Тери Терри

Разрушенная

Моей матери

© Самуйлов С., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Глава 1

Снаружи оно не производит впечатления. Но так часто бывает, когда смотришь со стороны. В особенности это касается людей, которые подчас так отличаются от тех, кем кажутся, и ты никогда не догадаешься, что происходит в тайниках их сознания. На что они способны. В моем случае тайное пряталось настолько глубоко, что даже я о нем не знала.

Эйден останавливает машину возле обветшалого здания. Глядит на меня.

– Не смотри так испуганно, Кайла.

– Я не испугана, – начинаю возражать я, потом бросаю взгляд на дорогу и сразу пугаюсь. – Лордеры, – шепчу я и вжимаюсь в сиденье. Черный фургон останавливается сзади, блокируя нас. Леденящий ужас заполняет вены, делая тело неподвижным и онемевшим, хотя внутри все кричит: беги. Мною овладевает страх: другое место, другой лордер. Коулсон. В руке пистолет, он целится в меня, а потом…

Бах!

Кровь Катрана. Море горячего, красного, которое покрывает нас обоих и уносит моего друга, навсегда. Так похоже на смерть отца годы назад, что вызывает это сокровенное воспоминание из глубин памяти. Оба мертвы. И оба по моей вине.

Эйден кладет ладонь на мою руку, одним глазом обеспокоенно смотрит в зеркало на фургон, другим на меня. Открываются двери, кто-то выходит. Одет не в черное, как лордер? Хрупкая фигура – женщина, шляпа надвинута на лоб, чтобы скрыть лицо. Она идет к двери здания. Изнутри открывают, и женщина исчезает за дверью.

– Посмотри на меня, Кайла, – говорит Эйден. Его голос спокоен, уверен, и я отрываю взгляд от фургона. – Беспокоиться не о чем; просто не привлекай их внимания. – Он изворачивается на водительском сиденье, обвивает меня руками и пытается притянуть поближе. – Подыграй, – просит он, и я заставляю тело расслабиться в его объятиях. Он бормочет мне в волосы: – Просто покажем, по какой причине тут околачиваемся. На тот случай, если у них возникнут вопросы.

Я медленно вдыхаю. Они не за мной. Сейчас они уйдут. Они не за мной. А потом прижимаюсь к Эйдену, и его руки обнимают меня еще крепче. Сзади доносится шум двигателя; покрышки хрустят по гравию. Шум удаляется.

– Они уехали, – говорит Эйден, но не разжимает объятий. Облегчение настолько сильное, что я приникаю к нему и прячу лицо на груди. Его сердце бьется быстро, и в этом «тук-тук» безопасность, тепло и что-то еще.

Но это неправильно. Он не Бен.

Страх сменяется замешательством, затем злостью – злостью на себя. Я отстраняюсь. Как я могла стать безвольной тряпкой и позволить им так ко мне относиться? Как я могу цепляться за Эйдена только из-за того, что испугана? И вспоминаю, что он говорил раньше, по дороге сюда: здесь бывают лордеры. Лордеры, правительственные чиновники и их семьи. Люди с деньгами и властью, которые могут заставить остальных ничего не замечать и хранить молчание. Возможно, та женщина – жена лордера. Возможно, она здесь по той же причине, что и я. Я краснею.

Синие глаза Эйдена полны тепла и заботы.

– Ты уверена, что справишься с этим, Кайла?

– Да, конечно, справлюсь. И мне кажется, ты не должен меня так больше называть.

– Было бы легче, если б ты решила, какое новое имя выбрать.

Я ничего не говорю, потому что оно у меня уже есть, но я пока не хочу им делиться. Не уверена, что оно ему понравится.

– Заходи, как будто ты там хозяйка, и никто не посмотрит на тебя дважды. Там все анонимно.

– Ладно.

– Лучше иди, пока кто-нибудь еще не появился.

Еще лордеры?

Я открываю дверцу автомобиля, выхожу. Холодный серый январский день. Достаточно холодно, чтобы замотать голову шарфом, скрывая лицо, которое скоро изменится. Расправляю плечи, иду к двери. Она открывается, и я захожу внутрь.

Глаза у меня расширяются, а ноги почти подгибаются, но тут я вспоминаю: заходи, как будто ты хозяйка. Этого яркого места с огромными плюшевыми креслами, тихой музыкой и улыбающейся медсестрой? В углу незаметный охранник. Женщина, несколько мгновений назад вышедшая из фургона лордеров, расположилась в кресле с бокалом вина в руке.

Улыбаясь, приближается медсестра.

– Добро пожаловать. Вы знаете свой номер?

– 7162. – Называю номер, который заранее сообщил мне Эйден. Нечего и говорить, что имени лучше вообще не называть; я совсем не уверена, что хочу быть узнанной другими людьми. Только не после того, как побывала Зачищенной. Не после «Лево» на запястье с моим выгравированным номером, выставляющим меня на всеобщее обозрение как преступницу. Его больше нет; видимых примет не осталось, только шрамы.

Медсестра смотрит на планшет в руках, снова улыбается.

– Присядьте на минутку. Ваш консультант по ТСО сейчас подойдет.

Я сажусь и пугаюсь, когда кресло шевелится, принимая мое тело. ТСО: Технология совершенствования образа. О ней, дьявольски дорогой и совершенно незаконной, говорят едва слышным шепотом. Я здесь благодаря любезному предложению организации Эйдена, ПБВ. ПБВ означает «Пропавшие без вести», но оказывается, что они не только разыскивают пропавших людей и распространяют правду о лордерах. Оказывается, они еще и вывозят из Британии людей, которым требуется исчезнуть, а других в то же время ввозят – консультантов по ТСО, которые хорошо знают возможности большого черного рынка, где бы он ни возник.

Женщина в соседнем кресле поворачивается ко мне. Привлекательная, ей около пятидесяти. Если слухи не лгут, она покинет это место помолодевшей лет на двадцать. В ее глазах горит любопытство: «зачем ты-то здесь?» Я не обращаю внимания.

Открывается дверь, приближаются шаги. Соседка начинает привставать, но человек минует ее и останавливается передо мной. Врач? Не похож на докторов, которых я видела раньше: он в костюме хирурга, готового к операции, но костюм изготовлен из ярко-сиреневой мерцающей материи. Она превосходно сочетается с его мелированными волосами и фиалковыми глазами, дополняющими неестественно яркий образ.

Он протягивает руки, помогает мне подняться и целует, не касаясь губами, в обе щеки.

– Привет, дорогуша. Я – док де Жур, но ты можешь называть меня Ди-Джей. Сюда.

Его речь переливчата и тягуча, акцент незнакомый – ирландец?

Я следую за ним и сдерживаю ухмылку под негодующим взглядом ожидающей женщины. Должно быть, гадает, кто я, почему мне оказали предпочтение. Если бы она знала.

Если бы знала, побежала бы к своему муженьку – лордеру.

Док де Жур разочарован.

– Ты уверена, что это все, чего хочешь? Волосы. В каштановый. – Он говорит таким тоном, словно каштановые волосы – вопиющее проявление безвкусицы.

– Уверена. В каштановый.

Он вздыхает.

– У тебя такие прекрасные волосы, что трудно подобрать что-либо более подходящее. Как «Свет солнца на свежих нарциссах 12». С блеском 9. – Пробегает пальцами сквозь волосы, оценивающе смотрит, словно запоминает для следующего пациента. Потом изучающе разглядывает мое лицо. – Что насчет цвета глаз?

– Ничего. Мне нравятся зеленые.

– Они особенные. Это рискованно, – говорит он, и я поневоле смотрю на него широко раскрытыми глазами. Что ему известно?

Он подмигивает.

– У них интересный оттенок. Почти «Зеленое яблоко 26», но более насыщенный, – объясняет он, потом крутит кресло, в котором я сижу, и рассматривает меня сверху донизу. Я чувствую себя неловко. – Тебе не хочется стать повыше?

Я поднимаю бровь.

– Вы можете это сделать?

– Конечно. Хотя потребуется время.

Я выпускаю коготки:

– А что не так с моим ростом?

– Ничего. Если ты предпочитаешь подпрыгивать, чтобы осмотреться.

– Только волосы.

– Каштановые. Тебе известно, что ТСО – продвинутая генная инженерия? Это навсегда. Неизменно каштановый цвет. Такими волосы и будут расти; никогда не станешь блондинкой снова, пока не придешь ко мне.

Он подает зеркало, и я смотрю на себя. Дико думать, что в следующий раз не увижу своего обычного цвета волос. С цветом, полагаю, все в порядке, но они такие тонкие – я всегда хотела волосы погуще. Как пышные темные волосы Эми – первое, что я заметила в моей новой сестре, когда меня распределили жить с ними как свежую Зачищенную, всего несколько месяцев назад.

– Подожди минутку. А что, если…

Он крутит кресло в другую сторону и снова смотрит в мои глаза своими фиалковыми. От них трудно отвести взгляд.

– Что?

– Ты можешь сделать их длиннее? И гуще. Возможно… слегка мелировать. Но ничего кричащего, чтобы смотрелись натурально.

Он хлопает в ладоши:

– Считай, что сделано.

Чуть позже мне велят лечь на стол, похожий на кресла в зале ожидания: он подается, меняет форму и охватывает тело. Я испытываю панические позывы к сопротивлению: не так ли было, когда меня делали Зачищенной? Тогда у меня не оставалось выбора – я видела фотографию из файла. Лордеры со своим хирургом украли мои воспоминания и вживили в мозг чип, который убил бы меня в случае удаления «Лево». Здесь не то. Здесь только волосы. И это мой выбор: я не обязана так поступать.

Тихая музыка. Все нечетко и расплывчато, и мои глаза начинают закрываться.

Только волосы… но именно сквозь волосы скользили пальцы Бена, когда он целовал меня.

С тех пор как лордеры забрали его и стерли память, Бен больше не знает, кто я. Но что, если он борется, сопротивляется тому, что лордеры с ним сделали, и начинает вспоминать? Начинает догадываться, почему я – его девушка из сна? Что тогда? Он никогда не найдет меня, если я буду выглядеть иначе.

Я сглатываю, стараюсь выговорить слова, сказать им, чтобы остановились, что я передумала.

Бен…

Лица всплывают, тают и исчезают.

Мы бежим. Бок о бок, в ночи, но длинные ноги Бена касаются земли реже, чем мои. Идет дождь, но нам все равно. Теперь вверх по темному холму; он вырывается вперед; узкая тропинка упирается в скалу, по которой струится вода. Скоро мы промокаем до нитки и покрываемся грязью. Он смеется, забравшись на вершину, и поднимает руки к небу, а дождь хлещет все сильнее.

– Бен! – Я забираюсь к нему, обхватываю руками и тащу под дерево, потом прячусь в его теплые объятия.

Но что-то не так.

– Бен? – Я слегка отстраняюсь, смотрю в знакомые глаза – карие, похожие на горячий шоколад, пронизанные теплыми искорками. Озадаченные. – Что такое?

Он трясет головой, отталкивает меня.

– Я не понимаю.

– Чего?

– Мне казалось, я тебя знаю, но это не так. Или я ошибаюсь?

– Это я! Я… – Мой голос прерывается. Внутри паника, я подбираю имя, не любое, а МОЕ. Действительно, кто я?

Бен качает головой, идет прочь. Бежит по тропинке и исчезает.

Я прислоняюсь к дереву. Что теперь? Бежать за ним, чтобы он снова отверг меня? Или пойти своим путем, в одиночестве?

Небо озаряется вспышкой: яркая молния слепит глаза, выхватывая из тьмы деревья и струи дождя. Не успевает вернуться тьма, как оглушительный удар грома дрожью отдается в моих костях.

Пока какая-то часть меня корчится от боли из-за ухода Бена, мозг выдает: опасно стоять под деревом в такую грозу.

Но кто же я на самом деле? Я не знаю, каким путем идти, пока не найду ответа на этот вопрос.

Глава 2

Несколько дней спустя Ди-Джей в первый раз вручает мне зеркало. Я смотрюсь, потом осторожно касаюсь пальцами. Волосы – мои волосы – даже на ощупь другие, чужие. Я больше не похожа на себя. Конечно, в этом весь смысл затеи. Да, они насыщенно каштановые, но мерцают золотистыми прядками. Они так сильно подчеркивают зелень моих глаз, что я всматриваюсь в них с подозрением, гадая, не поддался ли Ди-Джей искушению улучшить и их, но в итоге решаю, что это все те же глаза, с которыми я родилась. А вот волосы в самом деле другие: шелковистые, густые, достают до середины спины. Повернув голову, я морщусь: волосы настолько тяжелые, что мне больно. Потребуется время, чтобы привыкнуть.

– Некоторое время кожа головы будет очень чувствительной. – Ди-Джей показывает маленькую бутылочку. – Болеутоляющее, не чаще двух раз в день в течение недели. Итак?..

Я отрываю взгляд от зеркала и смотрю вверх, на него.

– Итак?

– Тебе нравится то, что видишь?

Я широко улыбаюсь:

– Нравится.

– Думаю, требуется один последний штрих. – Прикоснувшись к подбородку, Ди-Джей пальцем приподнимает мое лицо и смотрит в глаза. Смотрит достаточно долго, чтобы почувствовать неловкость, будь на его месте кто-то другой, но с ним я ничего подобного не ощущаю. Похоже, он измеряет и оценивает, но что? Кожу, строение костей под нею, ткани? Он рассматривает так долго, что, кажется, способен увидеть отдельные клетки с заключенными в них генами. Кивает сам себе, потом поворачивается к шкафу с множеством выдвижных ящичков, открывает один, затем другой, достает что-то и несет ко мне. Что-то совсем не технологичное.

– Очки? Мне не нужны очки.

– Доверься мне. Надень их, – говорит он. Я подчиняюсь и смотрюсь в зеркало. От удивления перехватывает дыхание, гляжу на доктора и потом снова в зеркало.

Изящная оправа из серебристо-серого металла подходит к моему лицу так, словно сделана для него, но не это заставило меня охнуть. Мои глаза. Линзы совершенно прозрачные, но каким-то образом я изменилась. Глаза больше не зеленые. Скорее серо-голубые. Поворачиваю голову из стороны в сторону, снимаю очки, снова надеваю. Изучаю себя, словно разглядываю незнакомку. Эта темноволосая девушка другая. И выглядит она старше. Никто бы ее не узнал. Не только Бен – я могла бы на улице пройти мимо мамы с Эми, и они не догадались бы.

– Удивительно. Ты удивительный.

– Что ж, согласен. Я такой. – Ди-Джей улыбается. – И эта технология, – он касается очков, – неизвестна в Британии, по крайней мере пока. Поэтому их ношение не вызовет никаких подозрений.

Он вертит мое кресло, и мы снова оказываемся лицом к лицу.

– Итак. Зеленоглазая девушка – блондинка исчезла, вместо нее более навороченная версия, которая сойдет за восемнадцатилетнюю, потому что тебе требуется удостоверение личности и возможность путешествовать, если будет необходимость. Что тебе следует делать дальше? – Я колеблюсь, и он смеется. – Хранить свои секреты. Надеюсь – нет, я уверен, – что наши пути снова пересекутся.

– Спасибо за все.

Он откидывает голову, его глаза взвешивают, оценивают.

– Что такое?

Ди-Джей качает головой:

– Ничего – и все. Тебе пора идти. – Он придерживает дверь. Когда я выхожу, добавляет: – Скажи Эйдену, мне нужно его видеть.

В тот же день, позже, я нахожусь в маленькой комнате, спрятанной в задней части здания. В темной комнатке, где фабрикуются новые личности. Начинаются новые жизни.

– Имя? – вопрошает бесстрастный голос.

Этот момент наступил. Я не Люси, как меня назвали при рождении. И не Рейн – это имя я произвольно взяла сама после того, как Нико и его антиправительственные террористы, «Свободное Королевство», забрали меня и сделали из меня оружие против лордеров. Я не Кайла, как называли меня в больнице после ареста и зачистки в качестве террористки из АПТ.

Я стану, кем захочу.

– Имя? – повторяется вопрос.

Я не одна из них. Я – все они.

– Райли. Райли Кейн, – отвечаю я; одно имя объединяет все остальные.

Вскоре я сжимаю в руке поддельную карточку удостоверения личности. Темноволосая, сероглазая, восемнадцатилетняя, свободная, имеющая возможность путешествовать и жить своей собственной жизнью – Райли Кейн.

Какую жизнь мне выбрать?

Глава 3

Автобус дребезжит по городским улицам, потом по сельской местности: с моим новым удостоверением и новым обличием не надо больше прятаться, и я настояла на самостоятельном путешествии из Лондона. Но кто знает – вдруг будет найдена бомба, заложенная АПТ сегодня в один из лондонских поездов, и вся железнодорожная сеть замрет, пока остальные составы не проверят? Поэтому единственный вариант – автобус. Каждая неровность на дороге отдается болью в моей бедной голове, и я держу руки сцепленными, чтобы не вскидывать их и не поддерживать мои новые, тяжелые волосы.

Узнаю проносящиеся мимо поля, фермы и деревни. Мы подъезжаем к поселку, где я жила с мамой и Эми. Я покинула их в день, когда Нико своей бомбой с дистанционным управлением чуть не убил меня. Я убежала и спряталась у Мака. Да, Мак – друг и один из тех, кому я доверяю, но мы недостаточно долго знакомы, чтобы подвергать его такому риску. Он кузен бойфренда Эми и как-то через Эйдена вовлечен в деятельность ПБВ. Не зная – или делая вид, что не знает о случившемся, о том, что я сделала и почему, – они с Эйденом оказались на месте и предложили помощь. Надежное место, чтобы спрятаться. Шанс начать новую жизнь. Прежняя, с мамой и Эми, едва закончилась, но уже кажется далекой, прошлой жизнью, мелькнувшей и растаявшей.

На встречной полосе появляется длинная черная машина, в задней ее части везут гроб, и движение в обе стороны замедляется до скорости улитки. За катафалком едет черный автомобиль. В нем две пассажирки, держащиеся за руки: одна молодая, с густыми темными волосами и смуглой кожей, другая старше и бледная. Мгновение – и они проехали. Я таращу глаза.

Это были мама и Эми.

Автобус останавливается в конце длинной аллеи недалеко от дома Мака, и я спешу по ней уже пешком. Размышляю в основном о том, что меня поразило: на чьи похороны они ехали? В глубине души шевелится ужас, но какая-то часть сознания отстранена и отмечает, что тяжелый холод в воздухе и в небе обещает снег; но я никогда не видела снега и гадаю, откуда во мне это предчувствие. Наверняка снег случался, когда я была Люси, ребенком, росшим в Озерном крае, но ведь ее воспоминания зачистили.

Еще поворот, и виден дом Мака, одинокое здание в пустом переулке. В этом его преимущество; поверх высоких задних ворот виден кусочек чего-то белого – там стоит машина. Фургон Эйдена?

Меня ждут. Шевелится занавеска, дверь открывается, когда я подхожу. Мак.

– Ух ты. Это действительно ты, Кайла?

– Теперь Райли, – говорю я, вхожу и морщусь, снимая шапку, шарф и бросая их на стул.

Эйден тоже там и смотрит в мое лицо.

– Я говорил, что могу тебя подобрать. С тобой все в порядке?

Я пожимаю плечами и прохожу мимо них к компьютеру, стоящему в зале. Скай, собака Бена, пытается подпрыгнуть и лизнуть в лицо, но я походя шлепаю ее и отталкиваю. Компьютер у Мака нелегальный, правительство его не контролирует. Я собираюсь посмотреть в поисковике местные новости, узнать, на чьи похороны ехали мама и Эми, но что-то заставляет меня сначала зайти на веб-сайт ПБВ.

Люси Коннор, похищенная из своего дома в Кезике в возрасте десяти лет. Не так давно объявлена найденной – я сама нажимала значок на экране, надеясь найти дорогу к тому человеку, которым была много лет назад, кто бы ни объявил меня пропавшей.

Теперь здесь ясно отмечено: «скончалась». Я упираюсь взглядом в экран, не в состоянии постичь значение слова.

Мне на плечо опускается ладонь.

– Для покойницы ты выглядишь неплохо. Мне нравятся твои новые волосы, – говорит Мак.

Я оборачиваюсь; подходит Эйден и останавливается около Мака. Что-то есть в его лице, и я шепчу:

– Ты знал.

Он молчит, и это все объясняет.

– Почему «скончалась»?

– Ты умерла. Официально, – произносит Эйден. – Согласно правительственным сообщениям, ты погибла от взрыва бомбы в отведенном тебе доме. Лордеры доложили о тебе как о погибшей.

– Но тело не обнаружили, лордеров не проведешь. По дороге сюда автобус проезжал мимо похоронного кортежа; мама и Эми ехали за катафалком. Это были мои похороны?

– Мне жаль. Не знал, что сегодня.

– Но ты знал, что, по их мнению, я мертва. – Я рассержена и в то же время озадачена. – Почему лордеры говорят, что я погибла?

– Возможно, не хотят признавать, что не знают, что с тобой случилось? – предположил Мак.

– Не понимаю, для чего лордерам это нужно.

Эйден склоняет голову набок. Он тоже не-уверен: в глазах неопределенность.

– Может, не хотят признавать свой провал, – произносит он. Эйден допускал, что бомбу в наш дом подложили лордеры в отместку за мою помощь Бену в удалении «Лево», а я никогда не разубеждала его. Он ничего не знает об опасной двойной игре, которую я веду, – на лордеров и на Нико с АПТ. Из-за этих секретов меня гложет чувство вины, потому что за помощь я плачу молчанием. Но и он хранит свои тайны.

У меня в глазах стоят слезы.

– Не могу оставить маму и Эми с мыслью о том, что я погибла при взрыве. Не могу.

Эйден садится возле меня и берет за руки.

