барристеру (11).

На начальном уровне зарплата может быть до ужаса мизерной. Вы начинаете практику, уже задолжав банкам до семидесяти пяти тысяч фунтов. Ваш доход строится на работе в магистратских судах за 75 фунтов в день – включая подготовку и необходимые перемещения, – а также на периодических чарующих путешествиях в Королевский суд, чтобы подменить на слушаниях кого-то из старших коллег. Вы будете работать минимум по шестьдесят часов в неделю, получая, если посчитать, порядка пяти фунтов в час. Одна моя подруга как-то прикинула, что за первый год своей практики она заработала так мало, что ей буквально было бы выгоднее сидеть на пособии. В первые несколько лет вы будете получать до вычета налогов где-то между десятью и двадцатью тысячами фунтов в год. Что касается ваших сверстников, работающих в топовых конторах, специализирующихся на хозяйственном праве, либо же в крупных лондонских солиситорских фирмах, то, чтобы посчитать их оклад, можете смело прибавить еще один ноль. Опять-таки, эти стенания могут показаться призванными вызвать всеобщее сочувствие, однако я стремлюсь вовсе не к этому. Работая на делах, оплачиваемых из государственной казны, я испытываю искреннее и долговременное удовлетворение от принесенной пользы – пускай не в материальном, так в духовном виде. Мало что может превзойти удовольствие после того, как ты добился оправдания подсудимого, который, не предоставь ему государство бесплатного защитника, явно бы не смог позволить себе профессиональную юридическую помощь в суде. Осознание того, что ты являешься частью системы, которая обеспечивает подобной защитой самых уязвимых – а зачастую и вызывающих меньше всего симпатии – людей нашего общества, способно подкрепить угасающую веру в человечность, а также верность общества нашим первоочередным принципам. Осмелюсь сказать, что именно в этом, несмотря на наши стенания против системы, и заключается причина, по которой многие из нас продолжают оказывать субсидируемую государством юридическую помощь. Так что я не ищу у вас сочувствия за выбранную мной профессию, ни в коем случае. Скорее, я поднимаю проблему наших порой весьма скромных доходов, чтобы подчеркнуть простую мысль: в снижении расходов на юридическую помощь не было никакой необходимости. Мы не тратили на нее больше всех остальных стран. Кипы пятидесятифунтовых банкнот не запихивались в глотки жирных котов-адвокатов. Выделяемые на юридическую помощь деньги расходовались на выплату профессионалам скромных гонораров за груды проделанной малоприятной работы, которую государство не переставая подкидывает. Удивительно, но когда оно перестало заводить столь много уголовных дел, расходы стали постепенно снижаться. Но подобные доводы и мольбы никак на минюст не действуют. Более того, там им только рады. Потому что чем больше адвокаты будут оспаривать миф о юридической помощи, тем больше будет шумихи, под которую правительство сможет открыть свой второй фронт. Мурлыча о том, что эта «щедрая юридическая помощь» будет по-прежнему доступна всем в ней нуждающимся, министерство задалось целью полностью лишить ее определенные группы людей.

Что возвращает нас к разговору о «налоге на невиновность».

Становление «налога на невиновность»

Если бы вас обвинили в причинении смерти вследствие опасного вождения до первого октября 2012 года, то у вас было бы на выбор два варианта. Вы могли либо воспользоваться бесплатной юридической помощью, которая предоставлялась тогда по всем делам, рассматриваемым в Королевском суде, либо же, если вам не понравится внешний вид того, кого предложит вам государство (т. е. кого-то вроде меня), вы могли бы обратиться в частный сектор, чтобы заполучить себе адвоката уровнем повыше. В зависимости от вашего дохода вам, возможно, пришлось бы заплатить «взнос» за субсидируемую юридическую помощь, однако эти деньги в случае вынесения оправдательного приговора вам бы вернули. Точно так же если бы вы заплатили частной фирме и были оправданы, то вы имели бы право потребовать от государства выплаты суммы «такого размера, которую бы суд счел достаточной, чтобы в разумных пределах компенсировать [подсудимому] все расходы, в установленном порядке понесенные им в ходе судебного процесса». Говоря другими словами, о вашем счете за юридическую помощь – ну или, по крайней мере, об основном объеме суммы – позаботилось бы государство, выплатив его из так называемых «центральных резервов». Государство признавало, что вы пошли под суд не по своей воле, и, как выигравшей в судебном процессе стороне, вам бы компенсировали понесенные вами в разумных пределах расходы. Точная сумма подлежала бы обсуждению между солиситором и общественной юридической службой (предшественником Центра юридической помощи), однако, как правило, оправданный подсудимый не должен был оказаться в убытке за перенесенные страдания.

Так что же изменилось?

Мало что может превзойти удовольствие после того, как ты добился оправдания подсудимого.

Общественность заверили в нестабильности и безнравственном расходовании бюджета на юридическую помощь, тем самым подготовив почву для введения в силу закона о юридической помощи, вынесении приговора преступникам и их наказании 2012 года. Закон этот тогда и впоследствии тоже привлекал всеобщее внимание повальным искоренением юридической помощи по гражданским делам. Используя все те же лживые заявления, что и в отношении юридической помощи по уголовным делам, правительство лишило граждан юридической помощи по целым областям права, по которым люди наиболее отчаянно нуждались в ней для доступа к правосудию, таким как семейное право, соцобеспечение, жилищное право, миграционное право, медицинские халатности и долговые обязательства. Лейборист Лорд Бах, сам будучи в прошлом опытным барристером, выступая против сокращения объемов юридической помощи, назвал подобные меры «издевательством над людьми, которые не могут за себя постоять», а также «страшным днем для британского правосудия» (12). В подобных комментариях он был не одинок. По всей стране закрылись юридические центры, фирмы по оказанию субсидируемой юридической помощи стали банкротами, а обычные люди оказались без какой-либо помощи в отстаивании своих основных прав. Страдавшие от насилия женщины были вынуждены противостоять своим бывшим жестоким партнерам в одиночку в семейных судах (13). Уязвимые арендаторы оказались оставлены на милость бесчестных, жестких домовладельцев. Дети были вынуждены самостоятельно вести изматывающие процессы по иммиграционным вопросам. Неудивительно, что в 2016 году организация Amnesty International опубликовала преисполненный паники доклад, предупреждающий, что все эти сокращения «подорвали доступ к правосудию» (14).

Закон 2012 года лишил граждан бесплатной юридической помощи. Страдавшие от насилия женщины были вынуждены противостоять своим бывшим жестоким партнерам в одиночку в семейных судах.

Между тем еще одним проскочившим нововведением под пунктом 7 закона стал пересмотр приказа о затратах подсудимого. Начиная с первого октября 2012 года подсудимые, вынужденные обратиться за частной юридической помощью, больше не могли рассчитывать на компенсацию понесенных расходов. Приказ, позволявший им в случае оправдания в Королевском суде возместить потраченные на свою защиту деньги, был отменен. Логика была следующей: так как бесплатная юридическая помощь доступна повсеместно, налогоплательщики не обязаны оплачивать услуги частных компаний, если кто-то решил ими воспользоваться. «Это как со здравоохранением», – звучал убедительный аргумент. Вы не обязаны пользоваться услугами НСЗ (национальная система здравоохранения Великобритании), однако если вы отдаете предпочтение частным врачам, то извольте оплатить свой счет. Подобной аргументации предшествовала волна удачно представленных таблоидами историй про знаменитостей, в том числе про футболиста Стивена Геррарда, «прикарманившего» более трехсот тысяч фунтов компенсации за понесенные расходы после признания его невиновным по обвинениям в дебоше в Королевском суде Ливерпуля (15). И в ней был какой-то легкий поверхностный шарм.

Но стоит копнуть поглубже, как подобные доводы рассыпаются в пух и прах. Потому что, если уж рассматривать аналогию со здравоохранением, государство, как правило, не отправляет целенаправленно своих граждан на больничную койку. Если бы оно так делало и при этом начало бы вводить ограничения на возможное лечение людям, чьи конечности оно переломало, то пострадавшие могли бы малость оскорбиться. Самым же главным, пожалуй, остается вопрос равноправия сторон. Субсидируемая юридическая помощь может оказаться не в состоянии предоставить вам адвокатов такого же крупного калибра, как и на стороне обвинения. При предоставлении субсидируемой юридической помощи, как правило, можно рассчитывать, что ваши интересы будет представлять один-единственный младший барристер. В особенно сложных или серьезных делах вы можете ходатайствовать перед судьей о привлечении второго младшего барристера, чтобы они разделили между собой работу, а в самых серьезных случаях и вовсе просить, чтобы государство оплатило услуги королевского адвоката. Но никаких гарантий вам никто не даст. Правовые критерии «расширения сертификата на юридическую помощь» крайне строгие, и в последние годы они становятся все более жесткими, так как подзаконные акты то и дело капают на мозги судьям, чтобы те реже одобряли подобные ходатайства. Тот факт, например, что прокуратура поручила дело королевскому адвокату, вовсе не означает, что вы тоже автоматически получите на него право. Таким образом, вы, будучи ошибочно обвиненным ответчиком, против которого в суде выступает крайне опытный адвокат, можете принять совершенно разумное решение, что на вашей стороне должен выступать не менее выдающийся защитник. И если государство откажется предоставить такую возможность, то у вас не будет другого выбора, кроме как обратиться в частную фирму. И если вы это сделаете, то, в соответствии с новым законом, вам придется оплатить эти юридические услуги полностью, независимо от результата суда. Такова была судьба члена Парламента от консервативной партии Найджела Эванса в 2014 году, который, решив обратиться за частной юридической помощью, чтобы в итоге добиться своего оправдания по обвинениям в сексуальном нападении, оказался беднее на сто тридцать тысяч фунтов вследствие реформы, продвинутой, по иронии судьбы, его же собственной партией (16).

Сколько бы принципиальных возражений против подобной реформы ни выдвигалось, она, по крайней мере, гарантировала, что все обвиненные в серьезных преступлениях, подлежащих рассмотрению в Королевском суде, будут иметь доступ к юридической помощи. Даже если вы боитесь, что обвинение может превзойти по силе вашего представителя, вы хотя бы будете знать, что в вашем распоряжении непременно будет профессиональный адвокат, и если вашу невиновность не удастся оспорить, то его услуги не будут стоить для вас ни цента.

В 2014 году, однако, правительство пошло еще дальше и потуже затянуло гайки. Решив выжать из бюджета все до последней капли крови, они ввели для Королевского суда проверку нуждаемости. Если чистый годовой доход вашей семьи – с учетом средств ваших родителей – превышает 37,5 тысячи фунтов, то вы лишаетесь права на субсидируемую юридическую помощь. Чтобы «компенсировать» подобную меру, они отменили запрет на возмещение расходов в Королевском суде для оправданных людей, которым было отказано в субсидируемой юридической помощи. Только вот в чем загвоздка: возмещению подлежала лишь сумма, соответствующая расценкам субсидируемой юридической помощи. Таким образом, Королевский суд был приведен в соответствие с порядком в магистратском суде, где еще с 2012 года людям, чистый доход семьи которых превышает 22 325 фунтов, отказывалось в субсидируемой государством юридической помощи. Таким образом, теперь, если вам положена бесплатная юридическая помощь, то вы ее получите. Однако если ваш доход выше порогового значения, то вы оказываетесь оставлены на милость рынку, и государство в случае вашего оправдания возместит лишь символическую часть понесенных вами расходов (17).

Как мы уже видели, расценки субсидируемой юридической помощи гораздо ниже рыночных ставок порой настолько, что адвокаты вынуждены работать себе в убыток. Таким образом, услуги частной фирмы, расходы на которые вам раньше бы возместили полностью в случае вашего оправдания, отныне будут неизбежно наносить непоправимый урон вашим финансам. Расценки частных адвокатских контор могут до десяти раз превышать стоимость субсидируемой юридической помощи, в результате чего оправданный подсудимый вынужден раскошелиться на десятки, а то и сотни тысяч фунтов. Но прежде чем вы начнете обвинять адвокатов в вымогательстве, стоит заметить, что именно собой представляла компенсация юридических расходов средств Центрального резерва в прошлом. Они не выдавали деньги вслепую. Они обеспечивали оплату в соответствии с расценками, близкими к рыночным, однако все равно каждый отдельный случай тщательно изучался финансовыми экспертами. Главным критерием рассмотрения компенсации расходов было то, чтобы они были «достаточными в разумных пределах», а также были «целесообразно потрачены» – если эти критерии выполнялись, то официально невиновный гражданин освобождался от оплаты услуг адвокатов.

В 2014 году для Королевского суда была введена проверка нуждаемости. Если чистый годовой доход вашей семьи – с учетом средств родителей – превышает 37,5 тысячи фунтов, то вы лишаетесь права на бесплатную юридическую помощь.

Кроме того, стоит также отметить, что расценки на субсидируемую юридическую помощь не рассматриваются Советом адвокатов как «надлежащие профессиональные расценки». В соответствии с адвокатским кодексом, одним из немногих исключений, позволяющих барристеру нарушить правило «стоянки такси», про которое мы говорили в начале книги (то есть ты стоишь в очереди и должен взять первое дело, которое подвернется, когда подойдет твоя очередь, как и таксисты берут первого попавшегося клиента, когда подходит черед их машины), и не браться за предложенное дело, является отсутствие «должного» гонорара. Так вот, в связи с инфляцией и проведенными правительством сокращениями расценки за субсидируемую юридическую помощь упали настолько, что Совет адвокатов официально разрешил барристерам отказываться от уголовных дел, работа по которым субсидировалась государством (18). Если сложить все вместе, то теперь мы имеем дело с ситуацией, в которой правительство отменило юридическую помощь для семей с чистым совокупным годовым доходом выше 37,5 тысячи фунтов – что само по себе сложно назвать нескромной суммой, – при этом постановив, что если вы, невиновный человек, будете вынуждены оплатить в разумных пределах услуги частных адвокатов, чтобы добиться своего оправдания, то государство возместит вам лишь сумму, соответствующую ставке, которая по своему определению не является «надлежащей профессиональной расценкой».

В июне 2010 года Высокий суд следующим образом отреагировал на предыдущую попытку лейбористов ввести похожее ограничение:

«…Обвиняемый имеет право не платить за собственную защиту против обвинений, которые в некоторых ситуациях могут оказаться полностью ложными, при условии, что он потратил не больше суммы, считающейся разумной и адекватной для того, чтобы добиться оправдания. Любое изменение данного принципа является одним из тех самых «конституционных моментов». Оно будет означать, что подсудимый, ошибочно обвиненный государством, будет вынужден заплатить за установление своей невиновности из собственного кармана» (19).

Назвав предложенную правительством меру незаконной, Высокий суд выступил с резкой критикой попытки добиться столь «решительного отклонения от былых принципов» путем толком не проработанных подзаконных актов. Коалиционное правительство учло этот урок в 2012 и 2014 годах и, пропихнув «налог на невиновность» в парламентский акт, тем самым гарантировало, что когда подобное нововведение будет неизбежно оспорено, главенствующее положение Парламента попросту не позволит назвать «налог на невиновность» чем-то незаконным (20). Может быть, он и законный. Но это не отменяет его омерзительности. Если вернуться к моей излюбленной аналогии со здравоохранением, то это равносильно тому, чтобы государство намеренно сломало вам ноги, вынудило вас лечиться в частной клинике, а потом сказало, что компенсирует вам лишь сумму, в которую ваше лечение обошлось бы в рамках НСЗ. Ну или же вы можете заняться самолечением. Посмотрим, что у тебя из этого выйдет, приятель.

Для тех, кто может позволить подобный финансовый удар, ситуация уже достаточно пугающая; однако наибольшая опасность ожидает тех, кто себе такого позволить не может. Например, семьи, доход которых, по мнению государства, слишком высокий, чтобы получать юридическую помощь бесплатно, однако у кого нет средств, чтобы оплатить услуги частных солиситоров, барристеров и судмедэкспертов. Этих невиновных людей налог заставляет делать выбор между финансовой состоятельностью своей семьи и собственной свободой. Некоторые будут вынуждены рисковать последним. Я мысленно возвращаюсь к тем оправдательным приговорам, которых мне удавалось добиться до 2014 года, оказывая субсидируемую юридическую помощь подсудимым со средним достатком, и мне остается только гадать, какая судьба будет ждать таких людей в эти новые времена. На что им вообще можно рассчитывать?

В качестве последнего беспорядочного удара правосудию между ног будет любопытно рассмотреть расценки частных обвинителей. Потому что необходимость добиться в уголовном правосудии эффективности по какой-то причине не распространяется на частных обвинителей. Если уголовное преследование со стороны Королевской уголовной прокуратуры финансируется из ее собственного бюджета, то у частных обвинителей имеется право ходатайствовать о возмещении своих расходов, связанных с привлечением кого-то к ответственности, из Центрального резерва, даже в случае, если обвинение проигрывает дело (21). Причем компенсируемые суммы значительно выше расценок субсидируемой юридической помощи. Правовой критерий, кстати, до боли знакомый. Суд может «назначить компенсацию из средств Центрального резерва в таком размере, который суд сочтет достаточным в разумных пределах, чтобы компенсировать истцу любые расходы, целесообразно понесенные им в ходе судебного процесса». Верховный судья дошел до того, что заявил о необходимости презумпции в пользу возмещения этих расходов стороны обвинения, за исключением случаев, когда «имеются веские основания этого не делать, например, в случае начала или продолжения уголовного процесса без убедительной доказательной базы» (22). Теперь представьте себе следующую картину. Частный истец, ошибочно обвиняющий невиновного человека в каком-то преступлении, доводит дело до суда, проигрывает, и ему возвращают все понесенные расходы, в то время как одержавший победу невиновный ответчик вынужден продать свой дом, чтобы оплатить стоимость своего оправдания. Ни с моральной, ни с философской точки зрения нет никаких оправданий тому, что мы допустили деградацию нашей системы правосудия до такого уровня, что подобный сценарий оказался возможным. Мы получили систему, которая вынуждает ошибочно обвиненного человека из семьи среднего класса выбирать между финансовым крахом и самостоятельным представлением себя в уголовном суде со всеми вытекающими последствиями. Идейная подоплека этого налога на невиновность может быть представлена только двумя способами: либо он выворачивает наизнанку принцип презумпции невиновности, подразумевая, что обвиняемый всегда в той или иной степени несет ответственность за свое попадание в лапы правосудия, либо же является признанием того, что, пускай осужденные люди и могут на деле быть полностью невиновны, среднестатистический избиратель настолько мало смыслит в уголовных судах и настолько мало они его заботят, что жесточайшая расправа над принципом господства права может остаться незамеченной.

У этого «налога на невиновность» будет ровным счетом три последствия: расходы на правосудие снизятся; большое количество невиновных людей будут разорены; большое количество невиновных людей, вынужденных самостоятельно представлять себя в суде, будут осуждены. Все. Больше ничего. Эти реформы, как и многие другие, никак не способствуют повышению качества. Никто не претендует на то, что они повысят существующие стандарты правосудия; напротив, вносимая ими несправедливость негласно принимается в качестве цены, которую приходится заплатить за несколько миллионов сэкономленных правительством фунтов.

Мы можем – нет, мы должны – предоставлять бесплатную юридическую помощь в суде всем обвиненным в совершении уголовного преступления. Помощь, расходы на которую осужденные, располагающие необходимыми средствами, должны возмещать, однако для тех, кто таких средств не имеет, она должна быть списана в качестве базовых расходов цивилизованного общества, которое умеет ценить справедливое правосудие. Своим же молчанием мы принимаем предлагаемую правительством жалкую альтернативу, а также ее неминуемый извращенный, гротескный результат. Количество ответчиков, самостоятельно представляющих себя в суде, растет. Я вижу эту тенденцию в Королевском суде своими глазами. Правительство провело исследование количества самостоятельно представляющих себя в суде ответчиков, однако отказалось обнародовать его результаты, явно простудившись от того, что оно показало (23). Хотя никакой официальной статистики в магистратских судах по этому поводу не ведется, практика вкупе со здравым смыслом указывают на то, что и здесь самостоятельно представляющие себя ответчики становятся все более обычным делом. Рядовых людей вынуждают сражаться в зале суда с матерыми профессионалами, и первые при этом ровным счетом ничего не знают о законе. Эти люди вступают на поле боя в бумажной шляпе на голове и с деревянной ложкой в руках. Поэтому день изо дня мы становимся свидетелями душещипательного спектакля, в котором «не представленные адвокатом ответчики не понимают предъявленные им обвинения, признают вину, когда им бы посоветовали этого не делать, и, наоборот, проваливают перекрестный допрос свидетелей и получают более жесткий приговор, так как не умеют ходатайствовать о его смягчении» (24).

Как уже говорилось ранее и как вам подтвердит любой адвокат, это самая ложная экономия, которую только можно представить. Когда человек, не знакомый с правилами предоставления доказательств и основными принципами уголовного процесса, представляет себя в суде самостоятельно, то судебный процесс гарантированно затягивается, усложняется и запутывается, увеличивая расходы из-за добавочного времени в суде на куда большую сумму, чем стоит по расценкам субсидируемой юридической помощи выступление на стороне защиты трудяги вроде меня. Но это звучит дешевле. Вот министерство на это и ведется. Мрачный отчет благотворительной организации «преобразуем правосудие» включал в себя показательный пример уголовного дела по ложным обвинениям в причинении материального ущерба человеком, которому за вынесение оправдательного приговора пришлось заплатить больше, чем был бы размер штрафа, признай он свою вину изначально (25). Опять-таки, подобные ситуации – это не случайность, они задуманы нашей системой. А существуют они, потому что никто не избирается, обещая более качественную систему правосудия. Главное, чтобы она обходилась дешевле. Есть куда более важные вещи, чтобы тратить на них деньги.

Система вынуждает ошибочно обвиненного человека выбирать между финансовым крахом и самостоятельным представлением себя в уголовном суде.

19 марта 2014 года, через два месяца после введения налога на невиновность в его текущем виде, правительство в своем бюджете гордо объявило о сокращении акциза на пиво на одно пенни на каждую пинту, а также о заморозке акциза на сидр и крепкие напитки. Налогоплательщикам такая щедрость, по имеющимся оценкам, должна обойтись приблизительно в 300 миллионов фунтов в год (26). Та сумма, на которую пришлось урезать бюджет на субсидируемую юридическую помощь, которую нельзя было избежать и которая также означала, что необходимо наказать ошибочно обвиненных, одновременно увеличив риск тюремного заключения невиновных, составляла 220 миллионов фунтов в год.

Как я уже говорил, главное – правильно расставить приоритеты.

8. Суд над судом: часть первая – доводы «против»

«Адвокат, с его священным долгом перед своими клиентами, думает, выполняя свои обязанности, только об одном человеке, этом своем клиенте, и больше ни о ком другом. Спасти этого клиента всеми целесообразными средствами, защитить этого клиента любой ценой от всех остальных, в том числе от него самого, – это его величайший и самый неоспоримый долг; и он не должен думать о том смятении, страданиях, муках, о том разрушении, которые он может причинить кому бы то ни было другому».

Генри Лорд Брум, адвокат защиты на слушаниях перед Парламентом королевы Каролины, 1820

Практически осязаемый гул наполняет зал суда и отражается от стен, когда потенциальные присяжные колонной заходят в зал суда. Он превращается в шипение, когда окончательная дюжина выбирается, дает присягу и официально приветствуется судьей, излучающим нечто в диапазоне от отеческого добродушия до кипящего человеконенавистничества. А когда обвинитель по приглашению судьи встает и произносит

вступительную речь, этот гул нарастает, проносится, а затем, как только звучат первые слова адвоката, угасает и успокаивается, но так никогда и не исчезает полностью. Он мягко подчеркивает все, что происходит дальше: регулярное хмыканье, ненавязчиво усиливающее значение каждого сказанного слова, каждой напряженной паузы и каждого нервного жеста. Именно на основании этого – устно представленных доказательств и их профессионального разбора в ходе состязательного процесса – присяжные и вынесут свой вердикт, и правосудие свершится.

Что и возвращает нас к иллюстрации с мистером Таттлом, набросанной мной в начале книги, которая, пожалуй, лучше всего олицетворяет концепцию нашего уголовного правосудия. На самом же деле это лишь самая верхушка айсберга, менее 1 % всего уголовного процесса в рамках Королевского суда, однако этот образ был и остается центральным. А то, что он так близко нам знаком, каким-то неуловимым образом усиливает нашу веру в его значимость. В нас всех присутствует взращенная культурой инстинктивная уверенность в том, что состязательный процесс является гарантом правосудия; неподдельная вера в то, что по итогам каждого судебного разбирательства свершится такое же правосудие, как и в заключительном акте «Двенадцати разгневанных мужчин».

Это, в конце концов, та предпосылка, от которой я отталкивался в своих наблюдениях и критике в предыдущих главах. На первых страницах я смело заявил, что «наша состязательная система правосудия, когда она работает должным образом, является, пожалуй, величайшим гарантом личной свободы человека». Проблема, как я ее характеризую, в действии или бездействии других участников – как правило, государства, – которые из-за своей халатности, неосмотрительности или из злого умысла мешают слаженной работе изначально хорошей системы. Если дело успешно добралось по досудебным лабиринтам к моменту, когда присяжные заседатели дают присягу – если все доказательства были собраны и не растеряны, если все свидетели явились в суд, если на месте переводчик, если подсудимого освободили до суда из-под стражи, если суд все-таки нашел возможность провести заседание, – то все самое сложное, конечно же, позади? Судебное заседание благодаря только своей чудесной модели, славящейся во всем мире – частично сложившейся в результате эволюции судебной системы, частично задуманной специально, – непременно принесет «правильный» результат. Обвинение произнесет честную и осмысленную вступительную речь. Каждый свидетель обвинения даст свои устные показания на основе известных ему фактов, сначала отвечая на ненаводящие, открытые вопросы адвоката обвинения, а затем уже на закрытые, наводящие вопросы защиты в ходе перекрестного допроса. После выступления защиты – при условии, что судья согласится, что доказательств достаточно для продолжения процесса, – настанет очередь защиты. Адвокат защиты вызовет обвиняемого для дачи показаний (если тот решит их давать), а также всех свидетелей защиты. После этого оба адвоката одинаково уверенно выступят со своей заключительной речью перед присяжными, после чего судья беспристрастно подытожит все представленные доказательства и даст указания присяжным о применении права в имеющемся контексте. Вернувшись после обсуждения, присяжные вынесут свой лаконичный приговор, состоящий максимум из двух слов, который, каким бы он ни был, без всякого сомнения, будет олицетворением правосудия с большой буквы.

В нас всех присутствует взращенная культурой инстинктивная уверенность в том, что состязательный процесс является гарантом правосудия.

Именно эта вера в то, что данный процесс и представляет собой правосудие, и объясняет, а также оправдывает мою роль в нем как адвоката. Именно она позволяет мне с легкостью отмахиваться от этих неизбежных вопросов за столом в гостях: как ты защищаешь человека, которого считаешь виновным? тебе когда-нибудь доводилось выступать обвинителем против того, кого ты считал невиновным? – с невозмутимостью, изобличающей бессмысленность подобных вопросов. Я лишь шестеренка в огромном зубчатом механизме. Чтобы не нарушать симбиоз неустойчивой экосистемы правосудия, я обязательно должен выполнять свою роль беспристрастно. Как только адвокат позволяет своим личным чувствам подорвать холодное профессиональное суждение, вся наша состязательная система начинает сильно барахлить. Потому что тем самым я бы взял на себя роль присяжных. Я прихожу на суд не для того, чтобы излагать свое мнение или делиться своими чувствами. Я прихожу, чтобы представить своего клиента, его версию событий, без страха и без предвзятости, в меру своих способностей. Вот в чем моя функция. Я пехотинец правосудия, марширующий под ритм состязательного барабана.

Если, выполняя эту свою обязанность, я ненароком помогу оправдать того, кто на самом деле виновен, то это, честно говоря, уже не моя профессиональная проблема. Присяжные ознакомились со всеми доказательствами, которые были беспристрастно и в соответствии с законом представлены и тщательно изучены. Этим двенадцати независимым людям, а не мне, решать, в достаточной ли степени государство убедило их в вине подсудимого. Я лишь пешка в этой игре.

Если мне, чтобы добиться данного результата для своего клиента, придется уговаривать судью в установленном и законном порядке скрывать от присяжных какие-то относящиеся к делу доказательства или показания из-за опасений в их предвзятости, или по причине сомнений в их искренности, или же из-за тех несправедливых обстоятельств, в которых они были получены полицией, то это не просто по правилам игры, а является моей прямой обязанностью как адвоката защиты.

Если, вследствие проведенного мной ожесточенного перекрестного допроса или же моей грозной заключительной речи, страдание и муки – как говорил Лорд Брум – настоящей жертвы преступления были преумножены, то это с огромным прискорбием должно быть списано на «побочный ущерб» в благородном сражении за отстаивание индивидуальной свободы, а также за то, чтобы только в случае доказанной государством без каких-либо сомнений вины человек мог оказаться в неволе. Как я высокомерно заявил ранее, рассматривая столкновение интересов потерпевшего и подсудимого, первому просто приходится смириться, что его права будут ущемляться в угоду прав второго, так как того требует модель состязательного правосудия, иначе не способная должным образом функционировать.

Вместе с тем подобная многословная самодовольная проповедь, произносимая с самонадеянной и хладнокровной беспечностью человека, которому столь возвышенные идеалы были вдолблены в голову с первого года обучения в юридической школе, позволяет мне воздержаться от критического анализа тех нелепых, глубоко заложенных предположений, которые не просто лежат в основе нашей модели правосудия, но и определяют само мое существование (с профессиональной точки зрения). Например, такая ли наша система состязательного правосудия хорошая, как ее все нахваливают? Не слишком ли многое – истины, достоинства – было принесено в жертву на ее алтаре? Можно ли на самом деле сказать, что система, которая не стремится всеми силами к правде, вопреки заявляемой цели, а награждает вместо этого единственного победителя соревнования, действительно вершит «правосудие» в том смысле, который видит в нем любой человек за пределами адвокатских кругов? А также не наносим ли мы, перестав считать правду – если мы вообще ее хоть когда-то ценили – основополагающим принципом нашего суда, тяжелейшую травму принципам Просвещения, тем самым нарушая права всех сторон – обвиняемого, потерпевшего и общества в целом.

Если я ненароком помогу оправдать того, кто на самом деле виновен, то это уже не моя профессиональная проблема.

Этих вопросов я стараюсь избегать. Потому что за ними неизбежно следуют другие.

Являюсь ли я нейтрально настроенным с точки зрения вопросов морали слугой правосудия, доблестно исполняющим назначенную мне роль в конвейере судопроизводства? Или же я, равно как и тысячи мне подобных, являюсь соучастником извращенной, вредоносной модели уголовного процесса, лишь частично отдающим себе отчет о том разрушении, что мы сеем на самом деле? Когда я свысока осуждаю откровенное насилие государства над фундаментальными столпами правосудия, не являюсь ли я аналогом пассажира первого класса, жалующегося на ограниченный выбор блюд на кухне «Титаника»? Разве не должен был я, вместо того чтобы искать какие-то заурядные причины выхода нашей системы из строя, на которых так зациклен я вместе со всеми своими коллегами, сделать из всего увиденного мною в залах суда вывод, что эта система по самой своей сути чудовищно аморальна и неправильна?

Пришла пора подробней поговорить про принцип состязательности.

Дело Джея – одно из тех, что останется у меня в памяти до конца моей карьеры. Не из-за характера предъявленных ему обвинений, являющихся, несмотря на свой ужас, как бы то ни было печально, довольно обычным делом в Королевском суде. Не потому что он стал первым моим оправданным подзащитным, чьи заявления о невиновности я находил в глубинах своей души, в которых мне по долгу попросту запрещено копаться, крайне неубедительными. Все дело было, скорее, в конкретных обстоятельствах данного дела, а также в сыгранной мною в нем роли, которые, собранные воедино, пожалуй, являются для обывателя самым что ни на есть наглядным примером неправильной работы системы. Доказательством того, что состязательный процесс является помехой, а не проводником на пути к правосудию.

Если вкратце, то на основании всех увиденных мной материалов по делу и всего услышанного мною на слушаниях я полагаю, что Джей регулярно насиловал своих детей в детстве и когда они были подростками. И мои труды помогли добиться для него оправдательного приговора.

Чтобы вновь подчеркнуть основные профессиональные и этические принципы, скажу: конечно же, мне не было известно наверняка, что Джей был виновен. Он этого ни разу не признал: напротив, с того самого момента, как он зашел в переговорную, источая зловонный запах сигаретных окурков вперемешку с винным перегаром, и неуклюже втиснул огромные жировые складки своего брюха в стоящий напротив меня стул, он упорно твердил о своей невиновности. Признай он хоть раз мне или старшему барристеру, ведущему дело, что его дочки, двадцати четырех и девятнадцати лет, говорили правду, когда явились в полицейский участок тихого пригорода и спокойно заявили, будто их отец насиловал и сексуально домогался их начиная с пятилетнего возраста, я не мог бы точно так же его защищать.

Круг моих обязанностей строго определяется адвокатским кодексом: если клиент говорит мне, что он что-то сделал, то я не могу категорично заявлять в суде, будто он этого не делал. Вопреки устоявшемуся образу адвоката защиты, нагло врущему до потери пульса, будучи в сговоре со своим подзащитным, посвященному в детали его вины, но при этом бесчестно вырисовывающему перед доверчивыми присяжными картину его абсолютной невиновности, законы профессиональной этики более чем однозначны. Мой первоочередной долг – пред судом. Хотя мой клиент и пользуется правовым иммунитетом – и в случае, если он признает свою вину мне в личной беседе, я не стану сообщать об этом суду – я не могу представлять в суде позицию, о лживости которой знаю наверняка. Если бы я так поступил, то мог бы оказаться на дисциплинарных слушаниях с последующим лишением адвокатского статуса.

Если клиент говорит мне, что он что-то сделал, то я не могу категорично заявлять в суде, будто он этого не делал.

Таким образом, в случае признания клиента, единственное, что я могу делать дальше, так это с его одобрения заявить о признании подсудимым вины либо же, если он продолжит отрицать свою вину, опять-таки по его указанию «подвергнуть сомнению надежность имеющихся доказательств», перестав утверждать в суде о его невиновности. То есть я бы продолжал его защищать, однако руки бы мои при этом были связаны. Я мог бы аккуратно «прощупать» показания свидетелей обвинения, обозначить все замеченные нестыковки и задать присяжным вопрос: «Уверены ли вы в том, что подсудимый виновен?» Но я не мог бы заявлять свидетелю, что тот лжет, либо же сообщить в своей заключительной речи присяжным, что мой подзащитный не совершал вменяемых ему противоправных действий. Если же клиент, несмотря ни на что, захочет продолжать активную линию защиты, то я окажусь, выражаясь юридическим жаргоном, «в профессиональном затруднении». Я буду вынужден отказаться от дела, а ему придется найти нового барристера, которому он сможет дать новые указания о своей невиновности.

Если же подзащитный продолжает твердить о своей невиновности даже в случае наличия у обвинения крайне убедительных на вид доказательств, я буду обязан, предупредив его о большой вероятности обвинительного приговора, представить его неправдоподобные аргументы в самом выгодном и убедительном свете. Такова суть моей работы на практике. Строить защиту не просто на неубедительных, но порой и на самых абсурдных аргументах своего клиента. Предлагать присяжным задуматься о том, что черное не является, как это нелепо заявляет обвинение, черным, а может на самом деле быть, если хорошенько прищуриться, пускай не белым, но хотя бы отдаленно похожим на темно-серое. Возможно, как в одном из своих первых судебных разбирательств, когда я был вынужден искренне заверять трех равнодушных магистратов, что у шести независимых свидетелей обвинения, видевших моего подзащитного беззаботно несущим украденный телевизор в свою машину, у всех разом помутнело зрение и стала барахлить память. А также что отчетливая запись с камер видеонаблюдения высокого разрешения, подтверждавшая идентичные показания всех шести свидетелей, была недостаточно отчетливой, чтобы убедить суд на все сто процентов.

В этом и состоит вся суть состязательного процесса. Обвинение представляет свою позицию как можно более убедительно, независимо от того, какого личного мнения адвокат может придерживаться по поводу правдивости свидетелей. Равенство сторон требует, чтобы версия обвиняемого, независимо от того, верит ли ему его адвокат, была представлена перед судом настолько же отчетливо и убедительно. Это, в конце концов, наследие барристеров восемнадцатого века, протиснувшихся в судебный процесс и постепенно увеличивающих свою роль в нем. На смену модели противостояния обвинительной системы, непосредственное участие в которой принимало государство – как правило, гражданского обвинителя, которому помогали уже встречавшиеся нами ранее магистраты-следователи, и не представленного адвокатом работающего за еду обвиняемого, пришел состязательный процесс, в котором центральное место заняли адвокаты, представляющие противоборствующие стороны.

На практике же дело не ограничивается простым представлением альтернативной трактовки ситуации – все сводится к уничтожению версии оппонента. В этом и состоит основополагающий принцип стратегии защиты. Мой наставник частенько говорил, что обвинение конструктивно, а защита – деструктивна, и хотя это и не всегда так, подобное утверждение чаще всего оказывается верным. У обвиняемого зачастую заранее будет подготовлена активная линия защиты (как правило, либо «это был не я», или «такого никогда не было»), и он изъявит желание дать в свою защиту показания, а также вызвать свидетелей защиты, подтверждающих его «версию», однако он не обязан никому ничего доказывать. Если его адвокат сможет в достаточной степени подорвать версию обвинения, то этого может оказаться достаточно, чтобы у присяжных могли возникнуть обоснованные сомнения в его вине, вследствие чего они скажут заветное «Не виновен».

Если клиент признает свою вину мне в личной беседе, я не стану сообщать об этом суду. также Я не могу представлять в суде позицию, о лживости которой знаю наверняка.

В случае Джея из-за характера предъявленных ему обвинений нашей основной стратегией было нападение. Дела по обвинениям в давних преступлениях на сексуальной почве по многим причинам получаются крайне запутанными. Особенная трудность защиты в том, что по прошествии столького времени зачастую невозможно припомнить детали того, что делал человек в тот или иной день, тем самым напрямую ответив на обвинения. В некоторых странах существует законодательное ограничение, не допускающее уголовное преследование по прошествии определенного периода времени, по этой самой причине. В Англии и Уэльсе, однако, такого ограничения нет. Все чаще и чаще возбуждаются уголовные дела по обвинениям в преступлении сорока- или даже пятидесятилетней давности, несмотря на все трудности, связанные с их опровержением в настоящем.

Так что когда старшая дочь Джея по имени Миша заявила, что в 1980-х годах ее отцу вошло в привычку в ночь, когда мама уезжала гостить к родственникам, заходить к ней в спальню, снимать с нее пижаму и затевать с ней все более грязные «тайные игры», Джей только и мог сказать, что такого никогда не было. Этот случай был не из тех, когда можно призвать на помощь свидетелей защиты, да и Джей был не в состоянии указать на конкретную дату и предоставить алиби, чтобы опровергнуть рассказ Миши. Когда младшая дочь Тамара сделала практически идентичные обвинения в действиях, совершенных против нее, проблема только удвоилась. В подобных случаях нападение – это не просто оптимальная, а единственная возможная форма защиты.

И именно тут в дело вступаю я. Будучи в тот момент недостаточно опытным, чтобы заниматься настолько серьезными делами самостоятельно, я был назначен «младшим» адвокатом в помощь «ведущему» барристеру Джорджу. Разделение труда было четким – Джордж занимался «общей картиной», а именно стратегией защиты и всей адвокатской работой в суде, в то время как я, судя по всему, был назначен «мальчиком на побегушках». Причина, по которой сертификат на юридическую помощь в качестве исключения был расширен, чтобы позволить в дополнение и мое участие, заключалась в огромном объеме неиспользованного материала, сформированного прокуратурой в ходе расследования, и этот сертификат был предоставлен защите, так как имел для нас потенциальную значимость. Моя задача заключалась в прочесывании кип коробок от пола до потолка, содержащих главным образом написанные от руки пожелтевшие записи муниципальных властей за 1980–1990-е годы, в поисках любой информации, которая могла бы нам пригодиться в суде.

В делах по обвинениям в давних преступлениях на сексуальной почве предоставление записей муниципальных властей является необходимым, однако весьма запутанным компонентом. Печальная реальность подобных дел в том, что семьи, участвующие в процессе по той или иной причине, зачастую попадали во внимание муниципальных социальных служб или служб защиты детей. Жена Джея Фара давно страдала от алкоголизма, и дети все свое детство скакали туда-обратно между своим запущенным грязным домом и чередой приемных родителей. История отношений с социальными службами длиной в пятнадцать лет и официальные записи, по которым ее можно было проследить, находились в архивах муниципальных властей. Одной из первых задач прокуратуры является заполучить эти материалы и изучить их на предмет полезной информации для стороны обвинения либо на предмет потенциальной пользы для защиты.

Почему же эти записи так важны? Обвинению они нужны, так как могут содержать сведения о поданных в свое время жалобах. Они могут показать, например, что Миша сказала в 1996 году социальному работнику нечто, показавшееся тому тогда невинным, однако в свете нынешних обвинений имеющее огромнейшее значение. Либо и вовсе, что бывает не так уж редко, выдвинула свои обвинения годы назад, однако их проигнорировали либо не поверили им, что было вполне в духе той эпохи. Что же касается стороны защиты, то материалы социальных служб могут оказаться полезными из-за потенциально содержащихся в них информации, подрывающей доверие к потерпевшему. Так, записи могут показать, что в то время, когда дети якобы подвергались сексуальному насилию, они не только никому не пожаловались, но и вели себя совершенно не так, как можно было бы «ожидать» от подверженного насилию ребенка. Либо записи могут указать на возможного свидетеля защиты. Либо могут быть обнаружены свидетельства того, что потерпевший является неисправимым лгуном. Или же, что как ничто другое идет на пользу защите, вскрывается, что дети уже делали похожие обвинения в прошлом, ложность которых была убедительно доказана.