– Придется. Лучше уж так: их не заставят рассказывать то, чего они не знают.

Я убираю руки.

– Нет. НЕТ. Не могу этого так оставить. Мне не нравилось думать, что они считают меня пропавшей, но это куда хуже! Не могу исчезнуть и оставить их с мыслью, что я погибла.

– Ты не сможешь повидать их. За ними, вероятно, следят на случай контакта с тобой. Это слишком опасно, – говорит Эйден.

– Никто меня больше не узнает.

Эйден качает головой.

– Подумай хорошенько. Тебя ждет другая жизнь в Кезике. Не отбрасывай ее сейчас.

– Но мама…

– Она бы не захотела, чтобы ты рисковала, – возражает он.

И я умолкаю. Знаю, Эйден прав. Если бы я могла отвести ее в сторонку, рассказать всю историю и попросить совета, она сказала бы: оставайся в безопасности. Кожа головы пульсирует, я перебираю локоны пальцами и вздрагиваю, отпуская их, потом поддерживаю волосы ладонями. Кто знал, что от густых волос столько неудобства? Меня так и тянет прилечь, но сейчас нужно во всем разобраться. Почему ПБВ объявил меня «скончавшейся», в то время как лордеры признали погибшей?

– Ты в порядке? – спрашивает Мак.

Пожимаю плечами и одновременно вздрагиваю.

– У меня в сумке есть болеутоляющее, – говорю я, и Мак приносит мне таблетки и стакан воды. Я выпиваю одну.

– Тебе надо отдохнуть, – предлагает Эйден.

– Не сейчас. Сначала ты должен кое-что объяснить мне. Почему на сайте ПБВ вы объявили меня скончавшейся? Лордеры отслеживают сайт, и вы сделали это для них?

Эйден и Мак переглядываются. Отвечает Мак:

– Мы этого не знаем; соединения скрыты и часто меняются. Но мы не можем чрезмерно затруднить доступ, иначе они окажутся бесполезными для тех, кто в них нуждается. Мы допускаем, что лордеры отслеживают наш веб-сайт и, возможно, делают это регулярно.

– А как насчет того случая, когда я сообщила о своем обнаружении? Они узнали?

Эйден качает головой.

– Такое сообщение не появится ни на одном экране; уведомление получит ПБВ. И наконец, как я уже говорил тебе раньше, о каждом особенном случае с пропавшими узнают только вовлеченные в него люди и только тогда, когда это необходимо. Решение об огласке принимается, когда мы считаем, что оно безопасно для всех причастных к данному делу.

Еще раньше я настойчиво расспрашивала Эйдена о том, кому известно, где я нахожусь и куда собираюсь. И я верю, когда он говорит, что все это основывается на принципе необходимого знания; он до сих пор не сообщил мне о том, кто объявил о моем исчезновении. Полагаю, это сделала моя родная мама, хотя он не признается, пока не решит, что у меня появилась необходимость знать. Должно быть, он считает меня параноиком и не понимает, что у всех моих вопросов есть причина. Он не знает об агенте Нико в ПБВ – я заметила одного из шоферов ПБВ в лагере террористов. Мне хотелось быть уверенной, что он не узнает о моем сообщении, что я найдена, и не расскажет Нико. Мне нужно предупредить Эйдена о нем, но как я могу это сделать, не рассказав обо всем остальном?

– А что вообще происходит, когда кто-то находится? – спрашиваю я. – Если это подростки, как я, которых зачистили, им опасно возвращаться в родные места. Это противозаконно.

– Обычно такого не случается, – соглашается Эйден. – Хотя иногда люди встречаются тайно, но живут раздельно.

– Иногда. А что происходит обычно, когда находят человека?

Эйден и Мак смотрят друг на друга. Отвечает Эйден:

– Обычно, когда мы выясняем, что случилось с тем или иным человеком… бывает слишком поздно.

– Хочешь сказать, они уже мертвы. – Он кивает. – Но я особенная. – Как всегда, опять Кайла особенная.

– Но ты официально погибла, – говорит Эйден. – Здесь ты не можешь вернуться к жизни. Выбор у тебя небогатый, но ты уже выбрала. Вернуться под маской другой личности и узнать свое прошлое.

– Выбрала, – вздыхаю я. Это мы уже обсуждали, но я никогда не говорила Эйдену о настоящей причине. Никогда не рассказывала о смерти своего отца, о его последних словах ко мне. «Никогда не забывай, кто ты!» А я забыла. Я должна узнать, кто я, ради него.

– И какое у тебя имя на этот раз? – спрашивает Мак. Я достаю из кармана удостоверение. Протягиваю ему. – Райли Кейн, – читает он. – Немного другое, но мне нравится.

Эйден хмурится.

– По звучанию напоминает Кайлу, не так ли?

– Не очень, – бросаю я. Догадывалась, что он так скажет. Если бы он знал, что в АПТ меня звали Рейн, он был бы по-настоящему недоволен, но теперь меня под этим именем знают немногие выжившие. Только Нико, шепчет внутренний голос. Я заглушаю его; это будет иметь значение, если он где-то наткнется на мое новое имя, а разве подобное может вообще случиться? Я и близко не собираюсь подходить к АПТ. Это имя позволяет мне собрать все части собственного «я»; если откажусь от них, что останется?

Голова кружится. Я позволяю Маку помочь мне подняться, отвести на диван в гостиную и укрыть пледом. Они с Эйденом негромко разговаривают у двери.

Несмотря на настойчивое желание выяснить, кто же я на самом деле, мне страшно. Что предстоит узнать?

– Небогатый выбор? – говорю я, обдумывая недавние слова Эйдена. – А еще какие варианты?

Эйден снова заходит в комнату, опускается возле меня на колени. Мягким движением убирает волосы с моего лица.

– Ты знаешь, Кайла. Можешь рассказать свою историю в ПБВ, стать одним из наших свидетелей.

– И снова убегать.

– Я бы не стал так выражаться. Спрячем тебя в безопасном месте, или можешь совсем уехать, пока мы не соберем доказательства. Пока не будем готовы.

– Изобличить лордеров перед всем миром? Поднять людей на свержение правительства?

– Да.

Он мечтатель: лордеры никогда просто так не уйдут. Если вообще уйдут. Но это хорошая мечта. Я улыбаюсь Эйдену, в ответ он ехидно ухмыляется:

– Под болеутоляющим ты прелестна.

– Заткнись.

– И твои новые волосы роскошны.

– От них больно.

– Примешь еще таблетку?

Я качаю головой.

– Лучше не надо. Эйден, есть вещи, о которых я тебе не рассказывала.

– Знаю. Расскажешь, когда будешь готова.

Глаза у Эйдена теплые, добрые. Если бы он знал все обо мне, все, что я сделала, стал бы он так смотреть? Он слишком доверчив для этого мира. Он должен знать. Я обязана ему сказать.

Вздыхаю:

– Есть одна вещь, которую я должна сказать, готова я или нет.

– Что такое?

– Твой шофер. Тот, который приезжал, когда мы видели Бена, бегающего на треке. Не доверяй ему.

Лицо Эйдена становится серьезным, замкнутым. Он думает.

– Это объясняет некоторые вещи, – говорит он наконец. – Мы с этим разберемся. Любопытно, как тебе удалось узнать?

Как прекрасно было бы рассказать Эйдену все! Не тащить это бремя одной. Но еще до того, как я успеваю сформулировать предложение, он качает головой.

– Нет, не отвечай. Не сейчас, когда ты поглупела от болеутоляющего. Расскажешь мне свои секреты, когда будешь уверена, что хочешь рассказать.

Он начинает подниматься, но мои мысли снова возвращаются к тому, что Эйден говорил раньше.

– Подожди. Что ты имел в виду под словами «совсем уехать»?

– Можешь покинуть страну.

– Могу?

– Знаешь, ПБВ помогает людям исчезнуть, когда становится слишком опасно. Выскользнуть из страны морем. В Соединенную Ирландию или дальше.

Соединенная Ирландия – свободная страна; о ней шепчутся, но в ее реальность не верится. Десятилетия назад она вышла из Соединенного Королевства, и с тех пор официально о ней не упоминается. Будет ли там лучше, чем здесь?

Способна ли я на такое – просто оставить все это? Глаза закрываются. Так много всего, чего не знает Эйден. Вещей, о которых я ему не рассказала. Я убеждала себя: это из-за того, что знание опасно, и ему лучше не знать. Но разве в этом настоящая причина? Неприятный холодок внутри говорит, что дело не только в этом: я не хочу, чтобы он узнал, какие вещи я творила. Не хочу, чтобы смотрел на меня без этого тепла в глазах. У меня так мало друзей, я не могу потерять еще одного.

Начать с того, что по собственной воле или нет, но я действительно состояла в АПТ. Действительно была террористкой. И хотя в конце концов отказалась от них и их методов, как я могу быть свидетелем ПБВ против лордеров? Я – показательный случай того, почему Зачистка является допустимой вещью.

За море…

Зачем и куда? В неизвестность?

Исчезнуть.

Я бреду вверх по тропинке. Все выше и выше, с той скоростью, на которую способны мои короткие ножки. Вскоре улицы и дома исчезают из виду. Все тихо, спокойно. Наконец-то одна.

Волнуюсь, но дорогу помню, хотя раньше самостоятельно здесь не ходила. Дорога в одиночку кажется длинней, и я чувствую облегчение, когда добираюсь до ворот.

Камни обволакивает зловещий туман. Спящие, они громоздятся, наполовину утонув в белом мареве. Вверху светит солнце; макушки гор похожи на сверкающих часовых, вставших вокруг своих спящих детей. Я иду через поле, в туман, и прижимаю ладони к камню. Солнце не может пробиться сквозь пелену; камни холодные и такие огромные вблизи. Но если отступить и посмотреть на горы, камни кажутся маленькими.

Папа называет их Детьми Гор, и я их так называю, хотя из школы знаю, что каменное кольцо было сооружено здесь, в Каслригге, людьми и друидами, а не горами. Тысячи и тысячи лет назад. Я начинаю с края, прикасаюсь к каждому камню и считаю.

Обхожу уже больше половины круга, когда слышится голос:

– Я знал, что найду тебя здесь.

Папа.

Ничего не отвечаю и продолжаю считать камни. У гор столько детей. Только я одна.

Папа подходит ко мне.

– Номер? – спрашивает он.

– Двадцать четыре, – отвечаю я, и он движется по кругу со мной, а я громко считаю на ходу. – Двадцать пять.

– Она на самом деле волнуется.

– Двадцать шесть.

– Боится, что с тобой что-нибудь случится, если пропадешь из виду.

Вздыхаю.

– Двадцать семь.

– Я знаю, с ней бывает трудно.

– Двадцать восемь.

– Но она тебя любит.

– Двадцать девять.

– Не надо было тебе убегать.

– Но ТЫ иногда убегаешь. Тридцать. – Мы останавливаемся. – И она сводит меня с ума.

Папа смеется.

– Скажу тебе по секрету. – Он смотрит по сторонам. – Временами она и меня с ума сводит. Давай отправимся домой и сойдем с ума вместе.

– Сначала закончим?

– Конечно.

Мы продолжаем считать, теперь вместе, во весь голос, пока не доходим до сорока.

– Готово, – заключаю я, и мы идем к воротам. Я оглядываюсь. Туман начинает таять. Дети Камня обрадуются, когда проснутся на солнышке; у них будет с кем поиграть, когда мы уйдем.

Чуть позже я даю обещание больше никогда не убегать. Но, произнося его, скрещиваю пальцы.

Глава 4

Просыпаюсь рано, с затекшими ногами и напуганная тем, что, кажется, не могу пошевелиться. Потом понимаю – это Скай забрался на диван и растянулся на моих ногах: этакое тяжелое золотистое одеяло из ретривера, который не желает подниматься, а скинуть его непросто.

Пробираюсь на кухню приготовить чай и выглядываю в окно. Мир погружен в иней, и рукам не терпится взять карандаш и блокнот: затейливые белые узоры покрывают изгороди и деревья, украшают автомобили и запчасти на заднем дворе Мака, больше похожем на мастерскую, чем на сад. Снега нет, по крайней мере пока, так что я ошиблась. И, что лучше всего, нет белого фургона – значит, Эйден уехал. Это упрощает мой план на сегодня. Потому что я твердо решила, что сделаю.

Нахожу блокнот и устраиваюсь на диване с чаем и со Скаем, намереваясь зарисовать ажурную роспись инея, но вместо него на бумагу просится круг из камней. И маленькая девочка со светлыми волосами – сколько мне тогда было, лет восемь? – прижимающая ладони к камню. Связан ли этот сон с реальным местом? Все внутри меня говорит, что да. Я могу найти его, когда поеду в Кезик; могу коснуться каждого камня и снова пересчитать Детей Гор. Но папа меня там не найдет, теперь нет. Он ушел навсегда.

Папа погиб, пытаясь спасти меня от Нико и АПТ, пять лет назад, но воспоминание свежо: оно было погребено так глубоко и так долго, что когда оно наконец вернулось, то оказалось настолько ярким, словно все случилось только что.

Зачем я возвращаюсь? Папы там не будет. Никого больше из той жизни я вспомнить не могу. Была ли та женщина, от которой я убежала во сне, моей настоящей матерью?

Она тебя любит, сказал папа. Скрестила я пальцы или нет, но обещала, что больше не убегу. Пропала я не по своей воле, но теперь сделала выбор: я должна вернуться.

Но пока я не готова, не могу уехать не попрощавшись. Не в этот раз. Я должна рассказать маме и Эми, что на самом деле случилось.

Когда наконец появляется зевающий, с заспанными глазами Мак, я натягиваю ботинки.

Бровь его ползет вверх.

– Так, дай угадаю: ты собираешься на прогулку со Скаем. Просто короткая вылазка туда и обратно.

– Конечно, так и есть. – При слове «прогулка» Скай колотит хвостом по полу.

– Куда ты собралась?

– Думаю, ты знаешь.

– Эйден выйдет из себя.

– Ты не выйдешь. Потому что знаешь – я должна это сделать.

Он не отводит взгляд.

– Все больше и больше убеждаюсь, что бывают случаи, когда, несмотря на риск, приходится что-то делать. Приходится что-то говорить. Это один из таких случаев?

– Да. Я должна рассказать маме. Она потеряла слишком многих за свою жизнь. – Уж кто, как не Мак, должен меня понять – из-за вины, с которой он живет с тех пор, как шесть лет назад взорвался его школьный автобус. Да, вины за то, что выжил, но еще большей за то, что не рассказал об остальных выживших, таких, как сын мамы, Роберт, который потом исчез и подвергся Зачистке. Исчез без следа. Как ее родители, первый премьер-министр лордеров и его жена: обоих убила бомба террористов. Тогда мама была моложе, чем я теперь. Я не могу оставить ее с мыслью, что и со мной случилось то же самое.

Скай уселся на пол между нами, очевидно, поняв, что прогулка отменяется – по крайней мере со мной.

– Я позже тебя выведу, – обещает Мак, потом снова поворачивается ко мне. – На днях как раз проезжал через вашу деревню.

– Правда?

– Ваш дом все еще необитаем после взрыва. Никто в нем не живет. Где они могут быть?

– Ой, об этом я не подумала. Возможно, они остались у тети Стейси. – В душу закралась тревога. Тетя Стейси с мамой близки, и она кажется нормальной. Но ее брат, бывший ухажер мамы, – лордер. Если Стейси меня увидит, будет ли помалкивать? – Придумала: попытаюсь застать маму на работе. Она говорила, что во время обеда почти каждый день ходит гулять. Я притаюсь неподалеку и увижу, можно ли ее перехватить на выходе или перед возвращением.

– Звучит сомнительно.

– Это лучшее, что у меня есть.

– Хочешь, подвезу?

– Нет. Когда я одна, меньше подозрений. – Последнее не совсем верно, просто это я должна сделать в одиночку. И, несмотря на новые волосы, несмотря на новое удостоверение, поход туда остается рискованным. Если меня на самом деле ищут, удастся ли их одурачить?

– Возьми мой велосипед.

– Ладно. – Я улыбаюсь. – Спасибо.

– Значит, все нормально. Но будь осторожна. И сначала позавтракай.

До маминого перерыва на обед у меня остается время, и что-то заставляет притормозить у кладбища. Слезаю с велосипеда, прислоняю его к крошащейся каменной стене. Голые деревья оделись в иней, надгробные камни стоят призрачно-белые. Прохожу в ворота и шагаю по дорожке, вся в движущемся облаке пара от дыхания на холодном воздухе.

Деревенская церковь здесь маленькая, и самую свежую могилу найти нетрудно. Надгробного камня пока нет, если он вообще тут будет, но земля перекопана – коричневый лоскут на серой, побитой морозом траве, покрытый россыпью цветов.

Похоронили здесь другую неопознанную девушку или гроб был пустой? Может, положили камней для веса, чтобы никто не заметил?

Опускаюсь на колени, снимаю перчатки и неуверенно протягиваю пальцы к замерзшей лилии. Похоже, мороз сохранил ее хрупкую красоту. Нет. От прикосновения лепесток рассыпается.

– Привет. – Я слышу голос, пронзающий тишину, и подпрыгиваю. Голос мне знаком.

Я встаю, поворачиваюсь. Смотрю на нее, не в силах вымолвить ни слова.

– Ты была подругой Кайлы? – спрашивает мама.

– Мы разве не знакомы?

Она сводит брови. Выглядит заметно старше, хотя с нашей последней встречи прошло так мало времени. Глаза уставшие, красные.

– Прости, мы встречались?

Слезы закипают в глазах. Снимаю очки, отвожу свои темные волосы на одну сторону, слегка морщусь, потому что их тяжесть еще причиняет боль.

– Это я, Кайла, – шепчу ей.

Мама бледнеет, трясет головой.

– Мама? – Протягиваю к ней руки, но она вдруг отступает, обводит взглядом церковный двор и дорогу за ним.

– Надень свои очки, – говорит она и, когда я подчиняюсь, берет меня под руку. Тащит вниз по дорожке за церковь, потом из ворот в расположенный рядом лес, шагает быстро. Тропинка вьется, затем расходится, и мы выбираем менее натоптанное ответвление.

Наконец она останавливается. Слегка задыхаясь, поворачивается и смотрит на меня.

– Это действительно ты. С тобой действительно все в порядке.

У меня опять льются слезы, потом и у нее. Она притягивает меня и крепко обнимает. Мы надолго замираем в молчании.

Выплакавшись, она отстраняется.

– Твои волосы? – Мама протягивает руку, чтобы потрогать. – ТСО?

Я киваю.

– Как? Нет, не отвечай! Это… – она колеблется, – это лордеры?

Качаю головой.

– Они не знают, где я. И это не они пытались убить меня, но по какой-то причине объявили, что я погибла. Не понимаю, почему.

– Значит, это была не их бомба. Дэвид говорил, что не их, но… – Она пожимает плечами; нет необходимости заканчивать предложение. Она ему не поверила. Как мама могла верить своему опостылевшему мужу после того, что он нам устроил?

– Нет. Это сделали АПТ.

Она бледнеет.

– Они преследуют тебя?

Я пожимаю плечами.

– Думают, что я предала их лордерам.

– Ты это сделала?

Трясу головой.

– Ненамеренно. Лордеры отследили мою дорогу к ним. – Про остальное я не рассказываю – о том, что пошла против планов Нико. Что отсутствовала на встрече мамы и всей семьи с премьер-министром и Нико не смог взорвать бомбу, которую я, сама того не зная, носила на себе. Что вместо этого отправилась выручать доктора Лизандер, моего врача, которая находилась у Нико в плену. Ту самую, что изобрела Зачистку. Если Нико узнает, что я все еще жива, им овладеет безудержное желание отомстить; для него это станет личным делом.

– Тогда, возможно, оно и хорошо, что лордеры объявили тебя погибшей. Может, в АПТ им поверят. – Она касается моей щеки. – Я так рада, что ты жива, но зря ты пришла сюда. Это слишком опасно. И как тебе в голову взбрело искать меня здесь? Я сама не знала, что загляну. Просто вышла прогуляться, ноги сами принесли.

– Я не угадывала. Думала, ты на работе, собиралась перехватить там. Не могла уехать и оставить тебя с мыслью, что я погибла.

Мама снова крепко обнимает меня.

– У тебя есть надежное укрытие?

– Думаю, да. Попозже постараюсь переслать тебе весточку.

– Не надо. Так безопасней.

– Что насчет Эми? Как она?

– Она потрясена. Но я не могу рассказать ей о тебе. По крайней мере, не сейчас.

Опять плачу. Эми стала моей старшей сестрой с тех пор, как меня после Зачистки распределили в ее семью. Не имеет значения, что я жила у них всего несколько месяцев; Эми никогда сознательно не причиняла мне зла. Но сможет ли она сохранить такую важную тайну?

– И для нее будет лучше, если не узнает, – говорит мама. – Я о ней позабочусь.

– Знаю. Все нормально.

– Звонила доктор Лизандер, прислала цветы. Кажется, по-настоящему горюет о тебе.

Еще одна волна боли. Доктор Лизандер заслуживает того, чтобы знать правду, но безопасного способа сообщить ей обо мне нет.

Мама смотрит долго, словно запоминает мое лицо, потом целует в щеку.

– Я лучше пойду. Выжди немного и тоже уходи. – Еще раз крепко обнимает меня, отворачивается. Чуть ли не бегом удаляется по тропинке.

Прислоняюсь к дереву и обхватываю себя руками.

Как много боли – маминой, Эми, моей. И эта шарада с похоронами. Ради чего? Зачем лордеры делают вид, будто я погибла?

Чуть позже бреду через лес. Дойдя до церкви, выглядываю за ворота, но никого поблизости не замечаю. Сажусь на велосипед и отправляюсь в обратный путь к дому Мака.

Вскоре с неба начинают падать и кружиться вокруг тяжелые белые хлопья снега. Я протягиваю ладонь и ловлю их на лету; они покрывают шапку, волосы, делают их из каштановых белыми. Изменяют всю мою внешность. Снег валит на землю, крутить педали все трудней, и немного погодя я слезаю с велосипеда и веду его рядом.

Добираюсь, наконец, до дома – промокшая и замерзшая. Мак с облегчением встречает меня и усаживает у огня.

Скай возле окна, как приклеенный, следит за хлопьями снега.

– Похоже, обалдел от такой погоды, – говорю я.

– Ничего страшного. Во время грозы дрожит и прячется под кровать. Кстати, о прятках: Эйден звонил, пока тебя не было.

– И?

– Я сказал, что ты пошла гулять.

На лице у Мака все написано.

– Полагаю, он тебе не поверил и выразил недовольство.

– Как ты догадалась? Ладно. Все прошло нормально? Ты рассказала, что собиралась рассказать?

– Да.

– Готова двигаться дальше?

– Можно я сначала согреюсь?

– У тебя есть время до завтрашнего утра. Эйден приедет в девять. Поезда ходят, билеты продаются; вечером изучи на компьютере файл с подробностями твоей новой жизни.

Мне нужно попрощаться еще кое с кем. Поздно вечером, когда Мак уходит спать, я залезаю на кухонный стул и снимаю с холодильника скульптуру совы. Ставлю ее на стол и пробегаю пальцами по клюву и расправленным крыльям. Она собрана из обрезков металла, но с замечательным мастерством: смотришь и ощущаешь ее почти живой. Изготовлена она матерью Бена для меня, по его просьбе и по моему рисунку. Кажется, это было так давно. Теперь она мертва, лордеры убили ее вместе с мужем. Только потому, что задавала слишком много вопросов о случившемся с Беном.

Я скольжу пальцами по спине совы, пока не нащупываю маленький уголок сложенной бумаги. Захватываю его ногтями двух пальцев и вытаскиваю.

Разворачиваю записку, в которой содержатся последние слова Бена ко мне; его последние слова из того времени, когда он еще был моим Беном.

Дорогая Кайла,

Если ты нашла это, значит, все пошло не так.

Извини, что доставил тебе боль.

Но таково было мое решение.

Только мое. И никто другой не виноват.

С любовью, Бен

В то время я не обращала внимания на его слова и считала, что виновна и в желании Бена избавиться от «Лево», и в том, что случилось дальше, – в его приступе, в появлении матери, велевшей мне убегать. Его забрали лордеры, и я не знала, жив он или мертв. Потом люди из ПБВ нашли Бена: лордеры так над ним поработали, что он даже не узнал меня. В тот последний раз, когда мы виделись, я пыталась, на самом деле пыталась, достучаться до него, убедить, что надо сопротивляться лордерам. В какой-то момент я увидела что-то в его глазах, подумала, что он верит мне, понимает. Теперь все, что я могу сделать для Бена, – надеяться.

И еще одна вещь, которую я поняла позже, заключалась в том, что Нико пытался воздействовать через Бена на меня. Но даже с учетом всего этого я еще чувствую свою вину. Если бы не я, Нико не заинтересовался бы Беном, разве не так?

Смотрю на записку в руках. Забрать ее с собой? Чувствую искушение. Но неким образом она принадлежит тому месту, где я ее впервые нашла, где она всегда пряталась. Сворачиваю записку, аккуратно вставляю внутрь совы и возвращаю скульптуру на холодильник Мака. Здесь она сохранится в целости.

Быть может, однажды мы с Беном вернемся за ней. Вместе.

Глава 5

На следующее утро земля покрыта глубоким слоем снега; по переулку не проехать. После звонка Эйдена Мак говорит, что проводит меня до его фургона на главной дороге.

Я задерживаюсь у двери, с неохотой покидая знакомое место ради незнакомого. Здесь я чувствовала себя в безопасности, а там?.. Мак встречается со мной взглядом.

– Ты вернешься.

– Вернусь?

– Ну конечно. Скай будет очень расстроен, если ты снова не приедешь. – Он открывает дверь, Скай вырывается наружу, прыгает с крыльца и тормозит всеми лапами, ошеломленный тем, что снег поднимается почти до его носа.

Выхожу, рукой в перчатке черпаю снег и даю ему понюхать.

– Это снег, – объясняю я. Скатываю снежок и бросаю подальше. Он прыгает следом, ныряя вверх-вниз, вместо того чтобы просто бежать сквозь снежное одеяло, потом смотрит озадаченно, потому что снежок неразличим на белом покрове, в который упал.

Мак смеется и настаивает, что понесет мой маленький мешок с вещами. Мы бредем по переулку по колено в снегу.

– Ну что, Эйден до сих пор сердится? – спрашиваю я.

– На меня.

– О… Прости.

Мак пожимает плечами:

– Он успокоится. Как только увидит, что с тобой все в порядке.

Когда мы добираемся до главной дороги, к счастью, расчищенной, фургон Эйдена уже ждет.

– Спасибо, что терпел меня. Спасибо за все. – Как я теперь буду без укромного уголка у Мака, где можно отсидеться?

Мак обнимает меня, потом открывает дверь фургона и держит Ская, который вслед за мной пытается запрыгнуть в машину. Я машу через стекло, отчаянно моргая, стараюсь держать себя в руках, пока они не скрываются из вида.

Эйден только кивает, когда я здороваюсь, потом переводит все внимание на скользкую дорогу, старается удержать фургон на шоссе. Пока не подъезжаем к железнодорожной станции, в кабине висит молчание, как холод в воздухе морозным зимним утром.

– Извини, Эйден. Но я должна была увидеть маму перед отъездом. Не вини Мака – он не мог остановить меня. Давай не будем прощаться вот так.

Он берет мои ладони в свои. Лицо серьезное, темно-синие глаза смотрят в мои.

– Кайла, пожалуйста, в будущем веди себя осмотрительнее. Не сболтни что-нибудь. Твоя жизнь и жизни других людей зависят от того, схватят тебя или нет.

– Не сболтни что-нибудь, например, свое прежнее имя?

– Именно.

– Как ты сейчас? Я теперь Райли, забыл?

По его лицу пробегает слабая улыбка. Он лезет в папку, протягивает мне пластиковую карточку.

– Вот твой билет на поезд. Не потеряй.

Я закатываю глаза, сую билет в карман.

– Постараюсь не потерять.

– Удостоверение личности с собой?

Сверлю его взглядом, но он не реагирует. Вздыхаю, вытаскиваю и протягиваю ему мое новое удостоверение, чтобы посмотрел, потом прячу обратно.

– В точности запомнила свою легенду с файла, который я переслал? Расскажи.

– Меня зовут Райли Кейн. Мне восемнадцать, родилась 17 сентября 2036 года. Я из Челмсфорда, единственный ребенок в семье. Родители – школьные учителя. Еду в Кезик, остановлюсь в заведении для девушек, не достигших двадцати одного года, «Уотерфолл-Хаус», у озера Деруэнтуотер. Я зарегистрирована в КОС – Камберлендской образовательной системе. Что бы это ни значило. Кстати, я на самом деле должна так поступить?

– Ты не можешь просто приехать; ты должна находиться там по какой-то причине. – Теперь он улыбается по-настоящему, и скованность внутри меня ослабевает. – Я позаботился насчет работы в пансионате, вероятнее всего, посудомойкой; у нас есть контакт в тамошнем заведении. Так что могло быть и хуже.

– Спасибо. Но ты не сказал мне одну очень важную вещь.

– Какую?

– Как я узнаю, кто сообщил о моей пропаже?

Он кривит губы:

– Я тебе уже говорил: каждый знает то, что ему необходимо.

Возмущенно смотрю на него:

– Кому это знание необходимо больше, чем мне сейчас? Ты скажешь или нет?

– Мне можно оставить это в качестве сюрприза?

Я не отвожу пристального взгляда.

– Просто шучу. Найти твою мать, Стеллу Коннор, будет нетрудно. Она руководит «Уотерфолл-Хаусом». Знает, что ты едешь, знает, что ты ее дочь.

Моя мать. Моя настоящая родная мать, та, что дала мне жизнь, а не из назначенной лордерами семьи. Именно она сообщила о моей пропаже – как я и думала. Моя мать… Которой я даже не помню.

Эйден сжал мою ладонь, словно прочитал мысли, из-за которых я потеряла дар речи.

– Иди и не смотри так, словно тебя волнуют охранники, иначе на тебя обратят особое внимание. Просто плыви через ворота, будто тебя ничто на свете не касается.

– Ладно, – умудряюсь выговорить я. Но продолжаю сидеть в фургоне, а Эйден все так же сжимает мою руку

– Кайла, я хотел сказать Райли, позаботься о себе. Ты знаешь, что делать, если потребуется помощь, если что-то пойдет не так?

Я киваю. В файле Эйдена упоминалась доска объявлений некоего сообщества, на которой я могу оставить закодированное сообщение для его контакта.

– Надеюсь, у тебя все получится. Желаю найти то, что ты ищешь. А если нет… – Он замолкает. – Как бы то ни было, тебе лучше идти. – Но не отпускает мою руку, и во взгляде столько невысказанного сильного чувства, что я не могу отвести глаз. Медленно текут мгновения, наконец он отпускает меня.

С сумкой в руке я выбираюсь из фургона, закрываю дверь, оборачиваюсь и поднимаю руку в прощальном жесте; теперь ладонь пустая и холодная. Слова застряли в горле, перехваченном от эмоций. Еще один друг, которого я, возможно, никогда не увижу. Смотрю на него через стекло, запоминая облик: как он склоняет голову на сторону, пристально глядя на меня, вот как сейчас, огненный блеск его рыжих волос на утреннем солнце. Эйден сделал так много для меня, а я только создавала проблемы и доставляла беспокойство. Ни одну из проблем невозможно было решить с легкостью, а я не сумела даже внятно поблагодарить его.

Но он словно видит, что творится у меня внутри, и кивает головой. Все нормально. Иди, говорит он одними губами.

Я поворачиваюсь, расправляю плечи и шагаю прочь от фургона, ко входу на станцию. Когда подхожу, барьер открывается: в файле Эйдена говорилось, что детекторы повсюду проверяют соответствие билетов удостоверению личности и срабатывают автоматически; они же сканируют на наличие оружия. Охранник в будке смотрит в мою сторону, потом опять на свои мониторы безопасности. Прохожу. Под ногами светится стрелка, реагируя на код билета, и показывает направление движения. Иду от барьера к указанному лифту и все еще думаю о том, что мне нужно было сказать…

Ди-Джей! С этими псевдопохоронами, выбившими меня из колеи, потом с недовольством Эйдена моим свиданием с мамой я совсем забыла о просьбе врача по ТСО. Он хотел увидеться с Эйденом. Я поворачиваюсь и смотрю сквозь стеклянные двери, но фургон Эйдена уже пропал из вида.

Слишком поздно. Надеюсь, это было не очень важно.

Глава 6

Лифт быстро падает и открывается на подземной платформе. Поезд уже здесь; опять под ногами стрелка реагирует на мой билет и указывает в сторону правого вагона, затем на мое место. Вокруг двигаются остальные пассажиры, следуя своим стрелкам.

Ездила ли я раньше на поездах? Если и ездила, не помню.

Кладу сумку на верхнюю полку, потом, мгновение подумав, снимаю, достаю удостоверение личности, засовываю в карман и заталкиваю сумку на место. Нельзя терять удостоверение. В отличие от остальных людей мне будет крайне трудно получить новое.

Поезд едва заполнен наполовину; возле меня никто не садится. Мое место возле окна, и, когда через несколько секунд состав трогается, по стеклу бегут слайды: восхитительные виды сельской местности, ледники Антарктики, жаркие джунгли. Они мелькают, сменяя друг друга под щелчки переключателя, и я не могу оторваться, стараясь разглядеть все. Радуюсь, что Эйден предупредил меня об этом, иначе я испугалась бы и растерялась. Немного погодя замечаю, что почти никто не смотрит на окна, и выключаю свое. Вместо этого начинаю разглядывать пассажиров.

Молодых, таких как я, в джинсах, совсем немного – может, студенты или учащиеся, – остальные похожи на людей деловых. И мужчины, и женщины в костюмах, как у моего приемного отца, когда он ездил якобы устанавливать и обслуживать компьютеры правительственной системы. Хотя кто знает, как он на самом деле служил лордерам? Разъезжал по всей стране – по крайней мере, так рассказывал. Эта тревожная мысль заставляет меня рассматривать каждого пассажира, чтобы убедиться, что его среди них нет. Иногда он ездил на машине, а для коротких поездок, например в Лондон, пользовался автобусами. Дальние путешествия на автомобильном транспорте теперь запрещены: все должны пользоваться высокоскоростными, экологически чистыми поездами.

Минуты складываются в час; поезд несколько раз останавливается на подземных станциях. На одной в вагон входит заметно встревоженная мамаша с мальчиком лет четырех; она крепко сжимает ладошку малыша в своей руке. Садятся в нескольких рядах впереди меня. Вскоре над спинкой сиденья появляется мальчишечья голова; темные глаза рассматривают меня. Я улыбаюсь, и голова ныряет вниз. Через несколько секунд снова выскакивает, хихикая и щербато улыбаясь, пока мать не заставляет ребенка сесть на место. Он сворачивается у нее на коленях, мать обнимает сына.

Ребенок в объятиях матери. С моей мамой и со мной было так же? Я смаргиваю слезу, смотрю на экран окна, такой же пустой и мертвый, как моя память о ней. Закрываю глаза. Может, когда мы увидимся, все вернется, я стану такой же, как в десять лет. Может, мы бросимся друг к другу, она обнимет меня, и я окажусь дома. И узнаю, кем была, кто я такая.

А может, и не узнаю.

Внутри поднимается паника, всплывает мысль, что нужно бежать. Что незнание, может быть, лучше, чем знание; что все переменится, а перемены не всегда к лучшему. Раньше мне отчаянно хотелось узнать, кто я, откуда взялась, почему стала Зачищенной. Узнала правду о Нико, антиправительственных террористах и их планах, и это не принесло мне ничего хорошего, разве не так?

Мимоходом отмечаю, что, пока я размышляла, поезд остановился. Стоиˊт гораздо дольше, чем на других станциях. Открываю глаза; двери все еще закрыты. Мы не на станции?

Смотрю на других пассажиров и замечаю, что тревога в вагоне нарастает. Что происходит? Женщина с мальчиком встает со своего места, они идут к двери, соединяющей наш вагон с соседним, расположенным впереди состава. Я видела, как через нее входили и выходили люди, возвращаясь с дымящимися чашками в руках. Но сейчас двери не открываются. Они возвращаются на свое место.

Через несколько секунд дверь открывается, и тревога сменяется ужасом. Лордеры. Двое, с холодными, как сталь, мертвыми глазами. В черной форменной одежде, в жилетах. У одного в руке оружие, у другого – маленькое электронное устройство. С ними поездной охранник, с капельками пота на лбу.

– Приготовьте билеты и удостоверения, – командует охранник не совсем твердым голосом. Начинается шевеление, пассажиры достают карточки из сумок и карманов. Дрожащими пальцами достаю свои. Держи себя в руках. В информации от Эйдена говорилось, что проверка билетов и удостоверений – обычное дело. Что с моими документами все пройдет прекрасно, если не терять спокойствия. Но он не предупреждал об участии в проверках лордеров.

Вооруженный лордер остается у двери, второй следует за охранником. Они подходят к первому пассажиру, охранник сканирует его билет и удостоверение. Потом лордер поднимает свое устройство и приказывает пассажиру смотреть в него, пока не раздастся звуковой сигнал, сначала одним глазом, потом другим.

Портативный сканер сетчатки?

Это не обычная проверка. Обволакивающий страх перерастает в панику. Для сканирования придется снять очки; они увидят, что я прячу цвет глаз. Если бы я позволила Ди-Джею навсегда изменить его! Капризное желание сохранить глаза зелеными может погубить меня. Попробую снять очки до того, как они подойдут, и буду надеяться, что не заметят. Снова паникую: вдруг моя сетчатка выдаст код не того имени, назовет погибшую девушку, Кайлу Дэвис? Нас ведь не сканировали в школе. И в больнице. Я оглядываюсь, но у задней двери тоже стоят лордеры. Блокируют выход.

Бежать некуда. Я в ловушке. Для Зачищенной попытка узнать свое прошлое является преступлением. Не говоря уже о ТСО и поездке под вымышленным именем. И это все, чего я достигла после стольких испытаний? До Кезика, должно быть, всего несколько минут езды. Вызовет ли мое поддельное удостоверение тревожный звонок? Неужели они ищут меня?

Они приближаются. Переходят от ряда к ряду. Охранник проверяет каждый билет, каждое удостоверение; лордер манипулирует со сканером.

Что-то ударяется о мои ноги, и я чуть не вскрикиваю. Смотрю вниз – маленький мальчик. Ползет под сиденьями. Проверяющие дошли до его матери. У нее смертельно бледное лицо, скорее серое; трясущимися руками протягивает удостоверение и билет. Охранник сканирует их – все в порядке. Но лордер кривит губы в удовлетворенной улыбке: он знает. Он уверен, что нашел то, что искал. И это не я. Поднимает свой сканер к ее глазу. Устройство не бибикает, а гудит. Улыбка лордера становится шире.

Он кладет ладонь на ее плечо и поднимает женщину с сиденья. Толкает в проход.

– Шагай! – гаркает он. Они идут к передней двери вагона. Сзади слышится слабый крик. Я не смею повернуться, но мать глядит назад, у нее искажается лицо. Мгновение спустя один из лордеров тащит мимо меня добравшегося до задней двери мальчишку.

Они исчезают в дверях соседнего вагона. Никто не говорит ни слова, никто ни на кого не смотрит. Я испытываю ужас и одновременно облегчение. Они приходили не за мной. Не в этот раз. Но если бы я сидела перед ней и они просканировали мне сетчатку… Меня бросает в дрожь.

А потом мне становится стыдно. Что теперь будет с ними? Я никогда не узнаю, совершила ли она нечто настолько плохое, что лордеры получили разрешение на ее арест таким вот образом, и что станет с ней и ее сыном. А если бы все в этом вагоне дружно сказали: нет, вы не можете их забрать. Смогли бы мы остановить лордеров?

Возможно, ответ такой: да, на несколько минут. Но на следующей станции они получили бы подкрепление; нас всех арестовали бы и увезли. И нас ожидала бы та же судьба, что и несчастную мать. Это достаточная причина, чтобы помалкивать?

Что, если каждый человек в нашей стране вместе со всеми разом скажет нет? Эйден уверен: люди так и сделают, когда узнают, что на самом деле происходит. Лордеры не могут арестовать всех и каждого.

Глава 7

Из тусклого станционного лифта выхожу на ослепительное солнце. Солнце Кезика. Морозно, свежо; воздух настолько холодный, что, вдохнув, чуть не закашливаюсь. На земле сегодня снега нет, а что вверху? Покрытые снегом пики гор. Заднюю часть шеи и спину покалывает, но не от холода. Просто физическая реакция на это место, его воздух. Я останавливаюсь как вкопанная, глазею на горы, пока шепот разума не возвращает меня на землю. Не привлекай внимания. Отрываю взгляд от гор и осматриваюсь.

Вышедшие пассажиры – их немного – теперь поспешно расходятся. Возле станции припаркован фургон лордеров, он перекрывает подход к одному из лифтов: наверное, они забирают новых заключенных с поезда. Иду прочь от возможных любопытных глаз. Поправляю сумку на плече, нахожу указатель к центру города – Эйден сообщил, где он находится, – и следую в нужном направлении. В памяти никаких следов узнавания – ни станции, ни того, куда от нее идти. Оглядываюсь и над большой аркой, под которой расположены лифты и билетные кассы, вижу цифры: 2050. Когда я жила здесь, этой станции еще не было. Она новая.

Через десять минут добираюсь до центра города, и покалывающее ощущение любопытства, узнавания и неузнавания этого места возвращается. Вот заполненная прохожими пешеходная зона, тянущаяся до старинного здания Дискуссионного зала с информационным табло. Под ногами крошатся камни мостовой; у меня смутное чувство, что они меньше, чем им следует быть. Потому что теперь я выросла?

Трясу головой. Разыгралось воображение? Никаких определенных воспоминаний нет, только тени, которые тают, если на них посмотреть. Возможно, просто страстное желание узнать это место.

По прибытии в Кезик мне следует явиться в «Уотерфолл-Хаус». К моей матери. Я сглатываю; слово звучит совсем неправильно. Заведение расположено на берегу Деруэнтуотер, почти на другой стороне озера, если смотреть из Кезика. Вспоминаю карты и маршруты: пешком примерно три мили. Можно на катере через озеро. Или автобусом по шоссе.

Пешком дольше всего. Значит, пешком. Дороги, а потом тропинки выводят из центра города, мимо разрушенного театра, сбегают вниз к озеру; тропки плутают по лесу с видами на водную гладь, некоторые резко обрываются у воды. По берегам темно-синее озеро окаймлено серебристым льдом; земля под ногами как камень – затвердела на морозе. По тропинкам в разных направлениях бегают люди, некоторые с собаками; лица окутаны клубами белого пара. По мере удаления от Кезика их становится все меньше. Вскоре я остаюсь одна.

Ноги движутся все медленнее и медленнее. В голове полное сумасшествие. Хочется и смеяться, и плакать одновременно. Хочется по пути коснуться каждого дерева, каждого утеса. Хочется узнать их, вобрать в себя, чтобы они усилили шепот памяти. Голова словно набита пушистой ватой; я полна стремления вспомнить, как жила здесь раньше, но ничего определенного не выходит. Может, это неистовое желание заставляет меня испытывать такие чувства, заставляет снова и снова проходить по одним и тем же местам, чтобы вызвать воспоминания, если не из прошлого, так из настоящего.