Получение всего этого материала – процесс весьма непростой. Записи могут оказаться неполными или потерянными. Если, как это было в случае с Джеем, семья не раз меняла район проживания, то необходимые бумаги придется выискивать по административным паутинам нескольких местных органов самоуправления. Кроме того, муниципальные органы за это время могли пережить объединение или реструктуризацию, детские дома могли быть закрыты, либо же их делами и вовсе занимались частные агентства. Полученные данные непременно дадут знать о существовании и других имеющих отношение к делу материалов, таких как учебные, медицинские записи, данные о посещении психолога. Либо же документации, образовавшейся в ходе заседаний семейного суда, с которым связаны свои юридические сложности. Задача собрать все относящиеся к делу материалы на практике может обернуться сущим кошмаром. Когда обвинение доберется до последней, самой маленькой матрешки, перед ними могут оказаться десятки тысяч страниц записей. Если бы обвинение старательно выполняло свои обязанности, то оно тщательно изучило бы все до последней страницы и тщательно бы выбрало, какие именно материалы нужно предоставить, применяя соответствующий критерий, – то есть те материалы, которые способны подорвать доводы обвинения или помочь защите. Но на практике обвинение либо разглашает слишком мало, что приводит к многократным запросам защиты документов, очевидным образом важным для дела, либо же дает слишком много, вываливая на стол всевозможные документы, некоторые из которых действительно могут пригодиться защите, однако по большей части не несут какой-либо существенной информации, а то и вовсе не имеют к делу отношения. В теории при наличии такого рода документов судья должен брать на себя роль вторичного фильтра, тщательно контролирующего процесс разглашения материалов. Порой, однако, наименее мотивированные либо наиболее занятые судьи попросту пропускают все имеющиеся материалы без разбору.

С последним мы и столкнулись в деле Джея. После небольшого ступора в процессе разглашения материалов перед нами оказалась вся необъятная гора полученных обвинением документов. Каждый, казалось, день очередная коробка с ненумерованной, едва читаемой документацией прибывала в контору, к явному смятению младшего клерка, который был вынужден тащить на шесть этажей вверх, где находился торжественно прозванный так Джорджем «Командный пункт». На самом деле это была каморка с крохотным столом, которая теперь была заставлена двухметровыми башнями абы как поставленных друг на друга коробок, где мне предстояло находиться все свободное от судебных заседаний время на протяжении трех месяцев между моим назначением и судом.

Задача была проще некуда: найти, добыть и начистить до блеска каждую крупицу информации, которая поможет нам убедить присяжных, что все эти обвинения – не более чем плод фантазии двух лгунишек. Методично изучая каждое задокументированное взаимодействие детей и государства за последние два десятилетия, я постепенно составил историю отдельных происшествий, которые в суде можно было представить как жизни двух девочек, наполненные обманом и противоречиями.

Каждый случай, когда одна из девочек рассказывала в школе какую-то небылицу, потчевала приемных родителей байками, отрицала, что взяла из банки печенье, или же делала нечто еще, что можно было представить в суде как доказательство ее лживости, я брал на карандаш. Когда выяснилось, что в семнадцать лет Мишу положили в больницу с острым психическим расстройством, каждый документированный эпизод галлюцинаций, дезориентации или сбивчивости в словах был мною помечен и приобщен к материалам защиты. В другой раз тринадцатилетняя Тамара вылезла из окна спальни в доме своей приемной семьи и провела целую ночь, распивая спиртное в компании взрослого мужчины. Протокол о пропавшем ребенке содержал дурацкое выдуманное имя, которое она инстинктивно сообщила обнаружившей ее полиции, прежде чем во всем созналась, и он также был взят на вооружение.

Ни одна оплошность, ни одно проявление человеческих слабостей, какими бы они мелкими или незначительными ни были, не ускользнули от моего внимания. А их было уйма. Не все из этого должно было быть представлено перед присяжными – судья должен сначала убедиться, что предоставленная «отрицательная характеристика» соответствует утвержденным законом критериям – однако со многим они ознакомились.

Была в записях и самая что ни на есть бомба. Каждая девочка в прошлом уже выдвигала обвинения в сексуальном насилии со стороны других мужчин, несостоятельность которых была доказана. Так, Миша рассказала своему учителю начальных классов о выдуманном соседе, который, по словам девочки, трогал ее в интимных местах. Тамара тоже неоднократно обвиняла в насилии своих приемных родителей. В тринадцать она сообщила школьной медсестре, что занималась сексом с девятнадцатилетним, после чего отрицала это, а затем снова рассказывала об этом подружкам. Как-то раз она притворилась беременной, а потом сказала, что у нее случился выкидыш.

Конечно, все это можно интерпретировать двояко. Возможно, эти две девочки были не заслуживающими доверия выдумщицами, которые с раннего детства только и делали, что врали, чтобы добиться желаемого или привлечь внимание; которых не заботили последствия их лжи для окружающих и которые продолжали врать, будучи подростками и даже спустя время. Но может быть и так, что они были угнетенными, пережившими насилие детьми. Все дети врут, что не брали печенье. И сваливают все на своих братьев и сестер. А также врут о том, куда уходят, будучи подростками. Когда детей самым ужасающим и отвратительным образом с раннего детства насилует собственный отец, они могут попросту сломаться. Они могут начать всячески привлекать внимание, терять самообладание и связь с реальностью кошмара своей жизни. Каждый отдельный случай отклонения в их поведении запросто мог быть объяснен этим изначальным немыслимым и жестоким злоупотреблением их доверием. Все опровергнутые заявления в отношении других мужчин становятся в свете данной версии отголосками того, что сделал с маленькой девочкой ее собственный папа.

Моей задачей было найти, добыть и начистить до блеска каждую крупицу информации, которая поможет убедить присяжных, что все обвинения – не более, чем плод фантазии двух лгунишек.

Но именно первую версию и приходится плести, когда выступаешь на стороне защиты. В этом и состоит вся суть состязательного процесса. У каждой стороны есть своя «позиция по делу». Наша заключалась в том, что Джей был хорошим отцом, который делал все, что было в его силах, живя с пьющей женой и двумя лживыми, испорченными детьми. И каждая нить доказательств должна была быть скручена и вплетена так, чтобы в точности соответствовать этой теории. Раздувая каждый изъян в позиции своего оппонента, мы аккуратно оправдываем любую слабую сторону в своей. Когда какие-то доказательства противоречат твоей позиции, у тебя есть два варианта: растоптать их в ходе перекрестного допроса или попытаться законным путем скрыть его от присяжных.

Перекрестный допрос

Истинное предназначение перекрестного допроса, как утверждается в «Арчбольде», заключается в том, чтобы «получить ответы на вопросы факта»[14] (1). Я бы со всем почтением добавил, что это лишь половина истории: основная цель заключается на самом деле в том, чтобы вынудить свидетеля сказать то, что ты, будучи адвокатом, хочешь от него услышать. И тем самым подкрепить позицию своего клиента. Если же ваша позиция в том, что свидетель – лживый мерзавец, то перекрестный допрос преследует еще одну задачу: подорвать доверие к словам этого свидетеля.

Порядок опроса свидетеля происходит следующим образом. Сторона, вызвавшая свидетеля, проводит первоначальный допрос, задавая открытые вопросы, призванные представить перед судом всю относящуюся к делу информацию, содержащуюся в письменных показаниях этого свидетеля. Никаких наводящих вопросов на данном этапе не допускается. Так что ни о каких «Итак, значит, подсудимый вас ограбил [двойное подмигивание], не так ли?» не может быть и речи. Никто в английских судах на самом деле не говорит «я протестую», однако ваш коллега-оппонент встанет с озабоченным и нахмуренным видом и спокойно скажет: «Ваша честь…», призывая судью немедленно сделать вам замечание за нарушение судебного протокола.

Перекрестный же допрос, напротив, позволяет во всей красе продемонстрировать свое искусство задавать закрытые, наводящие вопросы. Хотя я себя мастером в этом деле не считаю и обычно лишь сотрясаю на судах воздух, с завистью наблюдая за ловкими ходами своего оппонента, с теорией я более-менее знаком. И дело тут вовсе не в том, чтобы извлечь правду или помочь присяжным заполучить как можно больше информации. Смысл в том, чтобы привести свидетеля к ответу, который, как тебе кажется, ты можешь путем своих манипуляций заставить его дать. Эту тактику вдалбливают в голову всем на юридическом. Задавай короткие закрытые вопросы. Предоставляй свидетелю минимум пространства для маневров или высказываний в свободной форме. Ответ должен быть либо «да», либо «нет». Не задавай вопроса, если ты заранее не знаешь, какой на него получишь ответ. В теории идеальный перекрестный допрос представляет собой серию коротких вопросов, последний из которых должен вынудить свидетеля дать только один ответ – ответ, который ты, будучи адвокатом, жаждешь получить.

Перекрестный допрос позволяет во всей красе продемонстрировать искусство задавать закрытые, наводящие вопросы.

Подорвать доверие к словам свидетеля редко бывает сложно. Судебные разбирательства проводятся по прошествии многих месяцев, лет и даже десятилетий после рассматриваемых в них событий. Кроме того, успевает пройти как минимум несколько месяцев с того момента, как свидетель впервые дал свои письменные показания в полиции. Протокол свидетельских показаний – прекрасный инструмент разрушения доверия к нему. Сам по себе он не является доказательством, так как в уголовном процессе приоритет отдается устным показаниям; свидетель может освежить свои воспоминания, изучив протокол, однако все показания должны быть даны вживую в суде. Если один из сказанных свидетелем ответов будет отличаться от записанного в полицейском протоколе, то это в ваших руках может стать первым наглядным примером того, каким ненадежным данный свидетель является. Если же свидетель, когда адвокат с самодовольной ухмылкой начнет трясти у него перед лицом противоречащим его словам протоколом, тут же скорректирует свои показания, чтобы они соответствовали записанным, то он попросту все выдумывает на ходу. Если он предположит, что записывавший его слова полицейский допустил ошибку (чем в полиции периодически грешат), то свидетелю в театральной манере указывается на его подпись, стоящую на каждой странице протокола, и адвокат с неодобрением в голосе и наивно-праведным видом спрашивает, какую еще информацию в своих письменных показаниях свидетель не удосужился перепроверить.

Наличие нескольких свидетелей открывает широкий потенциал для нестыковок в их показаниях по той простой причине, что у группы добропорядочных свидетелей, честно рассказывающих об увиденном и услышанном, будут совершенно естественным образом расходиться детали их воспоминаний и восприятия. Всегда найдется что-то, что адвокат может представить как «доказательство» их ненадежности. Миша и Тамара обе сказали, что впервые заговорили друг с другом о сексуальном насилии со стороны отца два года назад, примерно за полгода до того, как приняли решение обратиться в полицию. Когда показания этих двух плохо образованных, психологически уязвимых женщин неизбежно разошлись относительно конкретных сказанных слов, точной даты, времени и событий того дня, то мы с гордостью окрестили это доказательством того, что они все придумали. Их показания отличались по той простой причине, что они запутались в собственной лжи. Когда же их слова пугающе совпадали, то все дело было в том, что они попросту сговорились.

У группы свидетелей, честно рассказывающих об увиденном и услышанном, будут совершенно естественным образом расходиться детали их воспоминаний и восприятия.

Когда есть возможность добавить в свой арсенал конкретные примеры ненадежности и лжи, которых у нас было предостаточно, то они тоже охотно идут в дело. Особенно если, как это было в случае с Тамарой, свидетеля уже ловили на лжи в данных полиции показаниях. Несколько лет назад она сказала психологу, что собирается «здорово отыграться» на Джее. В каком именно контексте это было сказано, было неясно, однако из записей было установлено, что Тамара использовала именно эти самые слова, и даже психолог это подтвердил. Обвинение с этим фактом согласилось. Это идеальным образом ложилось в нашу теорию злонамеренной жалобы, хотя, используя это, мы и рисковали, что обвинение представит эти слова как естественный гнев девочки, чей отец-узурпатор лишил ее детства. Тамара же, вместо того чтобы так все и объяснить, когда подобный вопрос всплыл в ходе перекрестного допроса, стала отрицать, что вообще когда-либо подобное говорила. Она соврала. Джордж тем самым смог показать ей, а также присяжным в своей заключительной речи, что это была ложь, изобличавшая ложь и во всем остальном. Это была лишь верхушка айсберга. Одна доказанная ложь – ложь, сказанная под присягой, господа присяжные, – которая бросает тень сомнения на все, что она вам сказала. Помните, когда будете обсуждать ее слезное видеоинтервью полиции (а именно таким образом основные свидетельские показания и представляются в суде в делах о сексуальном насилии) и обдумывать ту истерику, которую она «убедительно» закатила, когда ее показания были поставлены под сомнение, что эта девочка – известная обманщица. Так что, дамы и господа, будьте добры оценивать все ее показания, имея это в виду.

По окончании дачи свидетельских показаний в суде, если перекрестный допрос увенчался успехом, присяжные должны поставить под сомнение все, что касается свидетеля, за исключением той информации, которую вам бы хотелось, чтобы они приняли. Если доверию к свидетелю был нанесен достаточный урон, то есть возможность отвлечь присяжных от того, что на первый взгляд является полностью связанным и крайне убедительным описанием на самом деле случившегося события.

Исключение доказательств

Конечно, можно и вовсе избежать необходимости ставить под сомнение способные доставить неприятности показания защиты или пытаться выставить их в выгодном для себя свете, если они попросту не будут представлены перед присяжными. Одной из уникальных особенностей, отличающих состязательную модель судопроизводства в рамках общего права от следственной модели континентального права, является то, сколько усилий мы прилагаем, чтобы люди, перед которыми ставится задача установления фактов, не были в курсе всех известных фактов по делу.

Правила доказывания в уголовном процессе крайне запутанные. Как и в случае с самим по себе состязательным форматом, они формировались постепенно, начиная с восемнадцатого века, когда барристеры, чье участие в процессе ограничивалось «вопросами права», расширяли свою роль, находя все новые и более изощренные способы перейти границы дозволенного. По своей сути правила доказывания стремятся ограничить представляемую на рассмотрение присяжных (или магистратов) информацию только той, что имеет прямое отношение к рассматриваемому вопросу. Нет никакого толка в том, чтобы тратить время суда, заваливая присяжных лишней информацией. Кроме того, закон в ходе эволюции взял на себя роль «фильтра качества», дающую ему право исключать доказательства, которые, может, и имеют отношение к делу, однако которые в соответствии с принятыми правилами нельзя доверить присяжным.

Некоторые из таких правил призваны исключить доказательства низкого качества – например, правило против использования слухов. Проще говоря, сделанные вне суда утверждения не допускаются в качестве доказательства их правдивости, за исключением строго определенных обстоятельств. Таким образом, если Джо скажет полицейскому, что видела, как Джим ударил ножом Фреда, то Джо придется явиться в суд и дать эти показания под присягой. Ни его письменные показания, ни показания полицейского о том, что сказал ему Джо, не могут быть использованы вместо этого. Логика подобного принципа в том, что источник слуха нельзя призвать к ответу напрямую, так что показания «из вторых рук» более ненадежны. Но не всегда. Таким образом, из-за подобных утвержденных законом исключений доказательства, потенциально достоверные и важные для принятия решения по делу, могут быть не представлены присяжным по решению суда.

Другие правила исключений якобы предназначены для того, чтобы избежать чрезмерно предвзятого отношения к сторонам. Ярким примером является правило о плохой репутации. По умолчанию не принимаются судом любые доказательства «плохой репутации» подсудимого в прошлом, которые включают в себя не только судимости, но и любое другое «заслуживающее порицания» поведение. Присяжные, как правило, ни о чем подобном услышать не должны. Самая забавная часть заседания начинается, когда сразу же вслед за обвинительным приговором обвинитель встает и, словно представляя пьесу под названием «А вот о чем мы вам не сказали», зачитывает ошалевшим присяжным весьма впечатляющий список предыдущих судимостей подсудимого. Опять-таки, объяснение вполне логичное: существует риск, что присяжные придадут излишнее значение чьим-то выходкам в прошлом, что помешает им должным образом проанализировать доказательства рассматриваемых в данном случае обвинений. То же самое касается и плохой репутации остальных участников процесса. Собранный мной перечень проступков Миши и Тамары по умолчанию не подлежал представлению в суде: большая часть моих стараний оказалась безрезультатной, так как судья использовал строгие правовые критерии, когда потерпевшие подвергались перекрестному допросу о своей дурной репутации, и многие незначительные или не поддающиеся проверке случаи их дурного поведения в прошлом были исключены из рассмотрения в суде.

По умолчанию любые доказательства «плохой репутации» подсудимого в прошлом не принимаются судом. Присяжные, как правило, ни о чем подобном услышать не должны.

Другие доказательства, не относящиеся к слухам или плохой репутации, также могут быть исключены по усмотрению судьи, если тот постановит, что они «настолько отрицательно сказываются на справедливости судебного процесса», что суд не может их принять для рассмотрения (2). Подобные ходатайства зачастую делаются, например, в случае нарушения полицией установленных протоколов в ходе расследования. Если процедура опознания была проведена не по протоколу, то факт опознания обвиняемого свидетелем происшествия может быть не принят судом. С одной стороны, это нужно, чтобы доказательства сомнительной надежности не ввели присяжных в заблуждение, в то время как с другой – интересы общественности требуют, чтобы нарушение органом уголовного преследования существующих законов или протоколов несло за собой ощутимые последствия.

Таким образом, вместо того чтобы предоставить присяжным все имеющиеся доказательства, предварительно предупредив о том, что к некоторым из них следует отнестись с особой осторожностью, мы в установленном законом порядке проводим «чистку», что может быть расценено как неверие в способность присяжных воспринять их должным образом. Такой вот парадокс лежит в самом сердце системы присяжных заседателей. Не этой дюжине людей решать, имеют ли те или иные доказательства прямое отношение к делу или нет, а также справедливо ли принимать их во внимание. Мы боимся человеческой слабости присяжных, одновременно с этим восхваляя присущее им неоспоримое чувство справедливости. Есть ли в этом логика? Или же все это приводит нас к заключению, что неполная информация предоставляется на рассмотрение людей, изначально не способных мыслить рационально?

Фильтрация доказательств в состязательном процессе между тем не ограничивается их исключением. Перед ходатайством об исключении тех или иных доказательств сначала они должны быть получены. Чего зачастую не происходит. Предоставлять доказательства – забота сторон, а не суда, и все, что не было представлено, не может быть рассмотрено присяжными. Присяжные дают клятву вынести вердикт на основании представленных в суде доказательств. Они не могут проводить дополнительные исследования онлайн или же строить догадки по поводу существования дополнительных доказательств. Весь их анализ должен быть проведен исключительно с помощью предоставленных им в зале суда инструментов. Если обвинение что-то упустило или забыло, то эта информация остается навеки погребенной. Прочесывая неиспользованный материал, я заметил запись социального работника за 1993 год о том, что Миша говорила, будто бы ее папа заставлял делать ее дома какие-то неприятные вещи. Обвинение упустило это потенциально полезное доказательство о поданной в прошлом жалобе. Они не заметили ее, не стали проводить в отношении нее расследование, не поговорили с социальным работником, чтобы уточнить детали. А так как нашей позиции это уж точно никак помочь не могло, это важное замечание, явно давно позабытое Мишей, так и не было представлено к сведению присяжным.

Вместо того чтобы предоставить присяжным все имеющиеся доказательства, мы в установленном законом порядке проводим «чистку».

Тактические маневры сторон еще больше ограничивают доступ присяжных к важной информации. Матерый профессионал может специально не задать свидетелю противоположной стороны ключевой вопрос, понимая, что его позиция будет выглядеть убедительнее, если не открывать коробку с котом Шредингера. Показания, которые получает каждая из сторон, являются выборочными и частичными. Ни одна из сторон не станет намеренно вызывать свидетеля, способного пустить ко дну их версию. Порой, когда выступаешь на стороне защиты, это приводит к тому, что ты не вызываешь в качестве свидетеля человека, послушать которого присяжные были бы весьма не против. Например, жену Джея Фару. Она, горой стоя за своего мужчину, была готова дать показания в его защиту, сказать, что не видела ни одного признака насилия у них дома, а также каких кошмарных, лживых детей она вырастила. Только ни я, ни Джордж ни за что на свете не вызвали бы ее к свидетельской трибуне, предоставив обвинению возможность продемонстрировать присяжным, насколько неэффективным защитником была для этих девочек их мама. Как легко она могла поддаться манипуляциям со стороны Джея. Как много у него было возможностей сделать с этими детьми все, что ему только в голову взбредет.

А иногда выбранная тактика требует, чтобы обвиняемый сам воспользовался своим правом хранить молчание и не давать показаний. Как бы нелогично это ни звучало, бывают судебные заседания (особенно когда велик риск, что подсудимый так напортачит за свидетельской трибуной, что сам подпишет себе приговор), когда мы советуем подзащитному хранить молчание в надежде, что в ходе перекрестного допроса позиция обвинения будет подорвана в достаточной степени, чтобы присяжные не были уверены в вине подсудимого. Конечно же, они подумают, что он, возможно или наверняка, виновен. Однако если у обвинения плохо со свидетелями, всегда можно обвинить присяжных, что даже без показаний обвиняемого под присягой они не могут быть уверены в его вине наверняка, без малейших сомнений. Остается, однако, риск, что присяжные – а они на это имеют право – сделают вывод не в пользу обвиняемого именно из-за его молчания и вынесут обвинительный вердикт. В подобных случаях, как я убедился на собственном опыте, бывает сложно отделаться от ощущения, что ты своими советами в каком-то смысле разделяешь вину за случившееся. Что, даже если ты дал абсолютно правильный совет, твой подзащитный был наказан за твой рискованный ход. Ты боишься, что невиновный человек – а если это так и есть, то он будет помнить об этом до конца жизни – мог быть несправедливо лишен свободы, так как барристер убедил его сыграть в игру и кинуть кубик, вместо того чтобы просто сказать все как есть.

Следственное судопроизводство: поиск истины?

Слово «игра» повисло в воздухе. Потому что именно к ней состязательный процесс, по сути, и сводится. Он не стремится беспристрастно рассмотреть все имеющиеся доказательства. Он не предлагает спокойно изложить различные интерпретации собранных фактов. Полиция, движимая приоритетной для политиков задачей добиться осуждения, проводит расследование самостоятельно, по собственному усмотрению. Они передают все, что обнаружили, прокуратуре, которая выбирает доказательства, указывающие на вину подсудимого. Защита пытается добиться исключения части этих доказательств из рассмотрения, добавляет свои собственные, такие же необъективные, одновременно закидывая поле боя дымовыми шашками в надежде, что часть из них попадет по свидетелям обвинения, ну или хотя бы отвлечет внимание присяжных. Которым, давайте не будем забывать, мы не можем доверить все имеющиеся в распоряжении факты, так как те могут неправильно их применить или чрезмерно отвлечься на несущественную информацию.

Сложно понять, каким именно образом в данных условиях можно ожидать, что всплывет правда. Особенно если сравнивать с альтернативной европейской моделью правосудия – следственным судопроизводством. Которая, какой бы конкретный вариант такой системы вы бы ни рассматривали, неизменно делает упор на беспристрастный поиск объективной истины.

Существует много разных следственных систем правосудия, однако имеет смысл пройтись по основным общим ее чертам. Суть в следующем: вместо того чтобы наделить две состязающиеся стороны средствами представления своих собственных пристрастных доказательств перед независимыми лицами, ответственными за установление фактов, все эти роли закрепляются за государством.

Как правило, все расследования по уголовным делам проводятся уголовной полицией под контролем государственного органа обвинения, который и принимает решение, доводить ли дело до суда. Доказательства против обвиняемого и в его пользу собираются беспристрастным и объективным образом, а ход расследования, равно как и его результаты, фиксируется в отдельном документе, именуемом досье. Задача государственного обвинителя не в том, чтобы добиться осуждения обвиняемого, а в том, чтобы искать и находить истину – в отличие от Королевской уголовной прокуратуры, находящейся под постоянным политическим давлением, требующим предоставить приемлемый, пускай так никем и не определенный уровень обвинительных приговоров. В некоторых странах обвинителя заменяет следователь-магистрат, который берет на себя ответственность за проведение расследования. Свидетелей опрашивают, а их показания записываются на стадии расследования, и все полученные доказательства помещаются в досье.

Защита имеет право изучить досье перед судом и заявить о необходимости любых дальнейших следственных действий, которые, по ее мнению, должны быть проведены. Когда обвинитель или следователь-магистрат решат, что расследование проведено в полном объеме, полное досье, содержащее все полученные доказательства, представляется на рассмотрение суду. Как правило, рассмотрением дела занимается один судья или присяжные совместно с профессиональными судьями.

Само судебное заседание проходит куда менее театрально и динамично. А судебное заседание непременно будет. Никаких ходатайств и сделок о признании вины, способных скрыть истину, тут не предусмотрено. Хотя подсудимый и может признать вину в своих свидетельских показаниях, суд должен установить, что именно произошло. Заседание проводится под руководством судьи. В большинстве случаев итоговое решение принимается исключительно на основании сотен страниц свидетельских показаний, отчетов экспертов и фотографий, составляющих досье по делу. Хотя свидетельские показания в теории и должны быть повторены устно, присутствие свидетелей на суде необязательно. Адвокатам, таким образом, отводится куда меньшая роль. Нет никакого агрессивного перекрестного допроса с целью произвести впечатление на присяжных, да и вообще перекрестный допрос сводится к минимуму. Хотя обвиняемого в суде и представляет адвокат защиты, его роль, как правило, ограничена передачей письменных заявлений, касающихся вопросов права и доказательств, а также предложением вопросов, которые судья может решить задать свидетелям. В странах, где допускается дача в суде устных показаний, допрос, как правило, производится в сухой форме и без лишней агрессии. Никаких Гарроу[15], берущих на себя больше, чем нужно, и растаптывающих перепуганных свидетелей в словесном буйстве. Никаких Джорджей, выискивающих нестыковки в показаниях сначала Миши, а потом и Тамары, неустанно предъявляя им одно за другим доказательства их дурной репутации, пока те мечутся, загнанные в угол, за свидетельской трибуной, безрезультатно пытаясь найти помощь. В некоторых странах со следственной системой судопроизводства, в том числе в Германии, Австрии, Норвегии и Швеции, пострадавшим разрешается помогать государственному обвинению в роли «дополнительного обвинителя». Вместо того чтобы выполнять роль немощного придатка к позиции обвинения, подаваемого на блюдечке истекающему слюной адвокату защиты, жертва может сама принять осмысленное участие в уголовном преследовании. Порядок их допроса, а также особый статус в судопроизводстве позволяют им сохранить свое достоинство.

Самым же главным является то, что никаких правил исключения доказательств в принципе не существует. Единственным критерием рассмотрения тех или иных показаний или вещественных доказательств по делу является то, имеют ли они к нему прямое отношение. Судье поручается взвесить доказательства, провести различия между прямыми и косвенными источниками, придать соответствующую значимость всему, что он увидит в досье по делу. Предыдущие судимости обвиняемого не просто рассматриваются судом, а играют важную роль в установлении того, виновен ли он во вменяемых ему преступлениях. Если суд постановит, что необходимо заполучить какие-то дополнительные доказательства по делу, то расследование возобновляется. Обратите внимание на разительный контраст с присяжным, который, решив подойти к судье с кроткой просьбой предоставить дополнительные доказательства, получает строгий ответ: «Все доказательства вам предоставлены», за которым следует распоряжение взвесить все и вынести свой вердикт. В следственных системах судопроизводства не бывает важных вопросов, которые из тактических соображений остаются незаданными. Не бывает такого, чтобы какие-то линии расследования оказались незатронутыми из-за того, что могут принести затруднение одной из сторон. Лица, которым поручают установление вопросов факта, не подвергают, как это происходит у нас с присяжными заседателями, судебному преследованию и тюремному заключению за то, что они вздумали дополнительно изучить порученное им дело – более того, их призывают собирать любую информацию, которая только может понадобиться, чтобы докопаться до сути.

Когда суд удаляется для вынесения приговора в соответствии со своей «глубокой убежденностью» (3), он должен не только предоставить состоящий из одного или двух слов вердикт, но и обосновать его (4). В то время как в Англии и Уэльсе решение присяжных считается настолько священным, что любая попытка разузнать или разгласить их логику считается уголовным преступлением и лишь Апелляционному суду разрешается рассуждать, что именно могли подумать присяжные, установленная судом истина подлежит публичному обоснованию.

Никаких правил исключения доказательств в принципе не существует. Единственным критерием рассмотрения тех или иных показаний или вещественных доказательств по делу является то, имеют ли они к нему прямое отношение.

Если суд считает показания свидетелей надежными, однако в свете отсутствия подкрепляющих доказательств не может искренне заявлять о своей уверенности в соответствии с предъявляемыми стандартами, то подобный утешительный факт будет сообщен безутешным потерпевшим при вынесении оправдательного приговора. Если суд постановит, что жалоба была злонамеренной, что это изначально была чистая клевета, то эта информация будет отражена в открытых источниках, которые оправданный подсудимый сможет использовать каждый раз, когда будет сталкиваться с неизбежными отвратительными пересудами в духе «не бывает дыма без огня», которые провоцируются голым, ничего не выражающим вердиктом «не виновен».

Состязательная же модель судопроизводства – ну или как минимум наша ее версия – всячески уклоняется от развернутых вердиктов. В нашем понимании вердикт не обязательно должен являться окончательным ответом – зачастую он вызывает еще больше вопросов, разрешиться которым никогда не будет суждено. Можно быть уверенным только в одном – победил ты или проиграл. Таким образом, после того как Джордж, воспользовавшись составленным мною гребаным списком, разбомбил в пух и прах показания двух девочек (слово «лгунья» при этом так и кружило по залу суда, пока он расправлялся с потерпевшими) и после того, как Джей встал за свидетельскую трибуну, довольно сбивчиво и уклончиво выступив в свою защиту, после того, как присяжные вернулись со своим вердиктом, а их старшина семнадцать раз повторил «не виновен», в то время как на лицах адвокатов не дрогнуло ни единой мышцы, никто не мог сказать наверняка, в чем состояла истина – или даже где она начиналась.

Вердикт не обязательно является окончательным ответом – зачастую он вызывает еще больше вопросов, разрешиться которым никогда не будет суждено.

Все, что у нас имелось – и все, что нам нужно было заполучить для Джея, – это устраивавшие нас семнадцать никак не объясненных ответов, каждый состоящий из всего двух слов, на семнадцать заданных судом вопросов. Но это сложно было назвать истиной. И этот вердикт, не подлежащий никакому объяснению, пускай и устраивал нашего клиента, никак не помог докопаться до правды о том, что же на самом деле произошло двадцать лет тому назад в этой семье.

Почему же я говорю, что, как мне кажется, Джей виновен? Да просто чутье. Дело и в записях социальных служб, в которых было полно материалов, несмотря на всю свою неоднозначность рисовавших куда более четкую и мрачную картину, чем удалось набросать на основании их в суде обвинению. Дело и в том, как именно Джей давал в суде свои показания, в том, как его вялые отрицания шли в контраст с неприкрытой истерикой девочек в ответ на любые сомнения в их словах. Дело в его поведении во время той самой нашей первой встречи. Дело в том, как он сказал, когда мы пожали перед судом руки, стандартное «Просто вытащите меня, ладно?», сказанные с тем же самым беззаботным нахальством, которое я наблюдал сотни раз прежде у воров-рецидивистов, прекрасно понимающих, в какую игру они играют. Дело в том, что его, казалось, совершенно не тяготил тот факт, что его собственные дети обвиняли его в столь немыслимых, чудовищных вещах. Дело в его реакции на оправдательный вердикт – не пронзительное благодарное облегчение, а приятное удивление. Все эти маленькие подсказки.

Конечно, я могу заблуждаться, и всему виной может запросто быть моя собственная предвзятость. Но было что-то в представленных доказательствах, в нем, в них такое, из-за чего его оправдание казалось если не ошибочным, то как минимум не совсем правильным. Проводив глазами Джея, который потащил за руку Фару со стеклянными глазами прочь из зала суда обратно в их чертову реальность, Джордж повернулся ко мне:

– Он ведь это сделал, так ведь?

Я кивнул:

– Думаю, да.

Джордж скривил лицо:

– Бедные, мать его, девочки.

Адвокатская практика Джорджа сплошь и рядом состояла из подобных дел. Он мало чем занимался помимо них. Когда он рассказывал о них в конторе, то делал это с нажитым годами безразличием и черным юмором, которые из стремления к самосохранению неизбежно развиваются у барристеров, специализирующихся на делах о сексуальном насилии. Он, как и многие другие в его должности, научились не давать эмоциям затуманить рассудок. Он был лишь игроком в этой игре. Но когда мы тащили наши дипломаты по булыжной мостовой в сторону вокзала, он выглядел непривычно задумчивым. Его веселый изысканный шарм куда-то испарился, и на смену ему пришла гримаса глубоко погруженного в свои мысли человека.

– А вы когда-нибудь раньше уже?.. – начал было я и осекся.

Он кивнул. Дальше мы шли в тишине. Пока мы шли, вопросы, которые мы редко позволяем себе задавать, будь то по привычке или же из-за банальной нехватки свободного времени, чтобы хорошенько их продумать, начали просачиваться в мой разум, сливаясь в липкий шар неразделимых риторических обращений к самому себе, на которые не было ответа. Можно ли сказать, что в данном случае правосудие свершилось? Что станет с этими ранимыми девочками с поломанными судьбами, которым не поверили родные, а теперь официально не поверило и государство? Что станет с тысячами им подобных? С многочисленными жертвами насилия, снова и снова страдающими от порочного круга судебных истязаний. Детьми, которых не смогло защитить государство, которых насиловали и избивали и которые вели себя соответственно, чтобы, став взрослыми, узнать, что система правосудия будет использовать их неадекватное поведение в качестве повода подвергнуть их же слова сомнению. Этот мучительный перекрестный допрос, эти распятые остаточные крупицы достоинства – неужели именно так нужно устанавливать истину? Неужели хоть что-то из всего этого, хоть что-то из того, что мы негласно принимаем как наш способ верить в правосудие, подлежит хоть малейшему оправданию в современном мире, когда другие страны находят способы разрешать уголовные споры, не причиняя столько боли у всех на виду?

И сегодня, оглядываясь назад, на говорящие сами за себя аргументы, задайся я вопросом, согласен ли с язвительным наблюдением одного профессора, выразившего насмешку над идеей выяснения правды в ходе состязательного процесса – сказавшим, что «принцип состязательности подразумевает искажение и сокрытие доказательств, разрешая злоупотребление перекрестным допросом с целью ввести в заблуждение, наставление свидетелей, а также умалчивание нежелательных показаний…» (5) – я бы вынужден был сказать «да». Профессиональная этика, конечно же, запрещает злоупотребление перекрестным допросом и наставление свидетелей, да и на умалчивание показаний тоже можно посмотреть по-разному, однако факт искажения и сокрытия доказательств неоспорим. Он является неотъемлемой составляющей нашего судебного процесса. И, как по мне, невозможно положа руку на сердце сказать, что наш метод является наилучшим способом выяснения истины или же наилучшим гарантом добропорядочности свидетелей. Это не так. Мы так превозносим систему, которая зачастую подрывает основные принципы просвещения и принимает уничтожение человеческого достоинства в качестве цены, которую необходимо заплатить, в результате чего практически наверняка виновным людям их злодеяния еще и могут сойти с рук.

Но значит ли это, что я высказался бы за замену нашей судебной системы каким-то аналогом следственного судопроизводства? За то, чтобы разрушить возводившееся веками здание и начать строительство заново, сосредоточившись на беспристрастном поиске истины государством. Взвесив все «за» и «против», могу дать на этот вопрос однозначный ответ: «нет». И следующая глава подробно объясняет почему.

9. Суд над судом: часть вторая – доводы «за»

«Гораздо важнее защитить невиновных, чем наказать виновных; виновных в преступлениях так много в этом мире, что всех из них наказать невозможно… Но когда сама невиновность предстает перед судом и приговаривается к наказанию, а особенно к казни, то человек воскликнет: «Не важно, вел себя я плохо или хорошо, раз сама добродетель никак не защищена». И если подобные чувства засядут в разуме человека, то этим будет положен конец какой-либо защищенности».

Заключительное обращение адвоката защиты Джона Адамса к присяжным на суде по обвинению в убийстве британских солдат во время Бостонской бойни, 1770 (1)

Полицейский перевел свой взгляд с меня на служащего прокуратуры, а потом снова на меня. Он мельком взглянул на дверь, словно прикидывая, как бы мог уйти от ответа, выскочив из комнаты полиции, пробежав вниз по винтовой лестнице, преодолев холл суда и устремившись к выходу, чтобы очутиться на свободе. Я повторил свой вопрос:

– Итак, вы знали об умственной неполноценности обвиняемой и тем не менее опрашивали ее без участия солиситора или опекуна на протяжении трех часов, после чего написали абсолютное признание и заставили ее подписать?

Тишина. Шэрон, помогавшая мне по этому делу сотрудница, смущенно кашлянула.

– Что ж, – медленно закивал я, – если вы не собираетесь возражать моим словам, то мне придется сделать звонок юристу прокуратуры, и уже сегодня мы заведем дело. И я рассчитываю, что мы пройдемся и по более высоким чинам.

Полицейский уставился на меня и молча кивнул головой. Данный случай нарушения Закона о полиции и доказательствах по уголовным делам 1984 года, устанавливающим строгие правила проведения расследования полицией, был по-своему впечатляющим. Этот полицейский, как стало известно мне накануне вечером, когда я получил материалы по делу и переговорил по телефону с адвокатом защиты, нарушил практически все существующие правила. Единственным доказательством против Мэри, молодой девушки с психическим расстройством, которая была прекрасно известна полиции, являлось ее признание этому полицейскому. Дальнейшие расспросы помогли установить, что это «признание» сводилось к подписи Мэри под двухстраничным монологом, набросанным этим полицейским, который явился к ней домой и, вместо того чтобы арестовать ее и забрать в полицейский участок для дачи показаний под запись, сыпал перед Мэри обвинениями и угрозами, пока та наконец не согласилась подписать этот оскорбительный документ. Ей не было сделано предупреждение о даче ложных показаний, ей не сказали о ее праве на адвоката, при допросе не присутствовал ее опекун (данное требование выдвигается ко всем допросам с участием умственно неполноценного обвиняемого), и ничего из того, что было сказано Мэри на протяжении трехчасового «допроса», не было записано.

После того как офицеру в последний раз изложили всю гнусность его поступка, он, казалось, был готов расплакаться. Ему, должно быть, было не больше двадцати пяти. Это был его первый процесс в Королевском суде, о чем он с гордостью заявил мне, когда я зашел в комнату полиции. Беспроигрышное дело. Прежде чем успели объявить о начале запланированного на половину одиннадцатого заседания, я получил разрешение о прекращении уголовного преследования Мэри.

* * *

Любая система уголовного правосудия, во имя поиска истины доверяющая расследование, представление доказательств, допрос свидетелей, вынесение вердикта и приговора исключительно государству, делает это, исходя из двух принципиальных предположений: что государство в состоянии узнать истину, а также что его нейтралитет в процессе ее поиска не подлежит ни малейшему сомнению. Эти два допущения и лежат в основе следственного судопроизводства. И оба они крайне необоснованные.

Случай Мэри является примером ошибки, которую, к счастью, удалось выявить прежде, чем был нанесен какой-то серьезный вред. Уоррену Блэквеллу повезло куда меньше (2). 31 декабря 1998 года, в Новый год, его видели в клубе в его родной деревушке в Нортгемптоншире вместе с женой, с которой они уже были вместе шесть лет. В тот вечер его познакомили с женщиной по имени Сьюзан, и, попивая спиртное, они сыграли партию в бильярд. Когда часы пробили полночь, Сьюзан решила отдохнуть от этого кутежа и вышла на улицу подышать свежим воздухом. Только ступив за порог, она услышала у себя за спиной знакомый мужской голос.

– С Новым годом, – сказал мужчина. Сьюзан узнала голос, но не успела она повернуться, как мужчина ее схватил. Она ощутила холодное лезвие ножа, прижатого к ее левому бедру, и застыла в оцепенении, в то время как мужчина схватил ее под руку и потащил по переулку, подальше от клуба, в сторону лужайки. Несмотря на темноту ночи, в желтом свете уличных фонарей Сьюзан смогла распознать в своем обидчике мужчину из клуба – того, с кем она играла в бильярд. Это был Уоррен.

Он схватил ее за грудь и попытался поцеловать. Когда она не ответила, он разозлился и четырежды ударил ее по лицу. Затем он толкнул ее на землю, уселся ей на ноги и прижал что-то металлическое и холодное к ее обнажившемуся животу. Посмотрев вниз, она увидела некий тупой предмет длиной сантиметров двадцать и пару сантиметров шириной, чем-то напоминавший напильник. Мужчина стащил ее трусы до колен. Схватив этот продолговатый металлический предмет, он засунул ей его между ног прямо во влагалище, вызвав приступ неистовой боли. Закончив свои грязные дела, он еще раз врезал ей по лицу с такой силой, что она отключилась. Проснувшись, Сьюзан увидела вокруг обеспокоенных местных жителей, обнаруживших ее лежащей на улице. О нападении было сообщено в полицию. Никаких улик – таких, как образцы ДНК – криминалисты не нашли, чтобы привязать к нападению кого-то конкретно, однако при осмотре потерпевшей врачи обнаружили у нее ссадину на руке, царапины на бедре и рваную рану на гениталиях, которые, казалось бы, полностью соответствовали ее рассказу. 19 января 1999 года она приняла участие в опознании, по результатам которого узнала в Уоррене Блэквелле нападавшего.

Так обвинение начало свое выступление на суде по делу Уоррена Блэквелла в октябре 1999 года. Уоррен Блэквелл отрицал свою причастность к произошедшему. Полиции при аресте и присяжным в суде он сказал, что в ту ночь действительно был в клубе и играл в бильярд со Сьюзан, однако ничего не знает о том, что случилось на улице. От его лица в суде было заявлено, что это явный случай ошибки опознания. Она видела его в ту ночь в клубе и, должно быть, перепутала с тем, кто действительно на нее напал. Именно так судья описал суть дела, подводя итог перед присяжными. Никому на суде даже не пришла в голову мысль, что никакой атаки и вовсе не было. Обвинение не предоставило защите никаких материалов, из которых можно было бы предположить, что Сьюзан может лгать.

Седьмого октября 1999 года присяжные вынесли большинством голосом вердикт в пользу того, что подсудимый виновен, после чего его приговорили к трем годам тюремного заключения, и в официальный государственный реестр был занесен в качестве неоспоримого тот факт, что на Сьюзен было совершено жестокое сексуальное нападение и что ответственным за него был мужчина по имени Уоррен Блэквелл. Только потом выяснилось, что это было не так. Вся эта история, как впоследствии постановил Апелляционный суд, была чистой воды фикцией. Более того, все это время у полиции были такие подозрения.

Правда всплыла, однако, лишь после того, как Уоррен отсидел в тюрьме весь свой срок. Причем не просто три года, к которым приговорил его судья. Генеральный прокурор, сочтя данный приговор «чересчур мягким» с учетом жестокости, с которой было совершено нападение, направил его на пересмотр в Апелляционный суд. Последний согласился, что трех лет было недостаточно, и 22 марта 2001 года, в тот самый день, когда заявление Уоррена об обжаловании обвинительного приговора было отклонено, суд увеличил его наказание до пяти лет лишения свободы. Он отсидел две трети этого срока – три года и четыре месяца, – прежде чем был выпущен на свободу.