Качаю головой. Эйден сказал, она знает, что я еду. Будет волноваться, не случилось ли что со мной… снова. Ускоряю шаг. Что значит эта встреча для нее? Для моей матери? Про себя я повторяю и повторяю эти слова, пробую их, но они все еще кажутся неправильными, звучат не так. Я ее дочь – это тоже звучит неестественно. Пропала я, когда мне было десять. Семь лет назад. Как пережить такое? Потом, через несколько лет после моего исчезновения, погиб, пытаясь выручить меня, ее муж. Моя вина. У нее есть право так думать.

Мысли теснятся в голове, я шагаю то быстрее, то медленнее, то снова быстрее – и так до самого конца пути. Когда, наконец, вижу в отдалении здание, ноги совсем останавливаются. Из файла Эйдена мне известно, что раньше здесь размещался отель «Лодор-Фоллс». Теперь – «Пансионат для девушек Уотерфолл-Хаус». Экстерьер здания, отделанный серым сланцем Озерного края, сочетается с видом на озеро и поднимающимся за ним лесом, на горизонте – покрытые снегом горы. Издалека здание кажется теплым, слегка размытым, как призрачный замок, хотя мне известно, что большая часть его была разрушена во время мятежей несколько десятилетий назад и затем восстановлена с использованием в основном бетона, а не сланца. Иду дальше. Чем ближе подхожу к зданию, тем строже оно выглядит.

Наконец оказываюсь у двери и в нерешительности останавливаюсь. Вот оно. Узнает ли она меня? Узнаю ли я ее? Во мне борются нетерпение и страх, но побеждает осторожность. Как сообщил Эйден, здесь проживает множество девушек. Ни одна из них не должна знать, кто мы друг другу.

Постучать? Просто зайти?

Словно в ответ на вопрос дверь открывается, выходит девушка. Кивает и уходит. Успеваю войти до того, как дверь закроется.

В вестибюле еще несколько девушек. Двое сидят в креслах и болтают. У большого бюро стоит женщина. Она высокая, длинные светлые волосы зачесаны назад, сквозь прическу проглядывают темные корни, худощавая, ей около сорока. Опрятно, очень опрятно одета. Даже пуговицы сверкают. Она? В ней ничего знакомого. Подхожу к бюро.

– Слушаю, – говорит она.

– Гм, здравствуйте. Я Райли Кейн. Кажется, должна остановиться здесь.

– Ты опоздала. Я уже собиралась посылать кого-нибудь из девочек на поиски, вдруг ты заблудилась в лесу. – Это она, моя мать? Губы поджаты, речь спокойная, внятная, но глаза жадно и в то же время смущенно осматривают меня. Она ожидала, что я блондинка с зелеными глазами. Не знает про ТСО?

Стоя спиной к девушкам, снимаю очки, будто собираюсь протереть глаза. Зеленые глаза ее слегка расширяются. Я снова надеваю очки.

– Удостоверение? – спрашивает она, и я достаю карточку. Слегка дрожащими руками она сканирует ее на ноутбуке. – Ты действительно остаешься у нас, Райли. Я – Стелла Коннор. Можешь звать меня Стелла.

Я снова смотрю на нее. Стелла Коннор – мать Люси Коннор. Но ни она сама, ни ее имя мне ничего не говорят, и внутри шевелится горькое разочарование – память пуста.

– Боюсь, ты пропустила обед. Чай здесь в четыре, в зимнем саду, ужин в семь в холле. Вот список правил. – Она подает мне целую стопку скрепленных листов, при этом касаясь моей руки. – Поговорим вечером, – добавляет она таким тихим шепотом, что мне приходится гадать – слышала я или мне показалось.

– Мэдисон! – Она зовет одну из девушек, та поднимает голову. – Пожалуйста, покажи Райли ее комнату. В башне.

Девушка выпрыгивает из кресла: хорошенькая, с темными кудрявыми волосами, немного выше меня, с озорным блеском в глазах. Подходит к нам.

– Конечно, миссис Си.

Стелла хмурится. Ей не нравится обращение «миссис Си».

– Сюда! – приглашает Мэдисон театральным жестом. Я выхожу за ней в дверь, иду через коридор к лестнице. Моя провожатая оглядывается. – Отведите ее в башню! – гримасничает она, повелительно указывая пальцем на ступеньки; Мэдисон так похоже копирует голос Стеллы, что невольно вызывает смех.

На верхней площадке Мэдисон распахивает дверь.

– Не могу поверить, что она пустила тебя в башню. Здесь всегда пусто. За последний год заселила одну девочку, и только потому, что часть комнат затопило и остальные оказались переполнены, а как только место освободилось, перевела ее отсюда.

– Сколько нас здесь? – Я прохожу в комнату и ставлю сумку на кровать.

– Сейчас не так уж много. Кажется, вместе с тобой будет семнадцать. Из Уотерфолла все стараются сбежать, как из дурдома, если только находят другое место.

– Почему «дурдома»?

– Ты встретила Королеву Дурдома внизу, разве не заметила? Погоди, еще не читала список правил. – Она забирает у меня стопку листов, потрясает ею и кладет на стол возле кровати. – Нарушение любого правила карается наказанием, – произносит она голосом Стеллы, и я сдерживаю ухмылку: ведь она смеется над моей матерью. – Да еще ее семейка. – Она закатывает глаза.

Семья? У меня другая семья?

– И что? Кто они? – Я стараюсь казаться равнодушной.

– Ее мать – ИКН всей Англии. Она не из тех, с кем хочется остаться в одной комнате. К счастью, приезжает очень редко.

ИКН? Я потрясенно смотрю на нее. У меня есть бабушка. И моя бабушка не просто лордер, а Инспектор по контролю над несовершеннолетними, и мало того, всей Англии. У меня отвисает челюсть.

Мэдисон, кажется, не замечает.

– А тебя в Кезик что привело?

– Поступаю на учебу.

– КОС? Начинаешь завтра?

Я киваю. В схеме Эйдена указана именно эта система образования, и я специально приехала так, чтобы успеть к первому дню занятий.

– Где ты работаешь?

– В «Кафе у Коры». Сегодня у меня выходной. Не могу дождаться следующего лета, когда мне стукнет двадцать один и я смогу убраться отсюда. Попала в это сказочное место с тремя другими девочками, когда два года назад приняли тот глупейший закон о молодежи, – пришлось подчиниться.

Я непонимающе смотрю на нее.

– Ты что, не знаешь даже, почему останавливаешься здесь? Принятый ИКН Молодежный закон 29(б). – Мэдисон принимает стойку «смирно». – «Молодым людям, не достигшим двадцати одного года, надлежит проживать либо в семьях, либо под надзором в разрешенных, приспособленных для этого заведениях», – декламирует она гнусавым голосом, потом изображает самоубийство через повешение. – Они думают, что мы можем что-нибудь натворить? Непохоже, что в Кезике это удастся, даже если нас не запирать здесь.

Мэдисон открывает дверь и показывает ванную комнату.

– Может, ты и в одиночестве в башне, но, по крайней мере, тебе не придется делиться с кем-то ванной. Обрати внимание на правило девять: не более пяти минут в душе. Если превысишь лимит, она выключит горячую воду во всем здании на весь день. Не представляю, как у нее это получается. Еще она практикует внезапные обходы: бродит по ночам по коридорам в самое неожиданное время, чтобы убедиться, что мы не нарушаем правила шесть и одиннадцать.

– Благодарю. – Я улыбаюсь и смотрю на нее. Уходи, пожалуйста. Мне нужно немного побыть одной.

Должно быть, она понимает выражение моего лица.

– Хочешь, чтобы я ушла, правильно?

– Ну…

– Не переживай. Увидимся внизу за чаем, в четыре. Не опаздывай: правило номер два.

Оставшись, наконец, в одиночестве, обхожу комнату: двуспальная кровать, пустой шкаф, стол и стул. В другом конце комнаты еще шкафы – запертые. Много свободного места; комната просторная. Может, это была комната Люси – моя комната – и поэтому Стелла держала ее пустой? Пожимаю плечами. Понятия не имею. Ничто здесь не кажется знакомым. Раздвигаю занавески. Окна во всю стену; с одной стороны озеро, с другой лес. Роскошный вид, и я закрываю глаза, стараясь вообразить эту комнату и себя в ней, маленькую, выглядывающую вместе с папой в окно. Не получается.

От двери доносится странный звук – кто-то скребется. Из щели внизу появляется серая лапка. Я открываю дверь.

На меня снизу вверх смотрит, потом проскальзывает в комнату серая кошка. С разбегу прыгает на кровать и изящно садится, принимается вылизывать лапку, не сводя с меня зеленых глаз.

Серый котенок Люси, подарок на ее десятый день рождения – одно из очень немногих воспоминаний из той жизни, когда я еще не прошла Зачистку. Это… та самая кошка?

Я подхожу к кровати, сажусь с другого края, закинув нога на ногу.

– Это ты? – шепчу я. Кошка шествует по постели, обходит меня со всех сторон, словно тщательно проверяет. Протягиваю ладонь, и она трется мордочкой о мою руку. Вскоре мне удается заманить ее к себе на колени; поглаживаю, и она сворачивается клубком и мурлычет.

Список правил лежит рядом, где оставила Мэдисон; я дотягиваюсь до него и читаю на первой странице: Правило один: Не обижать Паунс (кошку).

– Паунс! – зову я, и она смотрит на меня вертикальными зрачками глаз, потом вытягивается, обхватывает лапами голову, словно говоря: успокойся, разве не видишь – я сплю? Паунс… такое имя котенку вполне могла дать десятилетняя девочка.

Что ж, Стелла, может быть, слегка чудаковата, но, учитывая, какое правило она внесла под номером один, мы с ней, похоже, все-таки поладим.

Глава 8

Спускаюсь к чаю ровно без одной минуты четыре; в животе урчит. Здесь Мэдисон и девушка, с которой я ее видела раньше, и две других; Стеллы еще нет, а остальные, как мне сообщают, работают в разных местах в окрестностях Кезика. Рядом с чайником блюдо с теплыми пирожками с джемом, которые мы с удовольствием расхватываем. Мэдисон говорит, что обычно к чаю они получают сухие бисквиты, и я думаю: неужели это специально для меня?

Потом мне устраивают короткую экскурсию по заведению. Показывают телевизионную комнату с диванами и каминами, библиотеку и обеденный зал с длинным столом, уже накрытым к ужину.

Возвращаюсь в свою комнату – разбирать вещи. Когда в семь часов собираемся на ужин, Мэдисон тянет меня на стул возле себя. Вскоре заняты все места, кроме двух. Меня окружает целое море доброжелательных, любопытных взглядов, девушки называют свои имена – слишком много, чтобы запомнить сразу. И место кажется таким… добрым. Уютным. Не похожим на дом, из которого хочется сбежать.

Едва часы отсчитывают семь ударов, входит Стелла, и болтовня прекращается. Она занимает пустующее место во главе стола. Смотрит на второй незанятый стул и хмурится.

– Кто-нибудь знает, где Элли? – В ответ негромкое «нет».

– Может, не голодна. Может, приболела. Может, нашла занятие получше, – говорит Мэдисон, и в зале наступает молчание.

Стелла недовольна.

– Значит, должна была предупредить. Кто-нибудь, пожалуйста, проверьте ее комнату.

Одна из девушек уходит и возвращается через несколько секунд.

– Она у себя в комнате. Уснула, – сообщает она, и мне интересно: почему Элли не пришла вместе с ней?

Напряжение на лице Стеллы спадает, и постепенно все расслабляются. Порционные тарелки передаются по кругу. Я радуюсь, что сижу достаточно далеко от Стеллы и мне не надо разговаривать с нею на виду у всех, но время от времени не выдерживаю и посматриваю на нее, встречаю взгляд и тут же отвожу глаза в сторону. Это так противоестественно: первый ужин за семь лет с моей настоящей, родной матерью, а мы едим порознь и даже не разговариваем. Одна половинка меня порывается вскочить и сказать: хватит уже! Но другая довольна, что мы прикидываемся чужими и я могу наблюдать.

Ужин закончен; все, за исключением двух дежурных, собирающих посуду, начинают расходиться и разбредаются по двое-трое; некоторые идут смотреть телевизор, другие еще куда-то, а я стою в нерешительности. Может, Стелла имела в виду, что мы поговорим сейчас? Но Мэдисон берет меня под руку и тянет с собой; за нами через холл к лестнице следуют еще несколько девушек. Мы стучим в дверь.

– Входите, – доносится голос изнутри. – Вы принесли что-нибудь? – спрашивает девушка, которую мне представляют как Элли. – Я есть хочу!

Мэдисон и остальные достают роллы и другие кусочки, украденные со стола.

– Не понимаю, почему ты не пришла и не поела вместе с нами? – спрашиваю я. – Какой смысл посылать кого-то к тебе, а потом оставлять здесь?

Мэдисон закатывает глаза:

– Ты не можешь поужинать, если опоздала. Согласно правилу номер три Дурдома.

– Не надо так злиться. Она нормальная, – просит Элли, и мне приятно слышать, что кто-то заступается за Стеллу. Но, кажется, такая точка зрения непопулярна.

– Нелепо заставлять нас отчитываться за каждую секунду дня. Мы не дети, – говорит одна из девушек.

– Но ты же знаешь, почему, – возражает Элли, и я понимаю, что подобные разговоры велись и раньше.

Мэдисон сердится:

– Знаем, но сколько лет назад это было? Не пора ли все оставить в прошлом?

– Оставить что? – спрашиваю я. Неприятное ощущение подсказывает, что сама уже знаю, но я к нему не прислушиваюсь. Я спрашиваю, потому что в такой ситуации это нормально, а может, и в самом деле хочу услышать ответ. Услышать от кого-то рассказ о событии, которое считаю правдой, но сама не помню.

– Такие вещи нельзя оставить в прошлом, – качая головой, говорит Элли Мэдисон, потом поворачивается ко мне: – У нее пропала дочь. Никто не знает, что с ней случилось. Думаю, Стелла боится, что такое может произойти с любой из нас, только поэтому она следит за всеми нами.

Поздно вечером слышится легкий стук в мою дверь. Я сажусь, сердце колотится.

В рамке света, падающего из холла, стоит Стелла.

Теперь она выглядит иначе: волосы свободны, тело облегает длинный фланелевый халат, движения мягче и нерешительнее. Мимо нее проскальзывает Паунс, несется через комнату и прыгает ко мне на постель.

Стелла подтягивает к кровати стул, садится. Сжимает мою ладонь так сильно, что становится больно.

– Люси? Это действительно ты? – шепчет она. Протягивает вторую дрожащую руку к моим волосам. – Что стало с твоими прекрасными волосами?

– Они изменились навсегда – ТСО.

– Полагаю, их можно перекрасить.

– Нет. Я стараюсь остаться неузнанной.

– О, конечно. – Она вздыхает. – Я всегда могу перестать красить свои.

– Зачем? Разве мы должны быть похожи?

Она вздрагивает, убирает руку от моих волос.

– Необязательно. Просто я не узнала тебя, когда ты вошла. Не узнала собственную дочь. И ты меня не узнала, ведь так?

Я колеблюсь, качаю головой. Вижу, что ей больно.

– Прости. Ты же знаешь, что мне стерли память.

Стелла кивает.

– Кто тебе сообщил?

Смотрит в сторону:

– Не знаю. Кто бы это ни был, они сказали, что ты, наконец, возвращаешься домой.

Кто-то из ПБВ?

– Расскажи мне свою историю, Люси. Расскажи мне все, что можешь, о том, где ты была эти семь лет.

На мгновение замираю. Я пришла сюда, чтобы узнать о моем потерянном прошлом, о здешней моей жизни; конечно, она хочет того же взамен, хочет узнать о той части моей жизни, которую за эти годы пропустила. Честный обмен? Но о том, что было в моей жизни за последние годы, я по большей части предпочитаю вслух не говорить. Некоторых демонов лучше всего держать взаперти, упрятав подальше.

– Люси?

– Не могла бы ты не называть меня Люси? Просто потому, что это опасно. Никто не должен знать, кто я на самом деле.

– Сейчас нас никто не слышит.

– Но ты можешь оговориться, когда вокруг будут другие люди.

Стелла слабо улыбается.

– Я постараюсь, Лю… – виновато вздрагивает. – Райли. А ты как будешь меня называть? – У нее молящие глаза, и я знаю, что она хочет услышать, но я не могу заставить себя сказать это.

– Я стану называть тебя так же, как и все остальные девочки, и по той же причине – Стелла.

Она мрачнеет, вздыхает.

– Ну, ладно. Расскажи мне про свою жизнь, Райли.

Смотрю на нее. Рассказать ей все, независимо от того, хочется мне или нет? Насколько опасно такое знание?

– Я не знаю всего. Большая часть моих воспоминаний пропала.

– Тогда расскажи, что знаешь.

– Думаю, меня украли, когда мне было десять. Долгое время не могла понять, зачем.

Она кривит губы:

– Антиправительственные террористы.

Я удивлена. Она знает или догадывается?

– Да. Это были они. У них родился план – разделить мою личность. Так, чтобы во время Зачистки часть памяти уцелела.

На лице Стеллы страдание смешивается с ужасом.

– Должно быть, ты очень испугалась.

От того времени осталось не так много воспоминаний, и в них ничего хорошего. Глубокая ночь, слышен голос доктора, повторяющий снова и снова: у тебя нет семьи; ты им не нужна; они отдали тебя нам. Глаза начинают слипаться, я моргаю.

– Ты уверена, что хочешь узнать? Все? Об этом нелегко говорить. А слушать, возможно, еще труднее.

Стелла колеблется.

– Хочу, – отвечает она и нерешительно обнимает меня одной рукой за плечи. Внутреннее сопротивление во мне ослабевает настолько, что я на миг прижимаюсь к ней и рассказываю самое черное воспоминание из тех дней.

Поднимаю левую ладонь.

– Они хотели сделать меня – Люси – правшой. Сломали пальцы на левой руке, так что выбора не оставалось. – Она баюкает мою ладонь в своих руках и молчит. Кивает, прося продолжить, но не настаивает. А я не могу заставить себя рассказать о событии, окончательно закрепившем расщепление моего сознания, – о том, как папа выкрал меня из тюрьмы АПТ, как мы почти убежали. Но Нико поймал нас. У него в руке был пистолет. Знает ли она, как умер папа – ее муж?

Я распрямляю спину.

– В конце концов они добились своего: моя личность разделилась. Когда была левшой, тренировалась в АПТ, как одна из них; время от времени превращалась в правшу и тогда становилась Люси. Когда лордеры поймали меня и делали Зачистку, доминировала Люси, а другая часть личности спряталась. Меня подвергли Зачистке как правшу, и память Люси стерлась. Воспоминания про АПТ уцелели. Прежняя Люси исчезла навсегда.

– Зачем они делали все это?

– Насколько я понимаю, это составная часть замысла: показать лордерам, что Зачистка может не получиться, что любой Зачищенный способен творить насилие, хоть это и считается невозможным. Что никто не должен быть уверен в безопасности. – Я не решаюсь говорить о том, какие последствия мог иметь замысел Нико. Если нельзя предугадать, как поведет себя Зачищенный, что лордерам с ними делать? От этой мысли становится не по себе.

– Ты стала Зачищенной, но где же твой «Лево»?

Это вторжение на запретную территорию: ей опасно знать, как я попала в тиски между зловещими планами АПТ и Нико и шантажом со стороны лордеров. Как они отследили мой путь в АПТ и я уже думала, что агент Коулсон убьет меня, как Катран – да, террорист, но и старый друг, который действительно заботился обо мне, – бросился на помощь, и Коулсон на моих глазах застрелил его. Как я держала на руках умирающего Катрана и тогда, наконец, вспомнила смерть своего отца. Благодаря доктору Лизандер лордеры решили, что я сделала все, как они хотели, отпустили меня и сняли «Лево».

– Люси? Прости, я хотела сказать, Райли. Что случилось с твоим «Лево»? – напоминает Стелла, и я думаю о том, сколько же просидела, глядя в пространство.

– Его срезали, – отвечаю я. Маленькая ложь. Лордеры удаляют «Лево» аккуратно: нажимают несколько кнопок, и он безболезненно снимается.

– Не думала, что такое возможно, – говорит она.

– Возможно, – отвечаю я, и это правда. Сама срезала «Лево» у Бена шлифовальной машиной. И он выжил, хотя едва не погиб. Лордеры потом увезли его с собой.

– Есть одна вещь, которую я не понимаю. Если тебя зачистили как правшу, почему ты забыла о своей жизни здесь? До десяти лет ты была левшой. Ты должна помнить! – Она говорит таким тоном, словно ее желания достаточно, чтобы все исполнилось.

– Я не разбираюсь в неврологии, но, похоже, здесь возможна пластичность – могут сделать основной хоть правую руку, хоть левую. Думаю, это была часть метода по расщеплению моего сознания.

– Такая молодая, – она качает головой. – Но какие-то воспоминания после Зачистки у тебя остались?

– Точно никаких. Сначала я была как все Зачищенные. Попала в новую семью, и…

– Они хорошо к тебе относились?

– В основном да. Мама и моя сестра относились хорошо, хотя поначалу с мамой было непросто.

Она хмурится:

– Ты называешь эту чужую женщину мамой?

– Я стала Зачищенной. Они приказывали нам так делать.

– Прости. Это неважно. А потом?

– Ко мне начала возвращаться память. – Я снова замолчала. Ей не нужно знать про нападение на меня, про страх и ярость, преодолевшие запреты и вызвавшие из небытия Рейн: моя вторая половина являлась настоящей террористкой из АПТ, действующей по указаниям Нико и готовой на все, что он прикажет.

– И что ты вспомнила?

Я качаю головой.

– Извини. Вернувшиеся воспоминания касаются времени, когда я уехала отсюда и попала в АПТ. Та часть, которая была до, стерта.

У нее отчаявшийся, умоляющий взгляд.

– Но ты помнишь хоть что-нибудь обо мне? Об этих местах, о прежней жизни, неужели совсем ничего?

Что-то – я не знаю что – заставляет меня сказать нет. Хотя есть небольшие фрагменты, которые всплыли: эта кошка, свернувшаяся между нами. Игра с папой в шахматы и ладья. Как она сказала – из-за того, что в детстве я была левшой? Если так, то смогу вспомнить и больше. Или из-за того, что какие-то вещи знала Рейн? Самое страшное воспоминание – смерть папы – подавили и запрятали так глубоко, что оно не вернулось до смерти Катрана.

– Люси! То есть Райли. Что такое?

Качаю головой. Знает ли она, как он умер? Что виновата я? Не могу сказать этого вслух. Только не сегодня.

Смотрю мимо нее, обвожу взглядом помещение, в котором мы сидим.

– Это была моя комната? – спрашиваю я.

Она тоже отрицательно качает головой, и я чувствую облегчение. Она кажется настолько не моей. Наконец-то я угадала.

– Я поселила тебя сюда, потому что комната удалена от остальных девушек. Мне легче тебя навещать. – Она в нерешительности, но продолжает: – Когда-то она была моей. Давным-давно.

– Расскажи мне все, что не могу вспомнить, – прошу я. – Пожалуйста. Хочу знать все.

Стелла медлит, потом снова протягивает руку. Вроде пустяк, но мне так трудно протянуть свою, взять ладонь чужого человека и держать, когда ее глаза наполнены такой неистовой мольбой. Но я это делаю, и она снова крепко сжимает мои руки. Улыбается.

– Что ты хочешь знать?

– Все, с самого начала. Расскажи, когда я родилась. Где? Мой… – Запинаюсь. Я старалась не упоминать про него, потому что поняла – Стелле это неприятно. – Мой отец был там?

Она качает головой, губы сжимаются в тонкую линию.

– Его не было. Он редко появлялся там, где трудно.

Я пристально смотрю на нее, мне не терпится возразить, но я справляюсь с собой.

– Но ты, Люси, была самым восхитительным ребенком из всех появившихся на свет. – Она улыбается. – Я покажу тебе. – Поднимается, достает ключи из кармана халата. Подходит к одному из запертых шкафов. – Сюда я положила альбомы для тебя: фотографии и всякие вещи из той жизни, которые ты сможешь посмотреть. Здесь одиннадцать альбомов, по одному на каждый год. Почему бы нам не начать с первого прямо сейчас?

Стелла достает альбом, несет к кровати и передает в мои руки; я в нетерпении листаю страницы. Что ж, действительно: я была симпатичным, хорошеньким ребенком. Снимок за снимком – очаровательный младенец с пухлым лицом, в кроватке, смеющийся, с протянутыми руками; резвящийся в ванне; измазанный кашей. Постоянно веселый. Я что, никогда не ревела? Совсем немного снимков, на которые попала и Стелла тоже: у нее темные волосы, она улыбается, глядя на дочь. Время от времени на снимках появляются заретушированные места – кого-то удаляли. Кого не хватает?

– Почему здесь нет фотографий моего папы?

Она забирает и захлопывает альбом.

– На сегодня достаточно. Тебе нужно поспать. Завтра рано вставать, не так ли? – Стелла кладет альбом обратно в шкаф, снова запирает.

– Можно мне ключ?

Немного поколебавшись, она качает головой.

– Нет. Тебе надо отдохнуть. Мы их вместе посмотрим, хорошо? Спокойной ночи, Люси.

И выходит из комнаты.

Ладно.

«Уотерфолл – дурдом» – эти слова Мэдисон эхом звучат в голове. Тогда они мне не понравились. Это несправедливо. Ей ведь выпала ужасная судьба. Единственный ребенок пропадает в возрасте десяти лет, через семь лет возвращается Зачищенным и ничего о ней не помнит. Очевидно, что у нее были разногласия с папой. Мне надо выяснить, какие именно, что мне следует и чего не следует говорить о нем. Я вздыхаю. Внутри я чувствую потребность узнать о папе все, что можно, все, что забыла, и еще больше. Интересно, есть где-нибудь его фото?

Убираю Паунс с колен, иду через комнату к шкафу с альбомами и изучаю замок. Несколько поворотов заколкой для волос, и замок щелкает: сезам, откройся! Навык, полученный от Нико.

Внутри шкафа с одной стороны висит одежда – летние платья, убранные на зиму. С другой стороны полки. На нескольких верхних – альбомы, пронумерованные от одного до одиннадцати. Но если она убрала папу из альбома номер один, шансов найти его фото в последующих не остается. Ниже на полках лежат вещи, завернутые в тонкую бумагу. Заинтригованная, беру один сверток, несу к кровати и осторожно разворачиваю бумагу. Внутри аккуратно сложенная детская одежда. Для девочки. Моя?

Я в замешательстве. Получается, я посягаю на воспоминания Стеллы, долгие годы хранящиеся взаперти. Мне это кажется неправильным.

Но ее воспоминания должны быть и моими. Я беру маленькое платье, на девочку девяти-десяти лет. Оно розовое, с оборочками, действительно симпатичное, может, даже слишком…

Ненавижу платья. Особенно розовые.

Кладу платье на кровать.

Она заставляла меня их носить.

Кружится голова. Мне нехорошо. Не хочу больше смотреть. Снова заворачиваю вещи в бумагу – настолько тщательно, насколько позволяют трясущиеся руки. Я не это искала.

Папа. Мне нужны фотографии папы.

Кладу сверток на место. На остальных нижних полках еще что-то в бумаге; на ощупь – одежда. Еще воспоминания – сохраненные и запертые. Отступаю на шаг.

В шкафу есть верхняя полка, но слишком высоко, я не могу достать; подтягиваю стул и встаю на него. Вижу пластиковую коробку, задвинутую так далеко, что снизу ее не видно. Достаю коробку с полки, ставлю на стол, снимаю крышку – бинго. Фотографии в рамках, которые Стелла убрала подальше с глаз. Здесь, должно быть, то, что меня интересует.

Но вопреки ожиданиям на фото оказывается женщина, которая мне не знакома. Снимки выглядят старыми, и это подтверждается одеждой и прическами. На одном фото – та же женщина с маленькой девочкой, одна рука лежит на ее плече; на другом – с девочкой, подросшей на несколько лет. У меня перехватывает дыхание, когда понимаю: девочка – уменьшенная копия молодой темноволосой Стеллы. А женщина, должно быть, ее мать, моя бабушка. Та самая, которая является ИКН у лордеров.

Я подношу ее снимок поближе, но не вижу в ней этого взгляда лордеров. Есть сравнительно недавние снимки – она старше, волосы серебристо-седые, зачесаны вверх, но выглядит хорошо, сколько бы лет ей ни было. По крайней мере, шестьдесят с чем-то? Она худощавая, на ней приличная одежда, которая выглядит дорого, но не броско. На лице добрая улыбка. Я поднимаю портрет, смотрю ей в лицо и… не могу понять почему, но меня пробирает дрожь. Поспешно кладу снимок лицом вниз.

Продолжаю копаться в коробке. На самом дне – последняя фотография, достаю ее.

Групповой свадебный снимок: счастливая пара в центре, чета постарше рядом с женихом – вероятно, его родители, а возле невесты – моя бабушка.

В невесте трудно узнать Стеллу. Не потому, что пролетело много времени, и не из-за белого платья, а из-за радостной молодой улыбки. А рядом с ней в каком-то подобии костюма стоит папа. Моложе, чем в моих снах и воспоминаниях, но это, без сомнения, он. Я протягиваю дрожащие пальцы к снимку, чтобы коснуться его. Но он не смотрит в камеру: он пожирает глазами Стеллу, и на лице его столько любви, что даже неловко смотреть.

Что с ними случилось?

Я складываю фотографии так, как они лежали, ставлю коробку на полку. Запираю шкаф и выключаю свет. На самой верхней полке есть еще коробки, а рядом с первым шкафом стоит другой, но для первого вечера достаточно.

В постели я вдруг понимаю, насколько замерзла, кутаюсь в одеяло и прижимаю к себе Паунс. Она остается, теплая, урчащая, и напоминает мне о Себастиане. Как же мне не хватает мамы и Эми.

Не могу думать о Стелле как о маме, даже как о матери. По крайней мере пока.

Единственная фотография папы, найденная мною в самом дальнем углу шкафа номер один, – свадебный снимок. Неужели Стелла остальные уничтожила, а с этой не смогла расстаться?

И все изображения своей матери Стелла прячет в пластиковой коробке, в запертом шкафу. Почему?

Думаю, то, что она лордер, – достаточно весомая причина.

Мы крадемся к задней двери.

Папа ухмыляется, прижимает палец к губам.

– Теперь тихо, Люси; мы шпионы.

– На секретном задании? – шепчу я, просовывая руки в пальто, которое он держит.

Папа кивает и подмигивает, и мы скользим под окнами вдоль задней стены дома.

Он оглядывается на меня, идущую сзади.

– Гм… подожди здесь секунду, – говорит он. Возвращается по нашим следам и через несколько мгновений появляется снова с моими сапожками в руке.

Я закатываю глаза.

– Надень их, Люси. Получим меньший нагоняй. – Он снова подмигивает. Я стаскиваю свои ненавистные розовые туфли, уже слегка грязные после пробежки через большой сад, и собираюсь забросить за кусты, но папа быстро выхватывает их, аккуратно ставит на подоконник.

– Они смогут выследить нас, – предупреждаю я.

Папа пожимает плечами.

– Я и так уверен, что она поймет, куда мы делись.

– Тогда зачем красться?

– Мы шпионы, забыла?

– Но я одета не как шпион. – Хмурюсь, приподнимаю подол нелепой розовой юбки, выглядывающей из-под пальто, и поворачиваюсь на каблуках своих камуфляжных сапожек.

Он смеется и низко кланяется мне.

– На самом деле вы совершенный образец сумасшедшей принцессы-шпионки, ваше высочество. Идемте. Ваша официальная шпионская карета подана в честь вашего дня рождения. – Мы отправляемся в путь к озеру и каякам.

Но тут наверху хлопает дверь. Доносится голос:

– Немедленно иди сюда, твоя бабушка приехала.

– Все пропало, – говорю я.

– Лучше вернуться, Люси.

– Почему?

– Она просто хочет поздравить тебя с днем рождения. Идем.

Я вздыхаю и плетусь обратно к дому, ноги словно свинцовые. Подхожу к подоконнику, где меня дожидаются туфли, оборачиваюсь: папа исчез. Отчетливый всплеск сообщает, что моя шпионская карета отчалила без меня.

У задней двери снимаю сапожки и сую ноги в розовые атласные туфли. Все-таки для шпионажа они лучше подходят. Все еще погруженная в игру, беззвучно крадусь по дому – не через главный холл, нет. Шпионы ходят осторожно, тихо, секретными путями. Я скольжу через мамин кабинет, из него ведет дверь, спрятанная за портьерами. Выхожу и оказываюсь в узком проходе, тянущемся вокруг гостиной. Я знаю, что они там.

Еще один шаг, потом другой…

Невнятные звуки голосов сменяются словами, которые я уже могу разобрать, а потом жалею, что их услышала.

Глава 9

Мяу. Мяяяяу.

Уф… Я открываю глаза. Еще темно, Паунс скребется в дверь спальни. Поднимаюсь и открываю ей дверь. Она убегает вниз по лестнице. Щурюсь на часы – двадцать минут шестого. Благодарю за раннее пробуждение, киска. Зеваю, потягиваюсь, ежусь от холода, набрасываю халат и плотно запахиваю его. Все равно теперь не уснуть.

Сон показался мне странным, хотя в глубине души я знаю, что все это происходило на самом деле. Возможно, его вызвало то ужасное розовое платье.

Сначала шло все прекрасно, мы с папой отправились на поиски приключений, а потом… Я подслушала какой-то разговор между Стеллой и ее матерью. Что-то неприятное. О чем они говорили?

Спускаюсь по лестнице в холл, чтобы попить. Детекторы движения моментально включают ослепительные лампы, выхватывая из тьмы участки пути, по которым я прохожу, потом выключают их и освещают следующий отрезок. Я еще не знаю здания, попадаю не в тот холл, возвращаюсь, чтобы найти вчерашний вестибюль с чайными принадлежностями.

Пока закипает чайник, выключаю свет и иду к окну, выходящему на озеро, но за стеклом только чернильная темнота. Шпионские каяки – интересно, они еще там? Улыбаюсь про себя, потом хмурюсь. Папа уплыл без меня, предоставил самой разговаривать с ними. Никогда не появляется там, где трудно… Так сказала Стелла? Но это неправда. Попытка выкрасть меня у Нико стала очень трудным делом. И закончилась полнейшим провалом.

Внезапно комната озаряется ярким светом. В дверях появляется зевающая девушка и подпрыгивает, увидев меня, – Мэдисон.

– Не думала, что ты ранняя пташка, – говорю я.

– Кто, я? Честно говоря, нет. Но кафе открывается в семь, чтобы позаботиться обо всех в Кезике, кто рано завтракает. А у тебя что? – Мы обе направляемся к чайнику.

– Собрание в КОС начинается в восемь.

– Везучая. Не можешь уснуть? – Я качаю головой. – Переживаешь?

Кидаю на нее быстрый взгляд, понимаю, что она говорит об официальной цели моего приезда – обучение в КОС. Я так увлечена мыслями о Стелле и моем утерянном прошлом, что совсем не думаю об учебе. Новое место, новые люди, не знаешь, что сказать или сделать, думаешь только, что надо отзываться на имя Райли Кейн, и стараешься не сболтнуть лишнего. Оказывается, такая жизнь полна беспокойства. Я вздыхаю.

– Вот что я тебе скажу. Отправляйся со мной на автобусе в шесть тридцать; я покажу тебе, куда идти, а потом накормлю замечательным завтраком в нашем кафе. Угощаю.

– Правда?

– Конечно. – Она поднимает свою чашку с чаем. – За самое важное! – провозглашает Мэдисон. – Я имею в виду работу, конечно, – говорит она и подмигивает, и я заключаю, что речь идет о чем-то совсем другом. Чокаемся чашками, причем она вздрагивает. – Слишком громко. Встретимся через час.

Спустя час, умывшись и переодевшись, мы направляемся к двери. Мэдисон задерживается у стола, со щелчком открывает папку; в ней странички с колонками, и она вписывает в колонки свое имя и время ухода, добавляет запись: «работа». Передает ручку мне.

– Зачем?

– Ты еще не прочитала правила? Возможно, это нарушает одно из них. – Она весело скалится. – Правило двенадцать: всегда отмечайся, если уходишь или возвращаешься.

Я склоняюсь и пишу: Райли – КОС, отмечая для себя, что впервые написала свое новое имя.

Мы выходим в темное утро.

– Ненавижу это время года. Как в полночь, – говорит Мэдисон.

– Мне нравится темнота, – возражаю я. Нравится, что она укрывает и прячет. И холод нравится. Замерзшая земля хрустит под ногами, мы огибаем здание и среди молчаливых деревьев идем вверх, к дороге.

– Автобусной остановки нет? – задаю вопрос.

– Нет. Просто сигналишь ему. Ходит примерно через тридцать минут.

Вскоре вдалеке появляется автобус. Мэдисон машет рукой, автобус подъезжает и останавливается.

На входе мы сканируем свои удостоверения, потом двигаемся по проходу; Мэдисон нацеливается на места поближе к задней части салона.

– О, господи. Возможно ли? – доносится голос сбоку. Мужской.

Мэдисон останавливается, поворачивает голову.

– Возможно что? – спрашивает она.

– Не садитесь пока, мне нужно убедиться, – отвечает голос, и Мэдисон задерживается около сидящего парня, в то время как автобус трогается и катит по продуваемой ветром дороге. Парень улыбается, и что-то проскакивает между ними в холодном воздухе. Ее бойфренд? Даже сидя, он выше нее – крепкий молодой человек, явно проводящий много времени на свежем воздухе, загорелый даже в январе.

Он переводит взгляд с Мэдисон на меня, потом на своих друзей, сидящих перед ним.

– Вот это да! Это действительно возможно, – говорит один из его приятелей.

– Что? – требовательно вопрошает Мэдисон.

Тот в ответ улыбается.

– Наконец-то, Коротышка. Нашелся кто-то ниже тебя.

Его друзья хохочут, а она бьет его по плечу. Поднимает голову, словно хочет казаться выше, затем проскальзывает на место напротив него.

– Кто это? – тихонечко спрашиваю я, присаживаясь рядом.

– Этот мальчишка-переросток – Финли. – Она повышает голос: – Он сам и его друзья – полные задницы.

Финли наклоняется ко мне.

– Это в самом деле так. Она просто завидует. – Я перевожу взгляд с него на Мэдисон, озадаченно хмуря брови. – Мы – СОУ, Служба охраны учащихся, – объясняет он.

– Больше известные как «Задницы», – добавляет Мэдисон.

– Я стерплю это только от тебя, малышка. – Он и подмигивает мне и, улыбаясь, спрашивает: – А ты кто?

– Райли, – умудряюсь произнести нужное имя. – Еду на приемное собеседование.

– Эге, да ты тоже можешь стать задницей! – вставляет Мэдисон.

Он качает головой и смеется:

– Уверен, существуют какие-то допуски по минимальному росту.

На этих словах автобус останавливается: мы в Кезике.

– Сначала дамы, – объявляет Финли, и мы выходим из автобуса.

Помахав парням, Мэдисон берет меня под руку. Показывает здание, в которое я должна явиться в восемь часов, потом ведет к себе на работу, в «Кафе у Коры». Мы идем в темноте, огни еще не горят.

– Привет, – кричит Мэдисон, открывая заднюю дверь.

Женщина в колпаке шеф-повара, хлопочущая в тесной кухне, поднимает взгляд и ухмыляется.

– Рада, что ты решила вернуться. – Мэдисон показывает ей язык. – А это кто? Еще одна бродяжка, которой нужно подкормиться?

– Ой, извините, – говорю я и поворачиваюсь к двери.

Она хохочет.

– Шучу, детка. Я – Кора, заходи. – Они усаживают меня за один из столов в передней части кафе, не переставая препираться друг с другом. Через несколько минут включается свет и отпираются двери. Заходят ранние посетители, и вскоре все мы деловито уплетаем самый внушительный и вкусно приготовленный завтрак из всех, какие я ела.

Чуть позже, ощущая тяжесть в желудке после слишком плотного завтрака, я подхожу к правительственному учреждению, которое ранее показала мне Мэдисон. Табличка на двери гласит: «Камберлендская образовательная система»: вступительный семинар». Все выглядит так официально, а для меня «официоз» означает «лордеры». Знал ли Эйден, что делает, когда послал меня сюда? Обычно он знает. Я колеблюсь, наблюдая, как другие подходят и скрываются за дверью.

– Э, да это СК, – доносится сзади голос, и я оборачиваюсь – Финли.

– СК? Что это значит?

– Суперкоротышка. Может, зайдешь в дверь, вместо того чтобы глазеть на нее?

– Зачем ты здесь?

– Я один из лучших примеров для подражания. Поразительно, да, знаю. Пойдем.

Он придерживает открытую дверь.

– Записываться здесь, – говорит Финли и указывает на стол с выстроившейся к нему очередью. – Увидимся позже. – Он кивает кому-то через весь зал и фланирует дальше.

Жду в очереди.

– Имя? – спрашивает женщина с чересчур широкой улыбкой и жесткими глазами.

– Ка… – Я закашливаюсь. Ложный кашель, чтобы скрыть чуть не произнесенное имя «Кайла». Соберись. – Простите. Меня зовут Райли Кейн.

Она смотрит в нетбук.

– Тебя нет в списке. Следующий!

Меня обходит парень.

– Нет, погодите минуту. Я должна быть. Не могли бы вы проверить еще раз? Кейн, на букву «К».

Она вздыхает. Смотрит снова. Улыбается.

– Тебя все равно нет в списке. – Поворачивается к парню.

Я начинаю паниковать. Неужели Эйден все испортил? Нет.

– Меня могли внести в последний момент.

Снова вздыхает.

– Добавлена позже – почему сразу не сказала? – Она касается экрана. – Вот ты где. Заполни это, чтобы мы могли внести тебя в регистрационный список. – Она протягивает мне планшет. В верхней части – мое имя, ниже – бланки для заполнения. Начиная с даты рождения. Когда же я родилась заново?

– Не здесь, – говорит женщина. – Не стой на дороге. – Она указывает в сторонку, и я спешу прочь, покраснев от смущения.

Прикасаюсь к экрану и стараюсь вспомнить содержание файла Эйдена. Наконец в памяти всплывает дата: 17 сентября 2036 года. Заполняю остальное: адрес, волосы, глаза, рост; причем только последнее соответствует истине. А потом оказываюсь в тупике. Адрес для экстренной связи? Эйден не давал мне подробностей о вымышленных родителях из Челмсфорда. Не найдя другого выхода, набираю «Стелла Коннор, Уотерфолл-Хаус» и нажимаю «ввод».

Подхожу к столу. Она не обращает на меня внимания, регистрируя остальных.

– Извините, – беспокою ее снова.

– Минуточку, – произносит она, забирает у меня устройство и вносит данные в свой нетбук. – Теперь ты зарегистрирована. Тебе сюда. – Она протягивает мне папку. – Занимай место, Райли.