Седьмого октября 1999 года присяжные вынесли большинством голосов вердикт в пользу того, что Уоррен виновен. Вся эта история, как впоследствии постановил Апелляционный суд, была чистой воды фикцией.

Будучи невиновным, ошибочно осужденным человеком, последняя попытка которого подать на апелляцию так и не увенчалась успехом, Уоррен Блэквелл был вынужден искать помощи в последней инстанции, способной ему ее оказать, – Комиссии по пересмотру уголовных дел. Комиссия по пересмотру уголовных дел – это государственный орган, основанный в 1995 году для расследования предполагаемых судебных ошибок. После того как апелляция была отклонена Апелляционным судом, единственным способом добиться пересмотра приговора было проведение этой комиссией расследования, по результатам которого было бы постановлено, что в свете каких-то новых доказательств или новых правовых аргументов существует реальная вероятность отмены приговора Апелляционным судом. В этом случае комиссия направит дело в Апелляционный суд, который рассмотрит новые основания для апелляции и примет решение, можно ли считать вынесенный ранее приговор надежным.

Четырнадцатого октября 2002 года Уоррен подал заявление в Комиссию по пересмотру уголовных дел. Комиссия провела расследование, частично полагаясь на материалы, полученные частным детективом, нанятым семьей Блэквелла, пока тот был в тюрьме. Из-за огромного количества поступающих заявлений и ограниченности ресурсов Комиссии зачастую требуется какое-то время, чтобы закончить расследование. Когда же оно было наконец завершено, его результаты оказались просто ошеломительными. Полиция была прекрасно знакома со Сьюзан. Мало того что женщина была уже неоднократно осуждена за дачу ложных показаний, чего стороне защиты на суде сообщено не было, так еще у нее сложилась репутация своего рода серийной сутяжницы. В период между октябрем 1998 и июнем 2001 года Сьюзан подала в полицию ряд заявлений, в части которых говорилось, что какой-то незнакомый мужчина схватил ее сзади посреди ночи, отвел в укромное место, заставил лечь на спину, стащил ее трусы до колен и жестоко над ней издевался. Многие из заявлений сопровождались якобы подтверждающими ее слова травмами. Только вот медицинские заключения и другие доказательства дали понять, что травмы она нанесла себе сама или они уже существовали к моменту якобы совершенного нападения.

Каждый раз полиция проводила расследование и выносила постановление, что обвинения Сьюзан были сфабрикованными, а все предъявленные травмы – нанесенными ей самой. Подобная версия подтверждалась психиатрическими и врачебными заключениями, раздобытыми Комиссией по пересмотру уголовных дел, причем Королевская уголовная прокуратура на момент суда над Уорреном Блэквеллом ими владела, однако защите не предоставила.

Комиссия по пересмотру уголовных дел взяла показания у ряда других свидетелей, которые хорошо знали Сьюзан, в том числе у ее бывшего мужа, матери, дочки и бывшего парня (жениха на момент происшествия в ту злосчастную новогоднюю ночь), и все они подтвердили, что Сьюзан была неисправимой и убедительной лгуньей. Дочка Сьюзан даже указала на конкретный случай в 1999 году, когда она застала свою маму за нанесением себе травм, после чего та заявила, будто на нее напали. Сложив всю полученную информацию воедино, Комиссия по пересмотру уголовных дел направила дело Сьюзан в Апелляционный суд: «Имеются не разглашенные на суде доказательства, которые, если рассмотреть их в совокупности, убедительно указывают на то, что [заявитель] НЕ была жертвой какого-либо нападения, а все полученные травмы нанесла себе самостоятельно».

Обвинение не стало оспаривать апелляцию, признав вышеперечисленные основания для ее подачи достаточными и настаивая на том, чтобы Апелляционный суд счел приговор сомнительным. Двенадцатого сентября 2006 года, почти через семь лет после суда, обвинительный приговор против Уоррена Блэквелла был отменен, и Апелляционный суд высказал свои серьезные опасения по поводу перспективы попадания в будущем других уорренов блэквеллов в западню Сьюзан и ее лжи. На этом все, однако, не заканчивалось. Было и второе основание для апелляции, решение по которому Апелляционным судом так и не было принято (так как апелляция была успешной по первому основанию). Оно было связано с тем, что в ходе суда обвинение не предоставило защите важнейшие материалы по делу, с помощью которых в итоге и была доказана невиновность подсудимого. Мы уже говорили с вами о разглашении материалов – установленном законом обязательстве прокуратуры предоставить защите все полученные ею материалы, которые могут помочь защите или же подорвать позицию обвинения. В данном случае, хотя некоторые доказательства и возникли в результате событий, произошедших после суда в 1999 году, обвинение знало о предыдущих судимостях Сьюзан, равно как и о медицинских и психиатрических заключениях, однако целенаправленно не стало ничего говорить о них защите. Более того, была целая гора информации о Сьюзан, предоставленная полицией Нортгемптоншира до, во время и вскоре после судебного разбирательства, которая, будь она разглашена, могла привести к своевременной отмене обвинительного приговора, избавив тем самым невинного апеллянта от тюремного срока. Таким образом, Уоррен Блэквелл подал жалобу в независимую комиссию по рассмотрению жалоб на действия полиции, которая постановила, что в ходе расследования по данному делу были допущены множественные нарушения правил, касающихся разглашения материалов стороне защиты.

В июне 2010 года комиссия опубликовала результаты своего расследования, гласившие:

«Уоррен Блэквелл стал жертвой ужасной судебной ошибки… Помимо того, что недобросовестно было проведено первоначальное расследование, занимавшийся им детектив не предоставил ни старшим офицерам, ни Королевской уголовной прокуратуре, ни защите важнейшую информацию, касающуюся надежности заявителя, и все эти факторы в совокупности привели к ошибочному осуждению обвиняемого» (3).

Проведенное комиссией расследование показало, что полицейский из другого отдела выразил детективу Нортгемптоншира свои сомнения по поводу того, можно ли верить Сьюзан, до предъявления Уоррену Блэквеллу обвинений и после этого. Этот полицейский, знакомый со Сьюзан по ее участию в качестве свидетеля в другом судебном разбирательстве, сказал, что ей «будто бы нравится внимание со стороны полиции», а ее честность вызывала сомнения. Детектив Нортгемптоншира, согласившийся, что Сьюзан показалась ему «ненадежной» и «неуравновешенной», даже и не подумал передать эту важнейшую информацию своим коллегам или в прокуратуру. Кроме того, комиссия обнаружила, что в рассказе Сьюзан был ряд нестыковок, которым полиция не уделила должного внимания. Были даже двое свидетелей, сообщивших полиции, что проходили мимо места предполагаемого нападения как раз в то время, когда на Сьюзан якобы напали, и ничего подобного не видели: два свидетеля, у которых никто не удосужился взять свидетельские показания. Уже после приговора, когда Уоррен Блэквелл отбывал свой срок в тюремной камере, детектив Нортгемптоншира получил информацию о неоднократных сфабрикованных заявлениях, поданных Сьюзан в 2000 и 2001 годах, которые поразительно напоминали дело 1999 года. Тем не менее этот детектив в очередной раз не обратил на это внимания ни старших офицеров, ни прокуратуры.

В дополнение к многочисленным выявленным комиссией должностным проступкам ее члены выразили свою «озабоченность» необъяснимой задержкой полиции Нортгемптоншира в предоставлении официальных извинений Уоррену Блэквеллу. Они с жутким возмущением отметили, что виновный детектив-констебль, который по решению комиссии должен был предстать перед судом по обвинению в ненадлежащем исполнении своих профессиональных обязанностей, избежал подобной участи, поспешив выйти на пенсию. Более того, не укладывающейся в голове демонстрацией запредельной наглости местной полиции стало то, что главный констебль Нортгемптоншира не отозвал официальную письменную благодарность констеблю-детективу за его отличную работу в проведенном изначально расследовании.

Я не стану извиняться за чрезмерные подробности, потому что данный пример демонстрирует во всей своей чудовищной красе, насколько опасно в следственной системе судопроизводства делать предположение, что если против тебя будут выдвинуты заведомо ложные обвинения в совершении уголовного преступления, то государство сможет собрать воедино всю необходимую информацию, которая понадобится, чтобы добиться вашего оправдания. И хотя можно запросто заявить, что случай Уоррена Блэквелла является вопиющей крайностью, стал он таковым лишь потому, что все оплошности по этому делу в конечном счете были обнародованы.

Миф о компетентности государственных органов

Первым делом следует четко обозначить, дабы избежать недопонимания, что случаи злонамеренных обвинений в сексуальном насилии – огромная редкость. Точные цифры, конечно же, неизвестны, однако по последним оценкам каждый год лишь около двадцати уголовных дел возбуждаются по заведомо ложным обвинениям в изнасиловании (4), в то время как в общей сложности в полицию ежегодно поступают порядка семи тысяч заявлений об изнасиловании (5). Принято считать, что случаев сексуального насилия, по которым не было написано заявления в полицию, куда больше, чем сфабрикованных обвинений (6). С данной областью правосудия связаны многочисленные заблуждения, главным образом связанные с непониманием того, что на самом деле означает бремя доказывания и оправдательный вердикт. То, что суд оправдывает обвиняемого в 42,1 % случаев, не значит, что заявление было подано злонамеренно. Многие дела о сексуальном насилии в конечном счете сводятся к довольно шероховатому вопросу согласия, наличия оснований предполагать согласие или же опознания насильника. Вердикт «не виновен» в таких случаях означает только то, что присяжные не до конца уверены в вине подсудимого, а не их уверенность в его невиновности. Оправдание не следует путать с установленным фактом того, что заявление было ложным. Так что таких, как Сьюзан, – меньшинство.

Я использую случай Блэквелла в качестве яркого примера того, насколько серьезными могут быть последствия, если поверить в компетентность государственного аппарата, особенно когда дело касается столь напичканного ошибками и промахами вопроса, как разглашение материалов по делу. Ибо сотни тысяч обвиняемых, подобно Уоррену Блэквеллу, становятся жертвами неполного разглашения материалов обвинением ежегодно. Для многих – в особенности виновных – от этих ошибок мало что будет зависеть. Для невиновных же могут быть целые горы подлежащих разглашению материалов, имеющих самое непосредственное отношение к делу, которые Королевская государственная прокуратура вовремя не получила или не предоставила. Каждым утром перед каждым судебным заседанием, на котором я выступаю в качестве защитника, я гоняюсь за обвинителем с целью получения подлежащих разглашению материалов, которые мои солиситоры не раз безрезультатно требовали предоставить. Редко когда список неиспользованных материалов – в котором должно быть перечислено все, что собрала полиция в ходе расследования, с пометкой на каждом материале «подлежит разглашению» или «не подлежит разглашению» – оказывается полным. Порой перегруженный работой юрист прокуратуры, который должен был изучить все материалы по делу, честно признается, что в глаза их не видел, однако вслепую одобрил то, что было предоставлено полицией.

Многие ошибки, к счастью, вовремя удается заприметить и предотвратить; однако дается это с таким трудом, что голова идет кругом.

Как-то раз один мой коллега вцепился меня и с мертвенно-бледным лицом рассказал в то утро про свое дело: его подзащитный, проведя шесть месяцев под стражей в ожидании суда по обвинению в похищении человека с отягчающими обстоятельствами, был освобожден в последнюю минуту после того, как обвинение мимоходом предоставило данные его мобильного, подтвердившие алиби, на котором его клиент все это время настаивал. Только после того, как судья хорошенько надавил, обвинение согласилось закрыть дело незадолго до того, как должны были начать отбирать присяжных.

Подзащитный моего коллеги, проведя шесть месяцев под стражей в ожидании суда по обвинению в похищении, был освобожден после того, как обвинение мимоходом предоставило данные с его мобильного, подтвердившие алиби, на котором его клиент все это время настаивал.

Несколько лет назад я выступал на стороне защиты по делу, связанному с обвинениями в серьезном насилии. Судебные разбирательства длились вот уже неделю, когда моему клиенту Дэвиду что-то сказал приятель его приятеля, увидевший нечто в «Фейсбуке», и мы упросили прокуратуру провести по этому поводу расследование. В итоге было разглашено, что истец за месяц до этого был осужден за преступление с применением насилия. Потерпевшего, которого Дэвид упорно называл наглым лжецом, недавно судили в Королевском суде, где он давал под присягой показания в свою защиту, и у присяжных не осталось ни малейшего сомнения, что он склонный к насилию лжец. Это были убедительные, имеющие непосредственное отношение к делу и подлежащие рассмотрению в суде доказательства, которые в конечном счете помогли добиться для моего подзащитного оправдательного приговора. Но если бы не удачные знакомства в социальных сетях, эта информация так никогда бы и не всплыла.

От опубликованного в 2017 году совместного доклада инспекторатов Ее Величества по делам Королевской уголовной прокуратуры и сил полиции, посвященного проблемам разглашения существенной информации, кровь стынет в жилах. Полиция и прокуратура, будь то из-за недостаточной подготовки или же банальной нехватки ресурсов, раз за разом не справлялись со своими обязательствами по рядовым делам Королевского суда. Списки неиспользованных материалов, которые должна составлять полиция, в 22 % всех случаев были «совершенно некорректными». Прокуратура никак не пыталась подействовать на полицию, и 33 % изученных инспекторами дел, составленных прокуратурой, были отмечены как «неудовлетворительные». Более чем в половине случаев юристы прокуратуры не предоставляли каких-либо объяснений своим решениям по поводу того, какие именно материалы по делу предоставлять защите. Контрольный журнал процесса разглашения материалов по делу велся неудовлетворительно в 87 % случаев. Старший инспектор, Кевин Макгинти, которому вся эта картина, судя по всему, была до боли знакома, сказал:

– Результаты этой проверки не удивят никого, кто работает в уголовной системе правосудия, так как, судя по всему, все, отчаявшись что-либо с этим делать, уже попросту смирились, что с проблемами с разглашением материалов зачастую начинают разбираться в самый последний момент, если вообще за них берутся. Если полиция и прокуратура так никогда и не начнут выполнять предъявляемые им законом требования, то необходимы какие-то решительные перемены. Этот вопрос слишком важен, чтобы позволять им и дальше не выполнять свою работу (7).

Серьезные дела Королевского уголовного суда зачастую удручают не меньше. Хотя отдел Королевской уголовной прокуратуры, специализирующийся на изнасилованиях и серьезных преступлениях на сексуальной почве, и выполняет свои обязательства по разглашению существенной информации более тщательно, чем это наблюдается в основном потоке дел в прокуратуре, «хороший» показатель в чуть более чем 51 % (8) сложно назвать поводом для гордости. Ведь он означает, что почти в половине дел, связанных с обвинением в совершении тяжких преступлений на сексуальной почве – таких, как дело Уоррена Блэквелла, – прокуратура не справляется со своими установленными законом обязанностями по разглашению материалов. Причем имейте в виду, что вся эта статистика учитывает лишь известные случаи недобросовестной работы – ошибки и задержки, которые были обнаружены и документированы. О судебных ошибках вроде той, что случилась с Уорреном Блэквеллом, не пишут в официальных отчетах. Они всплывают, лишь когда кто-то очень постарается докопаться до истины.

В проблемах с разглашением существенной информации нет ничего нового. О ней говорится в одном докладе за другим на протяжении многих лет. И подобный уровень халатности государственных органов продолжает существовать, несмотря на нашу состязательную модель. Солиситоры и барристеры защиты активно подгоняют обвинение, чтобы оно лучше выполняло свою работу, доводило расследование до конца, а также пересматривало свое решение по поводу того, какие материалы подлежат разглашению. Я содрогаюсь от одной только мысли о том, сколько всего может упускаться из виду в следственной системе судопроизводства, в которой для стороны защиты не предусмотрено какой-либо осмысленной роли в процедуре расследования или составлении предъявляемого судье досье по делу. Неужели можно в здравом уме заявлять, с учетом всего, что известно о работе государственных органов обвинения, что государство будет лучше справляться со своими обязанностями без противовеса в виде стороны защиты, активно исправляющей все его оплошности? С учетом того, с каким трудом прокуратуре даются ее нынешние обязанности, готовы ли мы передать в руки государства те функции, что сейчас исполняются адвокатами защиты? И не обернется ли это увеличением количества уорренов в наших тюрьмах?

Еще одним важным фактором, о котором стоит сейчас упомянуть, является положение дел с лабораторной экспертизой в наших уголовных судах. Лабораторная экспертиза играет все более и более значимую роль в разбирательствах по уголовным делам. Опыт показывает, что ее результаты особенно убедительно действуют на присяжных, которые зачастую оказываются очарованы заявлениями экспертов со свидетельской трибуны о безошибочности применяемых ими методов. В некоторых делах результаты лабораторной экспертизы буквально становятся единственными доказательствами по делу: так, одного только совпадения образцов ДНК без каких-либо других материалов, способных привязать подозреваемого к месту преступления, может оказаться достаточно для вынесения обвинительного приговора (9).

Вера в непогрешимость экспертного мнения привела к некоторым из самых чудовищных судебных ошибок в истории, включая серию ошибочных обвинительных приговоров матерей за убийство своих детей на основании показаний впоследствии разоблаченного педиатра, выступавшего в качестве эксперта на стороне обвинения, Роя Медоу. «Закон Медоу» – его гипотеза о том, что одна внезапная смерть младенца является трагедией, две вызывают подозрение, а три уже являются убийством, была подкреплена ошибочным статистическим анализом. С ее помощью в 1990-х был осужден ряд женщин, утверждавших, что их дети трагически скончались от естественных причин. Хотя Апелляционный суд и отменил большинство из этих обвинительных приговоров в 2000-х годах, нанесенный некоторым из этих женщин ущерб был непоправим. Салли Кларк, солиситор, осужденная в 1999 году за убийство двух своих сыновей младенческого возраста, в 2003 году выиграла апелляцию по этому делу, однако умерла при трагических обстоятельствах четыре года спустя, так и не оправившись от последствий этой самой жестокой судебной ошибки в истории (10).

«Закон Медоу» – гипотеза о том, что одна внезапная смерть младенца является трагедией, две вызывают подозрение, а три уже являются убийством – была подкреплена ошибочным статистическим анализом.

Зная то, какое сильное влияние оказывают показания экспертов (сюда относятся прежде всего и результаты проводимых ими экспертиз, которые они сообщают, давая в суде свои свидетельские показания) на присяжных и на обвинение, очевидно, насколько важна их точность. Вместе с тем качество судебных экспертиз неумолимо падает. Стремясь сэкономить больше денег, правительство в 2012 году закрыло судебно-криминалистическую службу, и с тех пор лабораторную и криминалистическую экспертизы поручают частным фирмам либо проводят внутренними силами полиции. Регулятор работы судебных экспертов в своем испепеляющем докладе 2017 года обличил эти предсказуемо не оправдавшие себя методы экономии. Система тендеров привела к постоянной текучке фирм, выполняющих услуги по проведению судебной экспертизы, и работа то и дело кочевала из рук в руки, что привело к «снижению качества оказываемых услуг и потере навыков» (11). Не было никаких утвержденных стандартов применяемых научных подходов, а интерпретация результатов экспертизы могла сильно варьироваться в зависимости от фирмы. Лишь единицы организаций смогли в 2017 году пройти аккредитацию и доказать соответствие базовым стандартам компетентности.

Больше всего ужасали выявленные регулятором случаи загрязнения биологических материалов, когда в рассматриваемые образцы по неосторожности попадали инородные материалы. Риск подобных ошибок был особенно велик в специализированных центрах помощи жертвам сексуального насилия и в полиции, где были обнаружены «ряд вызывающих опасение проблем, связанных с загрязнением биологических образцов» при медицинском осмотре подозреваемых и их предполагаемых жертв (12). Так, в одном таком примере следы ДНК из образца, взятого у одной потерпевшей в таком центре, были обнаружены в мазках другой потерпевшей по совершенно другому делу, проходившей осмотр в том же самом учреждении. В другом случае одного и того же медработника попросили осмотреть и потерпевшую, и подозреваемого по одному и тому же делу. Если бы ДНК подозреваемого была обнаружена в мазках потерпевшей, то это стало бы достаточно убедительным доказательством того, что сексуальный контакт состоялся, однако действия медика, проводившего обследования, полностью бы дискредитировали любые подобные результаты. Нельзя было бы с точностью установить, была ли ДНК передана в результате прямого контакта между потерпевшей и подозреваемым или же она была перенесена с одного образца на другой в ходе обследования. Если дело было в последнем и факт загрязнения не был выявлен или предан оглашению, то в итоге мы получили крайне убедительные – но при этом потенциально в корне неверные – экспертные доказательства вины потерпевшего, на основании которых присяжные могут вынести обвинительный вердикт.

Миф о беспристрастности государственных органов

Дело, конечно же, не только в компетенции или, скорее, ее отсутствии. Еще одним предположением, лежащим в основе Следственного судопроизводства, является то, что мотивы государства безупречно чисты.

И хотя принцип бритвы Хэнлона гласит, что нельзя списывать на злой умысел то, что может быть объяснено банальной халатностью, британская история наглядно демонстрирует, что недобросовестность со стороны государственных органов обвинения – это не просто фантазии людей с активной гражданской позицией.

И действительно, Уоррену Блэквеллу был предоставлен второй шанс на апелляцию только благодаря комиссии по пересмотру уголовных дел, учрежденной в 1995 году после череды, пожалуй, самых знаменитых ошибок нашей судебной системы – ряда обвинительных приговоров 1970-х годов по обвинениям в причастности к серии терактов, приписываемых Временной Ирландской республиканской армии[16].

Бирмингемская шестерка[17], Гилфордская четверка[18], Магуайрская семерка[19] – все эти коллективные названия вошли в книги по истории в качестве памятников прокурорскому произволу. Ряд должностных преступлений, включая выбитые признания, не представленные защите материалы и потенциально ненадежные показания экспертов, вскрылись лишь через десятки лет после того, как невиновные мужчины и женщины были отправлены в тюрьму за различные преступления, среди которых были и убийства.

Ряд должностных преступлений, включая выбитые признания, не представленные защите материалы и потенциально ненадежные показания экспертов, вскрылись лишь через десятки лет после того, как невиновные мужчины и женщины были отправлены в тюрьму.

Я испытываю глубочайшее уважение к полицейским и каждый день наблюдаю за тем, как они рискуют своими жизнями, защищая общественность и выполняя свой долг перед ней с невероятной преданностью, которую многие из нас воспринимают как должное. Эффективное уголовное преследование преступников было бы попросту невозможным, если бы не упорный труд и знание своего дела офицеров полиции, которые – я без колебаний скажу – редко когда удостаиваются общественного признания или благодарности, на самом деле заслуженных.

Но они не все такие уж совершенные. Некоторые из них очень далеки от совершенства. Некоторые из них врут, обманывают, лицемерят и нарушают правила ничуть не меньше людей по другую сторону закона, на которых они ведут охоту. Зачастую ложь – или недоразумения, а полицейские наверняка хотели бы, чтобы окружающие из милости, в которой они подозреваемым всячески отказывают, их ошибки видели недоразумениями, – может показаться незначительной. Однако это не умаляет степени их вины.

В суде проигрывается запись с камеры видеонаблюдения, на которой стоящий перед присяжными полицейский в своей изящной униформе выходит из себя в КПЗ и без какой-либо причины бьет головой об стену подозреваемого. Или же выясняется, что протокол обыска, судя по которому наркотики были якобы найдены в комнате подозреваемого, на самом деле были обнаружены в общем коридоре, что уже в большей степени указывало на его вину. Можно увидеть несколько разных версий свидетельских показаний полицейского, позволяющих отследить последовательные корректировки, которые были сделаны в дни после происшествия, чтобы гарантировать совпадение версий всех полицейских, прежде чем окончательная версия будет предоставлена защите. Солиситор может по воле случая узнать о способном помочь защите свидетеле, о существовании которого констебль, на месте преступления с ним разговаривавший, решил вероломно умолчать.

Конечно, подобное не случается в каждом деле. Однако случается. И, как правило, потому, что полиция не сомневается, что взяла нужного человека. Как и в кино, когда расследование завершено, а виновного опознали и арестовали, все самое сложное позади. Доказать его вину в суде – это лишь бюрократическая проволочка. Раздражающая формальность. Если ради достижения справедливого результата придется обойти пару правил, то так тому и быть. Как в деле Мэри, о котором шла речь в начале главы. Полицейский не сомневался, что она это сделала. Так что не видел в своих действиях ничего предосудительного.

Подобные дела демонстрируют, насколько ошибочно полагать, будто государство способно к нейтральному «поиску» истины, вместо того чтобы исходить из какой-то собственной теории, под которую потом задним числом и подгонять все факты. Подобную критику в адрес следственной системы судопроизводства зачастую можно услышать от работающих в ней людей: несмотря на свое противоречивое звание «нейтральных» обвинителей, прокуроры и полицейские могут пойти на поводу у своих естественных наклонностей, занять против подозреваемого предвзятую позицию и состряпать против него дело.

Проблема, впрочем, гораздо глубже недобросовестности отдельных следователей: следственная система судопроизводства, будучи государственным аппаратом, изначально чрезмерно подвержена политическому влиянию. Речь идет не о каком-то глобальном заговоре, а о скрытом давлении, которое государство оказывает на отправление уголовного правосудия. Министерство во всей красе показало себя в своих попытках экономить, не вызывая общественный резонанс – почему-то оно упорно считает, что если скосить пару углов там и там, то никто ничего не заметит. Не нужно мастерить шапочку из фольги, чтобы понять, что политики один за другим устраняют защитные механизмы системы, увеличивая уровень ошибочных приговоров, чтобы произвести сиюминутное впечатление, будто они «не дают преступности проходу», – зачастую в качестве ответа на обвинительные кампании в СМИ в попытках увеличить уровень обвинительных приговоров по каким-то конкретным преступлениям.

Подверженность беспристрастных государственных следователей политическому влиянию была наглядно продемонстрирована в последние годы ужасным отношением властей к потерпевшим и обвиняемым по делам, связанным с сексуальной эксплуатацией детей.

Настолько ужасающе повсеместными стали сообщения о том, как беспомощные дети становились жертвами зверских мужчин – причем о многих из которых власти знали, однако в свое время ничего не стали с этим делать, – что однословные названия апелляций по этим делам для широких масс стали нарицательными. Ютри. Сэвил. Рочдейл. Ротерем. Эйлсбери. Оксфорд. Бристоль. Ньюкасл (речь идет о повальном пересмотре старых дел по сексуальному насилию детей или рассмотрении жалоб на насилие в прошлом, данные названия связаны с местностью, где имели место произошедшие события – в основном это английские города, за исключением «Сэвил» – это имя знаменитого диджея, о котором говорится ниже). Во всех этих случаях подозреваемые мужчины злоупотребляли своей властью – будь то единичные случаи со звездами или же систематическое организованное совращение малолетних закоренелыми извращенцами – и им удавалось избегать правосудия годами, в том числе из-за отношения государственных органов, которые не просто плохо старались, а вообще сидели сложа руки, опасаясь каких-то ответных мер.

В каждом из этих дел система уголовного правосудия бралась за дело лишь спустя многие годы после совершенных преступлений, несмотря на мольбы о помощи жертв и социальных работников, как это было в мрачном деле Рочдейла. Причины подобных ужасных предательств государством своих граждан довольно многочисленны и до сих пор в полной мере неизвестны. Они наверняка будут подробно изучаться в ходе Независимого расследования сексуального насилия детей[20], однако некоторые закономерности уже удалось установить. Полиции было сказано сосредоточиться вместо этого на других преступлениях, чтобы выполнить какие-то важные государственные целевые показатели (13). Сообщалось также о наблюдавшейся в некоторых случаях иррациональной склонности властей не вмешиваться на основаниях «культурных особенностей» из-за расовой принадлежности некоторых преступников (14). Страх проводить расследование против человека со столь громким именем, как Сэвил, автоматически предоставлял ему иммунитет (15) (английский диджей, телеведущий и благотворитель, известный прежде всего как ведущий программы для детей «Jim’ll Fix It» на BBC, а также как ведущий музыкального чарта «Top of the Pops». После смерти Сэвила разразился скандал, связанный с открывшимися множественными случаями сексуального насилия и домогательств с его стороны, в том числе в отношении несовершеннолетних. В опубликованном Скотленд-Ярдом докладе об итогах расследования говорится о 214 сексуальных преступлениях, из них 34 изнасилования. Жертвами Сэвила становились в основном пациенты больниц для бедных, приютов, тюрем для несовершеннолетних, церковных школ).

Ситуация требовала изменений. Было совершенно уместно сказано, что отныне претензии любого человека, обвинившего в сексуальном насилии влиятельное лицо, больше не будут втихомолку прятать под матрасом недоверчивые госорганы, их больше не будут заминать власть имущие по просьбе своих друзей по масонской ложе. Только вот маятник, столь долго отклонявшийся против интересов жертв, со всей дури качнулся в противоположную крайность.

Когда в 2014 году мужчина, известный как Ник, обратился в полицию с жутким рассказом об убийствах и случаях педофилии в 1970-х, в которых были замешаны высшие эшелоны власти, полицейские слушали его, развесив уши. Ник описал, как он и другие мальчики с семилетнего возраста подвергались ритуальным актам насилия группой лиц, среди которых были кабинет-министры, генералы армии, руководители MI5[21] и MI6[22], а также бывший премьер-министр. Ника изнасиловал один из политиков, которого он хотел пырнуть перочинным ножиком, но ему помешал премьер-министр. Нику даже разрешили сохранить тот перочинный ножик в память о случившемся. Двух других мальчиков убили прямо у Ника на глазах в ходе какой-то отвратительной сексуальной игры, еще одного насмерть сбили машиной, чтобы внушить страх всем остальным жертвам насилия (16).

В 2014 году мужчина обратился в полицию с жутким рассказом об убийствах и случаях педофилии в 1970-х, в которых были замешаны высшие эшелоны власти. он и другие семилетние мальчики подвергались ритуальным актам насилия группой лиц, среди которых были кабинет-министры, генералы армии, руководители MI5 и MI6, а также бывший премьер-министр.

Если вам показалось, что это напоминает какой-то извращенный ночной кошмар, то это оттого, что все это чистая выдумка. Не было никаких доказательств, способных подтвердить заявления Ника, и в итоге, в 2016 году, против него было возбуждено уголовное дело по обвинению в попытке воспрепятствовать правосудию.

Но что же сделала полиция, услышав эту откровенно нелепую историю в 2014 году?

Начать, пожалуй, стоит с того, что она должна была сделать. Несмотря на принцип состязательности нашей системы, полиция обязана по закону проводить расследования по обвинениям в уголовных преступлениях беспристрастно и в полной мере. Логика очевидна: полиция располагает непревзойденными ресурсами и юридическими полномочиями в ведении уголовных расследований: полицейские имеют право проникать на любую территорию, арестовывать людей, проводить обыски, забирать вещественные доказательства, проводить лабораторные анализы, криминалистическую экспертизу и так далее. Как бы ни старались юридические представители защиты, им вряд ли удастся соревноваться в этом деле с полицией.

В полицейском кодексе (17) во всех деталях описаны те шаги, которые должна предпринимать полиция после получения заявления о совершенном уголовном преступлении. Главным из них является установление того факта, было ли совершено преступление на самом деле (18). Если в ходе расследования полиция приходит к выводу, что преступление, возможно, было совершено, то их обязанность – провести полное расследование, причем они должны проверить все возможные версии, в том числе и те, что указывают на невиновность подозреваемого (19). Если полиция, проведя полное расследование, решит, что имеется достаточно доказательств, чтобы поддержать обвинение, то материалы, как правило, передаются в Королевскую уголовную прокуратуру, чтобы та высказала свое мнение, а также приняла решение, выдвигать обвинения против подозреваемого или нет. Даже после предъявления обвинений от полиции требуется сохранять объективность и стремление добраться до истины, а также полную беспристрастность в процессе разглашения доказательств, о чем уже говорилось неоднократно ранее, чтобы и прокуратура, и сторона защиты могли получить любую информацию, способную помочь подозреваемому.

В основе этой модели лежит презумпция невиновности. На что бы ни указывали доказательства, подозреваемый остается невиновным, пока не было доказано обратное, и беспристрастность полиции – даже в состязательной системе – является неотъемлемым условием реализации этого принципа.

В 2014 году, однако, услышав рассказ Ника, полиция решила придерживаться иного подхода. Она сразу же ему поверила. Объявив о начале операции «Мидлэнд» в декабре 2014 года, сержант уголовного розыска Кенни Макдональд заявил на пресс-конференции:

– [Мои коллеги] и я полагаем, что Ник говорит чистую правду.

Полиция не просто сказала – что она имела полное право сделать, – что со всей серьезностью отнесется к подобным обвинениям и проведет полное расследование. Она изначально исходила из того предположения, будто обвиненные мужчины – чьими именами кидались СМИ, чьи жизни были публично препарированы, чьи дома были перевернуты вверх дном в ходе обысков, чьи репутации были навсегда запятнаны, – заведомо виновны.

Разразилась настоящая травля. Политики не упустили случая присоединиться ко всеобщему хору, и парламентарии принялись повторять обвинения в адрес ошибочно обвиненных. Том Уотсон, впоследствии ставший заместителем руководителя Лейбористской партии, встретился с Ником лично и публично объявил одного из невиновных людей в том, что он «сродни дьяволу». Зак Голдсмит высказал похожие обвинения в адрес того же человека. Джон Манн с ликованием написал в своем «Твиттере», что арест одного из обвиненных был «одним из многих» (20). К счастью, обвинения так и не были предъявлены, так как доверие к Нику было подорвано до основания, и полтора года и два с половиной миллиона фунтов стерлингов спустя расследование было прекращено. Но урон жизням обвиненных людей и их семьям уже было не отменить. Расследование операции «Мидлэнд», проведенное после ее окончания бывшим судьей Высокого суда по имени Ричард Хенриквес, было безжалостным.

Почему же полиция так поспешила поверить Нику, решив, будто он «говорит чистую правду»? Да потому, что, как оказалось, им так было велено. Начиная с 2002 года стратегия Колледжа Полицейской службы (официальный орган полиции в Англии и Уэльсе, выполняющий образовательные и другие функции) выражалась следующим образом: «Принцип [полиции] заключается в том, чтобы поверить впервые услышанным обвинениям из уст жертвы преступления. Усомниться в правдивости обвинений можно лишь после полного и тщательного расследования» (21).

Доказательствам, противоречащим версии заявителя, не уделяется должного внимания, и предвзятое отношение ставит в приоритет все то, что может подтвердить версию, в которую полиции было велено верить.

В своем докладе за 2014 год, посвященном полицейской статистике преступлений, инспекторат полицейских сил Ее Величества пошел еще дальше, заявив: «Допущение, что жертве преступления всегда следует верить, необходимо закрепить на официальном уровне» (22).

Слово «жертва» намеренно использовалось вместо нейтрального «заявитель» или «истец», как принято говорить в суде. Подобный подход автоматически присваивал любому подавшему заявление официальный статус «жертвы» (23). Поступая иначе, как утверждала полиция, они бы «значительно подорвали доверие жертв преступлений к властям» (24).

Чрезмерное усердие в попытках исправить непростительные промахи прошлого с точки зрения политики прекрасно можно понять. Только вот с точки зрения практики, юриспруденции и здравого смысла подобные действия представляют собой немыслимую опасность. В том, что подобная политика была принята незаметно, не вызвав широкого внимания общественности, есть и наша вина. А ведь она бессовестно исковеркала понятие бремени доказывания. Первый шаг следственного процесса – было ли совершено преступление? – посчитали лишним. Если в прошлом во всех этих громких делах о сексуальном насилии над детьми полиция по умолчанию отказывалась верить любым обвинениям, то теперь она бросилась в другую крайность, решив так же бездумно верить всем на слово. Галочка уже поставлена без лишних вопросов. Снять полиция ее согласится, лишь когда окончательно убедится в обратном.

Я не смогу дать оценку всему произошедшему лучше самого сэра Ричарда: подобная политика «извращает нашу систему правосудия и пытается навязать думающему своей головой следователю искусственное, заведомо ложное мышление» (25). Она «приводила и будет приводить к судебным ошибкам чудовищных масштабов» (26).

Доклад по операции «Мидлэнд» вскрыл губительные последствия приверженности полиции подобного подхода. Когда она верит словам каждого обратившегося за помощью, то абсурдные обвинения начинают подвергаться проверке, когда уже слишком поздно. К бессвязным рассказам про правительственные заговоры относятся как к непреложным, не подвергая их тому же самому скрупулезному анализу, который применяется полицией ко всем отрицаниям вины ложно обвиненными людьми. Доказательствам, противоречащим версии заявителя, не уделяется должного внимания, и предвзятое отношение ставит в приоритет все то, что может подтвердить версию, в которую полиции было велено верить.

Подобная «установка» верить всем заявителям неизбежно привела к тому, что в ходе операции «Мидлэнд» полиция вовсю нарушала правила. Ричард обнаружил невероятные сорок три отдельных нарушения в ходе расследования. Полиция ввела судью в заблуждение, чтобы тот разрешил им проводить получившие широкую огласку «рейды» по домам пожилых, слабых подозреваемых, несмотря на «отсутствие разумных оснований подозревать совершение ими какого-либо подсудного действия». Полицейские помогли Нику заполнить все необходимые бумаги для исков о компенсации (27). Пристрастное отношение привело к подавлению логики и здравого смысла, из-за чего расследование – а также степень причиненной обвиненным боли – зашло гораздо дальше, чем следовало. По результатам данного доклада материалы по четырем следователям и одному заместителю комиссара были переданы на рассмотрение независимой комиссии по рассмотрению жалоб на полицию.

Я повторю свое предостережение: не следует ошибочно предполагать, будто своими рассказами про Сьюзан и Ника я хочу сказать, будто большинство, ну или, по крайней мере, значительная часть обвинений в сексуальном насилии – клевета. Но некоторые таковыми являются. Так что напрашивается неприятный вопрос: скольким еще Никам или Сьюзан, за последние четырнадцать лет процветания описанного подхода заявившим о том, что стали жертвами зверского насилия, полиция безоговорочно поверила, даже не удосужившись должным образом проверить их показания, какими бы абсурдными они ни были?

Государству нельзя доверять поиск истины. Будь то некомпетентность или давление, что-то да мешает ему добросовестно выполнять свою работу.

Насколько ограниченными были рамки проведенных расследований? Как много зацепок было упущено следователями? Сколько раз они закрывали глаза на противоречия в словах заявителя? Сколько подлежащих представлению защиты документов не были включены в список неиспользованных материалов, сколько документов не было получено из-за их кажущейся бессмысленности в свете уверенности, вкладываемой в слова заявителя? Сколько еще невиновных сидят за решеткой, получив, подобно Уоррену Блэквеллу, клеймо мерзкого сексуального маньяка, из-за смещения холодного, установленного законом нейтралитета следователей под гнетом политической доктрины?

И если невиновные люди были – а мы вынуждены признать, что такое возможно – действительно лишены свободы из-за подобной модели поведения нашей полиции, то это уже не законотворчество, а чистой воды политика в самом грязном своем проявлении. Конечно, состязательный принцип сложно назвать панацеей от этой проблемы, однако особая подверженность следственной системы судопроизводства политическому влиянию очевидна. Когда весь процесс сбора доказательств целиком и полностью поручается государственному аппарату, настолько легко подвергаемому противоречащим справедливости, поиску истины и даже букве закона принципам, то столь огромное пространство для государственного произвола я считаю попросту недопустимым. В состязательном судопроизводстве хотя бы все выдумки истца или должностные преступления полицейских гарантированно пройдут ожесточенную проверку перекрестным допросом в суде, на которую политика и следователь не в состоянии как-либо повлиять.

Как по мне, так история преподает нам урок: только государству доверять поиск истины нельзя. Будь то некомпетентность или политическое давление, что-то да мешает ему добросовестно выполнять свою работу. И если подобная уступка разрешается, то, как мне кажется, единственной осмысленной предохранительной мерой является поручение защиты независимому, не связанному с государством лицу, чтобы оно продвигало позицию защиты с тем же усердием, мастерством и вовлеченностью, что и обвинение, и не менее рьяно ставило под сомнение все предположения обвинения. А также наличие независимой коллегии судей, которую бы стороны наделяли правом решать, были ли обвинения доказаны достаточно убедительно с точки зрения существующих стандартов уголовного права. Что снова возвращает нас к некой форме состязательного судопроизводства.

И если начать рассуждать дальше, то все остальное вытекает автоматически. Исходя из этих предпосылок, как мне кажется, логично фильтровать доказательства, представляемые на рассмотрение независимых лиц, призванных отвечать на вопросы факта – будь то присяжные заседатели или профессиональные судьи – в зависимости от их качества. То, насколько прямое отношение они имеют к рассматриваемому делу, не может являться единственным критерием. Система, стремящаяся к справедливости, должна осознавать присущие человеку слабости и искажения восприятия и отгораживать судебную коллегию, занимающуюся разрешением вопросов факта, от материалов, которые могут только помешать им трезво проанализировать представленные доказательства. Конечно, любопытно узнать о том, что ответчик, обвиняемый в краже велосипеда, в прошлом был осужден за демонстрацию своих гениталий школьницам, и это многое может сказать о его характере в целом; однако неужели правосудию хоть как-то повредит, если скрыть эту информацию от присяжных? Разве не справедливо позаботиться о том, чтобы решение о его виновности принималось на основании способствующих предвзятому отношению и никак не связанных с рассматриваемым делом деталей?

Если признание было получено путем давления или в обстоятельствах, не гарантирующих его надежности, то разве не будет правильно не поощрять государственный орган злоупотреблять властью и убрать из рассмотрения доказательство, способное сильно исказить восприятие присяжных? Если бы Ник мог подкрепить свои выдуманные обвинения показаниями другого человека, сказавшего:

– В те годы мне доводилось слышать похожие истории, – то разве было бы неправильно исключить подобные слухи из рассматриваемых судом доказательств, разве это не помогло бы максимально повысить качество доказательств, предоставляемых на рассмотрение присяжным, дабы избежать несправедливого проталкивания слабо доказанной позиции обвинения? С учетом всего, что известно о доказанной и неотъемлемой ненадежности показаний, связанных с опознанием личности, а также бесчисленных судебных ошибок, возникших в результате честных, убедительных, но при этом ошибочных опознаний, разве не правильно будет позаботиться о том, чтобы в случае рассмотрения подобных показаний в суде присяжных просили – как это происходит в нашей системе – относиться к ним с большой осторожностью и иметь в виду их ненадежность?

Ответы на все эти вопросы, как по мне, оправдывают принцип правил исключения доказательств, а также вытекающие отсюда правила использования тех или иных доказательств, равно как и нормы, задающие, какие указания и предупреждения следует дать лицам, ответственным за разрешение вопросов факта. Как и где должны проходить границы применения этих правил, должны определять в своих талмудах специалисты, однако сам принцип отсеивания доказательств с целью снижения вероятности ошибочного осуждения, пожалуй, не так уж противоречит поиску истины, как это может показаться на первый взгляд. Можно даже осмелиться предположить, что подобные меры лишь увеличивают вероятность принятия присяжными логичного и обоснованного решения.

Или же – если кому-то покажется, что я перегибаю палку, заявляя, будто сокрытие доказательств способствует поиску истины, – можно сказать иначе: поиск истины в том виде, в котором его представляют себе сторонники следственной системы судопроизводства, сам по себе не является – и не должен являться – конечной целью системы уголовного правосудия при рассмотрении того или иного события. Это уже перебор. Во многих случаях это попросту невозможно. Это не какая-то жалкая попытка апеллировать к субъективности реальности – так происходит на практике. Слишком много переменных, слишком много неизвестных лежит за рамками целесообразного расследования, проведенного с должным размахом, существует слишком много противоречащих друг другу истин – например, когда два человека искренне считают каждый друг друга агрессором, – чтобы можно было хоть с какой-то уверенностью утверждать, что мы раскрыли единственную верную «истину» в том или ином сценарии.

Как, например, следователь, какими бы ресурсами он ни располагал, может докопаться до истины того, что случилось двадцатью годами ранее в затемненных спальнях домика в пригороде, когда дочери Джея готовились ко сну? Как от присяжных по прошествии десятилетий можно ожидать, что они ответят на все вопросы, на которые необходимо получить ответы, чтобы полностью постичь печальную историю этой семьи? Не думаю, что подобное возможно сделать достаточно объективно. Как мне кажется, лучшее, на что мы можем рассчитывать, – это то, что присяжные узнают из предоставленных им доказательств достаточно, чтобы ответить, уверены ли они на основании полученной информации, что подсудимый виновен во вменяемом ему уголовном преступлении? Требовать от уголовного процесса чего-то большего, утверждать, будто реструктуризация системы с целью увеличения полномочий государственного аппарата упростит процесс поиска чистенькой, гладенькой объективной истины, – это уже не просто амбициозно. Это чистой воды надувательство.

Возможно, именно поэтому на протяжении всей эволюции нашей судебной системы мы никогда явно не называли истину нашей путеводной звездой. Начиная от конфронтационного процесса, когда частный обвинитель, которому помогали магистраты, стравливался с представляющим себя самостоятельно обвиняемым, и заканчивая состязательным поединком между двумя юридически подкованными уполномоченными представителями, мы никогда не исходили из стремления повысить вероятность раскрытия истины в споре. Вместо этого каждое постепенное изменение – право быть представленным в суде адвокатом защиты, право адвокатов опрашивать свидетелей и обращаться к присяжным, правила исключения доказательств, право на бесплатную юридическую помощь – было направлено на достижение равенства сторон. На постепенное выравнивание весов, перевес в которых изначально был на стороне государства.

И хотя поиск объективной истины, как по мне, является уж слишком амбициозной затеей, с защитой личной свободы человека наша система, как мне кажется, справляется весьма неплохо – когда она работает должным образом, конечно. Косвенно признавая ограниченные возможности уголовного расследования и вместо этого задавая механический процесс, призванный выдать вердикт, который, благодаря согласованной справедливости системы, мы готовы назвать правосудием, мы демонстрируем скорее прагматичный, а не пораженческий настрой.

У меня и в мыслях не было утверждать, будто наша система правосудия в ее нынешней форме безукоризненна. Возможностей для совершенствования тут предостаточно. Помешательство на том, чтобы свидетель давал свои устные показания лично в суде, к примеру, как по мне, полный анахронизм, больше подходящий для времен, когда свидетелю не приходилось ждать суда месяцами, если не годами. В гражданском праве свидетель дает свои полные показания заранее и приходит на суд лишь для перекрестного допроса, касающегося их содержания. Я считаю, что это бесспорный компромисс, благодаря которому в качестве основного доказательства выступает самая «свежая» версия событий… Показания истцов в делах о сексуальном насилии записываются на видео в полиции. Если расширить подобную меру на всех свидетелей, то это не даст противоположной стороне использовать угасающую четкость воспоминаний свидетеля в своих интересах.

Будь моя воля, я бы также потребовал от присяжных давать объяснение выносимому им вердикту; четко излагать сделанные ими фактические выводы, их объяснение, а также применение к ним существующего законодательства. Магистраты и окружные судьи уже обязаны объяснять свои вердикты, равно как и присяжные в следственных системах. Так, в Испании вердикт присяжных состоит из пяти частей: список установленных фактов; список неустановленных фактов; признание подсудимого виновным или невиновным; краткое обоснование своего вердикта с указанием доказательств, на которых он основан, а также объяснением соответствующих установленных (или неустановленных) фактов; и, наконец, перечисление всего, что происходило по ходу обсуждения без указания каких-либо имен с целью сохранения конфиденциальности (28). От присяжных не требовалось бы дать ответ на все имеющиеся вопросы. Я бы не настаивал на том, чтобы, как к тому стремится следственная система, по результатам разбирательства был в точности установлен весь ход событий. Вместо этого – чего от них требуют и сейчас – присяжные продолжили бы решать лишь вопросы, которые они считают необходимыми для вынесения вердикта и имеющие к этому непосредственное отношение. Но я бы предложил компромисс: возможность для всех – истца, ответчика, общественности – ознакомиться с деталями обсуждения, а также указать на любые нестыковки или ошибки в рассуждениях присяжных; вместо того чтобы надеяться, что Апелляционный суд каким-то образом сможет догадаться, что именно было на уме у присяжных.

Есть и многие другие области, в которых я бы мог предложить – и предложил бы, будь у меня такая возможность, – реформировать существующий порядок нашей состязательной системы с участием присяжных. Вместе с тем я бы ни в коем случае не стал замышлять полной ее реструктуризации в обреченной погоне за иллюзорной, неопределенной истиной.

Итак, я готов отказаться от поиска истины, признав это одним из условий отправления правосудия, однако что же насчет человеческого достоинства? Что насчет того, какое негативное влияние оказывает схватка сторон в состязательном процессе на свидетелей? На истцов? На настоящих жертв преступлений? На тех, кому приходится переживать свои страдания снова и снова в ходе беспощадных перекрестных допросов?

Какое негативное влияние оказывает схватка сторон в состязательном процессе на свидетелей? На истцов? На жертв преступлений? На тех, кому приходится переживать свои страдания снова и снова в ходе беспощадных перекрестных допросов?

Опять-таки, хорошенько поразмыслив, я не думаю, что могу предложить какое-то решение. Дискомфорт можно хотя бы частично смягчить. Перекрестный допрос можно проводить – а чаще всего он так и проводится – спокойно и чутко, и многие адвокаты знают, что гораздо проще выявлять нестыковки и подрывать доверие, скрываясь за фасадом деликатности. Образ властного адвоката в парике, травящего заплаканного свидетеля, мало кому покажется привлекательным, так что я стараюсь его избегать сугубо из тактических соображений. Судьи все быстрее останавливают адвокатов, продолжающих вербально добивать свидетелей уже после того, как добились от них желаемого. Для свидетелей из самых уязвимых категорий придумываются все новые и новые способы защиты, как мы уже видели с вами ранее.

Вместе с тем никуда не деться от дел, в которых попросту нет иного выбора, кроме как строго и отчетливо сказать свидетелю: ты лжешь. И заставить его пережить каждую секунду описываемых событий заново, чтобы с холодным расчетом разорвать в клочья каждое сказанное им предложение, подводя к своей заключительной речи, в которой открыто взмолишься перед присяжными, чтобы не верили ни единому слову истца, так как он нагло лжет. Потому что когда ответчик дает такие указания – все это злостная клевета, – то ни система, ни уж тем более адвокат просто не могут исходить из предположения, что свидетель говорит правду. Если так поступать, если придерживаться принципов «операции “Мидлэнд”, то мы будем защищать Ников нашего мира, отправляя за решетку уорренов блэквеллов. Если бы адвокату в суде над Уорреном Блэквеллом дали хоть мельком взглянуть на подлежащие разглашению материалы, указывающие на склонность истца фантазировать, то он бы наверняка устроил в суде жесткий перекрестный допрос якобы безутешной «жертве». И это было бы, как мы знаем теперь, совершенно правильно и уместно.

Проблема, разумеется, в том, что невозможно заранее угадать, где обвинения истинны, а где мы имеем дело с очередной Сьюзан. Что дает нам на выбор два варианта: склоняться в пользу ответчика, что чревато риском ухода виновного от ответственности. Либо склоняться в пользу истца, рискуя упечь за решетку невиновного.

Для жертв, вынужденных проглотить оправдательный приговор своему обидчику, а затем наблюдать, как он безнаказанно покидает зал суда, слова Уильяма Блэкстоуна – лучше десяти виновным избежать наказания, чем страдать одному невиновному, – должно быть, кажутся каким-то банальным клише, с которым легко согласиться, когда тебе ни разу не доводилось становиться жертвой одного из этих десяти. Когда я разговариваю с плачущими истцами и их родными в зале суда после проигранного дела на стороне обвинения, мне кажется совершенно немыслимой идея, будто им может полегчать, если я напомню, что их боль равняется лишь десятой части боли ошибочно осужденного. Как можно количественно измерять справедливость?

Лучше десяти виновным избежать наказания, чем страдать одному невиновному.

Со стороны, впрочем, можно рассуждать более трезво. Задаваясь вопросом о том, в каком обществе мы хотим жить, сможем ли мы смириться с наложением самого страшного наказания – пожизненного лишения свободы – на людей, которые, как мы считаем, теоретически могут вполне оказаться совершенно невиновными? Каким бы произволом со стороны государства было бы вводить наказуемые пожизненным сроком уголовные преступления, зная при этом, что любой гражданин может быть осужден на основании «возможно совершил», а не «точно совершил»?

Уголовное право, следует помнить, – это высшая форма поиска возмездия для предполагаемых жертв преступлений. Но она не единственная. Для потерпевших, которым было отказано в правосудии в уголовном суде, остаются и другие – конечно, менее значительные – пути его поиска. Гражданские иски о возмещении материального и морального ущерба, в которых стандарты доказывания ниже, а наказание сугубо финансовое, могут показаться недостаточной мерой, однако такая возможность всегда имеется. Никаких альтернатив для ошибочно осужденных, с другой стороны, не бывает.

Если человечество не будет делать все возможное, чтобы избежать осуждения невиновных со всеми вытекающими, необратимыми последствиями, то это может привести к тому, что было так удачно, на мой взгляд, выражено словами Джона Адамса в начале главы. Именно поэтому мы так почитаем презумпцию невиновности, именно поэтому в случае столкновения интересов система должна действовать в угоду обвиняемому.

Что наконец снова возвращает нас к Джею. А также к тому, почему, какими бы ни были мои личные взгляды, каким бы ударом этот судебный процесс ни стал для его семьи, я действительно полагаю, что правосудие свершилось. Судебный процесс, равно как и вынесенный вердикт, были справедливы. Будь даже у меня право его судить – а его у меня нет и быть не должно, – стал бы я заявлять о том, что уверен в его вине без малейших сомнений? Не думаю. До каких стандартов уверенности я бы ни был готов опуститься, их будет недостаточно. И если бы в самых гнусных преступлениях обвинили меня, то мне не стало бы легче спать на верхней койке в своей камере от мысли о том, что двенадцать незнакомых человек, которые не знали обо мне ровным счетом ничего, помимо сказанного в суде, решили, что я мог сделать или, вероятно, сделал то, в чем меня обвиняли. Будь у них хоть малейшие сомнения в моей вине, я бы определенно хотел, чтобы они зачлись в мою пользу.

Да, дочки Джея, как мне кажется, звучат убедительно. Но я точно так же мог поверить и Сьюзан, наблюдая, как она, всхлипывая, дает на суде показания. И весь смысл присяжных, их основная роль, их прелесть в том, что мы перекладываем принятие решения с пресытившихся юристов-профессионалов с замыленными взорами на плечи коллективной мудрости и жизненного опыта двенадцати рядовых мужчин и женщин. Присяжные по делу Джея увидели и услышали все, что сторонам удалось найти и что они сочли относящимся к делу, и в итоге не были уверены в его вине. Они не стали – да и не могли – заявлять о его невиновности; однако сомнение было, в чем я и сам вынужден признаться, и они были вынуждены применить его в пользу обвиняемого.

И как бы я ни ходил кругами, рассуждая, по сути, о том, правильно ли все делается в нашей системе, один вопрос неизбежно возвращается обратно, словно бумеранг, врезаясь мне в голову: какую систему предпочел бы я сам, окажись жертвой ложных обвинений? Зная все то, что я успел узнать всего за несколько лет знакомства с грязной подноготной нашей системы уголовного правосудия, доверился бы я следственной системе правосудия, чтобы государство, со всей своей изменчивой компетентностью и уязвимостью перед политическим влиянием, полностью взяло контроль над моей дальнейшей судьбой? Или же я предпочел бы доверить свое дело независимым солиситору с адвокатом в надежде, что двенадцать нормальных людей, увидевших относящиеся к делу, заслуживающие доверия и справедливо представленные суду доказательства, решат, что оснований для моего осуждения недостаточно?

Неизменно ответ остается одним и тем же.

10. Приговор – обман по-крупному

«Почти 80 % британцев полагают, будто их страна слишком мягко обходится с преступностью, как показало новое шокирующее исследование. Опрос, проведенный для издания «Mirror», показал, что повсеместно распространяется мнение, будто уголовники отделываются слишком легко, а выносимые им приговоры недостаточно жесткие. Более трех четвертей всех опрошенных сказали, что наказания не соответствуют преступлениям. И четверо из пяти недовольны имеющейся у нас системой правосудия и полагают, что к преступникам относятся куда более снисходительно, чем в прошлом. И все это на фоне обещаний правительства принять жесткие меры против преступников».

«Mirror», 21 июня 2014 (1)

Как только слово «виновен» слетает с уст старшины присяжных, вводя в безмолвное оцепенение подсудимого, вопрос, терзающий всех присутствующих в зале суда, немедленно исчезает, но ему на смену тут же приходит новый. «Сделал ли он это?» сменяется «Сколько ему дадут?». Двенадцать присяжных, призванных решать вопросы факта, слушают, как обвинитель зачитывает им все предыдущие судимости ответчика, после чего их благодарят за исполненный гражданский долг, так как на этом их функция исчерпывается, и судьба подсудимого официально перекладывается в руки судьи, который решает вопросы права.

Новоиспеченному осужденному его адвокат уже объяснял, какой приговор ему грозит в случае, если его признают виновным, но мы всегда говорим расплывчатые формулировки и делаем оговорки, стараясь (во всяком случае так делаю я) не называть каких-то конкретных цифр, которые озлобленный заключенный мог бы потом нам припомнить, сопроводив смачным плевком в лицо. Прецедентное право Апелляционного суда в отношении вынесения приговоров, теперь практически полностью вытесненное официальными директивами по вынесению приговоров, позволяет адвокатам защиты и обвинения высказывать в Королевском суде свое мнение относительно того, каким должен быть правильный приговор. Но гарантий никаких нет.

Любопытно, что, независимо от приговора, реакция в зале суда всегда одна и та же. Если судья сообщит хорошие новости – как правило, под это определение подходит все, что не является немедленным заключением под стражу, – то подсудимый стоически примет это с каменным лицом. Порой от родственников подсудимого со скамей для публики можно услышать радостные или подбадривающие возгласы, или же сам обвиняемый может ненароком выпалить «Спасибо, Ваша честь», вставая со скамьи осужденных, однако чаще всего это происходит без каких-либо проявлений эмоций.

Точно так же если судья огласит плохие новости – а юридическая ремарка «Ваш барристер сказал все, что только мог сказать» является предвестником надвигающейся тюрьмы, – то они, как правило, мужественно воспринимаются осужденным. Всплеск эмоций, даже для человека без прежних судимостей, которому предстоит длительное тюремное заключение, – большая редкость. В этом плане особого упоминания заслуживает один обвиняемый в Челмсфордском королевском суде в августе 2016 года, который, получив полтора года тюрьмы за насилие на почве расовой ненависти, сказал судье Патриции Линч, что она «еще та манда». Ответ, которым удостоила его Ее честь – «Да ты и сам та еще манда», – был, конечно, малость непристойным, однако, с другой стороны, больше и сказать было нечего (2).

За пределами зала суда – в холле или уже в камерах – эмоции уже сдерживаются не так сильно, и слезы радости или горя текут куда более охотно. Спускаясь в подвальные камеры, я всегда инстинктивно стараюсь найти хоть какой-то плюс, чтобы сгладить шок; хотя – если только приговор не настолько высокий, что почти несправедливый, – мои слова утешения зачастую ограничиваются лишь беспомощным замечанием о том, что приговор мог бы быть куда более серьезным. Зачастую мало что можно сказать конструктивного, помимо той небольшой информации о тюрьме, которой я, будучи никогда не сидевшим, обладаю, а также попытки убедить осужденного – опять-таки, ничего об этом толком не зная, – что срок в тюрьме пройдет куда быстрее, чем ему может показаться. Он отправится, пристегнутый наручниками к охранникам в белых рубашках, ожидать автобуса, который отвезет его в тюрьму, где для него найдется место, в то время как я поднимусь по лестнице обратно к нормальной жизни.

Конечно же, эффект от вынесенного приговора этим не ограничивается. Его отголоски будут ощущаться и за пределами зала суда. То, как отнесутся к подсудимому, какой приговор он получит, также важно и для потерпевшего, нервно сидящего среди публики, пока над его обидчиком вершится правосудие. Это важно и для общественности, которая, несмотря ни на что, верит в будущее судебной системы. Впрочем, именно тут у нас и имеется проблема. Потому что, если судить по общественному недовольству приговорами, выносимыми нарушившим закон людям, мы делаем все в корне неверно.

Классический образ, к которому регулярно возвращаются таблоиды, – это оторванный от реальности судья, «отпускающий» некоего бесчестного и жестокого преступника в капюшоне с рытвинами от угрей на лице, ограничившись лишь «нагоняем» за караемое смертной казнью преступление. Ощущение, будто СМИ для подобных историй пользуются каким-то шаблоном, так как формат их представления всегда один и тот же: фото этого жлоба с сигаретой во рту, покидающего зал суда (в идеале приветствуя окружившие его камеры средним пальцем), сопровождаемое портретом мрачного вида судьи. Судья на фотографии, как правило, непременно будет в своем длинном церемониальном аллонжевом парике до плеч, который на самом деле никогда не надевается в суде, – судьи на заседания с 1840-х надевают короткие курчавые парики из конского волоса вроде тех, которые у барристеров, только менее пышные по бокам, – тем самым успешно делая перед читателем упор на то, насколько отставшим от жизни и оторванным от реальности является этот закостенелый враг народа.

Вынесение приговора преступникам зачастую можно приравнять к огромному надувательству общественности.

Причем подается все неизменно под одним углом. И всегда одно и то же гневное негодование: «Мы катимся прямиком в ад». Опасные, безжалостные люди, живущие беззаконием, будут вырезать нас в наших кроватях, потакая своим преступным позывам с позволения леволиберальных чванливых судей, идущих наперекор воле народа и нарушающих все мыслимые правила, лишь бы сберечь своих друзей от тюрьмы. Тех, кого все-таки сажают, отправляют в никак не контролируемые лагеря отдыха, где они бесплатно смотрят кабельное и предаются сексуальным утехам на деньги налогоплательщиков – на ВАШИ деньги, – да и в любом случае они отправляются туда на недостаточно долгий срок. Вывод из этого предлагается сделать следующий: приговоры для преступников – это большой обман.

И я, раз уж на то пошло, с этим согласен. Если не со всем вышесказанным, то хотя бы с выводом.

Вынесение приговора преступникам зачастую можно приравнять к огромному надувательству общественности. Закон – десятилетия поспешного популистского законотворчества – понять невозможно. Вынесенные приговоры нередко кардинально расходятся с ожиданиями общественности, и одно и то же преступное поведение может рассматриваться совершенно по-разному даже в очень похожих между собой делах. Хуже всего то, что процесс представления уголовных приговоров сам по себе изначально недобросовестный, что связано с отсутствием какой-либо ясности относительно того, чего именно пытаются добиться те, кто устанавливает правила. Правительство никак не может определиться, какие цели преследуют приговоры, снова и снова меняя свою позицию в зависимости от направления политического ветра. На глазах общественности у государства прогрессирует шизофрения – обещая сократить количество тюрем (за счет программ реабилитации преступников, вложения денег в тюрьмы и более широкого применения альтернативных наказаний, не связанных с лишением свободы), оно параллельно дает увеличить сроки по приговорам, ужесточить условия тюремного заключения (3) и запретить заключенным читать книги (4). Тем временем единственным, на что общественность может продолжать рассчитывать, являются утвержденные в качестве отчаянной меры в 1990-х годах тюремные работы, которые продолжают существовать лишь благодаря редакторам таблоидов, на чьи дурацкие комментарии трусливые политики не смеют возразить.

Мне кажется очевидным, что с помощью существующей на данный момент системы вынесения приговоров не удается добиваться тех целей, которые, как это было внушено общественности, они должны преследовать. И она будет оставаться обманом, пока мы не заведем откровенный разговор о том, для чего нужны приговоры, чего мы хотим добиться с помощью нашей политики их вынесения, а также как этого добиться проще всего.

Все дело в судьях?

Если верить тому, что пишут, то вся проблема в судьях – политизированных активистах, чьи политические идеалы напрямую отражаются на выносимых ими приговорах. Как следствие, последним не хватает единообразия, и доверие общественности тает.

Причем было бы глупо отрицать влияние личного фактора на судебные решения, тем более на вынесение приговора. Хотя присяга и обязывает судей поступать правильно по отношению ко всем людям в соответствии с законом и его применениями, без страха или пристрастия, без благосклонности или злого умысла, они по-прежнему подвержены все тем же человеческим слабостям и когнитивным искажениям, что и все мы. Не бывает двух одинаковых судей, и двое осужденных за одинаковые преступления могут получить совершенно разные приговоры в зависимости от того, кто их будет судить. От того, кто будет вашим судьей, зачастую напрямую зависит, что вы получите.

Если судебное разбирательство состоялось, то приговор вынесет все тот же судья, однако если обвиняемый признал вину, то нормальной практикой является приглашение на слушания по вынесению приговора случайного судьи. Завсегдатаи судов успевают хорошенько ознакомиться с индивидуальными особенностями местных судей, и сидящие напротив адвоката матерые уголовники могут либо разразиться слезами, либо начать выплясывать на столе от радости (мне доводилось видеть и то, и другое), когда тот сообщает, какой именно судья будет выносить им приговор.

С учетом того, что известно об образовании, социальном происхождении и профессиональном опыте судей, сложно поверить во внушаемую таблоидами теорию заговора, согласно которой судьи в политическом спектре придерживаются крайней левой позиции, однако бесспорным фактом является то, что одни из них действительно мягче других. Порой можно наблюдать весьма неприятную возню, когда барристеры, чьи дела стоят в очереди на рассмотрение, прознают, что менее строгий судья в другом зале суда закончил раньше срока, и череда молящих париков начинает втихомолку умасливать судебного секретаря, чтобы заполучить себе заветное место на спасительной вертушке из Сайгона[23].

Стараться не раздражать судью – еще одно ключевое условие, чтобы можно было рассчитывать на более мягкий приговор. Причем касается это в такой же степени и вашего адвоката. Если судье нравится барристер или солиситор, то он будет гораздо более расположен к тому, чтобы дать шанс преступнику, с которым еще не все потеряно. Когда я только начинал адвокатскую практику, то обнаружил, что жалость – довольно сильная карта, которая может быть разыграна ненароком в мою пользу. Я не сомневаюсь, что как минимум в нескольких моих делах судья, смерив взглядом никудышного сосунка-защитника, из жалости ко мне выносил куда более милосердный приговор, чем мой подзащитный заслуживал. С другой стороны, мне доводилось наблюдать, как судья с трудом сдерживает свое презрение к барристеру защиты. Когда защита начинала приводить необоснованные доводы для смягчения приговора, доходило до того, что по лицу судьи практически можно было прочитать, как тот мысленно добавляет месяцы к приговору с каждой минутой выступления барристера.

Стараться не раздражать судью – еще одно условие, чтобы можно было рассчитывать на более мягкий приговор. Это также касается и адвоката.

В наших кругах ходит легенда об одном (ныне уже на пенсии) судье, который как-то раз выносил приговор по делу о довольно жестоком бытовом насилии. На слушании прикованная к инвалидной коляске мать ответчика, находившаяся, как было сказано, под его опекой и чья инвалидность была центральным аргументом в ходатайстве барристера о смягчении приговора, была целенаправленно усажена в первом ряду скамей для публики и тихонько всхлипывала на протяжении всего заседания. Судья приговорил обвиняемого к трем годам. После этого он вызвал незадачливого барристера к себе в кабинет, стащил с него парик и сказал: «Ну что думаешь, малец? Малость жестковато? Я собирался дать два года, но потом он решил надавить на жалость».

И дело тут не только в характере. Внешние факторы также играют немаловажную роль. Могу вас заверить из своего личного опыта, что если ваше слушание по вынесению приговора было перенесено на вторую половину дня судьей, который рассчитывал после обеда освободиться, то ничем хорошим это не закончится, и даже научные исследования подтвердили, что недовольство порой является двигателем строгих приговоров. Так, в одной работе двух экономистов, изучавших вынесенные в ювенальном суде Луизианы приговоры в период с 1996 по 2012 год, было убедительно продемонстрировано, что выпускники Университета штата Луизиана выносили более строгие приговоры после неожиданных поражений «Тигров» – футбольной команды их родного университета (5). Статистическое исследование проводилось с контролем других факторов – единственным объяснением наблюдавшихся отклонений было то, что судьи выражали свое недовольство в суде, вымещая его на неудачливых подсудимых.

Влияние усталости и голода также было доказано. Одно американское исследование, опубликованное в «Psychological Science» в декабре 2016 года, показало, что в «сонный понедельник» – день после перехода на летнее время – сроки тюремного заключения, к которым приговаривали судьи, были в среднем на 5 % длиннее, чем во все остальные дни года (6). Израильское исследование решений комиссии по условно-досрочному освобождению в 2011 году продемонстрировало, что шанс заключенных на освобождение падал практически до нуля, когда время близилось к обеду, после которого вероятность резко подскакивала (7). Опять-таки практика все это подтверждает, о чем вам скажет каждый барристер, которому удавалось впихнуть свое слушание по вынесению приговора в утреннее расписание на 12.58, из-за чего судья не мог вовремя пообедать. Завтрак судьи, таким образом, может оказать самое прямое влияние на то, какой приговор вы получите.

В «сонный понедельник» – день после перехода на летнее время – сроки тюремного заключения, к которым приговаривали судьи, были в среднем на 5 % длиннее, чем в остальные дни года.

Более мрачными являются результаты исследования министерства юстиции, проведенного в 2016 году с целью продемонстрировать взаимосвязь между этнической принадлежностью и вероятностью получить тюремный срок в Королевском суде. При «схожих обстоятельствах уголовного дела» вероятность тюремного срока для преступников, причисляющих себя к чернокожим, азиатам, китайцам и другим национальным меньшинствам, была выше, чем для преступников, причисляющих себя к белым (на 53, 55 и 81 % выше соответственно) (8). К этой статистике следует относиться с осторожностью, так как проделанный анализ страдает от значительных неточностей (в частности, касающихся определения «схожих обстоятельств уголовного дела») (9); однако я бы не стал отрицать существование подобных закономерностей. Было проведено множество психологических исследований, продемонстрировавших повсеместность бессознательных предубеждений, оказывающих влияние на выносимые человеком решения. Согласно этим работам, в самой нашей природе зашита склонность положительно относиться к тем, кого мы считаем похожими на себя, и противодействовать тем, кого мы воспринимаем другими (10). Даже здравый смысл подсказывает, что расовый состав судей, среди которых лишь 6 % причисляют себя к черным, азиатам или этническим меньшинствам (11), может запросто привести к тому, что при вынесении приговоров за одни и те же преступления белому населению будет даваться послабление.

Конечно, наблюдаемая несогласованность при вынесении приговоров может быть частично объяснена индивидуальными особенностями судей, однако это лишь малая часть всей картины. Основная причина непоследовательности приговоров заключается не в капризных судьях, – просто эта непоследовательность заложена в саму идеологию выбора меры наказания.

Законодательство в отношении мер наказания – это ад кромешный

Слушания по вынесению приговора можно условно разбить на три этапа: сначала обвинитель перечисляет факты относительно того, что подсудимый сделал, обращая внимание суда на соответствующие правовые аспекты и нормативы, – обратите внимание, что, в отличие от Штатов, обвинитель не начинает активно требовать максимально возможного наказания, равно как и нет «сделок о признании вины», на основании которых судья мог бы одобрить приговор, на который между собой согласились стороны. Вторым этапом является выступление адвоката защиты, который ходатайствует о смягчении приговора, указывая смягчающие обстоятельства, связанные как с составом совершенного преступления, так и с личностью или жизненными обстоятельствами ответчика, тем самым пытаясь склонить судью к самому мягкому возможному приговору. Третий этап – судья выносит приговор.

Пытаться разобраться в мерах наказания – это все равно что бесцельно бродить по просторам свалки уголовного правосудия.

Третья часть кажется сама по себе довольно простой. Но это не так. Вынося приговор преступнику, судья не просто берет из воздуха число, ударяет несуществующим молотком (ранее упоминалось, что в британском судопроизводстве нет молотков, что не мешает продвигать этот образ в СМИ и поп-культуре) и повелевающим голосом приказывает: «Забирайте его». Законы и устанавливаемые ими процессуальные нормы в этом плане ужасно и без надобности запутанные.

Пытаться разобраться в мерах наказания – это все равно что бесцельно бродить по просторам свалки уголовного правосудия. Законодательные акты нагромождаются один на другой. Подзаконные акты с названиями, никак не связанными с вносимыми ими поправками в первоначальные законы, а также недодуманные, недоделанные, наполовину отмененные детища некоторых из наших самых бестолковых политиков разбросаны повсюду вокруг, уходя куда-то за горизонт. Многие сотни законоположений занимают в общей сложности, по самым скромным оценкам, более 1300 страниц (12). Если кому-либо захотелось найти символ отчаяния, порожденного работой безнравственного, гоняющегося за громкими заголовками правительства, кутящего в оставленных им руинах, то вряд ли бы ему удалось найти что-то более подходящее, чем законодательство о мерах наказания.

И это лишь каркас: посчитанные страницы не включают сотни листов директив по мерам наказания и тысячи постановлений Апелляционного суда, в которых судьи могут найти все необходимые подробности.

Таким образом, задача вынесения приговора – дело чрезвычайно сложное. Существует целая куча мер наказаний, у каждой из которых свои квалифицирующие критерии, начиная от предписания погашения задолженности и штрафов и заканчивая общественными работами и лишением свободы с немедленным вступлением в силу приговора или с отсрочкой исполнения наказания. Бывает обязательный пожизненный приговор, автоматический пожизненный приговор (не одно и то же), дискреционный пожизненный приговор, продление срока тюремного заключения (причем с каждым новым продлением связаны свои собственные запутанные положения, касающиеся даты освобождения заключенного), особые приговоры для «вызывающих особые беспокойства преступников», распоряжения о принудительной госпитализации (с ограничениями или без), а также обязательные минимальные тюремные заключения – вот лишь некоторые примеры. И это мы еще не затронули дополнительные судебные предписания, – одни дискреционные, другие обязательные, – которые привязаны к определенным правонарушениям: временное лишение водительских прав, отметка в водительских правах о совершенном нарушении, штрафные баллы для водителей, повторная сдача расширенных экзаменов на права, судебные запреты, постановления о предупреждении сексуального насилия, постановления о предупреждении серьезных преступлений, постановления о компенсации вреда, дополнительные финансовые постановления, постановления о конфискации (как минимум три разновидности), постановления об изъятии имущества, постановления о потере права выкупа залогового имущества, постановления об усыплении собак, постановления о преступном поведении, постановления о неспособности исполнять обязанности директора фирмы, рекомендации к депортации, постановление о зачтении времени, проведенного под залогом с соблюдением комендантского часа, постановления об обязательной компенсации дополнительных издержек (с головокружительным количеством различных сумм, в зависимости от вынесенного приговора и даты совершения преступления) (13). И это лишь преступления, совершенные совершеннолетними, – законодательство может похвастаться своим собственным набором в выборе меры пресечения для несовершеннолетних (пожалуй, еще более запутанных) накладывающихся одно на другое положений.

В 2012 году специалист по мерам наказания Роберт Бэнкс изучил 262 случайным образом отобранных дела, рассмотренных Апелляционным судом, и обнаружил, что в 95 из них – то есть в 36 % – Королевским судом был вынесен незаконный приговор.

Комиссия по законодательству – законодательно утвержденный независимый орган, которому поручено заниматься исследованиями и публикациями рекомендаций для потенциальных правовых реформ, в 2015 году лаконично сформулировал: «Понять закон обывателю на практике невозможно» (14).

Я уже сбился со счета, сколько раз мои подзащитные пялились на меня недоумевающими глазами, пока я пытался объяснить как можно более простыми словами потенциально грозящий им приговор. С учетом того, сколько всего зависит от приговора, – от вероятности получить тот или иной приговор зачастую зависит, будет ли подсудимый признавать вину, – просто возмутительно, что закон словно нарочно настолько непостижим для тех, кому понимать его нужнее всего.

И недоумевает не только общественность. Адвокаты и судьи тоже частенько оказываются в тупике. В 2012 году специалист по мерам наказания Роберт Бэнкс изучил 262 случайным образом отобранных дела, рассмотренных Апелляционным судом, и обнаружил, что в 95 из них – то есть в 36 % – Королевским судом был вынесен незаконный приговор. Речь шла не о том, что Апелляционный суд счел приговор слишком суровым, – в каждом таком деле судья сделал нечто неправомерное либо же, наоборот, не сделал того, что требовал закон. Не все эти дела были пересмотрены благодаря барристерам, набросавшим основания для апелляции, – многие ошибки остались и ими не замеченными, и были выявлены лишь собственными адвокатами Апелляционного суда (15).

В рамках одного дела в Высоком суде 2010 года, касавшегося даты освобождения находящихся под стражей заключенных, господин судья Миттинг сделал наблюдение:

[Объяснить смысл приговора и даты освобождения] «невозможно. Настолько невозможно, что на объяснение соответствующих законоположений мне, профессиональному судье, потребовалось время с двенадцати дня до без пяти двенадцати вечера… Данная ситуация вызывает у меня… крайнее отчаяние. Неприемлемо, чтобы в правовом государстве было почти невозможно понять из существующих законоположений, что тот или иной приговор означает на практике» (16).

Лорд Филипс из Верховного суда пошел еще дальше, заявив: «Проблема толкования закона, связанная [с этими положениями], – это ад кромешный» (17).

Конечно, от судьи требуется объяснять причины и практическое значение выносимых приговоров «простым языком» (18), однако от этого мало толку, если суд сам с трудом понимает, что происходит. И эта путаница подрывает основополагающие принципы открытого правосудия. Нет никакого смысла открывать двери судов для широкой публики, если обсуждаемое законодательство даже сами адвокаты толком не понимают. Неудивительно, что, когда я спрашиваю истца или ответчика после слушаний о вынесении приговора, понимали ли они, что происходило в суде, в ответ я неизменно слышу «нет» – с выпученными глазами.

Даты освобождения заключенных – это особенно вопиющий пример неспособности суда объяснить смысл приговора, с неизбежным серьезным ударом по доверию общественности, когда преступники не отбывают назначенный им судом тюремный срок полностью. На среднюю Англию (средний класс, живущий за пределами Лондона, придерживающийся консервативных политических взглядов) это действует как тряпка на быка, и весь гнев возникает главным образом по той простой причине, что никаких объяснений причин, стоящих за ранним освобождением, а также за са́мой ранней возможной датой освобождения заключенного, в суде никогда не приводится.

Все осужденные, отбывающие срок в тюрьме общего режима, автоматически получают условно-досрочное освобождение, отбыв половину своего срока. Мотивы для этого следующие: (а) это способствует интеграции преступника в общество с сохранением возможности вернуть его в тюрьму, если он снова оступится; (б) это позволяет уменьшить количество заключенных, а следовательно, и тюрем (о чем мы поговорим позже). Подобная аргументация может показаться вам неубедительной, но она такова. Тут никаких вопросов нет, – даже если вы с ним не согласны, понять этот принцип не составит труда. Но это лишь часть истории. По ряду причин на практике заключенного редко когда освобождают ровно в середине отбытого им срока.

Некоторые осужденные будут освобождены намного раньше половины отбытого срока на условии проживания дома с соблюдением комендантского часа (19) или в соответствии с правилами условно-досрочного освобождения. Дни, проведенные в ожидании суда под стражей, автоматически, и совершенно справедливо, вычитаются из назначенного судом срока. Если осужденный в ожидании суда был вынужден соблюдать строгий комендантский час (девять часов в день или больше), то за каждые два таких дня вычитается один день из срока.

Проблема в том, что расчет всех этих дат и прав осужденного на различные поблажки, как уже говорилось выше, зачастую настолько трудоемкий, что выносящий приговор судья попросту не может объявить их на месте. Как правило, расчет проводится уже в тюрьме после поступления туда осужденного (и, как правило, ближе к дате освобождения проводится дополнительная оценка рисков). Таким образом, суд оставляет дату освобождения намеренно расплывчатой. Публика слышит: «Три года в тюрьме, из которых вы отбудете не больше половины за вычетом дней, проведенных под стражей, либо с соблюдением строгого комендантского часа», и потом ошарашенно узнает, что осужденного освободили всего через пару месяцев, проведенных в тюрьме. Она совершенно справедливо замечает, что ей обещали совсем другое. Никто не предупреждает общественность – да и потерпевших тоже, – что попадающие в заголовки цифры, прогремевшие в суде, имеют мало общего с тем, сколько на самом деле проведет в тюрьме осужденный.

Вина за эту путаницу целиком лежит на законодателях, давших нам эту систему. В отсутствии обоснования приговора, однако, стоит винить уже работников юстиции. Большинство судей добросовестно выполняют свою работу, однако есть распространенные ловушки. Так, «простой язык» для судьи или барристера далеко не всегда соответствует «простому языку» обычных людей. Мы слишком быстро переходим на жаргон уголовных судов, в котором содержится мало смысла для обывателя. Одним из примеров является понятие «совокупности». Этот принцип выбора меры пресечения подразумевает, что если человеку выносится приговор за несколько преступлений, то мы, в отличие от США, не суммируем сроки за все преступления, – приговоры на сотни лет заключения, характерные для Америки, для нас просто немыслимы. Вместо этого суд должен рассмотреть все преступления в совокупности и вынести соответствующий справедливый приговор. Так, например, если Джон продал небольшой пакет с марихуаной четырем людям и признан судом виновным по четырем эпизодам продажи запрещенного наркотического вещества класса B, то судья не станет умножать на четыре срок, который полагается за каждое такое преступление по отдельности (приблизительно год тюремного заключения). Вместо этого он приговорит его к увеличенному тюремному сроку, – скажем, к полутора годам, – по всем пунктам обвинения сразу. Иногда последовательно отбываемые наказания действительно уместны – например, когда человека судят за два никак не связанных между собой преступления либо когда имеют место отдельные преступления с разными потерпевшими; однако, опять-таки, судья все равно будет рассматривать все преступления в совокупности и редко когда назначит наказание для каждого преступления, которые будут отбываться отдельно.

Опять-таки такой подход может быть вам не по душе: возможно, вы считаете, что нам следует назначать последовательно отбываемые наказания, как у американцев. Вы можете заявить, что четыре эпизода продажи марихуаны в четыре раза серьезнее одного, и четыре с половиной месяца за каждое такое преступление вам могут показаться недостаточными. Тем не менее закон требует от судей применения принципа совокупности, и обычно именно по этой причине люди, осужденные за несколько преступлений, получают приговор, который может показаться неожиданно мягким. Чаще всего, однако, судья не станет ничего из этого объяснять и просто скажет:

– Исходя из совокупности.

Адвокат сразу же поймет такую короткую формулировку, однако обыватель в ней вряд ли увидит какой-то смысл. Человек, услышавший бы это и решивший посмотреть, что означает «совокупность», попросту не понял бы, с какой из 1300 страниц обрывочных законодательных актов начать (20).

Если Джон продал небольшой пакет с марихуаной четырем людям, судья не станет умножать на четыре срок, который полагается за каждое такое преступление (около года тюрьмы). Вместо этого он приговорит его к полутора годам по всем пунктам обвинения сразу.

В настоящий момент Комиссия по законодательству разрабатывает новый полный Кодекс мер наказания на 2018 год с запоздалой целью собрать все существующие законодательные акты и процессуальные нормы, касающиеся применения меры наказания, в единый четко структурированный документ. Каким бы благородным и жизненно важным ни было данное начинание, однако было бы наивно предполагать, что только этого будет достаточно, чтобы залатать дыру непонимания общественностью права. Потому что, даже если оставить в стороне все запутанные детали, саму логику системы применения мер наказания понять крайне непросто.

Нормативы и максимальные сроки

Так, например, объяснению плохо поддаются продолжительность сроков тюремного заключения за то или иное преступление, а также точки их отсчета, описанные в руководстве по выбору мер наказания, публикуемые Советом Англии и Уэльса по определению меры наказания (независимый вневедомственный орган министерства юстиции), придерживаться которых судьи обязаны по закону (21).

Это руководство существует для широкого спектра наказаний и представлено в виде витиеватых блок-схем и таблиц, призванных помочь оценить степень тяжести преступления, ссылаясь на такие понятия, как «причиненный вред» и «степень вины». Предполагается, что, используя установленные по делу факты, судья с помощью этих руководств должен прийти к некой «категории», дающей «точку отсчета» для приговора и его возможный диапазон. После этого судья, приняв во внимание имеющиеся отягчающие или смягчающие обстоятельства, может увеличить или уменьшить срок наказания в пределах установленного в категории, получив в результате приговор (который потом может быть уменьшен за счет признания подсудимым вины).

Сами руководства составляются Советом Англии и Уэльса по определению меры наказания по результатам открытых обсуждений, однако в каком-то плане они противоречат общественной интуиции. Начнем с того, что ни один из диапазонов наказаний недотягивает до установленного законом максимального срока наказания. Причем в некоторых случаях очень сильно. Так, например, в руководстве для причиненных умышленно тяжких телесных повреждений, – самого серьезного связанного с насилием преступления, по тяжести уступающего лишь убийству, максимальным наказанием за которое является пожизненное лишение свободы, – указано возможное наказание от трех до шестнадцати лет лишения свободы. Хотя суд и может вынести приговор, превышающий максимальное наказание, по руководству подобное считается «противоречащим интересам правосудия», и на практике максимальные наказания для большинства преступлений искусственно занижены, значительно недотягивая до установленного Парламентом максимального срока приговора.