Я сажусь в задней части зала. Нас человек пятьдесят, еще есть свободные места. Все болтают, кажется, знакомы друг с другом. Интересно, они все местные? Некоторые бросают взгляды в мою сторону, и я пытаюсь отвечать улыбкой, но они не особо дружелюбны; чуть погодя перестаю реагировать и не обращаю внимания. Финли далеко с краю, стоит с каким-то парнем. Мы встречаемся взглядами, и он подмигивает.

Еще несколько человек усаживаются, и наступает полная тишина.

Вперед выходит мужчина в помятом коричневом костюме. Он обводит взглядом лица собравшихся, словно проверяет каждого. Его глаза ненадолго задерживаются на моем лице.

– Всем доброе утро, – говорит он наконец. – Мне приятно видеть так много знакомых лиц, пришедших этим утром к нам, в Камберлендскую образовательную систему, и немногих незнакомых тоже. – Его взгляд снова устремлен на меня, потом переносится на паренька, сидящего ближе к первым рядам. – Для тех, кто не знает меня: я – советник Уотсон. От имени Центральной Коалиции хотел бы приветствовать вас в нашей организации, которая для вас является воротами в будущее. Программа «Работа для всех» уже двадцатый год успешно проводится Коалицией, и образовательная система выступает в качестве жизненно важной ее составляющей. Теперь я передаю слово вашему местному координатору образования.

Раздаются вежливые аплодисменты, и вперед выходит следующий оратор. Краем глаза я вижу, как Уотсон направляется к выходу у меня за спиной, и все заметно расслабляются.

Более часа нам детально разъясняют работу системы. Сегодня здесь присутствуют учащиеся и представители каждой секции, мы можем поговорить с ними и задать любые вопросы. Новых учащихся набирают следующие секции: административная, гостиничная, национальных парков, транспорта, образования, исполнительных ведомств, коммуникаций, санитарии. Завтра мы должны прийти и поставить подписи под обязательством учиться в КОС на протяжении пяти лет. Мы имеем право задавать любые вопросы, выбирать любое дело, а потом пройдем тесты на пригодность.

В понедельник мы узнаем, какие четыре теста нам предстоит пройти. Потом в течение четырех недель будем сдавать тесты, и, наконец, для каждого кандидата определят секцию. Координатор не говорит, кто примет окончательное решение, и я догадываюсь, что не мы.

Итак, без всяких гарантий, кто куда попадет, мы должны сначала подписать обязательство учиться пять лет? Это звучит как приговор.

Когда он заканчивает, открываются двери в соседнее помещение; здесь для каждой секции выделено место. Но все устремляются наружу и, кажется, думают больше о чашке чая, чем о беседе с представителями и учащимися. Потом я замечаю там и тут взаимные приветствия, кивки, размахивание руками. Они уже знают, что хотят выбрать? А может, считают, что это пустая формальность и кто куда идет уже решено?

Женщина за ближайшим столом – секция образования – ловит мой взгляд и улыбается, есть в ней что-то такое, что я улыбаюсь в ответ. Иду к ней.

– Привет, – говорит она. – Ты думала о работе в школе?

– Нет, – напрямик отвечаю я.

– Честность! Отличное качество. – Она внимательно смотрит на меня. – Я никогда не забываю лица, а в тебе есть что-то знакомое, но я в затруднении. Ты не местная?

Качаю головой, тщательно скрывая тревогу: сможет ли она узнать во мне Люси после стольких лет, даже с измененными волосами и глазами?

– Я из Челмсфорда.

– Не думаю, что знала тебя, но каждый ребенок в Кезике ходил в мою школу. Хотя для меня это не имеет значения, да и ни для кого другого, потому что место рождения не относится к главным критериям.

– В самом деле? Я вообще-то была уверена, что направляюсь к секции санитарии.

Она смеется:

– Что ж, если передумаешь, мы подыскиваем трех сотрудников для начальной школы Кезика. Начнешь ассистентом учителя, а если все пойдет нормально, через год перейдешь на подготовку к работе учителем. – Она начинает восторженно рассуждать о воспитании молодежи, а я думаю о смеющемся мальчишке из поезда, которого забрали лордеры.

– Все в порядке? – спрашивает она.

Я вздрагиваю. Неужели у меня все на лице написано?

– Не уверена насчет школы. Мне не часто доводилось иметь дело с детьми, и…

– Ну и что, в этом весь смысл нашей системы. Если выберешь образование, пойдешь с нами на неделю в школу, и скоро мы узнаем, твое это или нет.

– Спасибо, – говорю я и благодарю не столько за то, что она говорила, сколько за теплоту ее слов.

Кажется, она меня понимает и снова улыбается.

– Иди, поговори со всеми, у нас никто не кусается! – Она тянется поближе ко мне и тихо говорит: – Может быть, за исключением исполнительных ведомств.

Я расправляю плечи и шагаю в конец комнаты, а оттуда начинаю обходить все столы по очереди, только исполнительные ведомства пропускаю. Последние не относятся к лордерам и представляют собой местные органы, занимающиеся парковками и мелкими инцидентами, но все, что относится к власти, означает для меня «держись подальше», и, кроме того, они ведь сотрудничают с лордерами, разве не так?

Вскоре по динамике движения становится ясно, что сформировались два главных потока: в гостиничную сферу и в секцию национальных парков.

У стола последней образовалась небольшая толпа. Настроенная совсем не дружелюбно, как я понимаю, попытавшись вклиниться в нее хотя бы на дюйм.

– Эй, это СК. – Роста Финли хватает, чтобы увидеть поверх голов, что я здесь и не могу пробиться.

Он сгребает меня и перемещает вперед, и скоро я оказываюсь лицом к лицу с его боссом, который, заметив меня, поднимает брови.

– Подумываешь о карьере в Управлении национальных парков?

– Конечно.

Он вздыхает:

– Это не только прогулки в выходные под солнышком.

Его тон заставляет меня показать зубки:

– Конечно, нет. Это охрана и защита, публичный доступ, образование и безопасность. – Я достаточно долго отиралась возле толпы, чтобы услышать эти разглагольствования.

– У тебя есть соответствующие навыки?

– Я умею читать карты, знаю, как использовать компас. Я бегунья, так что гожусь. Люблю все виды активной деятельности на свежем воздухе в любую погоду.

– В самом деле? – Голос его все еще звучит скептически, и хотя пять минут назад я понятия не имела, чем занимаются национальные парки, что-то в его голосе подталкивает меня.

Выпрямляюсь и смотрю ему в глаза.

– Испытайте меня и увидите. – Вызов брошен.

– Ну-ну. Поживем – увидим.

Под враждебными взглядами многих соискателей отхожу. Финли идет за мной.

– Ты с ним здорово поговорила.

– Правда?

– Но я бы на твоем месте не питал особых надежд. В этом году они испытают десяток и отберут пятерых. Большинство этих ребят все школьные годы состояли волонтерами в национальных парках и застолбили свое право на место; даже если ты попадешь в десятку, конкуренция будет жесткой.

Вот и говорите теперь, что место рождения не относится к главным критериям.

Глава 10

После полудня я свободна – ехать назад в пансионат? Скорее всего девушки на работе, и мы со Стеллой сможем поговорить, а разве не для этого я приехала?

Но солнце светит так ярко. Сейчас время обеда, однако после обильного завтрака я не успела проголодаться, а сверкающие на солнце заснеженные вершины гор так и манят, заставляя ноги шагать без устали.

Для начала брожу по Кезику, не заботясь о том, куда иду, и вскоре оказываюсь возле начальной школы. Та учительница говорила, что в нее ходят все дети Кезика, значит, это и моя школа. Должно быть, сейчас перерыв на обед – дети бегают и играют на площадках вокруг школы. Все выглядят довольными, здесь нет подводных течений, с которыми совсем недавно я столкнулась в средней школе. Посещают ли их лордеры? Приходят ли на школьные собрания, чтобы схватить злоумышленников, которые исчезнут бесследно? Нет. Это было бы нелепо. Здесь начальная школа, в ней нет потенциально опасных подростков. Смотрю на белое здание, но не чувствую ничего знакомого.

А горы все манят. Я хочу вверх, хочу забраться на небо и коснуться солнца. Следуя указателю, иду по пешеходной дорожке, ведущей из города, выбираю направление вверх. Потом вижу путевой знак на Каменное кольцо в Каслригге. У меня перехватывает дыхание, когда читаю надпись: неужели это кольцо камней из моего сна, в котором я была с папой? Мы вместе пересчитывали камни – Детей Гор.

Иду все быстрей, но мне кажется, что недостаточно быстро, и я перехожу на бег. Бежать приходится в гору, по неровной поверхности, и от холодного воздуха сжимается горло, но мне хорошо. Сама уверяла представителя секции национальных парков, что бегунья, но сколько я бегала в последнее время? Даже трусцой не бегала – этот стиль напоминал мне о пробежках с Беном, больно вспоминать. Но сейчас я думаю только о Каслригге, о том, как добраться туда как можно быстрее.

Замедляю бег, перехожу на шаг и наконец вижу вдалеке ворота. Это те самые ворота, я уверена. Плотнее запахиваю пальто; несмотря на бег и солнце, температура, кажется, падает, и у меня появляется тревожное предчувствие. Снег? Вижу тучи, надвигающиеся издалека.

Наконец, добравшись до ворот, облокачиваюсь и смотрю. Широкое поле с Каменным кольцом в центре. Вокруг амфитеатром возвышаются горы, стерегущие это место. Открываю ворота, вхожу, останавливаюсь и смотрю; во мне что-то сдвигается и начинает шевелиться. Теперь я уверена – то был не просто сон. Я помню, и радость отзывается громким смехом. Я много раз бывала здесь раньше, в разную погоду – на пикниках в солнечные летние дни, на прогулках под дождем и ветром осенью, зимой, когда любовалась волшебными картинами заснеженных гор, и весной, собирая полевые цветы. Это наше место, мое и папино, особенное место, куда мы ходили снова и снова.

Иду к камням, но пока не считаю. Я должна начинать счет в правильном месте, там, где несколько камней вдаются внутрь кольца. Мы всегда считали отсюда, поэтому не сбивались со счета.

Вблизи некоторые камни огромные, но не настолько, как в моей памяти, – тогда они казались просто гигантскими; теперь некоторые даже ниже меня. Подхожу к первому, прижимаюсь ладонями, потом приникаю к холодной поверхности: руки раскинуты, голова повернута, щека прижата к камню. Закрываю глаза. Номер первый.

Кажется, все, чем я была, все, что со мной случилось за последние годы, уходит прочь; остается только Люси. Маленькая девочка со своим папой. Открываю глаза. Наверное, так действует это место с его древними камнями. Им тысячи лет, что им до времени, до каких-то семи лет, – они просто ничтожны. Как и тогда, я отступаю и бегу от камня к камню, касаясь каждого рукой и считая на ходу.

Темнеет, становится холодней, и вдруг вокруг камней появляются щупальца тумана. Солнце исчезает. «Погода в Озерном краю: не успеешь моргнуть, и переменилась». Слова появляются в голове, как незваные гости. Кто так говорил? Снова закрываю глаза, прислоняюсь к соседнему камню и чувствую, что словно погружаюсь в него, становлюсь холодней, но мне все равно: плыву назад к чему-то еще, но к чему, не знаю.

Какое-то тревожное предчувствие одерживает верх: это место не всегда было добрым. Пытаюсь прогнать эту мысль, хочу остаться Люси, но Люси убегает.

Сколько я уже здесь? Дрожу от холода; начинает смеркаться. Надо возвращаться, чтобы сесть на автобус вместе с Мэдисон, – в пять ее кафе закрывается. Смотрю на часы. Почти четыре. У меня достаточно времени, чтобы успеть, но тут я обнаруживаю, что потеряла ориентацию в пространстве. От какого камня я пришла, в какой стороне ворота? Не знаю. Всматриваюсь в туман. Но он хранит свои секреты: вижу промерзшее поле лишь на несколько метров перед собой. По спине пробегает озноб. Что, если последовать своему первому порыву и взбираться все выше и выше? Я содрогаюсь, представив себя в полной растерянности на горном хребте.

Отличный из меня вышел бы служитель парка.

Хорошенько обдумав направление, шагаю по замерзшей земле и надеюсь, что туман поднимется. Иду дальше, чем рассчитывала, и упираюсь в забор: ворот нет. Никаких проблем – пойду вдоль забора. Отправляюсь в путь, стараясь держаться возле него и не терять из вида; иду так долго, что начинаю понимать – пошла не в ту сторону. Разворачиваться? Нет. Продолжаю шагать, иначе просто буду метаться из стороны в сторону. Подхожу к воротам, но они отличаются от тех, через которые я входила. Ага. Я на противоположной стороне, за этими воротами парковка. Теперь до нужных ворот придется идти столько же.

Наконец добираюсь до тех самых, выхожу и спускаюсь по пешеходной дорожке. Сквозь туман уже виднеются городские огни; к тому времени, как я достигаю первых домов, он поднимается, и я со всех ног бегу по улицам назад, к центру.

Когда поворачиваю за последний угол, автобус отходит. Машу рукой, и он останавливается. Тяжело дыша, забираюсь в салон. От волнения не могу найти удостоверения и сразу впадаю в панику, но обнаруживаю его в другом кармане. Сканирую, двигаюсь по проходу. Кто-то машет мне – Мэдисон. Она сдвигается к окну, так что я сажусь рядом с ней на место возле прохода.

– Райли! Я думала, семинар для поступающих закончился несколько часов назад. Как прошло?

Мне кажется, с утра минула целая вечность.

– Вроде неплохо. Я подумываю о парках. Или о школе.

Она с любопытством смотрит на меня.

– Что с тобой происходит?

Пожимаю плечами:

– Ничего. Ходила на прогулку.

– Получишь нагоняй, когда вернемся.

– За что?

Мэдисон машет рукой:

– Не переживай, все нормально. Надо было оставить запись о прогулке в том дурацком журнале. Стелла, возможно, тебя отчитает, потому что не знала, где и в какое время ты находишься.

– В самом деле?

– Не волнуйся. Ты же не знала, правда?

Потому что так и не прочитала правила.

Стелла стоит возле своего бюро в приемной зоне; руки сложены на груди, лицо строгое, напряженное. Когда мы входим, она поворачивает голову, взгляд останавливается на мне. Что-то в ее лице меняется, когда мы встречаемся взглядами, – оно становится мягче. Я пытаюсь отделаться одним «извините» и больше ничего не говорить. Она улыбается, потом смотрит на Мэдисон, и улыбка исчезает.

– Привет, миссис Си, – говорит Мэдисон и, взяв меня под руку, пытается утащить за собой через вестибюль.

– Не так быстро, – останавливает ее Стелла. – Райли! Нам надо поговорить. Сюда.

Она поворачивается и идет к двери позади бюро.

– Ух ты, – вздыхает Мэдисон. – Беседа в личном кабинете. Удачи.

Следую за Стеллой, прохожу в дверь, и она закрывается за мной.

– Прости за запись в журнале, я не знала… – начинаю я, но Стелла делает шаг навстречу и порывисто, неумело обнимает меня, прижимает к себе; вся она состоит из выступающих углов, худая и беззащитная.

– Я очень волновалась. Не делай так больше! – бросает она, выпуская меня из объятий, и садится за свой стол; лицо у нее снова сердитое.

– Зачем ты заставляешь всех отчитываться за каждую минуту дня? Отмени это, и не надо будет волноваться, когда кто-то забывает сделать запись в журнале. Ты должна доверять нам. Разве мы не имеем права выходить из заведения в дневные часы? Нам всем за восемнадцать. Или около того, – добавляю я; мне восемнадцати нет, но остальным, я уверена, уже исполнилось.

Она качает головой:

– Я отвечаю за каждую девушку в этих стенах и отношусь к этому очень серьезно.

– Вот как? Ты должна это делать, потому что здесь не достигшие двадцати одного года и они находятся под наблюдением?

Стелла колеблется.

– Ты знаешь, что не должна. Просто ты заставляешь их так делать, заставляешь нас так поступать.

Она снова качает головой.

– Ты здесь единственная, кто нарушает правила, и не спорь. – Голос ее смягчается. – Я не могу устанавливать разные правила для тебя и для остальных девушек.

– Конечно, не можешь.

– Я так испугалась, что с тобой что-то произошло, вдруг они выяснили, что ты не Райли Кейн, и снова забрали тебя у меня, – говорит она, вздыхая.

Чувствую себя виноватой и каюсь.

– Мне на самом деле жаль. Я еще не прочитала правила, – признаюсь я. – Не знала, что следовало написать, чем планирую заняться после полудня.

Она выдвигает из стола ящик, передает мне копию списка правил.

– Тогда усаживайся здесь и прочти их до ужина, чтобы случайно больше не нарушать.

Оказывается, все не так уж плохо. Сажусь в кресло в углу кабинета; мне немного зябко, но вскоре откуда-то появляется Паунс и уютно сворачивается на моих коленях, как персональная грелка. Стелла приносит мне чашку чая, и я приступаю к чтению с самого начала. Первое правило уже знаю: не обижать Паунс. Я чешу ее за ушком, и она урчит. Остальные легкие и разумные: не ходить в уличной обуви по коврам, запирать на ночь двери и так далее.

Дойдя до середины, я делаю паузу и осматриваю комнату. Похожа на мамин кабинет из моего сна. Окна закрыты длинными занавесками, часть примыкающей к ним стены также скрыта портьерами. Я убираю Паунс с колен, подхожу к портьерам и сдвигаю на одну сторону: дверь! Как во сне. Не в силах остановиться, протягиваю руку, чтобы толкнуть ее, но тут слышу голоса, приближающиеся к кабинету.

Бросаюсь назад в кресло и хватаю в руки правила как раз за мгновение до возвращения Стеллы. Она берет что-то со стола и снова уходит.

Мне лучше осилить список до ужина. Командую себе: соберись. Дальше идут правила о комендантском часе, о внезапных проверках комнат, об отслеживании нашего местоположения и занятий.

– Она своего рода маньяк контроля, тебе не кажется? – тихонько обращаюсь к Паунс.

Внутри меня нарастает неприятное чувство. Она всегда была такой или мое похищение так ее изменило?

В тот вечер, вскоре после того, как гасят свет – я знаю, это делают в одиннадцать вечера, – доносится слабый стук в дверь, и она открывается. Заглядывает Стелла.

– Не спишь? – спрашивает она.

– Нет, – отвечаю я, но она, кажется, в замешательстве. – Заходи.

Стелла идет по комнате, берет стул и подтягивает поближе к кровати, как в прошлый вечер.

– Ты же знаешь, что свет уже выключен, – говорю я. – Предполагается, что я должна спать.

– Не вредничай. Знаю, что тебе завтра снова рано вставать, поэтому я ненадолго.

– Да ладно. Я не любительница поспать. – До ее прихода голова моя полнилась картинами гор, величественных хребтов и высоких пиков.

– И никогда ею не была. До четырех лет ты до полночи мне спать не давала. А потом появились кошмары.

– О чем они были?

– О чем угодно. Чудовища под кроватью. Что-то случилось с… – Она замолчала. – Обычные детские страхи, мне кажется.

Значит ли это, что я всегда была такой, видела яркие сны и кошмары? Раньше я считала, что фрагменты памяти вторгаются в мои сны.

– Мы можем еще посмотреть фотографии из альбомов? – прошу я.

– Не сегодня. Хочу поговорить с тобой кое о чем. Как прошло сегодня в КОСе?

Пожимаю плечами:

– Нормально.

– Ты знаешь, что если завтра поставишь подпись, то это обязательство на пять лет, а ты можешь и не получить того, чего хочешь?

– Они нам объяснили; я знаю. Но…

– У меня другая идея. Почему бы тебе вместо этого не работать здесь?

– Что ты этим хочешь сказать?

– Здесь, в пансионате. Обычно я нанимаю двух девушек, но одной несколько месяцев назад исполнилось двадцать один, и она ушла.

– Что делать?

– Сама знаешь – смотреть за домом. Летом сад. Помогать по кухне. – Она смотрит мне в глаза. – Я понимаю, звучит не слишком увлекательно. Но мы могли бы проводить вместе больше времени, снова узнать друг друга. И это безопасней. Так меньше шансов, что кто-то узнает о твоей вымышленной биографии.

– Даже не знаю. Мне хотелось бы учиться в секции национальных парков.

– Может оказаться, что туда трудно попасть.

– Я любила ходить в горы?

– Как и бегать. Ты никогда минуты спокойно не сидела.

– Нет, я имела в виду по горам, по вершинам? На высокогорье?

Стелла колеблется:

– Мне всегда казалось, что ты родилась наполовину горной козой. Ты обожала это.

Читаю у нее на лице.

– А ты нет.

– Нет. – Она вздыхает. – Меня никогда не тянуло наверх. И я всегда боялась, что ты упадешь и повредишь что-нибудь.

– Если ты не любила высоту, с кем же я ходила? Со своим папой?

Она кивает, наконец, признавая, что он существовал.

– Еще одна причина, по которой мне это не нравилось.

– Что ты хочешь сказать? – Она снова не находит слов, и я вскакиваю. – У меня такое чувство, что вы не ладили. Но он – часть моего прошлого, часть той жизни, откуда я пришла. Мне нужно знать и о нем тоже.

Стелла отводит взгляд, с трудом кивает.

– Конечно. Прости. Да, твой папа брал тебя на прогулки в горы. – Она медлит, и я молчу, смотрю на нее и умоляю взглядом: «расскажи мне больше» – и вижу отклик в ее глазах. Она берет меня за руку. – Хорошо. Итак, твой папа. Что я могу тебе о нем сказать? Он всегда был мечтателем, мыслями уносился в какие-то дали. Имел обыкновение и тебя увлекать сказками о вымышленных странах, где возможно все, что угодно. И меня он этим привлекал, но мне этого было недостаточно. Несколько раз ты возвращалась с этих прогулок одна. Дэнни оказался не самым надежным человеком в этом мире, скорым и на гнев, и на улыбку, и очень легко раскаивался. Я всегда боялась, что он забудет тебя где-нибудь или потеряет по пути.

– Но этого не случилось, значит, ты ошибалась.

Лицо ее напрягается. Взгляд становится неприступным, и я жалею, что не могу забрать свои слова назад. Отпускает мою руку.

– На сегодня достаточно разговоров.

Встает, идет к двери. У выхода оборачивается, ее лицо снова смягчается:

– Пожалуйста, просто подумай о КОСе: ты действительно хочешь вычеркнуть пять лет из своей жизни? Закончится тем, что ты будешь заниматься чем угодно, только не любимым делом. Может, лучше работать здесь, чем оказаться в санитарии? Ты всегда можешь оставить работу в пансионате и через шесть месяцев подписать документы о приеме на обучение, если не передумаешь.

– Хорошо, я об этом подумаю.

– Спокойной ночи, Люси. Я хотела сказать, Райли.

Уже засыпая, размышляю. О пребывании в этом здании двадцать четыре часа в сутки, с единственной возможностью покинуть его при наличии серьезного дела, о котором придется написать в соответствующей колонке журнала. И о необходимости вернуться, как только с делом будет покончено.

А потом думаю о горах: гуляю по высокогорью, лазаю по склонам, карабкаюсь до небес. Вместе со своим папой, Дэнни-Мечтателем. Теперь у меня есть папино имя, и я повторяю его.

В ту ночь я вижу расплывчатые и неясные, но восхитительные сны.

Глава 11

Следующую нотацию получаю рано утром в автобусе с самой неожиданной стороны – от Мэдисон.

– Ты уверена, что хочешь подписать контракт с КОС?

Я удивленно смотрю на нее.

– Все-таки на пять лет, и они почти ничего не платят все эти годы. И неизвестно, куда тебя занесет. Вдруг все закончится тем, что ты пойдешь туда же, куда и Финли. – Она делает страшное лицо.

Тот поворачивается к нам со своего места перед нами и подмигивает.

– Если повезет, – говорит он.

– Что скажешь? Насчет контракта? – интересуюсь я у него.

– Это лучшее, чем я когда-нибудь занимался, – серьезно отвечает он. – Мне нравится.

– Но… – вмешивается Мэдисон.

– Никаких «но». Только если рассчитываешь на работу в парках, не надейся. Подумай о запасном плане.

Чуть позже сижу в том же помещении, где накануне утром проходил семинар, и изучаю контракт.

Последний раз я подписывала контракт после Зачистки, когда меня выпускали из больницы. Кажется, так давно. Тогда у меня не было выбора – представляю, что случилось бы, откажись я его подписать. Тот контракт целиком состоял из обязательств соблюдать правила: в новой семье, в школе, в обществе, делать все возможное, чтобы не причинять неприятностей себе и окружающим. Я понимала взятые на себя обязательства, когда ставила подпись, но долго ли их выполняла? Если лордеры найдут меня сейчас, то схватят, как нарушительницу контракта. В перечне запретов попытка Зачищенного узнать о своем прошлом стоит на одном из первых мест. А использование ТСО для изменения внешности, присвоение чужого имени и поддельное удостоверение личности усугубят мои прегрешения.

Но этот контракт могу и не подписывать. Выбор за мной. Грызу ручку, стараюсь сосредоточиться и внимательно изучить его.

Вокруг передвигаются стулья. Никто не задает вопросов; все садятся, ставят подпись не читая и сдают документы. Я не тороплюсь; вскоре замечаю любопытные взгляды в мою сторону.

Что это значит – пять лет обучения? Подготовка к карьере, какой бы она ни была, и кто бы ее ни выбрал, я или они.

Это жизнь, моя собственная. Как Зачищенная, я не могла бы принимать подобные решения до двадцати одного года.

Если бы семь лет назад меня не украли АПТ, если б я не стала сначала террористкой, а потом Зачищенной, как бы я сейчас жила? Сидела бы именно здесь, в это самое время, пытаясь принять верное решение? Возможно, Люси была бы счастлива, взволнована. Подписала бы контракт и отправилась праздновать событие на уик-энд с друзьями. Наверное, она была бы уверена, что сделала правильный выбор, оставшись в родном городе, где все ее знают.

Возражала бы Стелла против решения Люси? Стала бы спорить с ней, просить остаться дома, в безопасности?

Я ставлю подпись: Райли Кейн.

На следующем листе я должна пометить названия секций в приоритетном для себя порядке. Номером первым помечаю «национальные парки», номером вторым, подумав, «образование». Смотрю на остальные, а сама думаю, что осталась последней, склонившейся в зале над документами, и помечаю остальные, как придется, но «санитарию» и «исполнительные ведомства» ставлю на последние места. Сдаю бумаги.

Потом несколько часов идет сдача тестов на пригодность: понятливость, математика, неформальная логика и последовательности. Когда все закончилось и наступает время уходить, нам говорят, что результаты тестов сообщат в понедельник в восемь часов утра, и тогда же мы узнаем, какие четыре испытания нам предстоят в течение четырех недель. В этот же день начнем проходить первое испытание.

Выхожу на улицу; от вчерашнего солнца осталось одно воспоминание – небо серое, горы спрятались за тучи. Тем лучше. Сразу сажусь на автобус и еду назад в пансионат. Надо встретиться со Стеллой и сообщить ей, что я подписала контракт.

Добираюсь до дома и обнаруживаю, что боковая дверь, которой мы обычно пользуемся, заперта. Хорошо, что я прочитала правила вчера вечером – знаю код замка. Набираю комбинацию цифр, захожу. Внутри тихо.

Открываю журнал, чтобы сделать запись, и вижу строчку: «Стелла Коннор» в первой колонке, «покупки» в следующей, время возвращения – четыре часа дня. Она тоже следует правилам? Еще одно имя, «Стеф», и тоже за покупками; наверное, девушка, работающая у нее. Просматриваю сегодняшнюю страницу: похоже, никого нет дома и в ближайшие несколько часов никто не вернется.

Время идти на разведку.

Меня охватывает необычное чувство возбуждения. Сначала я иду крадучись, тихо, словно жду, что на меня выскочит кто-то из-за угла и грозно спросит, что я тут делаю.

Начинаю с общих помещений, соединительных коридоров, лестничных пролетов; брожу, стараясь увидеть хоть что-нибудь знакомое, и ничего не вижу. В одном из холлов Паунс спрыгивает со стола как раз в тот момент, когда появляюсь из-за угла; чуть не вскрикиваю.

Дом огромный. Паунс следует за мной, когда я захожу в большую сверкающую кухню, потом в подсобки, хозяйственные помещения с посудными шкафами. Ничего не кажется знакомым, ничто не притягивает взгляда. Хотя кухня новая, возможно, ее изменили с тех пор, как я тут проживала. Потом пробую дверь в кабинет Стеллы – заперта.

Стелла сказала, что комната в башне, куда я заселилась, никогда не была моей. Где же я жила? Стараюсь отбросить себя во времени, перестать думать, дать волю ногам, но ничего не срабатывает. Я видела сны со своей комнатой, но если закрываю глаза и пытаюсь представить ее, все очень неопределенно. Есть какие-то представления о размерах, видятся белые платяные шкафы, вычурная кровать. Может, в альбомах найдутся фотографии моей комнаты?

Иду к себе, закрываю дверь, достаю заколку из волос и открываю замок в шкафу. Тащу альбомы на кровать, раскладываю по порядку, от первого до одиннадцатого.

Открываю один альбом, другой. Просматриваю их, ищу фото со своей комнатой, расстраиваюсь, поняв, что в отличие от первого альбома, где я представлена маленьким ребенком, все остальные посвящены дням рождения. Начиная с первого, где меня запечатлели с размазанным по лицу тортом, и далее, где я все старше. Похоже, к дням рождения относились серьезно. Каждый год – тематический праздник и украшенный торт: феи, пони, пикси.

«Мамочка делала их для меня».

По спине пробегает озноб. Мамочка? Стелла. Много снимков, на которых она смеется, обнимает меня, я обнимаю ее. Мне было всего несколько лет, когда ее темные волосы начали светлеть и становиться блондинистыми, как у меня. Я подрастала, и мои волосы чуть темнели. Удивительно, но она словно старалась, чтобы мы походили друг на друга как можно сильнее.

И опять нигде нет папы. В альбомах пустые места, будто снимки вынули, но таких мест немного, и они встречаются далеко друг от друга; очевидно, с самого начала папа редко фотографировался.

Он сам делал большинство снимков.

В моем мозгу всплывает образ отца, держащего перед глазами фотокамеру. Но тут же исчезает. Надо спросить у Стеллы, что стало со снимками, вынутыми из альбомов. Она их убрала куда-нибудь или уничтожила?

Что-то заставляет меня отложить в сторонку все альбомы кроме последнего, одиннадцатого.

Первая страница: улыбающаяся Люси. Это я. Руки и спина вдруг покрываются гусиной кожей: я одета в розовое платье. То самое, из шкафа и моего сна. Паунс прыгает на кровать, подходит, наблюдает, как я переворачиваю листы.

– Смотри, это ты, – шепчу я и сама не знаю, почему говорю шепотом. На нескольких снимках подряд – Паунс, тогда еще котенок, бегает за веревочкой, сидит у меня на коленях, спит на руках. Подарок мне на десятый день рождения. Потом фотографии большого розового торта из мороженого, приготовленного на день рождения; на этот раз в нем использована тема маленькой принцессы. Десять свечек, так что я имею право так называться.

Еще несколько листов, и все меняется.

Я продолжаю улыбаться, но что-то не так. Это написано у меня на лице. Я держу нечто в себе. В какой-то момент мне кажется, что начинаю понимать, но тут ощущение ускользает.

Что произошло?

Переворачиваю следующий лист. Здесь меня снимали на открытом воздухе, в солнечный день, на фоне вершины Кэтбеллз. В руках держу Паунс и на этот раз радостно улыбаюсь щербатым ртом.

Листаю дальше – ничего. Просматриваю альбом до конца. Пусто. У меня холодеет внутри.

Я захлопываю альбом. Сердце колотится в груди. Эта последняя фотография попала в ПБВ. Ее сделали незадолго до моего исчезновения. Стелла послала ее на веб-сайт в слабой надежде, что меня найдут, и наступит день, когда она вновь обретет дочь.

Долго сижу на кровати, уставившись в стенку, и думаю. Не знаю, почему стараюсь держаться подальше от Стеллы. Может быть, меня отталкивает неистовый призыв ее глаз? Все эти снимки показывают, кем мы были друг для друга в ту пору. Для нее наша связь – самая естественная, близкая и крепкая на свете, а для меня – далекий отзвук, как однажды услышанный отрывок песенки, из которой я не помню ни одного слова.

А теперь, вместо того чтобы остаться с ней здесь, я подписала контракт с КОС.

До меня доносится отдаленный шум – автомобиль? Смотрю на часы. Уже почти четыре; они должны возвращаться. Вскакиваю, быстро убираю альбомы в шкаф в том же порядке, в каком лежали. Запираю его и спускаюсь по лестнице.

Стелла в кухне распаковывает коробки с бакалеей. Я останавливаюсь в дверях; она поднимает взгляд и улыбается мне.

– Помочь? – спрашиваю я.

– Конечно. – Мы укладываем продукты в два массивных холодильника, и она показывает мне, в какой из шкафов разместить остальные покупки.

– Теперь по чашке чая и поболтаем, – говорит она и ставит чайник на плиту. – Стеф осталась в городе, поэтому мы можем некоторое время побыть наедине. – Она разливает чай, и мы усаживаемся рядышком на табуретки.

– Мне надо кое-что тебе сказать, – начинаю я и смущаюсь.

– Что такое, Райли?

– Прости, но я подписала контракт с КОС.

Я приготовилась к ответной реакции, но она прихлебывает чай и смотрит на меня спокойным взглядом.

– Я знала, что подпишешь. Хотя тебе известно, что я не в восторге от национальных парков. То, чем они там занимаются, бывает опасным. А если ты попадешь в исполнительные органы, где сотрудники проходят усиленную проверку, будет вообще катастрофа. Но мы выждем и посмотрим, куда тебя распределят: пока нет смысла волноваться, правда?

Мое удивление перерастает в шок. Это так не похоже на ту реакцию, которую я ожидала.

– Спасибо, мама, – шепчу я.

И ее лицо расцветает улыбкой. Она протягивает руку, но вместо того, чтобы обнять меня, как вчера, касается моей щеки. Моргая изо всех сил, встает, идет к стойке позади нас и достает коробку.

– У меня есть кое-что для тебя. – Открывает ее и достает маленькую черную прямоугольную штуку.

– Что это?

– Смотри, это камера. Эти новые такие умные. – Она нажимает маленькую кнопку, и объектив со щелчком открывается; видны линзы и несколько контрольных индикаторов. Камера совсем маленькая, всего несколько пальцев в ширину. Стелла показывает мне, как она работает. – Я вот что подумала: если тебе придется бегать каждый день, ты сможешь делать фотографии и потом показывать мне, чем вы занимаетесь. Можем вместе начать новый альбом. Правильно?

– Спасибо, – говорю я и делаю несколько снимков Паунс, сидящей у наших ног, фотографирую Стеллу и разные участки кухни. Потом встаю рядом со Стеллой, вытягиваю руку и делаю совместный снимок. Она объясняет, как демонстрировать фотографии, нажимая на кнопку и проецируя их на поверхность, и после нескольких щелчков – вот они мы, стоим рядом и улыбаемся на кухонной стене.

– Ах да, я еще кое-что для тебя принесла. – Она лезет в карман. – Сделала копию ключа от шкафа с альбомами, чтобы ты могла их посмотреть, когда захочешь. Только запирай шкаф, а ключ убирай подальше. Не хочу, чтобы кто-нибудь забрался туда, понимаешь?

Она протягивает ключ, я сжимаю его в руке, потом кладу в карман. Чувствую себя виноватой: ведь она не знает, что я уже открывала шкаф. Вспоминаю, что собиралась спросить про убранные из альбомов фотографии папы, но не могу заставить себя. Не сегодня. Не сейчас, когда мы так ладим друг с другом.

– Что ж, пока достаточно, у меня еще дела, – говорит Стелла. – Сегодня у Элли день рождения. Хочешь помочь мне украсить торт?

Торт на день рождения Элли не такой замысловатый, как во времени моего детства: трехслойный шоколадный торт с шоколадной глазурью, с затейливыми глазурованными цветочками, украшающими верхнюю часть, и двадцатью свечками. Он очень вкусный, и у всех хорошее настроение, даже Мэдисон воздерживается от ненужных замечаний. Она объявила, что причина ее доброго настроения заключается в следующем: у нее единственный свободный уик-энд в этом месяце, и поэтому завтра мы с ней отправляемся на групповую прогулку на Кэтбеллз вместе с Финли.

Позже я узнаю, что Элли – страстный садовод и очень польщена тем, что цветы на торте были скопированы с тех, которые она вырастила в саду прошлым летом. И я даже чувствую в душе легкую зависть.

Глава 12

Когда на следующее утро мы с Мэдисон идем к автобусу до Кезика, это наконец-то происходит: начинается снег.

Подняв руки к небу, я танцую на ходу.

– Сумасшедшая, – говорит она.

– Просто я на самом деле люблю снег. Сама не знаю, почему.

Она пожимает плечами:

– Я в основном терплю его. Но было бы прекрасно, если бы сегодня он пошел посильнее, чтобы эту глупую прогулку отменили.

– Мне казалось, ты хочешь идти.

Мэдисон не отвечает; смотрю на нее.

– Ага. Понятно, увлечена не столько прогулкой, сколько Финли.

Ухмыляется. Потом смеется:

– Может быть.

– Как у вас дела?

Мэдисон морщит лоб:

– Трудно сказать. Это же Финли. – Как будто этим все сказано.

– И?..

– Он известен тем, что меняет подружек каждые пять минут. Он – Финли-кокетка.

Мы доходим до шоссе и останавливаемся в ожидании автобуса.

– Ты ошибаешься, – говорю я. – Может, он был таким раньше, но ты ему действительно нравишься. Когда он на тебя смотрит, это видно по глазам.

Румянец на ее щеках становится гуще, но она не отвечает, поднимает руку и сигналит показавшемуся автобусу.

Мы приезжаем в город и идем к Дискуссионному залу. Здесь образовалось небольшое скопление людей, одетых, как мы, в теплые костюмы для прогулок. Здесь же Финли и человек с планшеткой, представляющийся Джоном; он записывает всех прибывающих.

Финли видит нас и машет. Он диктует Джону наши имена, потом подходит.

– Ну-ну, глядите-ка: Коротышка и Суперкоротышка. Вам лучше держаться поближе ко мне.

– Почему это? – спрашивает Мэдисон.

– Если снег не прекратится, вы можете утонуть в сугробе. Мы не хотим потерять вас там, наверху.

Снег падает большими тяжелыми хлопьями, начинается маленькая дискуссия по поводу снегопада и прогноза погоды. Они решают выждать и посоветоваться с горным инспектором, который должен подойти с минуты на минуту.

– Кто такой горный инспектор? – спрашиваю я у Финли.

Он поворачивается ко мне, поднимает бровь.

– Ты должна знать такие вещи, если хочешь работать в парках. Он именно тот, кем называется.

– Дай угадаю: он проверяет горы? – спрашивает Мэдисон.

– Правильно, Эйнштейн. Каждый день Лен идет к Хелвеллину и проверяет состояние Страйденского кряжа. Делает наверху несколько фотографий. Они иллюстрируют его сообщение, так что собравшиеся в поход сами могут решить, идти туда или нет, – объясняет Финли и показывает на небольшой ящик, висящий на передней стене Дискуссионного зала. Я иду посмотреть. Внутри ящика – вчерашний доклад о состоянии трассы и погоде на Хелвеллине. Скользко; только опытные туристы со снаряжением для выживания в зимних условиях. Кошки необходимы. И фото: узенькая обледеневшая тропа по верхней грани хребта, круто обрывающаяся с обеих сторон.

– Не для слабонервных, – говорит Финли.

– Не для меня! – добавляет Мэдисон.

– Точно, – соглашается Финли, и она бьет его по руке. Но я не обращаю на них внимания – смотрю и не могу оторваться от снимка в ящике. Я много раз бывала на этом кряже. Уверена в этом! С Дэнни-Мечтателем.

– Судя по твоей улыбке, ты не из слабонервных, – произносит неизвестный голос, и я оборачиваюсь. Это Джон. Должно быть, подошел и слушал наш разговор, а я не заметила.

– Нет. Мы сможем пойти туда сегодня?

Джон смеется:

– Вряд ли. Слишком много новичков.

– Не понимаю, – говорит Мэдисон. – Зачем каждый день посылать наверх парня для проверки? Почему бы просто не установить камеры и несколько погодных сенсоров?

Финли смотрит на Мэдисон и качает головой. Опережая всех, я вклиниваюсь в разговор:

– Это заповедник. В национальном парке нельзя размещать оборудование, это не по правилам.

Джон кивает.

Появляется Лен, горный инспектор, обходчик. Он старше, чем я думала, с длинными седыми волосами, собранными на затылке, буйной седой бородой и сумасшедшими искрами в глазах. Разговаривают с Джоном и решают, что нам можно отправиться к горе Кэтбеллз. Лен шагает прочь, а я жадно смотрю ему в спину; так и хочется броситься за ним и попросить, чтобы он взял меня к Хелвеллину.

– Ты идешь? – окликает Финли, и я вижу, что наша группа уже выходит. Впереди Джон, Финли замыкающий – будет присматривать за отстающими.

Двигаемся из Кезика к реке, потом вдоль нее – по пешеходной дорожке мимо полей, в леса, и начинаем подниматься к повороту на Кэтбеллз. Снега на земле становится больше; мы уже взбираемся на крутой холм. Мэдисон тяжело дышит, замедляет шаг, а Финли смеется и подталкивает ее сзади. Потом берет за руку. Я смотрю на них, и внутри просыпается боль, с которой я не расстаюсь никогда.

Если бы Бен оказался сейчас рядом. Держал меня за руку, и мы поднимались бы по холму. Я представляю себе, что мы одни, не в этой растянувшейся веренице путешественников.

Ускоряю шаг и оставляю Финли и Мэдисон позади. Пусть побудут наедине, говорю себе. Или просто не хочу их больше видеть? Шевелю ногами, напрягаю мышцы и одного за другим обгоняю всех, кто сбавил темп из-за крутизны подъема. Вскоре догоняю Джона, идущего впереди.

– Сбрось обороты, – весело говорит он. – Я не могу разрешить тебе убежать вперед и не имею права идти быстрее, чтобы остальные не отстали.

– А если я пойду вперед, но останусь в пределах видимости? – спрашиваю я, горя желанием оторваться и видеть перед собою только тропу.

– Тогда иди. Но не уходи слишком далеко вперед, – разрешает он. – Время от времени останавливайся и поджидай, чтобы мы тебя нагнали.

Я устремляюсь вперед. Снегопад ослабел, как и обещано прогнозом, и небо светлеет, открывая вид на округу.

Тропинка под ногами манит все дальше; я чувствую, что с каждым шагом приближаюсь к чему-то, но не знаю к чему. Временами останавливаюсь, приказываю себе подождать остальных, как обещала, потом снова спешу вперед. Облака постепенно поднимаются, и одна за другой появляются окружающие нас вершины. Внутри меня отпускает, словно что-то потихоньку распрямляется. Вот оно, то знакомое, родное место.