Как-то раз я защищал мужчину по имени Майкл, который, изрядно надравшись в клубе, повздорил с одной девушкой и в ходе словесной перепалки вцепился зубами ей в щеку и вырвал из нее кусок мяса, оставив навсегда изменивший ее жизнь шрам. Хотя на бумаге ему и было предъявлено обвинение в преступлении, максимальным наказанием за которое является пожизненное заключение, он, я и суд прекрасно понимали, что ему вряд ли светит больше шестнадцати лет за решеткой.

Жертвам зачастую непросто это понять. Полиция может сказать потерпевшей, что ее жестокому бывшему было предъявлено обвинение в нападении с причинением телесных повреждений, – преступлении с максимальным наказанием в пять лет лишения свободы, только вот мне, если я буду назначен на это дело, придется ей сообщить, что, в соответствии с руководствами, наказание за такое преступление составляет всего лишь от полутора до трех лет. Когда она начинает от отчаяния кричать и плакать, я никак не могу помочь. Я не могу объяснить, почему так происходит. Я просто сижу и молча киваю, – еще один гонец с плохими, иррациональными вестями.

На практике максимальные наказания для большинства преступлений искусственно занижены.

Отсутствие сколько-нибудь единого или последовательного подхода к применению мер наказания становится очевидным, если сравнить между собой следующие нормативы для различных правонарушений:

– Дебби, тридцативосьмилетняя проститутка, продала пакет кокаина, чтобы раздобыть денег на свою зависимость. Минимальный приговор для нее составляет четыре с половиной года.

– Чарли изнасиловал девятнадцатилетнюю девушку в ее квартире, когда та пригласила его домой. Минимальный приговор по нормативам для него равняется пяти годам тюремного заключения.

– Харрис проворачивает крупную аферу со своим бизнесом по продаже подержанных автомобилей и обманывает государство на два миллиона фунтов стерлингов, не выплаченных им в виде НДС. Ему грозит минимум восемь лет лишения свободы (22).

Учитывая разрушительное влияние от продажи наркотиков класса «А» как на общество в целом, так и на жизни отдельных людей, – и даже если закрыть глаза на то, что главная проблема заключается в невозможности их запрета, – крайне бесцеремонный и наглый активист станет утверждать, что продажа пакетика кокаина по причиненному вреду или степени вины равноценна изнасилованию. И я сомневаюсь, что хоть кто-то согласится, что лишение казны 0,0006 % ее дохода можно назвать более тяжким преступлением.

Проблема причем не только в руководствах, – приведенные в них точки отсчета и диапазоны привязаны к решениям Апелляционного суда (порой вековой давности), а также ограничены максимальным сроком наказания, утверждаемым Парламентом. И некоторые из этих максимальных сроков совершенно бессмысленны. Классическим примером является нападение. Если я ударю вас по лицу и выбью вам зуб – а это нападение с причинением телесных повреждений, – то за это мне грозит максимум пять лет за решеткой. Если я вас ударю и вы упадете, стукнетесь головой о бордюр и вас навечно парализует – неумышленное причинение тяжелых телесных повреждений, – то максимальный срок наказания остается тем же.

Если я ударю вас по лицу и выбью зуб – а это нападение с причинением телесных повреждений, – то мне грозит максимум пять лет за решеткой.

Это лишь несколько примеров применения на практике зачастую весьма своенравных законов и руководств, многие из которых связывают судье руки оковами иррациональности и ни один из которых нельзя простыми словами объяснить наблюдающей за всем этим действием публике. Вместе с тем все они наряду с неоправданной запутанностью законодательства и процессуальных норм являются лишь симптомами куда глубже укоренившейся проблемы. А проблема эта в том, что наши законодатели в Парламенте и правительстве отказываются быть честными как перед общественностью, так и перед самими собой, относительно того, чего именно мы пытаемся добиться политикой выбора меры наказания.

Чего же мы стремимся добиться?

Что касается меня, то это тот вопрос, которого я стараюсь всячески избегать. Потому что каждый день меня не покидает ощущение, что наша система уголовного правосудия – это какая-то лотерея. Предъявить обвинения, как можно быстрее провести через судебный процесс, вынести приговор и ждать, что будет дальше. Если они вернутся, перезапустить и проделать все снова по той же гребаной схеме. Пока людей осуждают и сажают в тюрьмы, система вроде как работает. Нашу причастность к реализации на практике афоризма о том, что безумие – это точное повторение одних и тех же действий в надежде получить другой результат, нам признать не так-то просто.

Официально цели уголовных наказаний – а значит, если рассуждать логически, и всей системы уголовного правосудия в целом – определены в нашем законодательстве (23):

(а) наказание преступника;

(б) снижение уровня преступности (в том числе за счет запугивания);

(в) исправление и реабилитация преступников;

(г) защита общественности;

(д) возмещение преступниками ущерба, нанесенного людям, пострадавшим от их преступлений.

Только вот добиваться баланса и согласования этих зачастую противоречащих друг другу целей на практике уже не так просто. Особенно если учесть социальный слой лиц, чаще всего предстающих перед судом.

Когда я выступаю обвинителем против двадцатитрехлетнего мужчины с тяжелым аутизмом, СДВГ и уровнем умственного развития тринадцатилетнего, который выражает свои фрустрации внезапными вспышками все более серьезного насилия в отношении своей шестидесятидвухлетней матери, то как должен поступить суд? Когда Дариус – тот самый умственно отсталый паренек, про которого мы говорили раньше – в очередной раз предстанет перед судом из-за своей неспособности соблюдать правила поведения в цивилизованном обществе, то какому из пунктов с (а) по (д) следует отдать приоритет?

Когда вчерашние жертвы преступлений – подвергаемые насилию дочери Джея, к примеру, – пускаются в воровство, злоупотребление наркотиками и их продажу, годами кочуя между тюрьмами и улицей, то о каком именно практическом результате перечисленных выше абстрактных принципов может идти речь? Некоторых из таких правонарушителей удается поставить на путь истинный за счет безустанных усилий Службы пробации и помогающих бороться с наркотической зависимостью волонтеров и соцработников, однако многим уже не помочь. Обязательные общественные работы или приговоры с отсрочкой наказания на условиях прохождения программы реабилитации наркоманов, как бы мы ни старались, не дают желаемых результатов. Что же дальше?

Согласно статистике, короткие тюремные сроки продолжительностью до полугода совершенно неэффективны в предотвращении повторных правонарушений.

Когда я защищаю в суде паренька, носящего ножи главарей своей банды, – единственных примеров для подражания в его лишенном образования и поддержки паршивом детстве, – как у кого-то в системе может получиться убедить его отказаться от единственной известной ему опоры, когда все его приятели были зарезаны или пристрелены? Как убедить его сложить свое оружие, разорвать все связи с преступным миром и поставить свою жизнь на кон в подкрученной рулетке, надеясь в качестве приза получить законопослушную жизнь в пригороде, которая, как ему кажется, таким, как он, никогда не светит?

Пока суды изо всех сил пытаются найти разумное решение для всех этих проблем, за их дверями СМИ и диджеи-политики крутят одну и ту же пластинку: в тюрьму. Всех в тюрьму.

Последний пример я привел неспроста. Когда в 2015 году была обнародована статистика о пугающем росте случаев ношения ножей несовершеннолетними, разбираться в деталях никто не стал. Предположение о том, что интенсивная общественная реабилитация с целью побороть общественные установки, делающие нормальным ношение ножей в определенных субкультурах, способна снизить уровень преступности и защитить общественность, а если ее еще и совместить с наказанием, не связанным с лишением свободы, то одновременно удастся и удовлетворить нашу потребность в каком-то возмездии, наш Парламент решил попросту не брать во внимание. Вместо этого политики взглянули на список, выкрутили (а) на максимум и, к радости таблоидов, ввели обязательное минимальное наказание за повторные случаи ношения ножей в виде шести месяцев тюремного заключения (24).

Им было не важно, что, согласно статистике, короткие тюремные сроки продолжительностью до полугода совершенно неэффективны в предотвращении повторных правонарушений (25). Им было не важно, что тем самым мы будем вводить молодых людей, которые изначально могли и не быть заядлыми уголовниками, в уголовную среду, напичканную закоренелыми преступниками, привыкшими носить куда более опасное оружие, чем ножи. Им было не важно, что слушающий дело опытный судья, хорошо ознакомленный с конкретными фактами и как никто другой способный найти золотую середину среди противоречащих целей уголовных наказаний, мог бы прийти к заключению, что приговор, не связанный с заключением под стражу, гораздо в большей степени способствовал бы защите общественности. Тюрьмы делают свое дело. Повторяйте за мной, дети. Тюрьмы делают свое дело.

И я видел своими глазами, как этих молодых людей засасывает в водоворот преступного мира. Мы все это видели. Первый тюремный срок редко когда бывает последним. И в делах таких ребят, как, впрочем, и во многих других, зачастую складывается ощущение, что упор делается на возмездие любой ценой.

Тюрьма в нашем менталитете стала решением по умолчанию – синонимом правосудия. Если кто-то совершил преступление, то мы ждем, что его «закроют». Те, чьи презренные действия общество считает преступлением, – например, банкиры, – непременно должны быть «за решеткой». Наличия уголовной судимости – этого пожизненного клейма на падших ангелах нашего общества – попросту недостаточно. Равно как и недостаточно приговора, призванного заставить загладить вину, – такого, как постановление о выплате компенсации или общественных работах на благо общества. Равно как и приговора с отсрочкой исполнения, чтобы он висел, словно дамоклов меч, над головой преступника в качестве гарантии законопослушного поведения.

Ограничения свободы, не связанные с ее лишением, – такие как соблюдение комендантского часа или сотни часов неоплачиваемых общественных работ, – уже не считаются за наказание. Это слишком «мягко». И не важно, что любой адвокат приведет вам кучу примеров своих подзащитных, которые буквально умоляли судью отправить их в тюрьму, а не на общественные работы, – таких, как Кайл, про дело которого в магистратском суде мы говорили в начале книги. Если это не тюремное заключение, то осужденный попросту «выйдет из суда на свободу». Судья окажется «гребаным либералом». А про уголовника скажут, что тот отделался «нагоняем».

Первый тюремный срок редко когда бывает последним: 46 % всех заключенных снова совершают преступление в течение года после выхода на свободу.

Удручающий пример имел место в конце 2016 года, когда личный законопроект одного члена Парламента из Консервативной партии – законопроект о наградах за отвагу – был одобрен Специальным комитетом Палаты общин, еще на один шаг приблизившись к окончательному утверждению. Целью данного законопроекта было привлечь к уголовной ответственности персонажей a la «Уолтер Митти», которые носили незаслуженные медали или знаки отличия за отвагу «с целью введения в заблуждение». Учтите, что этот законопроект не был нацелен на использовавших такие награды с целью финансовой выгоды, например мнимого сбора пожертвований. Законы о мошенничестве уже об этом позаботились. Нет, конкретной целью этого законопроекта были люди, – как правило, несчастные, психически нездоровые старики, – которые не причиняли никакого вреда, помимо оскорбления чувств военных. Ну и, конечно же, судимости и выплаты штрафа, ну или на худой конец постановления о выплате компенсации в качестве максимально возможного наказания было недостаточно, – в соответствии с этим законопроектом за подобное преступление предполагалось наказывать тюремным заключением вплоть до полугода.

И на мне тоже лежит вина. В этой главе я использовал все те же глубоко укоренившиеся допущения. Обличая руководства по выбору меры наказания и утвержденные законом максимальные сроки тюремного заключения за сексуальное насилие, я делал это общими, абстрактными терминами, сводя все к числам. Я задавался вопросом, является ли тот или иной тюремный срок в рассматриваемом гипотетическом сценарии «достаточным» или «слишком большим», словно вопрос сам по себе исчерпывается удовлетворением нашей ненасытной потребности в наказании. На таком языке и ведется эта общественная дискуссия. А ведь мне с моим опытом следовало бы быть осмотрительней в своих высказываниях. На моих глазах в изоляторах в суде мои психически нездоровые подзащитные разбивали себе головы о стены камер, завывая, пока орды охранников заламывали им руки и прижимали к земле «ради их же собственной безопасности». Ясно как день: единственное, чего их заключение в тюрьму может добиться, так это удовлетворения нашей потребности в наказании, в то время как требуется гораздо большего.

Из-за нашего национального фетиша численность заключенных в тюрьмах Англии и Уэльса взмыла на 90 % по сравнению с 1990 годом, дойдя до отметки в 85 500 (26). Мы сажаем в тюрьмы больше людей (146 человек на 100 000), чем где-либо в Западной Европе. В той же Северной Ирландии, для сравнения, этот показатель составляет 76 человек на 100 000. В Швеции – 57. В Исландии – 38 (27). Почти 68 000 было посажено в тюрьму только в 2016 году. 71 % из них совершили преступления, не связанные с насилием. И наши тюремные приговоры становятся все длиннее. Среднестатистический тюремный срок за уголовно наказуемые деяния за последнее десятилетие вырос более чем на 25 % (28). У нас выносится больше приговоров с неопределенным сроком тюремного заключения, чем во всех остальных сорока шести странах Совета Европы, вместе взятых (29).

Я и не думал утверждать, что тюремный приговор никогда не бывает правильным приговором, – тяжесть некоторых преступлений настолько очевидна, что единственным способом осуществления правосудия может быть лишь перевес в сторону наказания и немедленная защита общественности за счет длительного тюремного заключения. Зачастую люди, получившие тюремный срок, действительно сделали нечто ужасное. Чему я никогда не перестану на своей работе удивляться, так это способности людей причинять друг другу физические страдания, особенно тем, кого они якобы любят или толком не знают. Порой приходится притупить все свои чувства, чтобы дочитать до конца заявления некоторых потерпевших. Рассказ молодой учительницы никогда не выйдет у меня из головы. После никак не спровоцированного нападения двух проходящих мимо подростков на нее и мужа на выходе из ресторана, у нее случился выкидыш (это был ее первый ребенок). Даже год спустя она все еще не могла выйти из дома и регулярно себя самоповреждала. Сложно проникнуться сочувствием к тем, кто способен на такую бессмысленную жестокость.

Вместе с тем многие люди, сидящие в тюрьмах, далеко не монстры. Но даже для тех, кто таковыми являются, ограничения, связанные с жизнью в тюрьме, хорошо знакомы и привычны. Да, их наказывают, и они временно оказываются за решеткой, однако помимо этого пользы от тюрем практически никакой нет. Как бы это ни могло показаться нелогичным, не существует доказанной причинно-следственной связи между увеличением количества тюрем и снижением уровня преступности. Если в Великобритании падение уровня преступности в 1990-е годы и совпало с ростом уровня тюремных заключений, в ряде других западных стран преступность в этот период также упала с гораздо меньшим количеством отправленных за решетку людей (30). Согласно просочившемуся в прессу правительственному меморандуму за 2006 год, снижение преступности на 80 % объяснялось экономическими факторами, а не переполненными тюрьмами (31). Но если бы даже это было не так и рост числа заключенных действительно бы помогал бороться с преступностью, все равно наша модель мало что может предложить в плане реабилитации или «улучшения» людей, которые мы в итоге выпускаем на улицы. Сорок шесть процентов всех заключенных снова совершают преступление в течение года после выхода на свободу. Что касается тех, чей срок составлял менее года, то для них этот показатель увеличивается до пугающих 60 % (32). Тюрьмы в том виде, в котором они существуют сейчас у нас, – это лишь крайне затратный способ делать плохих людей еще хуже. Главным образом все от того, что политики и СМИ, столь охотно разглагольствующие о необходимости более жестких наказаний, платить за них хотят уже не так бойко. Деньги на тюрьмы собирать не хочет никто. Вместе с тем, за исключением выдающихся единиц, – таких как парламентарий Кент Кларк в свою бытность министром юстиции и бывший заместитель премьер-министра Ник Клегг, – повальная трусость не дает политикам относиться к общественности, как ко взрослым. А ведь нужно всего-то поставить людей перед выбором: мы либо содержим растущее число заключенных в тюрьмах с человеческими условиями, являющимися чем-то больше каких-то людских складов, за что Казначейство – а в конечном счете вы, как налогоплательщик, – должно платить путем повышения налогов; либо же мы пересматриваем свои взгляды и перенимаем доказавший свою эффективность заграничный опыт, который заключается в радикальном уменьшении количества тюрем, а также начинаем рассматривать альтернативы, не связанные с лишением свободы, не в качестве «неизбежного выхода», а как осмысленные компоненты работающей системы правосудия.

Многие люди, сидящие в тюрьмах, далеко не монстры. Но даже для тех, кто таковыми является, ограничения, связанные с жизнью в тюрьме, хорошо знакомы и привычны.

Вместо этого власти последних лет предпочитали продолжать бряцать оружием тюремного заключения, при этом не только предоставив дополнительное финансирование, необходимое для растущего количества людей в тюрьмах, но и во имя экономии урезали тюремный бюджет на добрую четверть. В период между 2010 и 2017 годами бюджет Национальной службы Великобритании по контролю за правонарушителями, вплоть до 2017 года (когда она была переименована в службу тюрем и пробации Ее Величества), отвечавшей за тюрьмы Англии и Уэльса, был сокращен на 900 миллионов фунтов (33). Чтобы сэкономить почти миллиард фунтов, персонал тюрем был сокращен на 30 %. По состоянию на 2016 год на 13 720 меньше надзирателей присматривали за заключенными, количество которых к этому времени выросло на 420 человек (34).

Словно стремясь побыстрее упасть на самое дно, правительство обязало государственные тюрьмы довести свои расходы до уровня «самых эффективных» – читайте: «самых дешевых» – частных тюрем. Одной из причин невероятной «эффективности» частных тюрем является то, что на протяжении последних семнадцати лет по переполненности они значительно превосходили государственные – тут в более тесные пространства впихиваются больше заключенных (35). Тюрьмы переполнены на четверть, и заключенные теснятся по двое в камерах, рассчитанных на одного (36), и все ради того, чтобы добиться произвольно выбранного двадцатипроцентного снижения стоимости содержания одного тюремного места (ныне составляет 35 000 фунтов в год) (37). Приблизительно в то же время парламентарий Крис Грэйлинг, будучи министром юстиции с 2012 по 2015 год, объявил о своем популистском плане сделать тюрьмы, и без того жуткие гробницы насилия, смерти и ужаса, «менее вольготными» и более «спартанскими» путем ввода строгих ограничений в отношении «привилегий» заключенных, – включая знаменитый незаконный запрет на передачу заключенным книг (38), – а также демонстрации необъяснимо озабоченного помешательства на том, чтобы прекратить сексуальные контакты между заключенными (39). Лишить людей свободы было недостаточно. Их жизни нужно было сделать особенно невыносимыми, чтобы удовлетворить жажду крови общества.

Последствия для людей были ужасными.

Почти половина заключенных снова совершают преступление после выхода на свободу. поэтому Тюрьмы – это крайне затратный способ делать плохих людей еще хуже.

Стоит только зайти в тюрьму, и от мыслей о карикатурном сравнении тюрем с летними лагерями для отдыха не останется и следа. Заключенные заперты до двадцати трех часов в день в грязных, обшарпанных камерах, в которых они завтракают, обедают и ужинают, а также пользуются никак не огороженным туалетом прямо перед своими сокамерниками (40). Под ногами хрустят тараканы, окруженные битым стеклом, осыпавшейся штукатуркой, разбитой сантехникой, граффити и разломанными полами (41). Скопления огромных крыс способствуют заражению заключенных паразитами (42). Надзиратели перестали справляться с поддержанием порядка, и в тюрьмы хлынули наркотики (43).

Подавляющее большинство тюрем – 76 из 117, по состоянию на май 2017 года – переполнены (44). Насилие вышло из-под контроля. За год, до июня 2017 года, было сообщено о рекордном 41 103 случае причинения себе вреда и о 27 193 нападениях. Причем насилие процветает не только над заключенными: за этот период было зафиксировано 7437 нападений на надзирателей – в два раза больше, чем в предыдущий год. Случаи сексуального насилия с 2011 по 2016 год участились более чем вдвое (45). В феврале 2017 года инспекторы заключили, что «ни одно исправительное учреждение из проверенных нами в Англии и Уэльсе нельзя назвать безопасным местом для содержания детей и молодых людей» (46). Уровень смертности в тюрьмах также бьет все рекорды: в 2016-м умерли 354 заключенных, из которых 110 покончили с собой (47). Что совершенно неудивительно, учитывая то, что известно о социальном происхождении сидящих по тюрьмам.

Заключенные по большей части поступают из самых ущербных и проблемных уголков общества. Грамотность большинства на уровне одиннадцатилетнего (48). Примерно у 20–30 % проблемы с обучаемостью, хотя этот расплывчатый показатель лишь отражает гребаную неспособность тюремной системы выявлять таких людей и помогать им (49). Более половины заключенных женского пола и более четверти мужского в детстве подвергались насилию. Психические проблемы с симптомами психоза наблюдаются у 26 % женщин и 16 % мужчин, отбывающих наказание в тюрьмах, – для сравнения, среди населения в целом этот показатель составляет 4 % (50). Злоупотребление спиртным и наркотиками характерно для большинства (51), а 15 % заключенных – бездомные (52).

И как же все эти комплексные проблемы решаются? Каким образом тюрьмы пытаются аккуратно распускать и заново сшивать поврежденные ткани этих жизней? Да никак. Они и не могут. «Целенаправленная деятельность», заключающая в себе образование, работу и другие программы реабилитации, находится на рекордно низком уровне, – лишь четверть тюрем в этом плане были отмечены «хорошими» или «достаточно хорошими», что стало неизбежным последствием сокращения тюремного персонала, из-за которого заключенные попросту не могут покидать свои камеры (53). Три четверти учебных программ, проверенных Управлением стандартами образования Великобритании, оказались «не отвечающими требованиям» или «требующими совершенствования» (54). По совокупным результатам проверки, четверть тюрем были отмечены как «вызывающие беспокойство» или «вызывающие серьезное беспокойство» (55).

В конце 2016 года, когда насилие достигло небывалых масштабов, а заточенные в клетки психически нездоровые и лишенные какой-либо поддержки мужчины убивали себя и друг друга, тюремные надзиратели угрожали забастовками (56), а количество тюремных бунтов достигло уровня начала девяностых, правительство дало обещание инвестировать 1,3 миллиарда фунтов в течение четырех лет, чтобы профинансировать 10 000 новых тюремных мест, а также нанять 2500 новых надзирателей. Но даже если предположить, что квалифицированный персонал действительно удастся привлечь ставкой девять фунтов в час и в нужной мере подготовить его с помощью десятинедельной обучающей программы – самой короткой во всем мире (57), – то данная мера даже близко не приблизит тюрьмы к их состоянию на 2010 год, когда ресурсов уже катастрофически не хватало (58). И правительство, оглядываясь на заголовки таблоидов, открыто отказалось от таких разумных мер, как сокращение числа людей, отправляемых нашими судами за решетку (59). Обсуждение проблемы по-взрослому и принятие решений на основе фактических данных все так же активно избегается в нашей пенитенциарной политике, как и в инфантильном отношении нашей страны к борьбе с наркотиками, пересмотр которого стал бы одним из эффективных практических способов освободить из тюрем людей, не несущих угрозы для общества.

Так что мы можем смело ожидать продолжения массового самообмана, запихивая все больше и больше натерпевшихся от жизни людей в смертельно опасные, нездоровые условия и дальше убеждая себя в том, что именно так должна выглядеть эффективная система правосудия. Единственной уступкой остается незначительное снижение количества заключенных за счет законодательных выкрутасов после вынесения приговора, под прикрытием малоизвестных, запутанных положений о досрочном освобождении, которые никто толком не понимает. Этот клапан можно приоткрыть ради временного облегчения, однако это не является долгосрочным решением проблемы переполненности тюрем, да и для его использования в этих целях требуется значительное доверие общественности. Когда наблюдаешь за тем, как политики разглагольствуют в СМИ об ужесточении наказаний для очередных врагов народа, а затем узнаешь, что эти самые злодеи отбывают лишь часть этого самого наказания, потому что нам не хватает ресурсов на их содержание в тюрьмах, то вся эта история начинает попахивать грандиозным обманом общественности.

Подавляющее большинство тюрем в Великобритании – 76 из 117 – переполнены. Насилие вышло из-под контроля. Уровень смертности в тюрьмах также бьет все рекорды: в 2016-м умерли 354 заключенных, из которых 110 покончили с собой.

Напоследок стоит сказать пару слов о добропорядочности. Как бы я ни поносил политиков, идущих на поводу у таблоидов, редактора, конечно же, вольны печатать про тюрьмы любой продающий себя материал. Мне, может, это и не по душе, может, я и думаю, что это подпитывает наш отсталый фетиш к тюрьмам, однако свободная пресса может и должна говорить то, что ей вздумается. Черту, однако, я провожу там, где приводимые аргументы поддерживаются недосказанными фактами и введением в заблуждение. Я понимаю, что некоторые неточные данные могут являться следствием запутанности закона, однако слишком уже часто дело совсем не в этом. В лучшем случае причиной является халатное пренебрежение правдой, в худшем – злонамеренная ложь.

В большинстве случаев судьи все-таки объясняют, в соответствии с возложенной на них законом обязанностью, смысл вынесенного приговора и его обоснование. И, как правило, всегда имеется убедительное объяснение приговору, который может со стороны показаться мягким. Журналисты, присутствовавшие в зале суда, знают, что судья прочитал три психиатрических заключения, отчет службы пробации и ознакомился с кучей медицинской документации, после чего, хорошенько поразмыслив, заключил, что этому вору-рецидивисту, в порядке исключения, предпочтительней остаться в обществе и что идеальным наказанием для него будет условный срок с жесткими ограничениями и обязательным прохождением реабилитации. Иногда судья объяснит, что поступает так из практических соображений. Он может обратить внимание, что срок тюремного заключения, к которому он должен приговорить подсудимого с учетом нормативов, не превышает времени, уже проведенного им под стражей в ожидании суда, и вместо этого может приговорить его к общественным работам, соблюдению комендантского часа и/или обязательному прохождению лечения от наркотической или алкогольной зависимости, чтобы следующие несколько лет хоть как-то контролировать его жизнь. Либо же, в другой крайности, судья может с сожалением констатировать, что не может из-за существующих нормативов или установленного законом максимального наказания приговорить осужденного к более длительному сроку, – возможно, вследствие решения прокуратуры принять признание по менее серьезным преступлениям, значительно ограничивающим возможности судьи в вынесении приговора.

Только вот подобный контекст зачастую в новостных репортажах отсутствует. И это совершенно бесчестно. Так, в одном деле с моим участием судья начал оглашение приговора с длинной обличительной речи о своих ограниченных Парламентом возможностях выбора наказания. «Будь моя воля, я бы дал вам больше», – сказал он моему ухмыляющемуся подзащитному, назначив максимально возможный тюремный срок. Когда же о приговоре сообщили таблоиды, то «слишком мягкий» судейский приговор был назван «возмутительным». «Против этого судьи необходимо принять какие-то меры», – гласила статья. О комментариях судьи не было сказано ни слова.

Список смертных грехов на этом не останавливается. «Выпущенными на свободу» называются получившие условный срок осужденные без каких-либо объяснений ни наложенных судьей требований – неоплачиваемые общественные работы, лечение наркотической зависимости, – ни принципа условного срока: а именно, что в случае повторного правонарушения или неисполнения требований человек автоматически отправляется за решетку. Судья наверняка объяснил, почему приговор условный, и это непременно должно отражаться в новостях.

Раз за разом никто не объясняет, что ответчики, признавшие свою вину, – тем самым освободив свидетелей от тягот судебного процесса, а общественность от необходимости за него платить, – по закону имеют право на сокращение срока заключения до трети. Если подобный подход вам не по душе, то вы можете посмотреть на него с другой стороны: тот, кто был признан виновным в ходе судебного разбирательства, получает более жесткий приговор. Но когда читателю данное важное пояснение не предоставляется, рождающиеся в итоге перешептывания о мягком приговоре оказываются совершенно обманчивыми.

Нагляднее всего, пожалуй, сложившуюся ситуацию обрисовывает цитата Mirror в начале этой главы. Как уже говорилось раньше, статистика однозначно дает понять, что суды сажают больше людей на более длительные сроки, чем когда-либо раньше. Если 80 % общественности искренне полагают, будто к преступникам относятся «куда более снисходительно, чем в прошлом», то их определенно одурачили. Но только не система правосудия, а те, из чьих репортажей общественность узнает эти искаженные, не соответствующие реальным фактам домыслы.

11. Апелляция: никаких компромиссов

«Благодаря величию и мудрости нашей священной конституции ни один человек не будет лишен права на справедливость, будучи осужденным. Если он почувствует себя пострадавшим, то всегда может искать спасения в другом суде, – с этой целью закон наделяет его правом подачи апелляции и отмены приговора в случае обнаружения ошибки».

Лорд Пратт, Государство против Кембриджского университета, дело по заявлению Бентли (1723), 1 Str 557 (1)

Последствия тюремного заключения оценить сложно. Вся жизнь человека разом рушится. И дело тут не только в повседневном ужасе тюремной жизни с ее грязью, скукой, постоянной угрозой жестокого насилия, нервным наблюдением за своим сокамерником-шизофреником, который, скрючившись у батареи отопления, мастерит заточку из расплавленной зубной щетки и лезвия. Интересно, в чью шею она в итоге вонзится? Ко всему этому, как мне говорили, со временем привыкаешь. Ну или по крайней мере начинаешь с этим мириться. Самое же страшное происходит уже за пределами тюремных стен.

Навещающие вас друзья и родные говорят, что скучают по вам, однако, пока вы сидите взаперти в камере двадцать три часа в сутки, их жизнь идет своим чередом. А отсутствие повседневных мелочей свободного существования, которые мы все принимаем как должное, дают почву для безнадежного одиночества. Ваши дети растут, развиваются, о чем вы узнаете из слезных рассказов за прикрученным к полу столом в шумных комнатах для встреч в окружении надзирателей. Ваша вторая половинка ходит на работу, делает еженедельные покупки, выпивает в барах, видится с друзьями, посещает родительские собрания, вдохновляется новыми богатыми впечатлениями, заводит новых друзей, а то и влюбляется в кого-то другого, способного предложить нечто большее, чем еженедельную сводку о своей никчемной жизни в тюрьме. День за днем она, ваши дети и друзья привыкают к жизни, в которой вы из одного из главных персонажей постепенно превращаетесь в надоедливый шум за сценой. Кто-то будет вас ждать: если срок недлинный, то привязанность может и пройти проверку временем. Но многие не будут. Люди продолжают жить своей жизнью. В конце концов, она была у них и до вас. Обходились же они как-то раньше без вас. Даже если они верят в вашу невиновность и стойко переносят любопытные взгляды, сплетни, недоумевающие выражения лиц – она осталась с ним?! – а также косвенную потерю репутации, связанная с долгой разлукой травма запросто может поколебать любую решимость.

Последствия тюремного заключения оценить сложно. Самое же страшное происходит уже за пределами тюремных стен.

В этой главе я хочу поговорить о том, что происходит после того, как государство, разрушив подобным образом до основания жизнь одного из своих граждан, признает свою ошибку. Когда судебная ошибка распознается Апелляционным судом, обвинительный приговор отменяется и несправедливо осужденные отец или мать, брат или сестра, муж или жена, ребенок или друг выходят на свободу, какую компенсацию им предлагает наше общество? Как можно загладить свою вину перед теми из нас, к кому отнеслись настолько несправедливо?

Если Достоевский был прав и об уровне цивилизации народа можно судить, заглянув в его тюрьмы – где сидят те, кто осужден справедливо, – то проверить, как этот народ относится к ошибочно осужденным, ставшим жертвой вопиющей несправедливости от рук государства, также было бы нелишним для полноты картины.

В этом плане, боюсь, мы показываем себя не с самой хорошей стороны.

* * *

Тринадцатого декабря 2013 года, через семнадцать лет после того, как дверь его тюремной камеры впервые была захлопнута перед ним, Виктор Неалон по видеосвязи следил за рассмотрением апелляции против несправедливого приговора Апелляционным судом.

Эта его апелляция была не первой. Будучи осужденным 22 января 1997 года, он впоследствии уже выступал перед Апелляционным судом в 1998 году. Его вина тогда была признана убедительно доказанной, и решение суда осталось в силе, равно как и пожизненный срок, назначенный ему за попытку изнасилования. В тюрьме Уэйкфилда он провел уже 6169 ночей, отбыв гораздо больше минимально положенного ему семилетнего срока, так как его отказ признавать свою вину лишил его какой-либо надежды на помилование. Сегодня, после того как его дело было выбрано Комиссией по пересмотру уголовных дел на рассмотрение, был его последний шанс.

Само преступление произошло еще в августе 1996 года. Сомнений в том, что преступление действительно имело место, не было никаких: на выходе из ночного клуба на жертву, мисс Е., со спины напал незнакомец, который ударом лишил ее сознания, расстегнул ее блузку, стащил с нее трусики и колготки, после чего она, по счастливой случайности, пришла в сознание и отбилась от него. В нападавшем она узнала мужчину, пялившегося на нее ранее той ночью. Она помнила, что у того на лбу была шишка, а одет он был в запоминающуюся футболку с пейсли-орнаментом. Другие свидетели также видели в ту ночь этого подозрительного мужчину. На основании предоставленного мисс Е. описания был составлен фоторобот, – так и был арестован мистер Неалон.

Он сообщил полиции, что никогда не бывал в этом ночном клубе, и немедленно предложил сдать анализ ДНК. Полиция проводить анализ не стала. Вместо этого позиция обвинения на слушаниях по его делу строилась главным образом на неубедительных результатах опознания с участием других свидетелей. Лишь один из многих выбрал мистера Неалона в ходе опознания. Другие смогли лишь описать человека с шишкой на лбу и в футболке с ярким узором. Другие были уверены, будто у нападавшего был ярко выраженный шотландский акцент. На суде не было представлено никаких доказательств наличия у мистера Неалона на момент совершения преступления шишки на лбу. Да и никакой футболки с узором пейсли, по словам его девушки, он отродясь не носил (2). В довершение ко всему присяжным четко было слышно, что мистер Неалон был стопроцентным ирландцем (в плане акцента, подразумевающего соответствующее происхождение).

Тем не менее присяжные приняли эти несколько расплывчатые показания по опознанию и признали Виктора Неалона виновным. Отклонение его первой апелляции в 1998 году, казалось, лишало его каких-либо шансов на пересмотр приговора.

Затем, в 2010 году, благодаря некоторым изменениям в законодательстве солиситоры мистера Неалона смогли ходатайствовать о проведении лабораторной экспертизы одежды жертвы. Результаты проведенной проверки были впечатляющие. Анализ ДНК показал наличие на ее блузке и чашечках ее бюстгальтера, к которым прикасался нападавший, слюны. Самым же важным было то, что эта слюна не принадлежала мистеру Неалону. В ту ночь жертва надела свою одежду впервые, и анализ ДНК исключил вероятность того, что слюна была оставлена ее парнем, одним из восьми участвовавших в расследовании полицейских, одним из четырех пришедших ей на помощь на месте нападения людей либо кем-то из криминалистов. Другими словами, «были проведены все возможные меры по проверке принадлежности ДНК кому-то невиновному». Единственным возможным объяснением было то, что слюну оставил нападавший (3). Быть которым Виктор Неалон не мог.

Трем судьям Апелляционного суда, выслушавшим эти доказательства, не понадобилось много времени, чтобы вынести решение. Влияние этих новых доказательств на справедливость обвинительного заключения было, как они сказали, «значительным». Приговор отменили. Позже в тот день Виктора отпустили, – он вышел на свободу. Семнадцать лет за решеткой с ошибочным клеймом жестокого, опасного насильника были закончены.

Полная тайн работа Апелляционного суда (по уголовным делам) редко когда попадает в поле зрения общественности. С точки зрения СМИ, рассмотрение дела в Апелляционном суде – это малопонятный, запутанный аппендикс слушаний в Королевском уголовном суде присяжных, заслуживающий попадания в новости лишь по самым громким делам. Для младших барристеров вроде меня экскурсии в Апелляционный суд вызывают ужас сродни тому, что испытываешь в первый день в старшей школе, когда отчаянно желаешь только одного – поскорее выбраться оттуда живым, да еще чтобы тебя никто не окунул головой в унитаз. Даже такие матерые акулы, как мой наставник, годами бороздивший просторы Королевских судов с властным бесстрашием и еще чуть-чуть, да обнесший бы забором свой любимый зал суда, признают, что, попадая из Королевского суда во владения Лордов и Леди Апелляционного суда, не уверены до конца, чем те занимаются.

Но для викторов неалонов, застрявших в наших тюрьмах, Апелляционный суд – это последнее пристанище. Последний лучик надежды перед погружением в бескрайнюю тьму. Когда присяжные огласили свой вердикт, а судья вынес свой приговор, единственными людьми, способными отпереть дверь вашей камеры и отменить ошибочный приговор или уменьшить чрезмерный тюремный срок, являются три (4) черно-белые фигуры, возвышающиеся над скамьями на первом этаже Лондонского Королевского суда.

В период между октябрем 2015 года и сентябрем 2016 года по результатам рассмотрения в девяноста четырех заявках было принято решение о «ненадежности» обвинительного приговора, а по 924 удовлетворенным апелляциям приговор был признан «явно завышенным» или «несправедливым с правовой и принципиальной точек зрения». Таких счастливчиков единицы. Предстать перед Апелляционным судом можно лишь с разрешения либо судьи Королевского суда (которое, что неудивительно, выдается крайне редко), либо самого Апелляционного суда. Если в разрешении на апелляцию было отказано либо разрешенная апелляция была отклонена, то на этом, как правило, все заканчивается (за исключением особых обстоятельств, как в случае Уоррена Блэквелла и Виктора Неалона, когда появляется какая-то новая информация и Комиссия по пересмотру уголовных дел соглашается направить дело обратно в Апелляционный суд) (5).

Статистика, правда, явно не в вашу пользу. Если рассмотреть приведенные выше цифры на фоне всех заявок, то картина получается весьма удручающая. Те девяносто четыре одобренных апелляции об отмене приговора были выбраны из 1417 всех поданных апелляций в 2016 году, что дает нам вероятность успешного рассмотрения дела в 6,6 %. И это только те апелляции, которые были поданы. Большинство осужденных даже не пытаются обжаловать свой приговор, и если учесть, что за тот же самый период Королевским судом было вынесено где-то семьдесят тысяч обвинительных приговоров (6), то получается устрашающая (хотя и не несущая какого-либо практического смысла) «вероятность отмены приговора» в 0,13 % (7). Другими словами, 99,87 % всех приговоров остаются в силе. Попахивает полной безнадежностью.

На практике, разумеется, из этих сырых данных вряд ли можно делать какие-то выводы. «Идеальный» уровень успешных апелляций определить не проще, чем «идеальный» уровень обвинительных приговоров. Если воздержаться от очевидных наблюдений, что стопроцентный или нулевой уровень успешных апелляций был бы в корне неверным, то очень сложно прийти к выводу, справляется ли со своими задачами первая ступень апелляционной системы. То, что 99,87 % приговоров остаются без изменения, может говорить о многом. Это может означать, что наша система судопроизводства в подавляющем большинстве случаев выносит справедливое решение. Или же говорить о том, что огромное количество судебных ошибок не попадает на рассмотрение из-за слишком строгих критериев подачи апелляции. Точно так же 6,6 % удовлетворенных апелляций могут показаться слишком маленьким показателем, однако этому также могут быть различные объяснения. Приблизительно 10 % всех апелляций подается не представленными адвокатами заявителями, которым их адвокаты сказали, что никакого смысла оспаривать приговор нет, однако они все равно решили попытать счастья с сомнительной апелляцией (8). Некоторые адвокаты могут дать чересчур оптимистичную рекомендацию подать апелляцию с целью задобрить трудного клиента или обеспечить себя дополнительной работой. Зачастую адвокаты совершенно правильно указывают на обнаруженные ими ошибки в судебном процессе, либо обнаруживаются новые относящиеся к делу материалы, однако суд не находит их достаточно серьезными, чтобы в рамках закона повлиять на вынесенный приговор.

В академических кругах полно критики на работу Апелляционного суда, а также того, до какой степени Лорды и Леди Апелляционного суда изгаляются, чтобы оправдать сохранение приговоров в силе, несмотря на обнаруженную якобы очевидную ошибку и несправедливость. Согласно их утверждениям, Лорды и Леди Апелляционного суда слишком часто находят способ преуменьшить промахи судебной системы или объяснить очевидные недоработки при вынесении приговора своими «Да, но…». И уж определенно в нашей истории достаточно примеров, изобличающих Апелляционный суд в данном отношении. Аналитики уголовного права Макконвилль и Марш подвели следующий малопривлекательный итог.

Отчетливо прослеживался решительный настрой официальных лиц оставлять в силе приговоры, несмотря на обилие противоречащих им доказательств. Например, в деле об убийстве Карла Бриджуотера. 13-летний школьник Карл Бриджуотер подрабатывал разносчиком газет. 19 сентября 1978 года он принес газету на ферму пожилой супружеской пары. Хозяев не было, а дом в это время грабили. Бриджуотер вошел в дом, чтобы выяснить, в чем дело. Его насильно потащили в гостиную и там застрелили в упор. Убийца не оставил никаких следов. Шесть недель спустя, недалеко от места, где произошло убийство, была ограблена другая ферма. Воров поймали, и в конце концов один из них сказал, что убийство Карла Бриджуотера тоже совершили они. Осужденные неоднократно держали многодневные голодовки. Было отмечено, что ни одного вещественного доказательства их преступления в ходе следствия обнаружено не было. Приговор был основан на признании обвиняемого, которое было сфабриковано двумя расследовавшими убийство полицейскими, подделавшими подпись подозреваемого и его показания. Трое обвиняемых (четвертый скончался в тюрьме от сердечного приступа), ошибочно осужденных в 1979 году, были оправданы лишь в 1997 году, после шести отдельных полицейских расследований и двух предыдущих неудачных апелляций. Гилфордская четверка, осужденная в 1975 году, была оправдана лишь в 1989 году, и за это время один из них также умер в заключении (Джузеппе Конлон); апелляции по похожему делу Магуайрской семерки упорно отклонялись вплоть до 1991 года; апелляция Стефана Кишко, осужденного в 1976 году за убийство, которого он, возможно, не совершал, была отклонена, и судья Бридж (который также участвовал в рассмотрении дела Бирмингемской четверки) заявил об отсутствии «каких-либо оснований» для удовлетворения апелляции, в результате чего Кишко был оправдан лишь в 1992 году (Стефан Кишко, налоговый служащий из семьи украинских и словенских иммигрантов, был приговорен к пожизненному заключению за убийство на сексуальной почве, которое он не совершал, и провел в тюрьме почти 17 лет). А приговор Кардиффской троице за убийство в 1988 году был отменен лишь в 1992-м, а их имя было окончательно реабилитировано лишь после осуждения настоящего убийцы в 2003 году (9).

Вместе с тем, будучи лично не знаком с верхушкой судебного сословия 2018 года, я не собираюсь делать какие-либо выводы об их политике либо навешивать на них грехи их предшественников, равно как и не стану вступать в дебаты относительно того, является ли наш Апелляционный суд по своей сути консервативным с маленькой буквы. У других людей предостаточно интеллектуальных возможностей и авторитета, чтобы куда справедливее меня рассудить этот вопрос. Вместо этого мне хотелось бы сосредоточиться на том, что именно происходит, когда невиновной жертве судебной ошибки удается наконец убедить Апелляционный суд отменить свой приговор. После того как решение оправдать принято, каким именно образом государство заглаживает свою вину?

В деле об убийстве Карла Бриджуотера трое обвиняемых (четвертый скончался в тюрьме от сердечного приступа), ошибочно осужденных в 1979 году, были оправданы лишь в 1997-м после шести отдельных полицейских расследований и двух предыдущих неудачных апелляций.

Общий тон задает привлекающее внимание отсутствие какой-либо помпезности, которая могла бы сопровождать исправление допущенной государством ошибки. За исключением особых дел, захватывающих внимание прессы, общественность практически ничего не слышит про несправедливые приговоры. Из 625 ненадежных приговоров, отмененных Апелляционным судом в период с октября 2011 года по сентябрь 2016 года (10), можно, пожалуй, на пальцах одной руки сосчитать, скольким из них было уделено внимание где-либо, кроме судебных реестров.

Разумеется, не каждый отмененный приговор является следствием установленной невиновности. По некоторым из этих успешных апелляций был проведен повторный суд, по результатам которого обвиняемый был осужден повторно. В некоторых случаях отмена была обусловлена скорее должностным нарушением полиции или прокуратуры, чем недостаточностью доказательств. Но как бы то ни было, эти 625 ошибочных приговоров – где-то по сотне в год – почили в безвестности. Если Королевская уголовная прокуратура созывает пресс-конференцию уже после предъявления обвинений подозреваемому в громком деле, никакого аналогичного публичного признания ошибки, когда система дает сбой, не происходит. Никаких извинений из официальных уст.

Когда в августе 2016 года офис генерального прокурора гордо похвастался, что Апелляционный суд увеличил срок заключения «более чем для ста преступников» (11), правительство почему-то не стало упоминать, что приблизительно за тот же период времени почти в десять раз больше тюремных сроков (997) были сокращены Апелляционным судом как чрезмерные или незаконные (12).

Подобная манера предоставления информации, пожалуй, является отражением общественного настроя. Никому не хочется думать, что система может подвести. Мы верим, что человек за решеткой заслуживает там находиться. Гораздо приятней радоваться тому, что полиция засаживает плохих, чем зацикливаться на случаях, когда страдают невиновные.

Но проблема тут уходит гораздо глубже желания понравиться публике. То, как мы обращаемся с этими людьми – обычными мужчинами и женщинами, – скормленными машине правосудия, изувеченными, потрепанными, заточенными в четырех стенах и годы спустя выплеванные обратно на улицы, не имеет ни малейшего оправдания.

Разумеется, не каждый отмененный приговор является следствием установленной невиновности. По некоторым из успешных апелляций был проведен повторный суд, по результатам которого обвиняемый был снова осужден.

Когда справедливость в итоге все-таки восстанавливается и клерки Апелляционного суда отправляют по факсу в тюрьму постановление об освобождении, вы оказываетесь на тюремной парковке с выданными на руки стандартными 46 фунтами на дорогу в кармане, свободный человек, но только застывший во времени. Готовый начать свою жизнь с того, на чем ее оставил, однако с ужасом обнаруживающий, что его жизнь была промотана в ускоренном режиме без его участия. Если в тюрьме были проведены годы, то отсутствие работы, друзей и психическая травма будут вас в этот момент беспокоить меньше всего, – первым делом необходимо понять, где в эту ночь он найдет себе ночлег.

Освобожденному невиновному во многих отношениях приходится хуже, чем освобожденному преступнику: последний хотя бы получит помощь государства с интеграцией в общество. Офицер службы пробации поможет условно-освобожденным получить крышу над головой либо заручиться поддержкой психолога. Ничего из этого ошибочно осужденным не светит, – они просто покинут здание без лишней суеты. Удачи со склеиванием осколков своей жизни, приятель.

Виктор Неалон знает это чувство не понаслышке. После отмены его приговора его вывезли из тюрьмы Уэйкфилда и бросили на железнодорожном вокзале с 46 фунтами в кармане. Лишь благодаря помощи незнакомых людей, включая одного журналиста и парламентария, ему было где жить, пока он пытался заново собрать свою жизнь (13).

Окончательный плевок в лицо последовал, когда он попытался подать на выплату компенсации. Конечно, деньги в принципе не могут возместить человеку семнадцать потерянных лет жизни, равно как и вечное клеймо насильника, однако это было бы хоть что-то. Жест доброй воли со стороны государства в виде извинения за явную судебную ошибку, – хотя бы на это он же должен был рассчитывать. К несчастью мистера Неалона, он стал одним из многих жертв жесточайшего контроля со стороны государства над выплатами компенсаций для ошибочно осужденных.

Международное право – статья 14 (6) Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 года – обязывает нас выплачивать компенсации жертвам судебных ошибок. С 1976 года, когда пакт вступил в силу, в Великобритании эту функцию выполняла дискреционная система выплаты компенсаций. В 1988 году, вслед за требованием от Великобритании ввести систему компенсаций на законодательном уровне, Парламент ввел в действие 133-й раздел Закона об уголовном правосудии 1988 года, который гарантировал выплату компенсаций для людей, которых «помиловали или чей приговор был отменен на основании новых обнаруженных фактов, демонстрирующих, вне всякого сомнения, что судебная ошибка имела место».

Само понятие «судебной ошибки» изначально определено не было. Как следствие, суды в ряде дел вынуждены были заполнить пустое место и предложить какие-то ориентиры. В конце концов, не все отмененные приговоры автоматически означают судебную ошибку. Но многие означают. Короче говоря, по состоянию на 2011 год суды выделили четыре возможных категории отмененных приговоров.

1. Новые доказательства явно указывают на то, что обвиняемый не совершал преступления, за которое был осужден.

2. Новые доказательства настолько подрывают существующие доказательства против обвиняемого, что он не может быть в принципе осужден на их основании.

3. Новые доказательства делают приговор ненадежным, и в случае их наличия на момент суда присяжные – благоразумные присяжные могли и не вынести обвинительного вердикта.

4. В ходе расследования преступления были допущены грубые ошибки, они привели к осуждению человека, который не должен был быть осужден.

Верховный суд большинством голосов постановил в 2011 году, что схема выплаты компенсаций должна покрывать пункты (1) и (2), но не (3) или (4) (14). Довольно узкое толкование, как это могло кому-нибудь показаться, однако даже в соответствии с ним Виктору Неалону полагалась выплата.

Только вот министерству юстиции под председательством Криса Грэйлинга оно показалось недостаточно узким. Несмотря на тот факт, что компенсации и без того выплачивались крайне скупо – из сорока-пятидесяти подаваемых ежегодно заявок имеющими право на компенсацию признавались лишь два-три человека, – а максимальная выплата была ограничена (не более пятисот тысяч фунтов для отсидевших до десяти лет и не более миллиона фунтов для тех, кто провел в тюрьме больше десяти лет), – было принято решение еще больше ужесточить условия (15).

Понятие «судебной ошибки» было переопределено. В закон был вставлен новый подраздел (1ZA), который гласил: «…судебная ошибка была… если только новые обнаруженные факты показывают, вне всяких сомнений, что человек не совершал вменяемого ему преступления».

Если вернуться к нашему списку из четырех пунктов, то данное нововведение ограничивается лишь первым пунктом. Если новые обнаруженные факты не докажут, что вы, вне всяких сомнений, не совершали преступления, на выплату компенсации можно не рассчитывать. А ведь соответствовать настолько строгому критерию, по сути, невозможно. От людей требуют доказывать отсутствие (в общем смысле, – например, доказать отсутствие Бога или, как в данном случае, вины, что невозможно и противоречит логике, так как доказывать надо наличие, а не отсутствие). Появившиеся в деле мистера Неалона доказательства не указывали стопроцентно на его невиновность; теоретически он мог совершить преступление, не оставив следов ДНК, а ДНК неизвестного мужчины могли попасть в столь подозрительные места случайно путем многократного переноса с места на место. Результаты анализа ДНК по своей сути не могут кого бы то ни было исключить. Они не могут исключить меня или вас. Любой из нас мог напасть на мисс Е. И при этом по счастливой случайности не оставить следов ДНК. Конечно, мы этого не делали, однако при отсутствии железного алиби мы не смогли бы этого доказать. Так что если бы нас ошибочно опознали, отдали под суд, осудили и мы потом захотели бы компенсации за семнадцать лет, несправедливо проведенных за решеткой, то перед нами бы развели руками. В точности как это было с Виктором Неалоном, когда министерство юстиции не стало выплачивать ему ни пенни. И когда в 2016 году Апелляционный суд отказал его иску против беззакония этой грязной, мошеннической схемы невыплаты компенсаций (16).

«…Судебная ошибка была… если только новые обнаруженные факты показывают, вне всяких сомнений, что человек не совершал вменяемого ему преступления».

Главным аргументом в иске Виктора Неалона было то, что принцип работы данной схемы в корне искажал презумпцию невиновности, гарантированную статьей 6 (2) Европейской конвенции по правам человека. Апелляционный суд с ним не согласился, используя (как мне кажется) крайне неубедительные доводы, после чего мистер Неалон получил право подать апелляцию в Верховный суд. Но не важно, законно это или нет: подобное состояние дел с точки зрения морали вызывает отвращение.

Наша система устроена так, что если вы не сможете в соответствии с высочайшими судебными стандартами доказать свою невиновность, то никакой судебной ошибки признано не будет. Как результат, получается юридическая фикция, присваивающая понятию «судебной ошибки» совсем иной смысл, чем мы все его понимаем. Об этом говорилось уже в 1994 году, еще до того, как критерии были ужесточены, когда Хранитель свитков (Хранитель или Мастер свитков и записей канцелярии Англии, известный как «Мастер свитков», является вторым по старшинству судьей в Англии и Уэльсе после лорда-судьи и является президентом Гражданского отдела Апелляционного суда и главой гражданского правосудия) сказал о заявителе:

– Он заслуживает во всех отношениях такого обращения, как если бы никогда не был осужден. И я не утверждаю, будто мистер Бэйтмэн не стал жертвой того, что человек с улицы назвал бы судебной ошибкой. Он провел в тюрьме три с половиной года, в то время как изначально не должен быть осужден и приговорен к тюрьме… Но вопрос, на мой взгляд, не в этом. Вопрос в том, отвечает ли судебная ошибка, от которой мистер Бэйтмэн пострадал, тем критериям, которые утверждены в законе как необходимое условие для получения права требовать компенсацию (17).

Как результат, у нас в обществе есть целая группа «почти невиновных» обездоленных людей, которых мы считаем жертвами судебных ошибок в соответствии с пониманием данного термина «человеком с улицы», однако от которых ждем принять последствия своего ошибочного осуждения как плату за членство в нашем просветленном демократическом обществе. Сложно не видеть во всем этом признание того, что, несмотря на все наши многолетние традиции, которым мы придаем столько значения, мы все равно склоняемся к перешептыванию в духе «нет дыма без огня». Вместо того чтобы принять и признать ведомственную оплошность, мы задаем недостижимые стандарты для жертв судебных ошибок, а затем, когда они неизбежно до них недотягивают, глубоко-глубоко в душе успокаиваем себя, что этот человек на самом деле не пострадал. Это лишь оттенок серого. Система взяла нужного человека, просто доказать его вину мы в суде не смогли. Государство не подвело. Не было никакой несправедливости. Проходите, не толпитесь.

И как по мне, так подобное отношение бьет в самое сердце всего изначального предназначения нашей уголовной судебной системы. Оно вырывает с корнем все наши представления о невиновности и вине, возводя для этих терминов искусственные сооружения с единственной целью сэкономить государственные деньги. Государству сказано, что если обвинительный приговор, вынесенный им одному из нас, основан на настолько подорванных доказательствах, что на их основании человека в принципе нельзя осудить, то оно может даже не извиняться. Осознанное разрушение человеческой жизни, ставшее следствием нарушения столь дорогих нам принципов, как бремя и стандарты доказывания, может быть попросту проигнорировано как не заслуживающее даже извинений. И опять-таки государство само наделило себя правом поступать подобным образом, не предупредив об этом кого-либо из широкой общественности, не говоря уже о несчастливых викторах неалонах нашего общества. Такая вот обычная экономия, сопровождающаяся уничтожением втихую наших главных идеалов.

В октябре 2016 года, переродившись в виде министра транспорта, Крис Грэйлинг объявил о введении новой, более щедрой схемы компенсации для пассажиров, чьи поезда были задержаны более чем на пятнадцать минут. Он сказал, что будет справедливо «поставить пассажиров на первое место» и «позаботиться о том, чтобы они получили положенную им компенсацию» за неудобства, вызванные не зависящими от них факторами (18).

12. Моя заключительная речь

«Правосудие? – правосудие в соседнем мире, в этом мире у нас закон».

Уильям Гаддис, A Frolic of His Own (1994)

У Джеймса было все. Он был младшим врачом, ему недавно исполнилось тридцать три, и он был на пути к тому, чтобы значительно превзойти все карьерные ожидания, которые сулила ему судьба со временем учебы на медицинском. Он был женат на Никки, тридцатидвухлетней учительнице, и недавно они купили свой первый дом в утопающем в зелени пригороде столицы, строя на ближайшее будущее планы заполнить его маленькие комнаты детьми, которых они оба так хотели.

На тридцатитрехлетие Джеймса Никки заказала столик в одном невероятно модном коктейль-баре, где они могли насладиться нарочито дорогими напитками с джином перед ужином. Никки расположилась за их отгороженным столиком, а Джеймс, гладко выбритый и в праздничной рубашке в красную клетку, направился к бару. Дождавшись своей очереди в шумной толпе, Джеймс наконец протиснулся к стойке. Обвешанный пирсингом бармен принял его заказ и начал смешивать для него два сливовых джин-физза. Почувствовав резкий толчок

справа, Джеймс увидел, как один подпитый посетитель, распихивая всех локтями, пробирается к стойке, выпятив свою громадную тушу перед двумя женщинами, терпеливо ожидавшими своей очереди за Джеймсом. Расплатившись за напитки и поблагодарив бармена, Джеймс сказал женщинам, что они следующие.

То, что случилось дальше, Джеймс не смог толком объяснить даже в суде. Он услышал какой-то крик, брошенный ему в спину. Он почувствовал толчок сзади, от которого рухнул на колени, порезав руки о разбившиеся стаканы, и сверху на него градом обрушились удары. Завязавшаяся драка стала распространяться, словно лесной пожар, и Джеймс пополз прочь от бара, намереваясь добраться до Никки и увести ее в безопасное место. Решив, что она, должно быть, выбралась наружу, он, охваченный паническим страхом, поплелся к выходу.

Вывалившись на улицу, где шел дождь, он увидел стоящую у фонарного столба Никки и вздохнул с облегчением. Он пошел к ней под вой полицейских сирен, сжимая руки, чтобы остановить кровь, но не успел до нее дойти, как раздался голос:

– Это он, – парень в красной рубашке.

Эти слова стали основным слоганом обвинения. Недоумевающего Джеймса арестовали, заковали в наручники и увезли прочь, и лишь в полицейском участке причины его задержания всплыли: мужчину, что толкался в баре, – Ричарда, – многократно ударили разбитым стаканом по лицу, после чего продолжили его жестокое избиение, пока тот валялся на полу. Нанесенные травмы, как оказалось позже, были ужасными: потерянный глаз, многочисленные переломы лицевых костей и кровоизлияние в мозг, повлекшее за собой необратимые повреждения. И все свидетели обвинения сошлись в одном: на виновнике была надета ярко-красная рубашка. На записи с видеокамеры очень плохого качества было видно, как мужчина в красной рубашке, лицо которого не разобрать, с силой вставляет битый стакан в лицо Ричарду, а когда тот падает на пол, многократно пинает его и наступает ему на голову. Один из завсегдатаев опознал в Джеймсе «парня в красном», но не Ричард, который не мог вспомнить лица того, кто на него напал.

Позиция обвинения основывалась на том факте, что видеокамера на потолке показала лишь одного мужчину в красной рубашке в баре в то время, как Джеймс, по всеобщему согласию, там находился. Порезы на руках Джеймса также, по их словам, доказывали, что он держал стекло, вонзая его в лицо Ричарду. Слова Джеймса о том, что он ни при чем, что он отполз прочь, когда разразилась бойня, были названы жалкой ложью.

Несмотря на весьма малоубедительное опознание, неопытный обвинитель прокуратуры, оказавшись не в состоянии правильно применить все критерии и знающий, что дело Ричарда всячески продвигается местными громогласными парламентариями, решившими покончить с пьяным насилием, решил, что существует реальная перспектива обвинительного приговора, и Джеймсу были предъявлены обвинения в умышленном причинении тяжких телесных повреждений. Так как чистый годовой доход его семьи превышал пороговое значение в 37 500 фунтов, в субсидируемой государством юридической помощи в Королевском суде ему было отказано, и он был вынужден обратиться в частный сектор. Услуги частных фирм, запрашивавших сотни тысяч фунтов, были ему не по карману – их с Никки сложно было назвать богачами, – так что он был вынужден найти что-нибудь подешевле, и в конечном счете остановился на одной из нескольких местных фирм, предлагавших услуги солиситоров, которой удалось остаться в деле, выдержав ужасные сокращения ставок за субсидируемую государством помощь. Он набрел на застекленный офис «Керес и Ко», коммерческие тарифы которого, пускай и немаленькие, были относительно доступными.

– Начинаем работать, – заявил сияющий мистер Керес в костюме в полоску и с галстуком лимонного цвета вокруг шеи, когда Джеймс протянул ему подписанный на его имя чек на пятизначную сумму. На самом же деле на этом вся работа была окончена. К суду никто и не думал готовиться – ни Керес, ни назначенный на дело из местной конторы барристер с перегаром, который отстегивал Кересу приличный процент со своих гонораров за субсидируемую государством юридическую помощь в обмен на дела, которые были явно вне его компетенции.

В день первого слушания в магистратском суде Джеймс с Никки встали в шесть утра, чтобы отправиться в двухчасовой путь до ближайшего общего судебного центра, – все местные магистратские суды были закрыты, а здания, в которых они находились, распроданы в рамках плана по оптимизации судов. Они прождали с половины десятого утра до шести вечера, пока Джеймса наконец не вызвали, чтобы официально передать его дело в Королевский суд.

На первом слушании в Королевском суде, состоявшемся в следующем месяце, их ждал очередной день ожидания в суде, а прокуратура не предоставила никаких материалов, однако судья, обреченно вздохнув, назначил дату начала разбирательств и дал ряд указаний, которые, как хорошо было известно всем присутствующим, с большой вероятностью не будут соблюдены.

Доказательства в конечном счете поступили полтора месяца спустя, однако с разглашением материалов все было сложнее. Керес и барристер-выпивоха особо не гонялись за обвинением, и список неиспользованных материалов, составленный испытывающей страшную нехватку кадров прокуратурой, был до жути неполным, – защите предоставили лишь толику всех подлежащих разглашению материалов. Так как защита не оказывала на прокуратуру должного давления, все почему-то решили, что все необходимые материалы предоставлены и больше ничего, относящегося к делу, разглашению не подлежит.

Если бы все существенные материалы были занесены в список, изучены и предоставлены защите, то она бы узнала о некоторых крайне важных деталях. Так, камера наблюдения, стоявшая в другом углу бара, показала второго мужчину в красной рубашке, ползущего по полу прочь от драки в тот самый момент, когда первый мужчина в красной рубашке вонзал в Ричарда стекло. Полный список неиспользованных материалов также дал бы защите знать про двух независимых свидетелей в баре, каждый из которых рассказал о наличии у виновника густой и аккуратно подстриженной короткой бородки. Их показания были записаны двумя полицейскими, которые в суде не выступали, а их блокноты с записями так и не попали в список неиспользованных материалов. Анализ осколков стекла, обнаруженных на одежде Ричарда, – который был проведен, однако, опять-таки, не предоставлен защите, – продемонстрировал, что это стекло соответствовало пивному бокалу, в то время как в руках у Джеймса были высокие стаканы для джина. Ничего из этого на суде не всплыло.

Когда день суда настал, семья Джеймса пришла на него в своих лучших нарядах. Они уселись, нервничая, на деревянные скамьи в холле суда, ожидая начала. Суд шел своим чередом и, как и предсказывал барристер в половине десятого утра, затянулся до вечера с последующим переносом слушания на восемь месяцев вперед. По прошествии восьми месяцев слушание было снова отложено, – на этот раз по причине того, что один из свидетелей был в Испании, так как в полученной им повестке была указана неправильная дата. На третий раз – через два года после первоначального ареста Джеймса – суд наконец продолжился.

Было бы легко обвинить во всем барристера под мухой, толком не подготовившего защиту, однако запись с камеры наблюдения сделала свое дело. «Парнем в красном» мог быть лишь Джеймс, как постановило обвинение, и на основании представленных суду доказательств сложно было с этим не согласиться. Вердикт «виновен» был встречен гробовой тишиной, которую нарушил лишь вопль отчаяния выбежавшей из зала суда Никки.

Когда оглашали его приговор, Джеймс сидел с понурой головой. Все его родные и друзья слышали, как судья сказал Джеймсу слова, впоследствии перепечатанные всеми национальными газетами: «Это было неспровоцированное, продолжительное и безнравственное нападение с применением оружия, оставившее одного из наших граждан инвалидом. Несмотря на вашу положительную характеристику, это отвратительное проявление пьяного насилия, требующее показательного приговора». Тринадцать лет заключения были строгим, но не подлежащим апелляции приговором, как сказал позже в камере Джеймсу его барристер. Абы как была подана апелляция, которую Апелляционный суд сначала не принял, а потом, после ее переоформления, отклонил.

Юридические услуги влетели Джеймсу в копеечку. Прокуратура, почуяв запах крови, также подала на возмещение собственных пятизначных расходов, значительная часть из которых им была в итоге возвращена. Дом их предполагаемой будущей семьи пришлось продать. Никки, вынужденная переехать жить к родителям, навещала кочующего по всей стране из одной тюрьмы в другую Джеймса, однако время не щадит никого. Семья, с созданием которой им пришлось повременить, казалось, могла уже никогда не стать явью. Некоторые браки переживают тюрьму. Брак Джеймса и Никки после четырех лет попыток не смог.

Отбыв четыре года, Джеймс, отчаявшись, подал свое дело на рассмотрение Комиссии по пересмотру уголовных дел. Дело об этом враче-тихоне, якобы совершившем столь вопиющий акт бессмысленного насилия, заинтриговало комиссию, и было инициировано расследование. Девять месяцев спустя полный комплект не раскрытых на суде материалов наконец был получен. Было очевидно: больше нельзя с какой бы то ни было уверенностью утверждать, что именно Джеймс напал на Ричарда. Раз уж на то пошло, новые доказательства убедительно указывали на его невиновность.

Когда дело было перенаправлено обратно в Апелляционный суд, обвинение вынуждено было признать, что приговор был ошибочным, с чем суд согласился. Приговор был отменен.

После шести лет заключения Джеймсу, которому на тот момент исполнилось сорок два, вернули наконец его свободу и репутацию. Финансовое наказание, однако, никуда не делось. Освобожденный – официально, – из-за злостных нарушений в подготовке его дела, он был лишен права на врачебную деятельность Генеральным медицинским советом Великобритании и был вынужден вновь обратиться к частным юридическим услугам, чтобы заново начать свою карьеру. Хотя частично судебные издержки ему и удалось вернуть, «налог на невиновность» лишал его права полной компенсации шестизначных затрат. Что же касается компенсации за шесть потерянных лет, несправедливо проведенных им за решеткой, то поданное Джеймсом заявление было моментально отвергнуто. Новые материалы не являются не оставляющим сомнений доказательством того, что вы невиновны, такой был дан Джеймсу официальный ответ. Может, ваш приговор и был безосновательным, может, вы и стали жертвой судебной ошибки в соответствии с понятиями человека с улицы, однако установленные законом критерии не выполнены.

«Вы, – было сказано Джеймсу, – невиновны, но в недостаточной степени».

* * *

История Джеймса, в отличие от всех остальных дел в предыдущих главах, является выдуманной. Но она могла иметь место. На месте Джеймса могли оказаться ваши родители, бабушка с дедушкой, брат с сестрой, ваш супруг, ваш лучший друг, ваш ребенок. На его месте могли оказаться вы. Каждое звено в этой цепочке несправедливостей нашей судебной системы каждый день на наших глазах затрагивало жизни обычных людей.

Каждая ошибка по отдельности, может, и не помешает справедливому результату, однако когда этого не происходит либо несколько оплошностей усугубляют друг друга и случается судебная ошибка, нанесенный урон исчисляется человеческими жизнями. Этому риску подвержены все участники полумиллиона уголовных дел, рассматриваемых ежегодно, а также близкие этих участников и их близкие, которых всех в той или иной степени это затрагивает. Каждый из нас зависит от правильной работы системы. Каждый из нас может пасть жертвой ее ошибок.

Урон, нанесенный судебными ошибками исчисляется человеческими жизнями.

Причем все из этих дефектов системы были включены в нее осознанно. Каждый из них был либо специально разработан, – как, например, «налог на невиновность» или строгие ограничительные критерии выплаты компенсаций за судебные ошибки, – либо же стал результатом популистской политики «дать отпор преступности», а то и вовсе извращенной экономии, когда политики убеждают свой электорат, что скидка в один пенни на пинту лагера является лучшим вложением, чем работающая система правосудия.

Эта книга представляет лишь малую часть всей картины. В уголовном правосудии куда больше проблем. Здесь не нашлось места, чтобы затронуть скандальную ситуацию с судом по делам несовершеннолетних, считающимся лишь придатком суда для взрослых и соответствующим образом финансируемым, где травмированных детей, обвиненных в самых серьезных преступлениях, связанных с насилием, в том числе и сексуальным, судят магистраты, потому что так дешевле, а обвиняют и защищают еще более дешевые, зачастую неопытные адвокаты, рассматривающие суд по делам несовершеннолетних как возможность потренироваться перед Высшей лигой (1).

Список на этом не заканчивается. Закрытые в 2014 году трасты местной службы пробации стали катастрофой, которую многие предсказывали. Наблюдение за преступниками, не представляющими серьезного риска, на свободе (тех, кому были в качестве наказания назначены общественные работы, соблюдение комендантского часа, обязательное прохождение лечения от наркотической зависимости и другие меры, не связанные с лишением свободы) было поручено частной компании, которой платили за результат, в то время как на попечении государственной организации (Национальной службы пробации) оставили лишь самых матерых уголовников. Тут же одна за одной последовали жалобы на ужасную работу частных компаний, которым вторили жалобы деморализованного персонала. Две трети освобожденных заключенных не получали полагавшейся им помощи с жильем, работой и деньгами (2). Про частные компании, взявшие на себя работу службы пробации в северном Лондоне, было сказано, что «они не справляются с большим объемом работы, нанимают неопытных сотрудников, чрезвычайно плохо осуществляют надзор и управление», тем самым подвергая общественность «риску причинения вреда» (3). Инспекторат служб пробации даже обнаружил, что некоторые компании настаивали на том, чтобы их персонал не предпринимал каких-либо мер в отношении нарушивших предписания суда преступников, так как за это компании наказывались финансово (4).

Эта книга обрисовывает лишь малую часть всей картины. В уголовном правосудии куда больше проблем.

Тем временем в Национальной службе пробации неопытный, недостаточно обученный персонал изо дня в день наблюдает за растущим числом выпущенных на свободу преступников, представляющих серьезный риск для общества. Один из работников сообщил, что если раньше он встречался с контролируемыми им преступниками еженедельно по часу, то теперь из-за необходимости выполнять плановые показатели вынужден видеться с ними не чаще раза в месяц и ограничиваться двадцатиминутной встречей (5). И этим организациям мы доверяем надзор и реабилитацию самых опасных людей среди нас. За двадцать гребаных минут в месяц.

Наконец, с моей стороны было бы упущением не сказать пару слов про бедственное положение моей собственной всеми нелюбимой породы. Уголовная адвокатура, какими бы ленивыми нас ни считала общественность и как бы это самонадеянно ни звучало, является невосстанавливаемым общественным ресурсом. Если убрать в сторону наши показные наряды и манеру общаться, то по своей сути независимые, работающие сами на себя опытные юридические консультанты и квалифицированные адвокаты, готовые в суде без страха и предпочтений представлять защиту или обвинение, являются национальным достоянием. Только вот все указывает на то, что осталось им не так долго. Судьи обратили внимание на снижение качества адвокатов по уголовным делам в последние годы, да и сама уголовная адвокатура является стареющей профессией: новых людей сюда приходит гораздо меньше, чем в былые времена (6). Снижение ставок за оказание субсидируемой государством юридической помощи, очевидно, является одной из причин, по которым многие выдающиеся выпускники решают заняться чем-то другим, и нет никаких сомнений, что, став членом конторы, из-за мизерной начальной зарплаты – где-то 12 000 без вычета налогов за первый год, – многие были вынуждены отказаться от этой работы в первые пять лет. Я этого навидался. Я понимаю, что это может показаться непривлекательным, однако факт в том, что те же самые факторы, которые выдавливают хороших юристов из мира субсидируемых государством уголовных дел, относятся и к сегодняшним, и завтрашним барристерам. Старое поколение, хорошенько нажившееся на щедрых гонорарах, имевших место до 1990-х годов, через один-другой десяток лет вымрет. Их места займут те выпускники юридических школ, которые будут достаточно обеспечены, чтобы не переживать из-за получаемых крох, тем самым еще более подкрепив сложившийся классовый стереотип про адвокатуру. Или те, кто не сможет пробиться в более прибыльные специальности. И я повторюсь: если вас ошибочно обвинят в совершении уголовного преступления, то вам понадобится хороший барристер защиты. Если вы станете жертвой преступления, то вам понадобится хороший барристер обвинения.

Ну и, конечно же, в ваших интересах, чтобы ваше дело рассматривал хороший судья. По мере ухудшения качества уголовных адвокатов и солиситоров человеческий фонд, выбор кандидатов на роль окружных судей Королевского суда, набираемых из их числа, становится все более скудным. То же касается кандидатов и в судьи Высокого суда, набираемых из окружных, кандидатов в Апелляционные лорды и, наконец, в судьи Верховного суда. Мы уже ощущаем предварительные толчки, наблюдая за пустующими вакансиями в Королевском и Высоком судах, которые некому занять из-за, как сказал председатель Комиссии по назначению в судебные органы, «серьезной нехватки кандидатов с достаточной квалификацией» (7). Снижение уровня компетентности не будет молниеносным. Его могут даже и не заметить. Однако последствия окажутся самыми что ни на есть ощутимыми. На мудрости самых старших в иерархии судей зиждется наша демократия. Их решения, принимаемые в Высоком суде, Апелляционном суде и Верховном суде, немедленно отражаются не только на жизнях заявителей или апеллянтов, предстающих перед ними, но и на судьбах подсудимых, потерпевших и общественности в миллионах уголовных дел, к которым применяется прецедентное право. Наша конституция наделяет судей обязанностями гарантов того, что действия государства будут соответствовать принимаемым в Парламенте законам, готовым в любой момент вмешаться, если государство переусердствует в посягательстве на свободу своих граждан. Снижение качества судей в конечном счете негативно отразится на нас всех.

Таким образом, ко дну идет вся иерархия уголовного правосудия, от низов к самым верхушкам. В каждый компонент нашей судебной системы в той или иной степени проникли безответственные, безрассудные или недобросовестные служащие. Само по себе это сложно назвать чем-то уникальным: профессионалы в любой другой области общественной жизни могут, без сомнения, пуститься в не менее пространные обоснованные жалобы о нехватке финансирования и некомпетентности начальства или министерств. Чем отличается, однако, право, я боюсь (возвращаясь к вступительной теме), так это тем, как редко о неудачах судебной системы узнают за пределами наших узких профессиональных кругов; а также, в тех редких случаях, когда скандал в мире уголовного правосудия выводится на обозрение общественности, – насколько поверхностно он рассматривается.

Когда просачиваются фотографии лежащих на тележках в больничных коридорах пациентов, СМИ в один голос начинают вопить о бедственном положении нашей системы здравоохранения, и редакторы дерутся за право напечатать реальные истории пациентов, ставших жертвами смещенных приоритетов наших политиков, обращаясь за консультацией к профессионалам, работающим в системе. Если спускаться дальше по пирамиде наших потребностей, то похожую шумиху поднимают и новости про переполненные школьные классы, про перегруженных работой учителей, кризис системы социальной помощи, иммиграцию, забастовки работников транспорта, реформу системы соцобеспечения, пенсии, низкие зарплаты, плюсы и минусы Брексита и подвиги футболистов.

Судебная система в этом списке не попадает ни в первую сотню, ни даже в первую тысячу. Изредка мы можем возбудиться из-за временного всплеска справедливого и праведного гнева по поводу комментариев судьи (как правило, неправильно переданных), вынесшего недостаточно строгий приговор какому-то отвратительнейшему мерзавцу, либо по поводу приведенных без каких-либо пояснений трат на субсидируемую государством юридическую помощь, либо, как это было в конце 2017-го и начале 2018 годов, из-за обнародования ошибок с предоставлением материалов по делам об изнасиловании с участием молодых фотогеничных подсудимых из среднего класса, однако, помимо этого, мало что всплывает. То и дело будут освещаться различные громкие дела, однако общественности никто не скажет про кучи перенесенных слушаний, ожидающих своего часа в коридорах суда людей, или про то, как постоянно отказывается в правосудии жертвам бытового насилия, или о тех унижениях, которые выпадают на долю каждого – будь то свидетели, обвиняемые или присяжные, – кто не по своей воле сталкивается с системой и от кого ждут, что он покорно прогнется под ее ужасную некомпетентность и своенравие.

В эпоху, когда повторяющиеся вспышки внезапного общественного негодования являются ключом к заполнению круглосуточного новостного цикла, может показаться перебором просить, чтобы еще пару капель крови были выжаты ради освещения нашей любимой темы. Но так быть не должно. Общественность должна негодовать. В каждом осыпающемся, разваливающемся магистратском суде и в каждом протекающем Королевском суде в стране мы видим судебные эквиваленты оставленных без внимания и медицинской помощи пациентов на тележках в больничных коридорах. И каждый день это встречается стеной молчания.

Отсюда неизбежно следует, что если люди не в курсе проблемы, то от них нельзя ожидать сколько-нибудь осмысленного вклада в ее решение. А это таит в себе еще большую опасность. На фоне общественного безразличия в качестве ответа на неправильно понятые вопросы могут быть предложены и поспешно приняты ввиду отсутствия каких-либо возражений реформы вроде налога на невиновность, истинный смысл которых открывается лишь потом.

Я не обманываю себя мыслью о возможности всеобщего участия, равно как и не считаю это желательным, – реформы системы правосудия не являются материалом для телевидения в прайм-тайм или вирусных интернет-сенсаций. Но мы должны делать нечто большее, чем делаем на данный момент. С учетом интересов обычных людей, лежащих в основе судебной системы и протекающих по ее капиллярам в каждом отдельном уголовном деле, мы должны быть в состоянии проявлять чуточку больше интереса к тому, что делается неправильно и что предлагается, чтобы это исправить.

Так что же мешает? Почему правосудие, его разрушительные ошибки и мнимое их решение так мало заботит столь многих из нас?

Как по мне, так ответ кроется в трех связанных между собой факторах.

Общественное правовое просвещение

Во-первых, правовое просвещение общественности в нашей стране исторически было на отвратительном уровне. До поступления на юридический факультет в начале 2000-х о системе правосудия я не знал ровным счетом ничего, помимо почерпнутой из американского телевидения ошибочной информации. Повседневное общение с людьми говорит о том, что я такой не один. Удручающее число моих хорошо образованных друзей, являющихся профессионалами своего дела, искренне полагают, что мой рабочий день состоит в том, что я расхаживаю по залу суда с криками «протестую!», то и дело скармливая присяжным откровенную ложь, в то время как судья в длинном парике размахивает своим молотком. Из моих разговоров с людьми, не имеющими отношения к юриспруденции, складывается впечатление, что они ни на секунду не задумываются, что я могу защищать в суде действительно невиновного человека. Они даже не допускают, что с нашим уголовным правосудием может быть что-то не так, пока, конечно, они не предстанут перед судом в качестве присяжных, после чего уже начинают возмущаться похлеще моего.

Все начинается со школьного образования, и в этой области, после многих лет кампании по правовому просвещению в школе, все наконец сдвинулось с мертвой точки. Занятия по гражданской ответственности в обязательной школьной программе призваны донести до детей основы права и принципы работы нашей судебной системы. Юридические и благотворительные организации сотрудничают со многими школами, предоставляя детям возможность узнать обо всем напрямую от адвокатов, которые прививают им критическое мышление относительно права. В настоящий момент наблюдается явный упор на обучение основам права, которое совершенно отсутствовало в моей школьной программе двадцать лет тому назад.

Тем не менее образование на уровне школы является лишь первым и, пожалуй, самым простым шагом. Гораздо сложнее достучаться до широкой общественности. Благотворительные и юридические организации проводят всевозможные просветительские программы, однако лишь крохотная часть всего населения имеет к ним доступ. Нам необходимы институциональные и культурные перемены.

Начать можно с самого закона. С учетом того, что фундаментальным условием существования правового государства является способность его граждан понимать свои законные права и обязанности, – так как незнание закона лишает какой-либо возможности защищаться в случае привлечения к уголовной ответственности, – запутанность нашего закона, делающая его совершенно непостижимым и недоступным для большинства обывателей, является, как следствие, его фундаментальным недостатком. Законодательные акты уголовного права, многие из которых восходят к Викторианской эпохе, зачастую непостижимы из-за своего устаревшего языка. Постоянная корректировка закона политиками сделала общеуголовное право обрывочным и непоследовательным, разбросанным по тысячам законодательных и подзаконных актов. Они истолковываются и дополняются многими тысячами судебных прецедентов, решения по которым судьи излагают на многих страницах в своей особой форме английского языка, никогда не пренебрегая возможностью использовать сто слов там, где хватило бы и одного. Как человек, обвиненный в каком-нибудь простом уголовном преступлении – скажем, краже, – может начать лавировать по коридорам доказательного и процессуального права, которые в конечном счете и определят его судьбу, остается только гадать.

В 1998 году Лорд Бингам, тогда Лорд главный судья, повторил исходящие еще из девятнадцатого века призывы составить единый уголовный кодекс, собрав все уголовные законы и процессуальные нормы в единый документ, как это уже давно было сделано в Канаде. Двадцать лет прошло, – кодекса все нет. Лишь только новые, разрозненные уголовные законы. Даже если просить о едином уголовном кодексе – это перебор (хотя так быть не должно), Парламент мог хотя бы помочь, снизив темп одобрения новых законопроектов и начав следить за тем, чтобы в будущем все законодательные акты соответствовали требованиям инициативы канцелярии парламентского юрисконсульта под названием «Хороший закон», призывающей делать новые законы как можно более прямолинейными и лаконичными, предъявляя данное требование и к судьям, записывающим свое решение.

Кроме того, как самый минимум, Парламент должен заботиться о том, чтобы все обновленные законы в стране немедленно попадали в свободный доступ к электорату. Бесплатный государственный сайт безнадежно отстал от времени. Нужные ресурсы попросту не предоставляются, чтобы обновлять информацию на нем с той же скоростью, с которой Парламент выдает новые законы или вносит поправки в существующие, – на слишком большом количестве страниц стоит пометка о том, что они «ожидают правок, пока еще не сделанных редакторами». На момент написания этой книги основные уголовные законы были устаревшими на годы, в том числе и связанные с такими важными понятиями, как «уместное применение силы» при самообороне (8) и лишение водительских прав (9).

Это серьезная проблема не только для широкой общественности, но и для адвокатов в суде. В рамках одного дела, рассматривавшегося в 2008 году в Апелляционном суде, барристеры использовали скачанные с официального государственного сайта законы, однако судья заметил, что эти законы устарели и больше не применимы. Суд назвал «прискорбной» сложившуюся ситуацию с «отсутствием полной базы законов со ссылками, которая позволила бы умному человеку с помощью поисковика найти все необходимые законы по нужной ему тематике» (10). Прошло уже больше десяти лет, а у общественности по-прежнему нет доступа к последним версиям законов, в том числе у тех, кому было отказано в бесплатной юридической помощи, из-за чего они были вынуждены сами изучать право.

Что касается прецедентного права, то тут ситуация не лучше. Государство традиционно не предпринимало каких-либо усилий для публикации в открытых источниках решений Высокого или Апелляционного суда. Если вам предъявят обвинения в мошенничестве и вы захотите узнать, к примеру, что Апелляционный суд сказал насчет интерпретации «недобросовестности», то придется платить за доступ к этой информации дорогостоящим коммерческим поставщикам, штудировать бумажные экземпляры в специальных библиотеках либо же полагаться на помощь Британско-ирландского института юридической информации (БИИЮИ). Данный институт делает благородное дело, выкладывая онлайн электронные копии многих судебных решений для ознакомления с ними широкой общественности, из-за ограниченных ресурсов он не может предоставить полную базу всех решений, да и здесь отсутствуют поисковые возможности платных баз данных, равно как и комментарии, в платных сборниках судебных решений, помогающих читателю быстро разобраться, насколько значимым является то или иное решение. Министерство юстиции заключило с БИИЮИ контракт на публикацию новых судебных решений, однако организации по-прежнему приходится полагаться на благотворительные пожертвования, чтобы ежегодно набирать скромные 160 000 фунтов, необходимые для обслуживания базы данных, и нет никаких указаний на то, что министерство юстиции собирается предоставить финансирование, чтобы гарантированно загрузить все решения – как новые, так и прошлых лет – и открыть поиск по ним, по удобству сравнимый с теми, что предлагают платные поставщики. Министерство юстиции охотно бросает крошки благотворительным организациям вместо того, чтобы финансировать полноценную возможность доступа общественности к закону, – весьма постыдное зрелище для самозваного поставщика демократии и правопорядка.

Точность политиков и СМИ

В 2016 году была запоздало учреждена межпартийная парламентская группа по общественному правовому просвещению. Остается надеяться, что в качестве своего главного приоритета она будет рассматривать предоставление открытого доступа к закону.

Также эта группа стремится к тому, чтобы ее коллеги в Парламенте были более честными и информированными в своих публичных высказываниях. Разглагольствования об уголовном праве открывают легкую и зачастую являющуюся непреодолимым соблазном возможность набрать политический вес, и многие высказанные взгляды зачастую кажутся заточенными в угоду интересам какой-то партии, а не с целью достижения какой-то благородной цели.

Всегда найдутся «заднескамейщики» (рядовые члены Парламента), готовые осудить «возмутительные» расходы на субсидируемую юридическую помощь в каком-то скверном деле, о которых они узнали по газетным заголовкам, втирая электорату, будто утвержденный законом защитный механизм определения виновности в ходе справедливого суда является лишь излишним неудобством, выдуманным, лишь чтобы адвокаты могли и дальше набивать свои карманы. Когда судью распинают за вынесенный приговор, редко у кого из политиков находится достаточно смелости, чтобы встать на линию огня и заметить, что все факты не известны и что в большинстве случаев при выборе меры наказания судья ограничен факторами, находящимися вне его власти. Несущему новости своему электорату куда проще схватить вилку и присоединиться к разъяренным жителям, требуя в радиобеседе снять голову с плеч нерадивого судьи. Развязать руки обвинению во имя прав жертвы – это тот призыв, под которым большинство с радостью подпишутся. Общественные кампании в защиту прав обвиняемых должны проводить мы, питающиеся субсидируемой помощью пиявки, которым только и подавай, что защищать педофилов.

Введение в заблуждение по поводу существующего законодательства с целью получения поддержки в его изменении – это особенно распространенный, пускай далеко и не новый грех. Мы с вами уже обсуждали предложение парламентария Гарриеты Гарман запретить все вопросы, касающиеся половой жизни истца. Чтобы протолкнуть эту свою идею, миссис Гарман заверяла прессу, будто существующий на данный момент правовой критерий рассмотрения в суде истории половой жизни истца (11) «основан на идее о том, будто существует два типа женщин – целомудренные женщины, которым можно доверять, и падшие женщины, прежде занимавшиеся сексом, которым доверять не стоит». Более того, она заверяла, что подобные сведения подлежат рассмотрению в суде, даже «когда не несут доказательной ценности» (12).

Если бы это было правдой, то кампания миссис Гарман была бы совершенно уместной. Только это была неправда. Ни на йоту. Во-первых, никакие доказательства, будь то касающиеся половой жизни или чего бы то ни было еще, не подлежат представлению в суде, если они не имеют прямого отношения к делу и не несут «доказательной ценности», а сведения о половой жизни допускаются для рассмотрения только в случае, если их сокрытие может привести к вынесению присяжными ненадежного вердикта. Во-вторых, что куда более серьезно, целью предлагаемых мисс Гарман изменений было полное уничтожение из судов самого «понятия», на которое она так остервенело набросилась. Если судье покажется, что защита просит предоставить суду данные о половой жизни заявителя лишь с целью подорвать доверие к ней, – например, чтобы высказать миф, будто «нечистым женщинам» верить нельзя, – то закон это в явном виде запрещает. Если бы подобное действительно происходило в уголовных судах, то проблема была бы в том, что существующий закон не применяется должным образом. Было совершенно обманчиво утверждать, будто закон позволяет подобные вещи, а значит, должен быть изменен. Предлагаемый Гарман законопроект был фикцией и уму непостижимой наглостью, последствиями которого, как мы уже с вами видели, были бы чудовищные судебные ошибки.

Порой наши избранные представители даже не удосуживаются подготовить почву: они просто бегут прямиком в Палату общин с личным законопроектом, набросанным на пакете из-под чипсов, желая уничтожить привидевшуюся им в этот день химеру. В марте 2016 года член Парламента Филип Холлобон предложил законопроект с названием «Отправим их всех обратно» (13), – да-да, на полном серьезе, – нацеленный на автоматическую депортацию любого иностранца, осужденного за уголовное преступление, за которое теоретически можно было бы получить тюремный срок. Под это определение, как легко можно представить, подходит множество уголовных преступлений, за большинство из которых на практике никого не сажают. Если бы законопроект, который в итоге был отклонен, приняли, то в соответствии с ним автоматической депортации подлежал бы, например, иностранный гражданин, добропорядочно проживший в Великобритании последние двадцать лет и решивший забрать свою дочь из школы, чтобы поехать с семьей отдыхать (14). Или кто-то, поцеловавший своего партнера в общественном туалете (15). Или взявший с собой банку пива в автобус, направляясь на футбольный матч (16). Или написавший в «Твиттере» члену Парламента, что он трусливая нюня, предложившая самый тупой закон на свете (17).

Возникает логичный вопрос: как можно ждать от общественности точного понимания уголовного права, когда члены Парламента заходят настолько далеко, чтобы его исказить? С какой стати кому-либо тратить время на ознакомление с принципами правовой системы, которая, как заверяют в газетах их представители, является настолько дебильной?

И нельзя не затронуть вскользь и эти самые газеты, чье понимание закона – начиная от деталей и заканчивая основами – с каждым днем, кажется, становится все меньше и меньше. Финансовое удушение местных журналистов и судебных репортеров привело к тому, что газеты в своих новостях частенько полагаются на неполные полицейские пресс-релизы, либо же обрывочные рассказы жертв, или же непроверенные, ошибочные записи начинающего репортера. Добавьте к этому любую цитату очень кстати разгневанного члена Парламента, и в «Твиттере» уже назревает шторм, прежде чем кто-либо удосужится перепроверить факты.

Основные понятия – такие как разница между «невиновностью» и «отсутствием вины» – неправильно интерпретируются и подаются. Ни один редактор газеты не станет вмешиваться в одобренную колонку их звездного обозревателя, которая, узнав о помиловании в деле о сексуальном насилии, совершенно нелогично призывает завести дело против заявителя за «клевету». Редко когда кто-то удосуживается ознакомиться с полной версией замечаний при вынесении приговора, прежде чем устроить разнос судье за вырванные из контекста цитаты. Бритва Оккама выбрасывается в окно, – гораздо проще состряпать сенсацию из ограниченной информации, чем пригласить специалиста, чтобы тот дал более спокойное и приземленное объяснение. «Как можно было осудить/оправдать этого человека?!» – завопят читатели, так как газета не удосужилась сообщить о доказательствах, на основании которых присяжные вынесли свой вердикт.

На фоне всего этого становится понятней причина все большего непонимания закона общественностью: когда доступ к закону практически полностью ограничен и приходится полагаться на информацию из совершенно ненадежных источников, то путаницы и заблуждений попросту не избежать.

Со мной такого никогда не случится.

В-третьих, наконец, я боюсь, мы проявляем так мало интереса к уголовному правосудию из-за нашей беспечности. Люди не хотят тратить на это время, так как думают, что система их самих напрямую никогда не затронет. Как бы я ни старался возвысить уголовное правосудие до одного уровня с образованием и здравоохранением, подобные попытки обречены. Мы знаем наших терапевтов, бываем в наших больницах, видим, как образовательные стандарты отражаются в табелях успеваемости наших детей. Что же касается уголовного правосудия, то для большинства людей большую часть времени разговоры о нем совершенно абстрактны. Мы можем посочувствовать показанным по новостям жертвам насилия, цокнуть языком, узнав, что лондонская полиция раскрывает лишь шесть краж из ста (18), и с интересом смотреть один за другим документальные фильмы Netfix о судебных ошибках, однако пока мир уголовного права не доберется до вас, не вышибет вашу дверь и не завоет вам в лицо, между вами и системой всегда будет оставаться тонкий слой защитной пленки.

Нам не хочется думать о том, что мы можем стать свидетелями ножевого ранения мужа. Или что будем поддерживать жену во время суда над ее насильником.

Стоит только ее сорвать, и сочащиеся раны обнажаются, причем происходит это тогда, когда мы меньше всего этого ожидаем. Нам не хочется думать о том, что мы можем стать свидетелями ножевого ранения своего мужа. Или что будем поддерживать свою жену, когда будут судить ее насильника. Или что получим телефонный звонок о том, что празднование сданных на круглые пятерки экзаменов у нашего сына зашло немного далеко и закончилось тем, что он сел за руль «Ягуара» отца одного своего приятеля, чтобы покататься, и на полной скорости врезался в фонарный столб, убив трех своих пассажиров. Или о том, что нашего дедушку обвинят в сексуальных домогательствах к маленьким мальчикам в 1950-х, когда он работал начальником отряда бойскаутов. Подобное не происходит с людьми вроде нас. Уголовные суды – не место для таких, как мы. Нам уж точно никогда не понадобится субсидируемая юридическая помощь.

Но подобные вещи происходят. В суде может оказаться каждый, равно как и юридическая помощь может потребоваться любому. Уголовные суды зачастую представляют как проходной двор для самых неприглядных членов общества, и в подобном образе многие находят успокоение. Что ж, статистика не врет, – большинство преступлений действительно совершают состоявшиеся преступники. Немалая часть моей профессиональной жизни заключается в пролистывании списка судимостей преступников, с которыми мне вряд ли когда-то удастся сравниться по продолжительности знакомства с судами. И некоторые из них непременно будут мерзкими уголовниками, которые попытаются обыграть систему, и мысль о том, что потраченные на доказательство их очевидной вины деньги могли бы быть направлены на школы или больницы, до боли отталкивающая.

Зацикливаясь на этом, однако, мы повторно наступаем на те же самые риторические грабли тех, кто поставил систему уголовного правосудия на колени. Во-первых, это ложное убеждение не учитывает тех многих людей – около 137 000 в 2016 году, – которые каждый год впервые попадают в систему уголовного правосудия, прежде никогда не попадая в подобные передряги (19). Некоторые из них будут сомнительными пареньками, для которых это событие станет первой ступенью карьерной лестницы, ведущей ко все более серьезным преступлениям и, соответственно, ко все более длинным тюремным срокам. Многие, однако, окажутся хорошими людьми со своими недостатками – такими, как наши родные, друзья, соседи и коллеги по работе, – которые совершили ошибку. Людьми вроде нас с вами. Забывая об этом, мы забываем о своих корнях, о нашей общей заинтересованности в системе, разработанной не в качестве конвейера для осуждения неисправимых, а как возможность справедливого и человечного обращения друг с другом, когда кого-то из нас обвиняют в непорядочности.

Кроме того, нас также призывают не обращать внимания на слово «обвиняемый». Многие, впервые попавшие в систему, окажутся невиновными и выйдут по другую сторону с незапятнанной репутацией. Также невиновными будут и некоторые из вышеупомянутых «очевидно виновных» парней, которых ошибочно опознали, сочли виновными за компанию или же, в самом худшем случае, подставили полицейские, решившие не мудрить и повесить дело на одного из обычных подозреваемых. И такой несправедливый обвинительный приговор – это не просто вопрос принципа, а, если говорить менее путаными словами, вопрос практичности. Вам же не нужно, чтобы полиция сцапала какого-то воришку после того, как вашу квартиру обнесли. Так как принцип работы воров-домушников в том, чтобы ограбить, дождаться, пока хозяева восполнят украденное, а потом пойти на второй заход, то в ваших интересах, чтобы полиция взяла нужного человека.

О том, что мы все в равной степени зависим от работающей системы правосудия, даже если и не обдумываем возможность когда-либо столкнуться с ней напрямую, почему-то, боюсь, было позабыто. Мысленно лишая «преступников» человеческого облика и отчуждаясь от них, мы психологически отгораживаемся от того, что на самом деле имеет к нам самое прямое отношение. Мы не зацикливаемся на затратах Национальной системы здравоохранения на лечение болезней или травм, вызванных образом жизни человека, – вместо этого мы говорим сочувственно, ну или как минимум прагматично: «На все милость Божья». Мы желаем лучшего лечения и большего количества ресурсов для людей, которых не знаем, насколько бы неприятными или незаслуживающими они ни были, по этой самой причине. Любой министр здравоохранения, решившийся сказать, будто наличие «одной из самых щедрых систем здравоохранения в мире» является самоочевидным основанием для ежегодного сокращения бюджета, закрытия больниц и полного лишения некоторых людей права на бесплатную медицинскую помощь, на день бы не задержался. Боль других людей мы инстинктивно расцениваем как свою собственную.

Моя наивная, безнадежная мечта о том, что в один прекрасный день мы осознаем, что нормально функционирующее, доступное уголовное правосудие важно не меньше, чем обязательное медицинское страхование. Что каким-то образом мы претерпим массовый сдвиг сознания, благодаря которому начнем понимать, что суды и субсидируемая юридическая помощь нужны не только для справедливо обвиненных плохих людей, но также и для ошибочно осужденных хороших людей, ошибочно осужденных плохих людей, справедливо осужденных хороших людей и всех, кто не вписывается в полной мере только в одну из этих категорий. Пускай я и мечтаю о невозможном. При наступлении подобной утопии мы могли бы начать привлекать внимание общественности и государственное финансирование к системе уголовного правосудия, с нескрываемым желанием улучшить нечто, первые принципы чего мы гордо считаем основой нашей национальной идентичности. Возможно, мы даже научимся ее любить.

Моя наивная, безнадежная мечта о том, что в один прекрасный день мы осознаем, что нормально функционирующее, доступное уголовное правосудие важно не меньше, чем обязательное медицинское страхование.

А мы должны. Пускай все, что было написано на предыдущих страницах и может быть воспринято выражением полного отчаяния, в нашей системе правосудия много и фундаментально хорошего. Лежащие в ее основе принципы, какой бы случайной и непоследовательной ни была их эволюция, не просто так были распространены по всему миру: презумпция невиновности и бремя доказывания, право на справедливый суд, право на независимого юридического представителя, равенство сторон, независимая, беспристрастная и непредубежденная коллегия судей, призванная разрешать вопросы факта, а также остальные горячо обсуждаемые, неисчерпаемые аспекты правовой нормы, на которых зиждется наше современное общество, все являются самоочевидно необходимыми для нашего инстинктивного представления о правосудии. И наша верность всем этим принципам зачастую является беспрекословной, если не на практике, так в теории уж точно.

А еще есть люди. Потрясающие, великолепные люди. Защищающие нас, рискуя своими жизнями, полицейские; обвинители и служащие прокуратуры, упорно продолжающие свой труд, несмотря на жесткую нехватку ресурсов; солиситоры защиты, несущиеся в полицейский участок в одиннадцать вечера, а потом снова в четыре утра, после чего в суд к девяти утра, оттуда к пяти вечера в офис, после чего в десять вечера домой, чтобы заново начать свой суточный цикл неблагодарной помощи лишенным голоса членам нашего общества; судьи и магистраты, день изо дня берущие на себя тяжесть принятия меняющих жизни решений под пристальным взором общественности; всеми позабытые, но при этом незаменимые работники судов, ведущие расшатанные вагонетки суда по извилистым рельсам; работники службы пробации и тюремные надзиратели, изо всех сил старающиеся спасти тех, кого спасать бесполезно, своей работой делая наш сон безопасней; осмелюсь сказать, что даже некоторые из барристеров заслуживают упоминания. Все эти люди и многие другие, о ком я не упомянул, каждое утро выходят на свою тяжелую работу, где им приходится делать свое дело в условиях жестких ограничений, и задерживаются на ней часами ради сохранения целостности нашей системы правосудия. Делают они все это без устали, с черным юмором и беспрестанной преданностью своему профессиональному долгу, а это делает мою работу, несмотря на многочисленные ее недостатки, настоящей привилегией.

В распоряжении имеются все строительные блоки, из которых можно построить что-то грандиозное. И мне пришло на ум, что, пожалуй, именно поэтому так сложно поднять шумиху. Неоспоримое превосходство того, как мы вершим уголовное правосудие, – не то что эти двинутые американцы, – заложено у нас в менталитете. Если люди что-то и узнают о нашей системе правосудия, так это то, что она лучшая в мире. Если попросить их обосновать, они запросто могут запнуться и пролепетать что-нибудь про Великую хартию вольностей, однако саму суть они усвоили. Возможно, подобная слепая вера и ведет к заблуждениям, а также к тому разрыву, который наблюдается между нашими словами друг другу о нашей правовой системе и нашим пониманием ее работы на практике.

В конечном счете это возвращает нас к различию, проведенному в начале главы Уильямом Гаддисом, между законом и правосудием. У нас есть система законодательства. Если за ней правильно ухаживать и снабжать необходимыми ресурсами, то она также является и системой правосудия. Только вот синхронность никто не гарантирует. Когда принципами правосудия пренебрегают, нам только и остается, что лепетать цитату Гаддиса. В книге «Frolic of His Own» проводится угрюмое различие между зациклившейся на себе алчной юридической профессией и забытым коллективным понятием правосудия. Я не имею права оспаривать его критику американской судебной культуры 1990-х годов. Более того, я бы согласился, что закон, как в США, так и в Великобритании, на протяжении истории частенько расходился с правосудием, причем вина за это лежала на работающих в системе людях, – адвокатах и судьях, – не реже, чем на самой системе. Но если говорить об Англии и Уэльсе 2018 года, то я бы сказал, что расхождение между уголовным законодательством и уголовным правосудием лежит где-то еще. Речь идет не о каком-то внутреннем враге, предающем наши идеалы правосудия, – нет, врага нужно искать снаружи. Вся опасность сегодня исходит не от исполнителей, а от руководства, – это государство переставляет фигуры и дергает за ниточки, управляя беспорядочными танцами, рассмотренными нами на страницах книги.

Как бы то ни было, конечный результат тот же самый. Как только мы теряем правосудие из виду, оно убегает куда-то прочь, оставляя нас с номинальной законодательной системой, но уже без системы правосудия.

Пока мы не поймем и не признаем этого, предпосылкам для улучшений взяться будет попросту неоткуда. Заезженная пластинка будет и дальше проигрываться по кругу. Ошибочные обвинительные приговоры, рассыпающиеся позиции обвинения, проваленные расследования, недофинансированная защита, постоянные задержки, повторяющиеся переносы, ошибки при разглашении материалов и ведомственное безразличие будут и дальше осуждаться в комнатах для облачения. Все эти проблемы, проанализированные и понятые в юридических и академических кругах, и дальше не будут их покидать. Те, кого превратности судьбы еще не завели в зал суда, и дальше будут их игнорировать, а те, кого система призвана защищать, будут и дальше страдать от них в тени безмолвия.

Я надеюсь, что эта книга внесет свой скромный вклад и поможет нам чуточку ближе «подползти» к свету, к которому мы все неизменно тянемся.

Примечания

Моя вступительная речь

1. Для тех, кто не знаком с этим шоу, скажу, что участники, включая агрессивного Лайонела Блэра, высказывали свои претензии в фальшивом зале суда под председательством «судьи» Джулиана Клари. В роли «клерка» выступал Капитан Павлин из «Are You Being Served?». Это было нечто.

2. Sarah F Brosnan, ‘Justice-and-fairness-related behaviors in nonhuman primates’, Proc Natl Acad Sci США, 18 июня 2013; 110 (Suppl 2): 10416–10423, https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3690609/.

3. Комитет по распределению государственных средств Палаты общин, «Effciency in the Criminal Justice System», 23 мая 2016,

http://www.publications.parliament.uk/pa/cm201617/cmselect/cmpubacc/72/7202.htm.

4. Официальный отчет о заседаниях Палаты общин, «Crown Prosecution Service: Funding», 11 января 2017, vol 619, col 147 WH, https://hansard.parliament.uk/Commons/2017-01-11/debates/3CCEE460-C6B8-44B5-A7C3-677947ECEA19/CrownProsecutionServiceFunding.

5. R (Henderson) v Secretary of State for Justice [2015]

EWHC 130 (Admin), http://www.bailii.org/ew/cases/EWHC/Admin/2015/130.html.

1. Добро пожаловать в зал уголовного суда

1. United States v Rabinowitz, 339 US 56 (1950) at US 69.

2. Большинство из нас значительную часть времени на вечеринках вынуждены постоянно объяснять: «На самом деле так происходит только в американской системе», – настолько их уголовные драмы убедительны.

3. European Justice, ‘Rights of Defendants in Criminal Proceedings in Belgium’, https://ejustice.europa.eu/content_rights_of_defendants_in_criminal_proceedings_-169-be-en.do?member=1 [ссылка была доступна 6 июня 2017].

4. Human Rights Watch, ‘Saudi Arabia: Court orders eye to be gouged out’, 9 December 2005, https://www.hrw.org/news/2005/12/09/saudi-arabia-court-orders-eye-be-gouged-out.

5. Peter O Nwankwo, Criminology and Criminal Justice Systems of the World: A comparative perspective, Trafford, 2011.

6. Там же.

7. John Hostettler, A History of Criminal Justice in England and Wales, Waterside Press, 2009.

8. Хотя введенное Генрихом II общее право и было более последовательным, лишь в девятнадцатом веке прецеденты получили ту силу, которую вкладывают в них современные юристы.

9. Geoffrey Rivlin, Understanding the Law, Oxford, 2000; Theodore FT Plucknett, A Concise History of the Common Law, Butterworth, 1956; Judy Hodgson (ed), The English Legal Heritage, Oyez Publishing, 1979, cited at https:// www.judiciary.gov.uk/about-the-judiciary/history-of-the-judiciary/.

10. За исключением очень редких случаев, связанных либо с чрезвычайно запутанной схемой мошенничества, либо попыткой повлиять на присяжных, когда судье поручается рассматривать дело самостоятельно.

11. В качестве присяжных не могут выступать люди с диагностированными «психическими расстройствами»; люди, ожидающие суда по уголовному делу; люди, в прошлом приговоренные к тюремному сроку продолжительностью более пяти лет; а также люди, которые за последние десять лет отбыли срок или наказание, не связанное с лишением свободы. Судьи также могут отстранить любого, кого посчитают «неспособным» выступать в качестве присяжного, – например, не говорящего по-английски человека.

12. Administration of Justice (Miscellaneous Provisions) Act 1933.

13. ‘The Trial of William Penn and William Mead, at the Old Bailey, for a Tumultuous Assembly’ (1670) 6, Cobbett’s State Trials (1661–78: Charles II), col 951, at col 963.

14. Geoffrey Rivlin, Understanding the Law, Oxford, 2000; Theodore FT Plucknett, A Concise History of the Common Law, Butterworth, 1956; Judy Hodgson (ed), The English Legal Heritage, Oyez Publishing, 1979, cited at https://www.judiciary.gov.uk/about-the-judiciary/history-of-the-judiciary.

15. Hostettler, указ. соч., стр. 127.

16. Quoted in R v Connor & Others [2004] UKHL 2, per Lord Steyn at [7].

17. R v Ghosh [1982] QB 1053. Когда эта книга готовилась к печати, Верховный суд вынес постановление, которое заменило данное судебное решение и дало новое определение недобросовестности. Ученые разделились во мнениях относительно того, насколько это отразится на уголовном праве, однако велика вероятность, что Апелляционный суд по уголовным делам вскоре рассмотрит этот вопрос (Ivey v Genting Casinos (UK) [2017] UKSC 67).

18. Так было не всегда: до 1898 года обвиняемому разрешалось лишь сделать в свою защиту заявление не под присягой, что ставило его в невыгодное положение.

19. ‘The History of the CPS’,

http://webarchive.nationalarchives.gov.uk/20070205205701/http:/www.cps.gov.uk/about/history.html.

20. См. the Royal Commission on Criminal Procedure (Philips Commission) 1978,

http://discovery.nationalarchives.gov.uk/details/r/C3028.

21. Некоторые барристеры имеют полномочия на прямой контакт с представителями общественности без посредничества солиситора, однако в уголовном праве это большая редкость.

22. См. John H Langbein, The Origins of Adversary Criminal Trial, Oxford University Press, 2005.

23. The Statute of Westminster I, 1275.

24. Woolmington v DPP [1935] AC 462.

25. Natwest Professional Trainee Loan Scheme, наглядный пример ссуды в 20 000 по фиксированной ставке в 8,9 %,

http://www.natwest.com/content/personal/loans/professional/downloads/AppForm_college_of_law.pdf

[ссылка была доступна 17 июня 2017].

26. На практике требование посетить эти двенадцать «квалификационных сессий» может быть удовлетворено за счет посещения курсов, лекций и резидентских выходных в Судебных Иннах. Эпоха вынужденных обедов находится под угрозой из-за предложенных реформ. См. ‘BSB training plans could curb role of Inns – including compulsory dinners – and end 12-month term for pupillages’, Legal Futures, 4 October 2017,

https://www.legalfutures.co.uk/latest-news/bsb-training-plans-curb-role-inns-including-compulsory-dinners-end-12-month-term-pupillages.

27. Подробнее о правовой норме читайте AV Dicey, Introduction to the Study of the Law of the Constitution, 8th ed, Macmillan, 1915; Thomas Bingham, The Rule of Law, Penguin, 2010.

28. ‘A History of the Judiciary’, https://www.judiciary.gov.uk/about-the-judiciary/history-of-the-judiciary/.

2. Как на Диком Западе: магистратский суд

1. Процитировано в A Gifford, Where’s the justice? A Manifesto of Law Reform, Penguin, 1985.

2. За редкими исключениями, когда по решению Высокого суда дело автоматически начинает рассматриваться Королевским судом. Такое бывает крайне редко, однако я сделал заметку об этом в примечаниях, чтобы не давать повода буквоедам.

3. В 2016 году 1 456 177 обвиняемых предстали перед магистратским судом. 99 952 были в итоге осуждены, оправданы или приговорены Королевским судом. Criminal Justice System Statistics Quarterly, England and Wales, 2016’ (final), figure 1.1, 18 May 2017,

https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/fle/614414/criminal-justice-statistics-quarterly-december-2016.pdf.

4. По состоянию на апрель 2016 года. См. House of Commons Justice Committee, ‘The role of the magistracy’, 17 October 2016,

https://www.publications.parliament.uk/pa/cm201617/cmselect/cmjust/165/16502.htm § 1.1.

5. Опять-таки, имеются определенные исключения, когда в деле замешаны другие, более серьезные обвинения, предназначенные для рассмотрения Королевским судом, а некоторые преступления в порядке суммарного судопроизводства могут быть рассмотрены параллельно перед присяжными. Section 40 of the Criminal Justice Act 1988.

6. Во всяком случае, для взрослых. Суд по делам несовершеннолетних имеет полномочие рассматривать «только подлежащие судебному преследованию» дела с участием лиц, не достигших восемнадцати лет.

7. Примерно 94 % дел не покидают магистратских судов, где-то 5 % дел не доходят до суда, так как обвиняемый признает вину либо дело закрывается в Королевском суде. Оставшийся 1 % продолжает настаивать на своей невиновности и предстает перед судом присяжных.

8. За исключением случаев заседания магистратов в магистратском суде Лондона, где им выдают отделанные мехом парики.

9. National Audit Offce, ‘Effciency in the criminal justice system’, March 2016, стр. 10,

https://www.nao.org.uk/wp-content/uploads/2016/03/Effciency-in-the-criminal-justice-system.pdf.

10. Включая официальные уголовно-процессуальные нормы и инициативы, такие как «Остановим задержку правосудия» и «Преобразуем суммарное правосудие».

11. Bartle, ‘Historical origins of the stipendiary magistrate’ (1995), 159 JPN 126.

12. Процитировано в P Derbyshire, ‘For the new Lord Chancellor – some causes for concern about magistrates’, Criminal Law Review (1997), Dec, стр. 861–74.

13. Home Affairs Committee Third Report, Session 1996–1997, ‘Freemasonry in the Police and the Judiciary’, vol II (1997).

14. См. Lord Justice Auld’s ‘Review of the Criminal Courts in England and Wales (2001)’; ‘Criminal Justice: the Way Ahead’, Home Offce, февраль 2001.

15. HC Justice Committee, ‘The role of the magistracy’, op. cit., ch 3; P Gibbs, ‘Magistrates: Representatives of the People?’ (2014),

http://transformjustice.org.uk/main/wp-content/uploads/ 2014/01/Transform-Justice_magistrates-Jan— 2014.pdf.

16. Crown Prosecution Service, Annual Report 2016–17, таблицы 3 и 7,

https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/fle/628968/CPS_annual_report_2016_17.pdf. Данная статистика включает дела «доказанные в отсутствие», когда обвиняемый не явился на суд, однако судья все равно решил его провести. Такое чаще встречается в магистратском суде, чем в Королевском, однако даже если скорректировать статистику, исключив из рассмотрения такие случаи, уровень обвинительных приговоров в магистратских судах составит 60,2 % (28 424 обвинительных приговора из 47 193 рассмотренных дел).

17. В соответствии с законом Marian Committal Statute 1555 года.

18. John H Langbein, The Origins of Adversary Criminal Trial, Oxford University Press, 2005, p. 40.

19. R v Bingham Justices (Jowitt), процитировано в The Times, 3 июля 1974.

20. Transform Justice, P Gibbs, ‘The role of the magistrate?’, январь 2016,

http://www.transformjustice.org.uk/wp-content/uploads/ 2016/03/TJ-JAN_JUSTICE-COMMITEE-ENQUIRY_FOR-PRINT.pdf.

21. HC Justice Commitee, там же., § 79–83.

22. P Gibbs, ‘The role of the magistrate?’, там же.

23. Transform Justice, P Gibbs, ‘Fit for purpose: do magistrates get the training and development they need?’, декабрь 2014,

http://transformjustice.org.uk/main/wp-content/uploads/2013/05/TJ_MAGISTRATES-TRAINING.pdf.

24. The Bach Commission on Access to Justice, Interim Report, November 2016, стр. 7,

http://www.fabians.org.uk/wp-content/uploads/2016/11/Access-to-Justice_fnal_web.pdf.

25. Ministry of Justice, Decision Impact Assessment on Her Majesty’s Courts and Tribunals Service proposals on the provision of courts services in England and Wales, IA MoJ003/2016,

https://consult.justice.gov.uk/digital-communications/proposal-on-the-provision-of-court-and-tribunal-es/results/impact-assessment.pdf;

Justice Committee, ‘The role of the magistracy’, § 84.

26. ‘The strengths and skills of the Judiciary in the Magistrates’ Courts’, Ipsos Mori, ноябрь 2011, http://www.justice.gov.uk/downloads/publications/research-and-analysis/moj-research/strengths-skills-judiciary.pdf.

27. ‘DPP under fre at justice committee’, The Law Society Gazette, 15 декабря 2015,

https://www.lawgazette.co.uk/law/dpp-under-fre-at-justice-committee/5052738.article.

28. 8304 человека были в штате прокуратуры в 2010 году (CPS Annual Report, 2010, Our People, http://www.cps.gov.uk/publications/reports/2010/our_people.html). В 2016–2017 годах штат составлял 5639 человек (CPS Annual Report, 2016–17, p. 29, https://www.cps.gov.uk/publications/docs/annual_report_2016_17.pdf).

29. R (DPP) v Birmingham Magistrates’ Court [2017] EWHC 3444 (Admin). К счастью, обвинение подало апелляцию, и решение судьи об отказе в переносе дела было отменено. Высокий суд назначил новую дату.

30. Sentencing Council, ‘Allocation Defnitive Guideline’ (2015),

https://www.sentencingcouncil.org.uk/wp-content/uploads/Allocation_Guideline_2015.pdf.

31. Ministry of Justice, ‘Transforming Our Justice System’, (2016),

https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/fle/553261/joint-vision-statement.pdf.

32. Section 154 of the Criminal Justice Act 2003.

3. Лишение свободы невиновных: заключение под стражу и освобождение под залог

1. D Blunkett, ‘Radical reform to prison can rehabilitate’, Observer, 3 февраля 2002,

https://www.theguardian.com/politics/2002/feb/03/labour2001to2005.prisonsandprobation.

2. Howard League, ‘Revealed: The wasted millions spent on needless remand’, август 2014,

http://www.howardleague.org/needless-remand/, процитировано в E Cape and T Smith, ‘The practice of pre-trial detention in England and Wales: Research report’ (2016), University of the West of England, Bristol, стр. 31–33,

https://www.fairtrials.org/wp-content/uploads/Country-Report-England-and-Wales-MASTER-Final-PRINT.pdf.

Данные статистики вплоть до 2016 года были приблизительно одинаковыми: в общей сложности около 67 200 человек заключались под стражу в ожидании судебного разбирательства по решению магистратского или Королевского суда. Ministry of Justice, Criminal Justice Statistics Quarterly, декабрь 2016, ‘Remands – Crown Court’ and ‘Remands – Magistrates’ Court’,

https://www.gov.uk/government/statistics/criminal-justice-system-statistics-quarterly-december-2016.

3. Section 81 of the Senior Courts Act 1981. Если дело остается в магистратском суде, то может быть подано повторное ходатайство с той же аргументацией. Так что формально у вас есть три шанса – первая явка, вторая явка и апелляция к судье Королевского суда. Каждый раз суд обязан рассмотреть возможность освобождения под залог, однако при отсутствии какой-либо новой информации обвиняемому рассчитывать не на что.

4. Максимальный срок содержания под стражей по единственному обвинению в магистратском суде составляет пятьдесят шесть дней. Для преступления, которое может рассматриваться в том числе и в Королевском суде, при рассмотрении в суде присяжных срок содержания под стражей не может превышать семидесяти дней.

5. Section 240A of the Criminal Justice Act 2003.

6. R v Defreitas [2011] EWCA Crim 1254.

7. В 2016 году 67 214 человек были оставлены под стражей в ожидании суда в магистратских и Королевских судах. Из них 9954 были оправданы, либо их дело было закрыто. Crown Court: Ministry of Justice, Criminal Justice Statistics Quarterly, декабрь 2016, ‘Remands – Crown Court’ and ‘Remands – Magistrates’ Court’,

https://www.gov.uk/government/statistics/criminal-justice-system-statistics-quarterly-december-2016.

8. C Foote, ‘The Coming Constitutional Crisis in Bail: I and II’, (1965) 113 Univ. Pa. L. Rev 959, cited in T Schnacke, ‘The History of Bail and Pretrial Release’ (2010),

https://www.pretrial.org/download/pji-reports/PJI-History per cent20of per cent20Bail per cent20Revised.pdf.

9. Section 4 of the Bail Act 1976.

10. Section 5 of the Bail Act 1976.

11. Уголовно-процессуальная норма 8.3. Когда обвиняемый предстает перед магистратским судом, будучи задержанным полицией, это условие является минимальным. Если обвиняемый не был под стражей на момент явки в магистратский суд, то защита имеет право ознакомиться с протоколом полицейского допроса обвиняемого, свидетельскими показаниями и любыми материалами по делу.

12. Cape and Smith, указ. соч., стр. 54.

13. Там же, стр. 53.

14. Там же, стр. 117.

15. Section 22 of the Prosecution of Offences Act 1985.

4. Когда виновный остается безнаказанным: уголовное обвинение по дешевке

1. ‘Is the CPS on “brink of collapse”?’, BBC News (Danny Shaw), 15 September 2015, http://www.bbc.co.uk/news/uk-34246664.

2. Другие примеры см. В The Prosecutors ‘Conventions’ 2009,

http://www.cps.gov.uk/legal/p_to_r/prosecutors__convention/.

3. Section 6(1) of the Prosecution of Offences Act 1985.

4. Crown Prosecution Service, Annual Report 2016–17,

https://www.cps.gov.uk/publications/docs/annual_report_2016_17.pdf.

5. The Code for Crown Prosecutors (2013),

https://www.cps.gov.uk/publications/docs/code_2013_accessible_english.pdf.

6. При определенных обстоятельствах применяется более строгий критерий, однако пока что нам об этом беспокоиться не стоит.

7. См. The Director’s Guidance on Charging, 5th ed (2013),

http://www.cps.gov.uk/Publications/directors_guidance/dpp_guidance_5.html#a11.

8. Section 39 of the Offences Against the Person Act 1861.

9. Her Majesty’s Crown Prosecution Service Inspectorate and Her Majesty’s Inspectorate of Constabulary, ‘Joint Inspecting of the provision of charging decisions’, май 2015.

10. HM Crown Prosecution Service Inspectorate, ‘Business as usual? A follow-up review of the effectiveness of the Crown Prosecution Service contribution to the Transforming Summary Justice Initiative’, June 2017 at § 4.21, https://www.justiceinspectorates.gov.uk/hmcpsi/wp-content/uploads/sites/3/2017/06/TSJ_FU_thm_June17_rpt.pdf.

11. HM Crown Prosecution Service Inspectorate, ‘Better Case Management: A Snapshot’, ноябрь 2016, at p.7, https://www.justiceinspectorates.gov.uk/hmcpsi/wp-content/uploads/sites/3/2016/09/BCM_thm_Nov16_rpt.pdf.

12. Совместная проверка разглашения материалов обвинением инспекторатов Королевской прокуратуры и полиции обнаружила «значительные нарушения» в работе полиции и прокуратуры (§ 1.4). Из всех рассмотренных дел в 78 % случаев полиция выполнила требования по разглашению материалов «удовлетворительно» или «неудовлетворительно», в то время как для прокуратуры этот показатель составил 77 %. ‘Making It Fair: A joint inspection of the disclosure of unused material in volume Crown Court cases’, июль 2017,

http://www.justiceinspectorates.gov.uk/cjji/wp-content/uploads/sites/2/2017/07/CJJI_DSC_thm_July17_rpt.pdf.

13. 8304 человека было в штате прокуратуры в 2010 году (CPS Annual Report, 2010, Our People, http://www.cps.gov.uk/publications/reports/2010/our_people.html). В 2016–17 годах штат составлял 5639 человек (CPS Annual Report, 2016–17, стр. 29, https://www.cps.gov.uk/publications/docs/annual_report_2016_17.pdf).

Crown Prosecution Service Annual Report 2014–15,

https://www.cps.gov.uk/publications/docs/annual_report_2014_15.pdf.

14. Daily Express, ‘£50m chaos of lawyers feeing the CPS’, 8 сентября 2013,

http://www.express.co.uk/news/uk/427738/50m-chaos-of-lawyers-feeing-CPS.

15. CPS Annual Report 2016–17, указанная публикация., стр. 14.

16. Royal Commission on Criminal Justice (1993), § 17.

17. Для тех, кто не знает, «Принципом Питера» в теории управления называется концепция, согласно которой «в иерархической системе каждый индивидуум имеет тенденцию подняться до уровня своей некомпетентности». Laurence J Peter and Raymond Hull, The Peter Principle: Why Things Always Go Wrong, New York: William Morrow and Company, 1969, стр. 8. А еще был такой ситком в середине девяностых, если помните.

18. Расходы прокуратуры в 2016–2017 годах составили 491 миллион фунтов. См. Annual Report, указанная публикация., стр. 14. Расходы на субсидии на кабельное телевидение для людей старше 75 лет составили примерно 750 миллионов. ‘BBC to take on £750m cost of subsidy for over-75s in licence fee deal’, Guardian, 6 July 2015,

http://www.theguardian.com/media/2015/jul/06/bbc-pay-cost-free-tv-licences-over-75s-fee-deal.

19. Schedule 3 para 2(2) of the Crime and Disorder Act 1988.

20. В период с сентября 2010 по сентябрь 2016 года количество офицеров полиции сократилось на 18 991 человека, или на 13 %. Общий бюджет полиции, за исключением грантов на борьбу с терроризмом, упал на 20 % в период между 2010 и 2015 годами. ‘Reality Check: What has happened to police numbers?’, BBC News, 26 мая 2017,

http://www.bbc.co.uk/news/election-2017-40060677.

21. Расходы прокуратуры в 2016–2017 годах составили 491 миллион фунтов (там же). Если разделить на 66 миллионов (приблизительное население Великобритании по состоянию на середину 2016 года, в соответствии с данными Национальной службы статистики,

https://www.ons.gov.uk/aboutus/transparencyandgovernance/ freedomofnformationfoi/ukpopulation2017, доступ к ссылке был совершен 3 декабря 2017 года), то получается сумма в 2,04 пенни на душу населения в день.

22. HM Chief Inspector of the CPS: Five Year review and annual report 2014–15, Executive Summary,

https://www.justiceinspectorates.gov.uk/hmcpsi/wp-content/uploads/sites/3/2015/03/HMCPSI_CIAR_2010-15_ExecSum.pdf.

23. BBC News, ‘Is the CPS on “brink of collapse”?’ (Danny Shaw), 15 сентября 2015, http://www.bbc.co.uk/news/uk-34246664.

24. HMCPSI, ‘Thematic Review of the CPS Rape and Serious Sexual Offences Units’, февраль 2016, https://www.justiceinspectorates.gov.uk/hmcpsi/wp-content/uploads/sites/3/2016/02/RASSO_thm_Feb16_rpt.pdf.

25. R Jory QC and S Jones, ‘The aged accused’, Counsel Magazine, November 2016, https://www.counselmagazine.co.uk/articles/the-aged-accused.

26. The Times, ‘Justice system under threat from “tsunami of sex cases”’, 13 May 2017,

https://www.thetimes.co.uk/article/justice-system-under-threat-from-tsunami-of-sex-cases-snmzjlbjq.

5. Большая дьявольская уловка: поставим жертву на первое место

1. ‘Guaranteed support for victims of crime’, 29 марта 2013,

https://www.gov.uk/government/news/guaranteed-support-for-victims-of-crime.

2. House of Commons Public Accounts Committee, ‘Effciency in the Criminal Justice System’, 23 May 2016, стр. 11,

http://www.publications.parliament.uk/pa/cm201617/cmselect/cmpubacc/72/7202.htm.

3. Там же, стр. 1.

4. Там же, стр. 9–11.

5. Там же, стр. 5.

6. Там же, стр. 15.

7. Там же, стр. 6.

8. Суммарное количество просроченных дел в Королевском суде составляло 39 600 штук по состоянию на июнь 2017 года. Ministry of Justice, Criminal Justice Statistics Quarterly, England & Wales, April to June 2017, 28 September 2017,

https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/fle/647587/ccsq-bulletin-apr-jun-2017.pdf.

9. National Audit Offce, ‘Effciency in the Criminal Justice System’, 1 March 2016, стр. 12–16; Ministry of Justice,

Criminal Justice Statistics Quarterly, June 2017, 28 September 2017, table T4,

https://www.gov.uk/government/statistics/criminal-court-statistics-quarterly-april-to-june-2017.

10. National Audit Offce, ‘Effciency in the Criminal Justice System’, 1 March 2016, стр. 17.

11. HL Deb, vol 774, 14 July 2016,

https://hansard.parliament.uk/lords/2016-07-14/debates/16071439000431/CourtsResourcingAndStaffng.

12. ‘Foleshill rape trial: Judge orders re-trial after interpreter mistranslates evidence’, Coventry Telegraph, 2 August 2016, http://www.coventrytelegraph.net/news/coventry-news/foleshill-rape-trial-judge-orders-11695908.

13. ‘Nepalese offcer Kumar Lama torture trial adjourned’, BBC News, 18 March 2015, http://www.bbc.co.uk/news/uk-england-sussex-31932371.

14. Independent Review of Quality Arrangements under the MoJ Language Services Framework Agreement 2014,

https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/fle/388333/matrix-report.pdf.

15. ‘Thousands of court cases adjourned due to failures in interpreting services’, Guardian, 4 May 2016,

https://www.theguardian.com/law/2016/may/04/thousands-of-court-cases-adjourned-due-to-failures-in-interpreting-services?platform=hootsuite.

16. Her Majesty’s Crown Prosecution Service Inspectorate, Thematic Review of the CPS Rape and Serious Sexual Offences Units, February 2016, стр. 4,

https://www.justiceinspectorates.gov.uk/hmcpsi/wp-content/uploads/sites/3/2016/02/RASSO_thm_Feb16_rpt.pdf.

17. Там же, стр. 31.

18. Там же, стр. 34.

19. ‘Closures of courts and tribunals in England and Wales Announced’, BBC News, 11 February 2016, http://www.bbc.co.uk/news/uk-35552199.

20. RASSO Thematic Review, указанная публикация., § 4.19–21.

21. ‘An independent inquiry into allegations made against Lord Greville Janner’, 19 January 2016, http://www.cps.gov.uk/publications/reports/henriques_report_190116.pdf.

22. Crown Prosecution Service, ‘The decision not to prosecute Lord Janner – statement from the DPP’, 16 April 2015, http://www.cps.gov.uk/news/latest_news/lord_janner/.

23. Section 41 of the Youth Justice and Criminal Evidence Act 1999.

24. Prisons and Court Bill 2017, Notices of Amendments: 23 March 2017, https://publications.parliament.uk/pa/bills/cbill/2016-2017/ 0145/amend/prisons_rm_pbc_0323.1–2.html.

6. Беззащитные защитники

1. Эта цитата часто приписывается Клэренсу Дэрроу, в дань памяти его прекрасной книге «Attorney for the damned», однако, как в случае многих других легенд, проверить, когда, где и была ли вообще она им произнесена, не представляется возможным.

2. Директивы о выборе меры наказания при сокращении срока тюремного заключения в случае признания подсудимым собственной вины действительно являются исключением из общего правила, согласно которому «для указания вины требуется дополнительная информация, помощь или юридический совет», что должно подходить к описанному сценарию. Вместе с тем в случае признания уже сам суд решает, принимать ли ему аргументы защиты или нет. Гарантий не существует. ‘Reduction in Sentence for a Guilty Plea Defnitive Guideline’ (2017), Sentencing Council, стр. 7.

3. R v Lawrence [2013] EWCA Crim 1054; 2 Cr App R 24.

4. См. В качестве примера Criminal Law Solicitors’ Association statement on prosecution inadequate or late disclosure, 6 June 2016,

https://www.clsa.co.uk/index.php?q=clsa-statement-on-prosecution-inadequate-or-late-disclosure.

5. CrimPR 1.1, cited in Director of Public Prosecutions v Chorley Justices [2006] EWHC 1795 (Admin).

6. Malcolm v Director of Public Prosecutions [2007] EWHC 363 (Admin).

7. As given in evidence (at 290) to House of Commons Constitutional Affairs Committee, ‘Implementation of the Carter Review of Legal Aid’, 3rd Report 2006–7, vol. I, § 67.

8. Средняя часовая ставка электрика составляет 90 фунтов, http://www.my-plumber.co.uk/prices/.

9. Ministry of Justice, ‘Transforming Legal Aid: Delivering a more credible and effcient system’, April 2013, https://www.gov.uk/government/consultations/transforming-legal-aid-delivering-a-more-credible-and-effcient-system. 46 % в период с 1998 по 2005 год по сравнению с 37 % за тот же период.

10. Otterburn Legal Consulting, ‘Transforming Legal Aid: Next Steps. A Report for the Law Society of England and Wales and the Ministry of Justice’ February 2014.

https://consult.justice.gov.uk/digital-communications/transforming-legal-aid-next-steps/results/otterburn-legal-consulting-a-report-for-the-law-society-and-moj.pdf.

11. Доклад гласил: «Поставщик финансово нестабилен и крайне уязвим к любым дестабилизирующим событиям… Очень мало фирм способны выдержать сокращение ставок… которое в некоторых регионах страны значительно превысит 17,5 %», там же, стр. 5–8.

12. См., например, Justice Secretary Michael Gove MP’s speech to the Legatum Institute on 23 June 2015, https://www.gov.uk/government/speeches/what-does-a-one-nation-justice-policy-look-like.

13. См., например, ‘Touting situation is deteriorating’, The Law Gazette, 10 August 2016,

https://www.lawgazette.co.uk/analysis/comment-and-opinion/ touting-situation-is-deteriorating/5057070.article?utm_source= dispatch&utm_medium=email&utm_campaign=GAZ10082016.

7. Мифы о субсидируемой юридической помощи и «налог на невиновность»

1. http://www.jonathandjanogly.com/content/jonathan-djanogly-speaks-cambridge-union-debate.

2. Свои знания об истории субсидируемой юридической помощи я почерпнул из исследований покойного судьи Апелляционного суда сэра Генри Брука, чей бесценный личный сайт (www.sirhenrybrooke.me) обязателен к прочтению всем, интересующимся правосудием. Любые ошибки и неточности в интерпретации его труда в попытках сделать краткую выжимку из его глубоких исследований являются сугубо моей виной. Вся тяжелая работа была проделана им.

3. Roger Bowles and Amanda Perry, ‘International comparison of publicly funded legal services and justice systems’, University of York, Ministry of Justice Research Series 14/09, October 2009, http://217.35.77.12/CB/england/research/pdfs/2009/comparison-public-fund-legal-services-justice-systems.pdf.

4. National Audit Offce, Ministry of Justice, ‘Comparing International Criminal Justice Systems’, March 2012,

https://www.nao.org.uk/wp-content/uploads/2012/03/NAO_Briefng_Comparing_International_Criminal_Justice.pdf.

5. Ministry of Justice, Legal Aid Statistics in England and Wales, January to March 2017 (29 June 2017), https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/file/631334/legal-aid-statistics-bulletin-jan-mar-2017.pdf.

6. Bar Council Response to Transforming Legal Aid Next Steps (2014),

http://www.barcouncil.org.uk/media/235755/bar_council_response_to_the_transforming_legal_aid__next_steps__fnal.pdf.

7. ‘Labour has created 3,600 new offences since 1997’, Telegraph, 4 September 2008, http://www.telegraph.co.uk/news/uknews/2679148/Labour-has-created-3600-new-offences-since-1997.html.

8. Sir Henry Brooke, ‘The history of legal aid, 1945–2010’,

https://sirhenrybrooke.me/2016/07/16/the-history-of-legal-aid-1945-to-2010/.

9. House of Commons Constitutional Affairs Committee, ‘Implementation of the Carter Review of Legal Aid’, 3rd Report of Session 2006–7 at [27],

http://www.publications.parliament.uk/pa/cm200607/cmselect/cmconst/223/223i.pdf.

10. Channel 4 News Fact Check, ‘Should barristers keep their wigs on?’, 6 January 2014, https://www.channel4.com/news/factcheck/factcheck-violins-barristers.

11. Компания предлагает выпускникам стартовую зарплату в 44 000 фунтов, обещая повысить ее за четыре года до 73 450 фунтов, плюс Ауди А4 за счет компании.

https://www.aldirecruitment.co.uk/graduate [ссылка была доступна 16 августа 2017].

12. ‘Labour Peer condemns legal aid cuts’, Guardian, 2 May 2012,

https://www.theguardian.com/law/2012/may/02/labour-peer-legal-aid-cuts.

13. ‘Domestic violence victims forced to face abusers in court due to legal aid cuts’, Guardian, 28 January 2016, https://www.theguardian.com/law/2016/jan/28/domestic-violence-victims-forced-to-face-abusers-in-court-due-to-legal-aid-cuts.

14. ‘Cuts to legal aid have “decimated access to justice” for thousands of the most vulnerable’, Amnesty International UK Press Release, 10 October 2016,

https://www.amnesty.org.uk/press-releases/cuts-legal-aid-have-decimated-access-justice-thousands-most-vulnerable.

15. ‘Public handed bill for celebrity legal aid as acquitted stars claim massive fees’, Mirror, 27 June 2011, http://www.mirror.co.uk/news/uk-news/public-handed-bill-for-celebrity-legal-137655.

16. ‘MP Nigel Evans: Trial made me realize impact of legal aid cuts’, ITV News, 14 April 2014, http://www.itv.com/news/story/2014-04-13/nigel-evans-wants-cps-to-pay-130k-legal-bills/.

17. Section 16A of the Prosecution of Offences Act 1985.

18. Bar Code of Conduct, Rule C29,

https://www.barstandardsboard.org.uk/media/1731225/bsb_handbook_sept_2015.pdf.

19. R (The Law Society of England and Wales) v The Lord Chancellor [2010] EWHC 1406 (Admin), http://www.bailii.org/ew/cases/EWHC/Admin/2010/1406.html.

20. R (Henderson) v Secretary of State for Justice [2015] EWHC 130 (Admin), http://www.bailii.org/ew/cases/EWHC/Admin/2015/130.html.

21. Section 17 of the Prosecution of Offences Act 1985.

22. Practice Direction (Costs in Criminal Proceedings) [2013] EWCA Crim 1632, § 2.6.

23. ‘MoJ refuses to publish research on unrepresented defendants’, Law Society Gazette, 31 March 2017,

https://www.lawgazette.co.uk/law/moj-refuses-to-publish-research-on-unrepresented-defendants/5060489.article.

24. Transform Justice, ‘Justice Denied? The experience of unrepresented defendants in the criminal courts’, April 2016,

http://www.transformjustice.org.uk/wp-content/uploads/ /2016/04/TJ-APRIL_Singles.pdf.

25. Transform Justice, ‘Innocent but broke – rough justice?’, October 2015,

http://www.transformjustice.org.uk/wp-content/uploads/ 2015/10/TRANSFORM-JUSTICE-INNOCENT-BUT-BROKE.pdf.

26. ‘Budget 2014: Beer duty cut by 1p’, BBC News, 19 March 2014, http://www.bbc.co.uk/news/business-26644768.

8. Суд над судом: часть первая – доводы «против»

1. Archbold: Criminal Pleading, Evidence and Practice 2017, Sweet & Maxwell, 2016, § 8–217.

2. Section 78 of the Police and Criminal Evidence Act 1984.

3. R L Lerner, ‘The Intersection of Two Systems: An American on trial for an American Murder in the French Court d’Assisses’ (2001) 19, University of Illinois Law Review 791 at 796.

4. J Doak, C McGourlay and M Thomas, Evidence in Context, 3rd ed, Routledge, 2012, стр. 34–42.

5. J H Langbein, The Origins of Adversary Criminal Trial, Oxford University Press, 2005.

9. Суд над судом: часть вторая – доводы «за»

1. W Wemms, J Hodgson, The Trial of the British Soldiers, of the 29th Regiment of Foot, Boston, 1770.

2. Подробности дела Уоррена Блэквелла взяты из судебного решения Апелляционного суда по его успешной апелляции 12 сентября 2006 года (R v Blackwell [2006] EWCA Crim 2185) и отчета независимой комиссии по рассмотрению жалоб на работу полиции касательно жалоб, поданных мистером Уорреном Блэквеллом на полицейских Нортгемптоншира, опубликованного 18 июня 2010 года,

https://www.ipcc.gov.uk/sites/default/files/Documents/investigation_commissioner_reports/redacted_blackwell_report.pdf.

3. ‘IPCC publishes findings from investigation into Warren Blackwell’s complaints against Northamptonshire Police’, 18 June 2010, https://www.ipcc.gov.uk/cy/node/19345.

4. ‘109 women prosecuted for false rape claims in five years, say campaigners’, Guardian, 1 December 2014, https://www.theguardian.com/law/2014/dec/01/109-women-prosecuted-false-rape-allegations.

5. ‘Violence Against Women and Girls Crime Report 2015–16’, Crown Prosecution Service, September 2016, p.6, http://www.cps.gov.uk/publications/docs/cps_vawg_report_2016.pdf.

6. См. HM Inspectorate of Constabulary, ‘Crime-recording: making the victim count’, November 2014, http://www.justiceinspectorates.gov.uk/hmicfrs/wp-content/uploads/crime-recording-making-the-victim-count.pdf.

7. Цифры и цитаты взяты из HMCPSI and HMIC, ‘Making it fair: The disclosure of unused material in volume Crown Court cases’, 18 July 2017,

http://www.justiceinspectorates.gov.uk/hmcpsi/inspections/making-it-fair-the-disclosure-of-unused-material-in-volume-crown-court-cases/.

8. https://www.justiceinspectorates.gov.uk/hmcpsi/wp-content/uploads/sites/3/2016/02/RASSO_thm_Feb16_rpt.pdf.

9. R v Tsekiri [2017] EWCA Crim 40.

10. Подробности см. на сайте, поддерживаемом семьей Салли Кларк: www.sallyclark.org.uk.

11. Forensic Science Regulator, Annual Report 2016, 6 January 2017, стр. 7,

https://www.gov.uk/government/publications/forensic-science-regulator-annual-report-2016.

12. Там же, стр. 17.

13. ‘Police “sorry” over Rochdale child abuse failures’, BBC News, 13 March 2015,

http://www.bbc.co.uk/news/uk-england-manchester-31857066.

14. ‘Revealed: conspiracy of silence on UK sex gangs’, The Times, 5 January 2011, https://www.thetimes.co.uk/article/revealed-conspiracy-of-silence-on-uk-sex-gangs-gpg5vqsqz9h.

15. Her Majesty’s Inspectorate of Constabulary, ‘Mistakes were made: HMIC’s Review into allegations and intelligence material concerning Jimmy Savile between 1964 and 2012’, 12 March 2013, http://www.justiceinspectorates.gov.uk/hmicfrs/publications/mistakes-were-made/.

16. ‘Operation Midland: how the Met lost its way’, Guardian, 21 March 2016,

https://www.theguardian.com/uk-news/2016/mar/21/operation-midland-met-police-paedophile-ring/.

17. Code of Practice under Part II of Criminal Procedure and Investigations Act 1996.

18. Там же, § 2.1.

19. Там же, § 3.5.

20. ‘Operation Midland: how the Met lost its way’, указанная публикация.

21. Sir Richard Henriques, ‘An Independent Review of the Metropolitan Police Service’s handling of non-recent sexual offence investigations alleged against persons of public prominence’, 31 October 2016,

http://news.met.police.uk/documents/report-independent-review-of-metropolitan-police-services-handling-of-non-recent-sexual-offence-nvestigations-61510, § 1.21.

22. Процитировано в Henriques, там же, at § 1.21.

23. Там же, § 1.13.

24. Там же, § 1.16.

25. Там же, § 1.32.

26. ‘Operation Midland police fell for “false claims” of VIP abuse, report says’, Guardian, 8 November 2016,

https://www.theguardian.com/uk-news/2016/nov/08/operation-midland-riddled-with-met-police-errors-report-fnds? CMP=share_btn_tw.

27. ‘Operation Midland: Police helped Nick claim compensation for false allegations’, Daily Telegraph, 9 November 2016,

http://www.telegraph.co.uk/news/2016/11/09/operation-midland-police-helped-nick-claim-compensation-for-fals/.

28. Taxquet v Belgium (2012) 54 EHRR 26 at [57].

10. Приговор – обман по-крупному

1. ‘Britain too soft on crime say 80 per cent of public, shock new survey reveals’, Mirror, 21 June 2014,

http://www.mirror.co.uk/news/uk-news/britain-soft-crime-/say-80-3735581.

2. ‘Judge and defendant exchange insults in court’, Guardian, 10 August 2016,

https://www.theguardian.com/uk-news/2016/aug/10/judge-defendant-john-hennigan-exchange-insults-chelmsford-court.

3. Chris Grayling MP, ‘No more Sky subscriptions. No more 18 certifcate DVDs. Why I’m launching today’s tougher prison regime’, 30 April 2013,

http://www.conservativehome.com/platform/2013/04/chris-grayling-mp-embargoed-until-0001-tuesday-30th.html.

4. ‘Prison book ban is unlawful, court rules’, Guardian, 5 December 2014,

https://www.theguardian.com/society/2014/dec/05/prison-book-ban-unlawful-court-chris-grayling.

5. O Eren and N Mocan, ‘Emotional Judges and Unlucky Juveniles’, September 2016, http://www.nber.org/papers/w22611, reported in The Atlantic, ‘Judge’s Football Team Loses, Juvenile Sentences Go Up’, 7 September 2016,

https://www.theatlantic.com/education/archive/2016/09/judges-issue-longer-sentences-when-their-college-football-team-loses/498980/).

6. ‘Switching to Daylight Saving Time May Lead to Harsher Legal Sentences’, Psychological Science, 14 December 2016,

https://www.psychologicalscience.org/news/releases/switching-to-daylight-saving-time-may-lead-to-harsher-legal-sentences.html#.WJCNKWVIhEI.

7. S Danziger, J Levav and L Avanaim-Pesso, ‘Extraneous factors in judicial decisions’, published in Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, 25 February 2011,

http://www.pnas.org/content/108/17/6889.

8. K Hopkins, N Uhrig and M Colahan, ‘Associations between ethnic background and being sentenced to prison in the Crown Court in England and Wales in 2015’, 16 November 2016,

https://www.gov.uk/government/statistics/associations-between-ethnic-background-and-being-sentenced-to-prison-in-the-crown-court-in-england-and-wales-in-2015.

9. В анализе рассматриваются несколько широких «групп преступлений» и сравниваются обвиняемые различного этнического происхождения в рамках этих групп. К каждой из них относится довольно широкий спектр преступлений. Например, группа «насилие по отношению к человеку» включает в себя все преступления от обычного нападения до убийства, а группа преступлений, связанных с наркотиками, не различает между собой наркотики класса А и класса Б, либо владение и распространение. Более того, статистическая модель не принимает во внимание отягчающие и смягчающие обстоятельства преступлений. Таким образом, необходим более глубокий анализ по вынесенным приговорам относительно отдельных преступлений, с учетом отягчающих и смягчающих обстоятельств, прежде чем можно будет делать хоть сколь-либо осмысленные сравнительные выводы.

10. См., например, M R Banaji and A G Greenwald, Blind Spot: Hidden Biases of Good People, Delacorte Press, 2013. Авторы применили знаменитое Гарвардское тестирование на скрытые ассоциации, которое широко применяется для демонстрации скрытых установок и определяет наши предпочтения по отношению к той или иной группе.

11. Her Majesty’s Courts and Tribunals Service, Judicial Diversity Statistics 2016,

https://www.judiciary.gov.uk/publications/judicial-statistics-2016/.

12. Law Commission, ‘Sentencing law in England and Wales: Legislation currently in force’, 9 October 2015, http://www.lawcom.gov.uk/wp-content/uploads/2015/10/Sentencing_law_in_England_and_Wales_Issues.pdf.

13. На данный момент суд также обязан по каждому делу взимать определенную плату. Но потому, что Парламент отменил этот нелепый закон, который обязывал суд взимать с нуждающихся обвиняемых сотни фунтов, которые те не в состоянии были заплатить, теперь формально суд обязан по каждому делу назначать обвиняемым плату в 0 фунтов.

14. Law Commission, ‘Sentencing law in England and Wales: Legislation currently in force’, указанная публикация., стр. iii.

15. R Banks, Banks on Sentence (8th ed), 2013, vol. 1, стр. xii, процитировано в Law Commission, ‘Sentencing Procedure Issues Paper 1: Transition’, 2015,

http://www.lawcom.gov.uk/wp-content/uploads/2015/06/Sentencing-Procedure-Issues-Paper-Transition-online.pdf.

16. R (Noone) v Governor of Drake Hall Prison & another [2008] EWHC 207 (Admin); [2008] ACD 43 at [1], процитировано в ‘Sentencing Procedure Issues Paper 1’, указанная публикация., стр. 7.

17. Там же, [2010] UKSC 30 at [1].

18. Section 174 of the Criminal Justice Act 2003.

19. Заключенные, отбывающие срок длиной от трех месяцев до четырех лет, имеют право (подлежат анализу рисков) на освобождение до отбывания половины срока (от двух недель до четырех с половиной месяцев до наступления половины срока, в зависимости от его длины).

20. На самом деле, эта правовая норма упоминается лишь в s.166 of the Criminal Justice Act 2003, что подтверждает, что принцип совокупности по закону продолжает применяться.

21. Section 125(1) of the Coroners and Justice Act 2009.

22. Drug Offences Defnitive Guideline, Category 3 Signifcant Role (Supply of Class A); Sexual Offences Defnitive Guideline, Category 3B (Rape); Fraud Defnitive Guideline (Cheat the Revenue), Category 3A.

23. Section 142(1) of the Criminal Justice Act 2003.

24. Либо четыре месяца ареста для обвиняемых в возрасте семнадцати или шестнадцати лет.

25. Ministry of Justice (2016), Proven reoffending statistics quarterly: July 2013 to June 2014, London: Ministry of Justice, Tables C1a and C2a.

26. House of Commons Briefng Paper, ‘UK Prison Population Statistics’, SN/SG/04334, 20 April 2017; Ministry of Justice (2017), ‘Population and capacity briefng for 16 June 2017’, London: Ministry of Justice; Ministry of Justice (2017) ‘Offender management statistics quarterly: October to December 2016’, London: Ministry of Justice. Cited in Prison Reform Trust, ‘Prison: the facts’ (2017),

http://www.prisonreformtrust.org.uk/Portals/0/Documents/Bromley%20Briefngs/Summer%202017%20factfle.pdf.

27. International Centre for Prison Studies website,

http://www.prisonstudies.org/highest-to-lowest/prison_population_rate?feld_region_taxonomy_tid=14.

28. Средний срок тюремного заключения для уголовных преступлений в марте 2007 года составлял 15,3 месяца. В марте 2017 года средний срок наказания за те же преступления уже составил 19,5 месяца. Ministry of Justice, Criminal Justice Statistics Quarterly, March 2017,

https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/fle/638225/cjs-statistics-march-2017.pdf.

29. The Howard League for Penal Reform, ‘Faint Hope: What to do about long sentences?’ (2016), http://howardleague.org/wp-content/uploads/2016/03/Faint-Hope-What-to-do-about-long-sentences.pdf.

30. Full Fact, ‘Has crime fallen regardless of changes to prison numbers?’, 24 October 2012, https://fullfact.org/crime/has-crime-fallen-regardless-changes-prison-numbers/.

31. ‘Secret memo warns Blair of crime wave’, Sunday Times, 24 December 2006.

32. Ministry of Justice (2016), ‘Proven reoffending statistics quarterly: July 2013 to June 2014’, London: Ministry of Justice, Tables C1a and C2a. Процитировано в Prison Reform Trust, указанная публикация.

33. National Offender Management Service (2015), Annual Report and Accounts 2014/15, London: The Stationery Offce. Cited in Prison Reform Trust, указанная публикация.

34. Ministry of Justice (2016), ‘National Offender Management Service workforce statistics: March 2016’, London: Ministry of Justice, Table 2, Ministry of Justice (2016), ‘Offender management statistics quarterly: October to December 2015’, London: Ministry of Justice Table A1.1. and 1.1. Cited in Prison Reform Trust, указанная публикация.

35. Ministry of Justice (2015), Prison and probation performance statistics 2014 to 2015.

36. Там же.

37. Ministry of Justice (2016), ‘Costs per place and costs per prisoner’, NOMS Annual Report and Accounts 2015–16; National Offender Management Service Annual Report 2009/10, Table 1. Cited in Prison Reform Trust, указанная публикация.

38. ‘Prison book ban is unlawful, court rules’, Guardian, 5 December 2014,

https://www.theguardian.com/society/2014/dec/05/prison-book-ban-unlawful-court-chris-grayling.

39. В 2014 году Крис Грэйлинг отказал в разрешении заключенным взаимодействовать с комиссией по сексу в тюрьмах, основанной в 2012 году. Сообщалось, что Грэйлинг сказал: «В мою смену заключенные заниматься сексом не будут», ‘Chris Grayling blocks inquiry into sexual assaults inside jails’, Independent, 3 May 2014,

http://www.independent.co.uk/news/uk/crime/chris-grayling-blocks-inquiry-into-sexual-assaults-inside-jails-9321406.html.

40. “Staggering” rise in prison violence means youth jails are no longer safe, prison watchdog warns’, Independent, 18 July 2017,

http://www.independent.co.uk/news/uk/home-news/rise-in-prison-violence-youth-jails-young-offenders-no-longer-safe-watchdog-warns-government-a7846886.html.

41. ‘Men’s prison conditions so “degrading” inmates “crunch cockroaches underfoot”, warns watchdog’, Independent, 5 July 2017,

http://www.independent.co.uk/news/uk/home-news/uk-prison-conditions-men-degrading-poor-cockroaches-watchdog-home-offce-bristol-inspectorate-howard-a7858626.html?amp.

42. HM Chief Inspector of Prisons for England and Wales, Annual Report 2016–17, https://www.gov.uk/government/publications/hm-chief-inspector-of-prisons-annual-report-2016-to-2017.

43. HM Inspectorate of Prisons (2015), ‘Changing patterns of substance misuse in adult prisons and service responses’, London: HMIP.

44. Ministry of Justice (2017) Monthly Population Bulletin, May 2017.

45. Ministry of Justice (2017), Safety in Custody Statistics Quarterly, update to June 2017.

46. ‘Staggering rise’, указанная публикация.

47. Ministry of Justice (2016), ‘Safety in custody statistics quarterly update to December 2015’, London: Ministry of Justice, процитировано в Prison Reform Trust, указанная публикация.

48. Skills Funding Agency (2015), ‘OLASS English and maths assessments: participation 2014/15’, London, процитировано там же.

49. Criminal Justice Joint Inspection (2015), ‘A joint inspection of the treatment of offenders with learning disabilities within the criminal justice system – phase two in custody and the community’, London: HM Inspectorate of Prisons, процитировано там же.

50. Ministry of Justice (2013), ‘Gender differences in substance misuse and mental health amongst prisoners, Results from the Surveying Prisoner Crime Reduction (SPCR)’, процитировано там же.

51. Там же.

52. Ministry of Justice (2012), ‘Research Summary 3/12, Accommodation, homelessness and reoffending of prisoners’, London: Ministry of Justice, cited in ibid.

53. HM Chief Inspector of Prisons (2015), Annual Report 2014–15, London: The Stationery Offce, cited in ibid.

54. Ofsted (2015), The Annual Report of Her Majesty’s Chief Inspector of Education, Children’s Services and Skills 2014/15, Manchester, Ofsted, процитировано там же.

55. Ministry of Justice (2015), Prison Annual Performance Ratings 2014/15, London: Ministry of Justice and Prison performance digest 2012–13, процитировано там же.

56. ‘Prison offcers stage unoffcial walkouts in England and Wales’, BBC News, 8 July 2016, http://www.bbc.co.uk/news/uk-36737016.

57. ‘Liz Truss’s £9-per-hour prison officers won’t produce safe, human prisons’, Guardian, 3 November 2016, https://www.theguardian.com/commentisfree/2016/nov/03/liz-truss-prison-offcers-prisons-staff-prisoner.

58. ‘What is going wrong with the prison system?’ 26 January 2017, BBC News,

http://www.bbc.co.uk/news/uk-38596034.

59. ‘Prisoner numbers will not be cut to achieve a political “quick fx”, Liz Truss to warn’, Telegraph, 13 February 2017,

http://www.telegraph.co.uk/news/2017/02/13/prisoner-numbers-will-not-cut-achieve-political-quick-fx-liz/.

11. Апелляция: никаких компромиссов

1. At 564–5.

2. R v Nealon [2014] EWCA Crim 574, http://www.bailii.org/ew/cases/EWCA/Crim/2014/574.html.

3. R (Hallam and Nealon) v Secretary of State for Justice [2016] EWCA Civ 355, Annex at [8].

4. Or, if you are particularly important, you might have the privilege of a five-strong Court.

5. Из 21 514 поданных в период между апрелем 1997-го и октябрем 2016 года заявлений лишь 2,9 % были направлены в Апелляционный суд, – по ним было принято решение, что существует реальная вероятность отмены приговора. Из переданных апелляций лишь 1,9 % были удовлетворены. CCRC case statistics, http://www.ccrc.gov.uk/case-statistics/.

6. Ministry of Justice, Criminal Justice Statistics Quarterly, June 2016,

https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/fle/570022/criminal-justice-statistics-quarterly-update-to-june-2016.pdf.

7. Сравнивать данные по апелляциям с 2016 года со статистикой Королевского суда за тот же самый период не совсем уместно, так как поданные в 2016 году апелляции не все связаны с делами Королевского суда, рассмотренными в тот же период. Однако за неимением лучших данных такое сравнение дает грубое представление о вероятности успешной апелляции.

8. Court of Appeal (Criminal Division), Annual Report 2015/16,

https://www.judiciary.gov.uk/wp-content/uploads/2017/02/cacd-lcj-report-2016-fnal.pdf.

9. M McConville and L Marsh, Criminal Judges: Legitimacy, Courts and State-Induced Guilty Pleas in Britain, Edward Elgar, 2014.

10. Court of Appeal (Criminal Division), Annual Report 2015/16, Annex F.

11. ‘Unduly Lenient Sentence scheme ensuring justice for victims of crime and their families’, https://www.gov.uk/government/news/unduly-lenient-sentence-scheme-ensuring-justice-for-victims-of-crime-and-their-families-2.

12. Court of Appeal (Criminal Division), Annual Report 2015/16, Annex F.

13. The Justice Gap, ‘Our lack of care for victims of miscarriages of justice is nothing short of a scandal’, Mark Newby, June 2016,

http://thejusticegap.com/2016/06/lack-compensation-victims-miscarriages-justice-nothing-short-scandal/.

14. R (Adams) v Secretary of State for Justice [2011] UKSC 18, [2012] 1 AC 48.

15. Explanatory notes to Anti-Social Behaviour, Crime and Policing Act 2014, Part 13, Compensation for miscarriages of justice, § 89,

http://www.legislation.gov.uk/ukpga/2014/12/notes/division/3/8/1.

16. R (Hallam and Nealon) v Secretary of State for Justice [2016] EWCA Civ 355.

17. R v Secretary of State for the Home Department, ex parte Bateman [1994] 7 Admin LR 175.

18. ‘Rail delays: New plans to compensate passengers’, BBC News, 13 October 2016, http://www.bbc.co.uk/news/uk-37638802

12. Моя заключительная речь

1. См. ‘Youth Proceedings Advocacy Review: Final Report’, October 2015,

https://www.barstandardsboard.org.uk/media/1712097/yparfnalreportfnal.pdf;

Bar Standards Board Response, May 2016,

https://www.barstandardsboard.org.uk/media/1761020/youth_advocacy_review_report_may_2016.pdf.

2. HM Inspectorate of Probation, Transforming Rehabilitation: Early Implementation 5, стр. 20,

http://www.justiceinspectorates.gov.uk/hmiprobation/wp-content/uploads/sites/5/2016/05/Transforming-Rehabilitation-5.pdf.

3. HM Inspectorate of Probation, Quality & Impact inspection: The effectiveness of probation work in the north of London, стр. 4,

https://www.justiceinspectorates.gov.uk/hmiprobation/wp-content/uploads/sites/5/2016/12/North-of-London-QI-Report.pdf.

4. HM Inspectorate of Probation, ibid., стр. 20.

5. ‘“The job used to have integrity”: readers on Britain’s probation services’, Guardian, 9 December 2016,

https://www.theguardian.com/society/2016/dec/09/the-job-used-to-have-integrity-readers-on-britains-probation-services?CMP=twt_gu.

6. ‘Independent criminal advocacy in England and Wales: A Review by Sir Bill Jeffrey’, May 2014, p. 5, https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/file/310712/jeffrey-review-criminal-advocacy.pdf.

7. ‘Courts are running out of qualifed judges, peers are told’, Guardian, 1 March 2017, https://www.theguardian.com/law/2017/mar/01/courts-are-running-out-of-qualifed-judges-peers-are-told.

8. Section 76 of the Criminal Justice and Immigration Act 2008.

9. Section 35A of the Road Traffc Offenders Act 1988.

10. R v Chambers [2008] EWCA Crim 2467 at [70].

11. Section 41 of the Youth Justice and Criminal Evidence Act 1999.

12. ‘Harriet Harman calls for ban on lawyers asking rape victims about their sexual history after Ched Evans’, Evening Standard, 24 March 2017,

http://www.standard.co.uk/news/politics/harriet-harman-calls-for-ban-on-lawyers-asking-rape-victims-about-sexual-history-after-ched-evans-a3498921.html.

13. Foreign National Offenders (Exclusion from the UK) Bill,

https://publications.parliament.uk/pa/bills/cbill/2015-2016/0034/150034.pdf.

Hollobone told the House, ‘I had wanted to call the Bill the “Foreign National Offenders (Send Them All Back) Bill”, but that was not allowed by the parliamentary authorities.’ Hansard, 11 March 2016, col 545, https://publications.parliament.uk/pa/cm201516/cmhansrd/cm160311/debtext/160311-0001.htm.

14. Section 444 (1A) of the Education Act 1996.

15. Section 71 of the Sexual Offences Act 2003.

16. Section 1 (3) of the Sporting Events (Control of Alcohol etc) Act 1985.

17. Section 127 (1) of the Communications Act 2003.

18. ‘Metropolitan police solved just 6 % of burglaries last year’, Guardian, 21 August 2015, https://www.theguardian.com/uk-news/2015/aug/21/metropolitan-police-burglaries-labour-budget-cuts-conservatives.

19. Ministry of Justice, Offending history tables, Table Q6.3 (September 2016).

Благодарности

Я не претендую на то, чтобы в таких вещах разбираться, однако серия благодарностей от анонимного автора людям, которые его не знают и никогда не встречали, кажется мне по сути своей чем-то странным. Как бы то ни было, несмотря на мое желание оставаться неназванным, я бы хотел засвидетельствовать свою безмерную благодарность тем, чья мудрость и благородство помогли мне больше, чем я бы мог выразить на бумаге.

Спасибо моему чудесному агенту Крису Велбелов, который вытащил меня из блогосферы в печать, а также моему потрясающему редактору Джейми Колеману за их веру в меня, их наставления, мастерство и бесконечное терпение в сопровождении строптивого барристера по коридорам литературного мира. Я в безмерном долгу перед компетенциями Хло Мэй и Лауры Карр из Editorial Services, которые превратили мою писанину в книгу, а также перед Лиз Марвин за ее зоркий глаз в ходе технического редактирования, и перед Ханной Корбетт и Дасти Миллером, которые запустили гораздо больше рекламы, чем было бы полезно для моего эго.

Эта книга никогда бы не увидела свет, если бы не мой блог и то внимание, которым щедро одаривали его многие мои друзья из «Твиттера». Начни я называть отдельных людей, я бы неизменно упустил из виду слишком многих, без чьей поддержки, советов и критики мое присутствие в Сети было бы сродни крикам в пустоту. Тем не менее я бы хотел выразить особую благодарность Мэттью Скоту и Аллену Грину, акулам блогосферы в сфере юриспруденции, чья поддержка в самом начале (и потом) донесла мою писанину до гораздо более широкой аудитории, чем она того, наверное, заслуживала. Надеюсь, что многие другие, кому я глубоко признателен, и без того это знают.

Большое спасибо выпускающим редакторам, доверившим колонку анонимному «адвокату-треплу», в особенности Лауре Кленшау, Барбаре Спид, Фелисити Морс, Серене Кучински, Кэйти Кинг и Джасперу Джэксону.

Ряд людей были настолько добры, что согласились прочитать отдельные отрывки этой рукописи и поделиться со мной своими мнениями и идеями, которые были для меня бесценны. Особую благодарность мне хотелось бы выразить доктору Ханне Квирк и доктору Филипу Хэндлеру из Манчестерского университета; Зое Газкоин из Quinn Melville Solicitors; Пенелопе Гиббс из «Преобразуем правосудие»; Мэтту Стэнбури из конторы Garden Court North; Линдон Харрис, чье слово по всем вопросам, касающимся вынесения приговора по уголовным делам, неизменно было последним; Эндрю Кеога из Crimeline, неиссякаемого фонтана знаний по уголовному праву; и, наконец, Мэри Аспинал-Майлс за помощь и советы в таком объеме и такого качества, которые явно заслуживают гонорара (но только, боюсь, по ставке субсидируемой юридической помощи). Сэр Генри Брук, судья Апелляционного суда и безустанный борец за доступ к правосудию, чья энергия, преданность и сочувствие были повсеместно признаны всеми в судебной системе, к великому прискорбию ушел из жизни в январе 2018 года. Он благородно дал мне разрешение заполнить все пробелы в своих знаниях права и истории в своем бесподобном блоге, – это было проявлением доброты, которой он всегда славился и за которую его всегда будут помнить. Я надеюсь лишь робко устоять на плечах столь могучего гиганта.

Все благосклонно принятые части этой книги стали таковыми практически наверняка благодаря усилиям всех вышеперечисленных. Все превратно истолкованные мнения, ошибки и недоработки являются сугубо моей виной.

Всем работникам уголовного права – адвокатам, юристам, полицейским, неутомимым и недооцененным администраторам, секретарям, служащим и юристам Королевской уголовной прокуратуры, персоналу судов и трибуналов Ее Величества, а также всем, кто полагается на систему, – обвиняемым, жертвам и свидетелям сегодняшнего и завтрашнего дня, – я выражаю свое искреннее и нескончаемое восхищение вашей стойкостью, а также всему тому добру, что вы творите. Надеюсь, вы понимаете, что когда я критикую несовершенства нашей системы, то делаю это не с целью посрамить ее тружеников, а чтобы воздать им хвалу. Они все до одного заслуживают лучшего.

Наконец, благодарности в той или иной форме, пожалуй, заслуживает человек, вдохновивший все безрассудное предприятие; который подтолкнул меня своей любовью вперемешку с недовольством завести блог, подвергнуть опасности свою профессиональную репутацию и перенести свои мизантропические мысли о праве в цифровой мир. Я перед тобой в большем долгу, чем даю тебе об этом знать.

Тайный адвокат

Примечания

1

Категория адвокатов в Великобритании и странах Содружества, которые ведут дела. Барристеры – адвокаты более высокого ранга, чем солиситоры.

2

Британское развлекательное шоу, транслировавшееся на BBC2 с 27 сентября 1996 года по 22 декабря 1997 года, центральным персонажем которого был судья Джулиан Клари и вымышленные дела.

3

В Англии все врачи после получения диплома и до получения звания консультанта называются младшими – среди них много тридцати- и сорокалетних, так как путь до консультанта очень долгий.

4

Национальная система здравоохранения Великобритании, переживающая на данный момент не лучшие времена, проблемы которой широко обсуждаются общественностью, правительством и СМИ.

5

Чаще всего я буду называть его просто уголовным судом присяжных.

6

Персонаж-антагонист в романе Чарлза Диккенса «Приключения Оливера Твиста» в предисловии к роману описывается как «приемник краденого», однако чаще упоминается как «веселый старый джентльмен» или просто «еврей».

7

Подробнее читайте в книге Рихарда Шеперда «Неестественные причины. Записки судмедэксперта: громкие убийства, ужасающие теракты и запутанные дела».

8

Английский диджей, телеведущий и благотворитель, после его смерти разразился скандал, связанный с открывшимися множественными случаями сексуального насилия и домогательств с его стороны, в том числе в отношении несовершеннолетних.

9

То есть либо судье, который занимается и вопросами факта, и вопросами права, либо присяжным, которые занимаются только вопросами факта.

10

Имеется в виду, что правосудие, которое будет разным для бедных и богатых, то есть будет зависеть от класса.

11

Шестеро ирландцев, приговоренных к пожизненному заключению за взрывы в пабах Бирмингема в 1974 году. Спустя шестнадцать лет их отпустили после пересмотра дела.

12

Та же история, только в пабах Гилфорда.

13

Таких было даже две – в 1987 и 1988-м в Кардиффе две группы людей из трех человек были поочередно ошибочно осуждены за убийства.

14

Archbold: Criminal Pleading Evidence & Practice – или, как его сокращенно называют, Archbold – «библия» английского права, своего рода кодекс, над которым работают лучшие из лучших барристеров, королевских адвокатов и судей, издается с 1822 года, до 1992 года претерпел сорок три переиздания, с тех пор переиздается ежегодно под руководством одного и того же общего редактора.

15

«Закон Гарроу» (англ. Garrow’s Law) – британский телесериал 2009 года, действие которого разворачивается в конце XVIII века, а в центре сюжета – история молодого адвоката Уильяма Гарроу.

16

Ирландская военизированная группировка, цель которой – полная независимость Северной Ирландии от Соединенного Королевства и главным образом – прекращение военной оккупации Северной Ирландии.

17

Шестеро ирландцев, приговоренных к пожизненному заключению за взрывы в пабах Бирмингема в 1974 году. Спустя шестнадцать лет их отпустили после пересмотра дела.

18

Та же история, только в пабах Гилфорда.

19

В которую переросла Гилфордская четверка, когда обвинения были распространены и на родных подозреваемых.

20

Начало независимого расследования случаев сексуального насилия в отношении детей в Англии и Уэльсе было объявлено британским министром внутренних дел Терезой Мэй 7 июля 2014 года.

21

Служба безопасности Великобритании, государственное ведомство британской контрразведки.

22

Секретная разведывательная служба МИДа Великобритании, служба внешнеполитической разведки Великобритании.

23

Речь идет об эвакуации вертолетами американцев из г. Сайгон, Вьетнам, 30 апреля 1975 г.

Content

Тайный адвокат. Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость

Моя вступительная речь

1. Добро пожаловать в зал уголовного суда

Обвиняемый

Судья

Присяжные

Свидетели

Королевская уголовная прокуратура

Солиситор

Барристер

2. Как на Диком Западе: магистратский суд

3. Лишение свободы невиновных: заключение под стражу и освобождение под залог

4. Когда виновный остается безнаказанным: уголовное обвинение по дешевке

5. Большая дьявольская уловка: поставим жертву на первое место

Потерпевший и суд

Потерпевший и прокуратура

Потерпевшие и обвиняемые

6. Беззащитные защитники

Работа обвинителя

Сколько зарабатывает ваш солиситор?

«Решалы» и стервятники

7. Мифы о субсидируемой юридической помощи и «налог на невиновность»

Краткая история бесплатной юридической помощи

Самая дорогая система бесплатной юридической помощи в мире

Жирные коты и тощие котята

Становление «налога на невиновность»

8. Суд над судом: часть первая – доводы «против»

Перекрестный допрос

Исключение доказательств

Следственное судопроизводство: поиск истины?

9. Суд над судом: часть вторая – доводы «за»

Миф о компетентности государственных органов

Миф о беспристрастности государственных органов

10. Приговор – обман по-крупному

Все дело в судьях?

Законодательство в отношении мер наказания – это ад кромешный

Нормативы и максимальные сроки

Чего же мы стремимся добиться?

11. Апелляция: никаких компромиссов

12. Моя заключительная речь

Общественное правовое просвещение

Точность политиков и СМИ

Примечания

Благодарности

Примечания