Добираюсь до каких-то камней. Ветер сдул снег с открытой площадки, оставив только тускло блестящую ледяную корку. Снова приходится карабкаться. Стелла права: я наполовину горная коза. Легко забираюсь на утес и наверху по знаку Джона жду остальных. Почти все двигаются уверенно, только Мэдисон, кажется, приходится туго, и непохоже, что она просто привлекает к себе внимание Финли. Я спускаюсь с утеса и помогаю ей, пока он не видит.

Переходим по первому хребту, за ним еще подъем – и вот я одна на макушке мира. Внизу расстилается озеро, за ним Кезик. С другой стороны меня зовут еще более высокие пики и крутые склоны, и я обещаю себе: в следующий раз.

«Здесь, наверху, можно поверить во что угодно и быть кем угодно». Это Дэнни-Мечтатель шепчет мне на ухо. И я повторяю его слова вслух.

Сзади кто-то подходит; возле меня останавливается Джон. Он слышал?

– Правильно. Эти горы появились здесь давным-давно, задолго до прихода людей. И останутся здесь, когда мы уйдем.

Подтягиваются остальные, и вскоре нам приходится возвращаться, чтобы завершить спуск при свете дня. Назад, к реальности.

В тот вечер за ужином Стелла сообщает нам, что завтра к обеду приедет инспектор по контролю над несовершеннолетними, ИКН. Все без исключения обязаны присутствовать и примерно себя вести. Имени она не называет; наверное, это моя бабушка, о которой рассказывала Мэдисон? Та самая, чье фото спрятано в коробке в запертом шкафу? Больше Стелла ничего не говорит; мы переглядываемся, молчим, настроение у всех падает, словно она окатила нас холодной водой из ведра.

После ужина Мэдисон в самом мрачном расположении духа идет за мной в комнату.

Валится на мою кровать.

– Поверить не могу.

– Во что?

– Что эта ведьма выбрала именно завтрашнее воскресенье, мое единственное выходное воскресенье за целый месяц, чтобы приехать на какой-то дурацкий обед. И все должны присутствовать. Может, у некоторых есть собственная жизнь. Есть дела, которыми нужно заниматься.

– Например?

Она сердито скалится, но по лицу видно, что готова рассмеяться.

– Финли?

Она кивает:

– Да. Сегодня днем он наконец-то назначил мне свидание; мы собирались встретиться в городе, пообедать и все такое. А теперь…

– Все такое? Что значит «все такое»?

– Какое теперь это имеет значение? Я пытаюсь до него дозвониться, но никто не отвечает. Финли решит, что я под каким-то предлогом собираюсь отказаться от встречи. Он никогда не поверит, что нам не позволили пропустить какой-то глупый обед. Все этот дурацкий дом. Нигде такого нет.

– Это мать Стеллы приезжает? Инспектор по контролю над несовершеннолетними всей Англии, о которой ты мне говорила?

Она кивает.

– И так каждые несколько месяцев. Стелла никогда не называет ее матерью, но это она – Астрид Коннор, улыбающаяся убийца.

– О чем ты?

– О, скоро узнаешь. – Она трагически вздыхает. – Не могу поверить, что такое случилось именно со мной.

– Я же тебе говорила.

– О чем?

– Что ты действительно нравишься Финли.

– Возможно. – Она улыбается, потом сникает. – Послезавтра это уже не будет иметь значения.

– Позвони завтра еще раз, скажи, что встретишься с ним позже. Все будет прекрасно.

– Уверена, что будет: держу пари, что он просто встретится с другой девчонкой.

– Сомневаюсь!

– Послушай, откуда ты столько знаешь о парнях?

Я не отвечаю.

– Ладно, я тебе про себя рассказала; теперь твоя очередь. У тебя есть кто-нибудь? Ведь есть, не так ли? Расскажи мне!

Прямо чувствую, как на мое лицо ложится тень.

– Был.

– Что случилось? Ты ему отказала, он ушел и…

– Нет. – Я швыряю в нее подушку. – Нет. Потому что он действительно заботился обо мне и не стал бы делать глупостей. Вот как Финли заботится о тебе.

– Тогда почему же вы не вместе? Если настоящая любовь на самом деле все прощает, где же он? Почему ты с ним рассталась? Почему он не поехал за тобой в Кезик?

– Не смог, вот и все, – говорю я и отказываюсь продолжать разговор. Наконец Мэдисон видит, что я действительно расстроилась, извиняется и уходит.

Я вздыхаю, выключаю свет, забираюсь в постель и закутываюсь в одеяло. Если бы Бен на самом деле любил меня… разве это чувство не вынесло бы все что угодно? Разве он не сохранил бы его глубоко в сердце, даже если лордеры стерли память обо мне из его мозга?

Эти мысли – просто романтический бред. Меня накрывает волна печали, и я погружаюсь в нее так глубоко, что ее вес давит, обездвиживает, и я лежу, как парализованная. Чуть позже слышу легкий стук в дверь. Стелла? Дверь приоткрывается, но мои глаза остаются закрытыми, я не двигаюсь, дышу глубоко и спокойно и не хочу ни подниматься, ни говорить что-то. Спустя несколько секунд дверь закрывается, и шаги удаляются.

Кроме печали меня терзает тревожное предчувствие. Завтра я увижу свою бабушку.

Что она сделает, если узнает, что я здесь? Обрадуется, увидев свою давно пропавшую внучку, или она лордер до мозга костей?

Глава 13

– Здесь несколько новых лиц, как я погляжу. – Она улыбается, глаза поблескивают за стеклами очков, немного похожих на мои. – Я – Астрид Коннор, и ваша симпатичная мамаша, хозяйка дома, моя дочь. Бьюсь об заклад, она вам не говорила. – Смотрит на Стеллу и снова улыбается. – Дочери! – говорит она и качает головой. Как и на последнем из тех снимков, что я видела, ее серебристо-седые волосы зачесаны назад. Одета обычно, ничто – ни во взгляде, ни в манере держаться – не выдает лордера, но что-то настораживает. У меня по затылку бегут мурашки. Все взгляды устремлены на нее. Моя бабушка из тех людей, к которым не хочется поворачиваться спиной.

Стелла откашливается.

– С твоего последнего визита у нас появились три новые девушки. – Она быстро указывает на каждую, называет имя, а в это время Стеф и еще одна помощница носят и расставляют тарелки. Сегодня на обед жаркое. Когда Стелла показывает на меня и произносит Райли Кейн, мы с Астрид встречаемся взглядами. На короткий миг что-то отражается в ее лице – похожее на любопытство, быстро сменившееся безразличием. Потом ее отвлекает Стелла, предлагая блюдо. Во взгляде снова появляется интерес.

Сегодня обычной болтовни за столом не слышно. Все едят молча, даже Мэдисон, в то время как Астрид разговаривает. Она беседует со Стеллой об управлении пансионатом, спрашивает о ремонте окон. Время от времени посматривает на кого-нибудь из девушек и задает вопрос: о работе, о жизни, о Кезике. Все очень вежливо и ненавязчиво. Ни приказного тона, ни прохаживаний вокруг стола.

Потом она поворачивается, и ее взгляд останавливается на Мэдисон. Та, ссутулившись на стуле, с угрюмым видом и ни на кого не глядя, перебирает кусочки на своей тарелке.

– Мэдисон, не так ли? – спрашивает Астрид.

Мэдисон поднимает взгляд, кивает, и теперь ее дерзкий взгляд виден всем. Внутри у меня холодеет.

Астрид весело смотрит на нее:

– Не голодна сегодня, дорогая?

– Не очень. Прошу простить.

В комнате очень тихо, и все слышат, как Стелла шумно вздыхает.

– При одном условии. Сначала расскажи мне в точности, о чем ты думаешь.

По лицу Мэдисон видно, что она колеблется, но тут же гонит сомнения прочь. «Пожалуйста, Мэдисон, не будь идиоткой», – молча умоляю я.

– Что ж, хорошо. Это мой единственный свободный уик-энд за месяц, и у меня были планы. Но она настояла, чтобы все присутствовали здесь. – Мэдисон переводит взгляд на Стеллу.

– Ага, понятно. Мне жаль, что твои планы не удались, – говорит Астрид. – А какие планы? – По лицу Мэдисон растекается румянец. – Полагаю, мальчик? Боже мой. В самом деле, Стелла, – произносит она, поворачиваясь к дочери, – не нужно было собирать сегодня всех, ведь у кого-то есть планы. Ты же знаешь, я приехала просто взглянуть, как у тебя дела. Тебе ведь известно, что значит быть матерью и беспокоиться за свою дочь. – В ее словах звучит ехидная нотка.

Губы Стеллы сжимаются в тонкую линию:

– Мне кажется, я знаю, что лучше для моих девушек.

Мэдисон покашливает:

– Я рассказала, о чем думаю, как вы просили; могу я теперь уйти?

Астрид смотрит на свою дочь, вопросительно подняв брови.

– Останься и закончи обед, – говорит Стелла.

Мэдисон мрачнеет:

– Это несправедливо. Ни в одном другом пансионате такого нет. Она обращается с нами, как с заключенными!

Это слишком. Все девушки в ужасе смотрят на Мэдисон. Я умоляю глазами: «Прекрати, извинись сейчас же!»

Астрид улыбается:

– Полагаю, дорогая Мэдисон, тебе может представиться возможность узнать разницу между этим домом и тюрьмой, если ты там окажешься. Теперь можешь идти.

Мэдисон переводит взгляд с нее на Стеллу, как кролик, застигнутый светом фар. Стелла едва кивает.

– Иди, – говорит она.

Положив салфетку на стол, Мэдисон отодвигает стул. Шагает к двери на негнущихся ногах и выходит.

Астрид смеется:

– Какая серьезная у вас компания! Никому не хочется что-нибудь рассказать? Может, кому-то из новеньких? – Ее глаза находят меня. – Кайли, кажется?

– Райли, – поправляю я, стараясь не реагировать на имя, очень похожее на «Кайла».

– Когда ты приехала в Кезик?

– В начале недели. Хочу учиться в КОС.

– Откуда ты?

– Из Челмсфорда. Но мне нравятся горы, и я хочу работать в национальных парках. – Поспешно начинаю рассказывать, чем там занимаются, хотя меня об этом не просили, но вскоре умолкаю.

Астрид кривит бровь:

– Наконец-то, говорливая попалась. А как ты…

– Ах, поди ж ты! Прости! – перебивает ее Стелла, вскакивая: она опрокинула кувшин, и вода заливает стол. Стеф бросается за тряпкой; Астрид поднимается с места, пока вода не залила ей колени.

– Прости, прости, – повторяет Стелла.

– Перестань суетиться, – бросает Астрид.

Они со Стеллой выходят из столовой.

Дверь за ними захлопывается, и мы дружно выдыхаем, словно все это время задерживали дыхание.

– Она всегда такая? – спрашиваю я у сидящей рядом Элли.

Та кивает.

– Она ужасно обращается со Стеллой, правда? Даже представить себе трудно, что она говорит ей такие слова – «что значит беспокоиться о дочери». Ей, потерявшей дочь! Отвратительно.

Потом все начинают приглушенными голосами переговариваться о Мэдисон, о том, что она сказала и надолго ли Стелла запрет ее в пансионате в качестве наказания, а я все никак не могу выбросить из головы слова Астрид. Как сказала Элли, это было отвратительно, но не только в том смысле, который она подразумевала. В словах Астрид пряталось еще что-то, насторожившее и встревожившее меня.

Сославшись на головную боль, встаю из-за стола, выхожу и собираюсь поискать Мэдисон. Но уже в приемной останавливаюсь. Кабинет Стеллы. Спрятанная за портьерами дверь. Может, они сидят в той же гостиной, что и всегда?

Мне не стоит этого делать. Но дверь все равно закрыта, ведь так? Я оглядываюсь; поблизости никого. Прохожу мимо стола к двери в кабинет, протягиваю пальцы к ручке. Поворачиваю, толкаю дверь – она открывается. Слишком поздно осознаю свою ошибку: что, если они здесь, а не в гостиной? Но кабинет пуст. Слышу за спиной голоса и приближающиеся шаги. Захожу в кабинет и закрываю за собой дверь.

Попалась.

Вдруг сейчас сюда зайдут?

Бегаю глазами по комнате, прислушиваюсь к звукам. Все, что могу уловить, – слабые голоса за дверью, не Астрид и Стеллы, а кого-то из девушек. Голоса не удаляются: они не ушли, наверное, расположились в креслах у окна и пока никуда не собираются.

Я через силу делаю несколько шагов к портьерам, закрывающим дверь; все тело как будто онемело, каждое движение дается с трудом. Надо было уйти к себе в комнату или отправиться на поиски Мэдисон; все что угодно, только не то, чем я сейчас занимаюсь.

Что-то на стене привлекает мое внимание. То самое фото Астрид, которое лежало в коробке в моей комнате, висит на стене. Я останавливаюсь, обвожу комнату взглядом и замечаю еще несколько фотографий.

Итак. Когда приезжает Астрид, Стелла вывешивает ее фотографии; когда Астрид уезжает, она прячет их в ящик. Я качаю головой. Что за странная семья, к которой я принадлежу?

Возможно, настало время узнать. Отдергиваю портьеру, шагаю за нее. Налегаю на дверь и выглядываю.

Все, как в моем сне: узкий коридор. Здесь я обычно играла в прятки. Повсюду пыль, и я зажимаю нос, чтобы не чихнуть. Разве им больше не пользуются?

Захожу, прикрываю дверь и оказываюсь в темноте. Светильник, где-то здесь в углу должен быть потайной светильник. Провожу рукой вдоль стены и вниз, но ничего не нахожу.

Иду медленно и тихо, касаясь стены одной рукой. Коридор тянется вдоль какого-то помещения, потом сворачивает на девяносто градусов. Из решетки вентиляции возле пола проникают световые лучи. И голоса.

Я приседаю возле решетки и вслушиваюсь.

– …но не делай этого, пожалуйста, не делай; умоляю тебя. – Стелла.

– Не делай чего?

– Сама знаешь.

Астрид хихикает.

– Видела бы ты свое лицо. Боже мой, боже мой, какое суровое. Тебе должно быть стыдно, что не можешь найти такой энергии лучшее применение.

– Я не вижу лучшего применения для своей жизни. Разве забота и защита молодежи своей страны не является официальной задачей твоей службы, ИКН?

– О, конечно, является, и я отношусь к ней весьма серьезно. Гнилые яблоки надо выбрасывать из бочки, как тебе хорошо известно. Эти девушки здесь, в доме, не твои дочери. Ты знаешь цену ошибки: последствия могут быть болезненными. – Молчание. Даже здесь, в коридоре, я чувствую напряжение, возникшее по ту сторону стены. Наверное, Стелла устремила взгляд на лицо матери. Я вздрагиваю.

– Я говорила, что сегодня сообщу тебе новости о Люси; ты меня о них не спрашивала, – говорит наконец Астрид. – Ты хочешь их узнать?

– Конечно, хочу. Расскажи, пожалуйста.

– Стелла, будь готова к потрясающим известиям.

– К каким?

– Помнишь, несколько недель назад я говорила, что Люси погибла от бомбы террориста? Я нашла некоторые… несовпадения в докладах лордеров по этому делу.

– О чем ты говоришь?

– Похоже, ее смерть сфальсифицировали.

Я потрясена. Стелле сказали, что я погибла от взрыва той бомбы? Она мне об этом не говорила и сама ни о чем не спрашивала. И сейчас она не сообщает о том, что я жива. Очевидно, это должно быть для нее новостью. И я надеюсь и молюсь, что она окажется хорошей актрисой.

– Не понимаю. Где же она тогда? – спрашивает в конце концов Стелла.

Наступает пауза.

– Понятия не имею. Официально она все еще числится погибшей, но неофициально – пропавшей. Похоже, в некоторых… интересных местах хотели бы ее найти. Любопытно, что задумала эта девчонка.

– Уверена, ничего такого, что может причинить тебе беспокойство! – бросает Стелла поспешно, и я тревожусь. Это опасная игра. Каким-то образом мне известно – то ли из проблесков памяти, то ли из сегодняшних наблюдений, – что Астрид понимает не только то, что говорят люди, но и то, чего они недоговаривают. Разве Стелла не должна разразиться истерическими рыданиями при известии, что я жива?

– В самом деле? Увидим. Но как бы то ни было, ты знаешь, что я соблюдаю свою часть сделки и выведываю все, что могу, о случившемся с ней. Если сумею, защищу ее и доставлю домой в целости и сохранности. Дорогая девочка, несмотря на наши разногласия, ты знаешь, что я желаю тебе добра. Как только узнаю о местонахождении Люси, сразу сообщу тебе. Но больше ничего у меня не проси. Ты будешь разочарована.

Вскоре их разговор переходит на другие темы: текущий ремонт кровли, сырость в подвале. Я замерзла, ноги затекли от сидения на корточках в неотапливаемом коридоре. Пора убираться, пока они заняты беседой.

Я не могу уходить тем путем, которым пришла; наверняка за дверью кабинета окажутся лишние глаза. Осторожно выпрямляюсь, расслабляю мышцы и медленно крадусь вперед, держась одной рукой за стену. Добравшись до следующей двери, уже не слышу их голосов.

Аккуратно тяну дверь на себя; без толку! Начинаю паниковать – неужели заперта? Я уверена, что раньше в ней замка не было. Шарю по двери рукой: замка нет, только простая задвижка. Отодвигаю ее. Через дверь попадаю в подсобку, примыкающую к кухне, потом выхожу в холл.

Каким-то образом ноги сами, без моего участия, вспоминают, как перемещаться по зданию. Перед выходом в холл осматриваю себя, стряхиваю пыль с одежды.

Уже позже, вечером, в своей комнате, не перестаю думать об Астрид, о том, что и как она говорила. Ее слова как поворот ножа.

Стелле сообщили, что я погибла. Случилось ли это до того, как я заявила о себе на веб-сайте, до того, как она узнала, что я еду к ней? Мать ничего мне не рассказала, и спросить, не сознавшись, что подслушивала, я теперь не могу. Но почему она не рассказала? Совсем не понимаю ее.

Астрид говорит, что ищет меня, что доставит домой, если найдет. Но я уже здесь, и очевидно, ей об этом неизвестно; Стелла не сказала. Стелла не доверяет ей.

Но Астрид заметила – со Стеллой что-то не так. В этом я уверена. И она не успокоится. Если Астрид выяснит, что я здесь, мне угрожает опасность. Несмотря на заверения, данные Астрид Стелле, я ей не верю. Если лордеры узнают, где я нахожусь, они явятся за мной.

Опасность.

Осторожно, беззвучно крадусь на цыпочках через мамин кабинет, но в этом глупом розовом платье трудно играть в шпионов: при малейшем движении оно шуршит и шелестит. Собираю подол, держу в руках и проскальзываю за портьеры.

Толкаю дверь, делаю шаг и одной ногой удерживаю ее приоткрытой, а сама тянусь к светильнику. Включаю его и убираю ногу, чтобы дверь закрылась.

Двигаюсь вдоль стены, поворачиваю за угол, потом присаживаюсь на корточки, чтобы подслушивать, как шпион.

– …скоро будет здесь.

– Он ее балует, и ты тоже.

– У нее сегодня день рождения!

– Послушай, Стелла. Не пора ли рассказать ему правду? Что его бесценная дочка – вовсе не его, что ты даже не знаешь, от кого она. Может, мне сказать ему?

– Нет! Не смей, я…

– Не грози мне, Стелла. Пожалеешь.

Разговор продолжается, но я уже не слушаю. Дрожа, я зажимаю уши ладонями, но бабушкины слова звучат в голове снова и снова: его бесценная дочка вовсе не его.

Как такое может быть? Он же папочка.

Мой папочка!

Я плачу.

Глава 14

– Все в порядке? – спрашивает Мэдисон.

– Разве не я должна об этом спрашивать? Куда ты вчера подевалась? Девчонки держат пари, что Стелла тебя в порошок сотрет – и за твое исчезновение, и за то, что ты наговорила за обедом.

Она улыбается, и улыбка у нее счастливая.

– Я в журнале написала: «допоздна». По-моему, очень доходчиво.

Подъезжает автобус, мы проходим в салон. Мэдисон садится с Финли, он держит ее за руку, его приятели посвистывают. Я усаживаюсь особняком, довольная тем, что побуду на удалении от Мэдисон, пока она не выйдет из своего влюбленного состояния настолько, чтобы наконец поинтересоваться, все ли в порядке.

Тот сон и слова Астрид из него – может ли это быть правдой? Он мне действительно не отец? Все обрывки воспоминаний о нем, о его ко мне отношении говорят обратное. Но что, если он действительно не знал?

Тогда он отдал жизнь за чужую дочь.

Немного времени спустя я уже в зале собраний КОС и, услышав свое имя, получаю конверт. Теперь это уже не кажется таким важным. Но пока Астрид не разобралась, что скрывает Стелла и кто я на самом деле, пока все не рухнуло, пять лет моей жизни предопределены.

Я вскрываю конверт.

Дорогая мисс Кейн, бла-бла-бла. Я пробегаю глазами до главного – результатов тестов на пригодность. Рекомендованы:

Неделя 1: Образование

Неделя 2: Национальные парки

Неделя 3: Гостиничная сфера

Неделя 4: Транспортная сфера

Ура! Я получила свои приоритетные секции! Но озадачена гостиничной сферой. Она меня совсем не прельщает, поэтому в списке приоритетов я указала ее внизу, и почти все так сделали. Переворачиваю лист и нахожу подробности трудоустройства.

Сразу бросается в глаза приписка рядом со словами «гостиничная сфера»:

Запрос из пансионата для девушек «Уотерфолл-Хаус», Стелла Коннор.

Что? Как это возможно? И мне вспоминается, как непреклонная Стелла уговаривала не подписывать договор с КОС и особенно не стремиться в секцию национальных парков. А потом, когда я сообщила, что все-таки подписала, отнеслась к этому спокойно, так что я даже решила, что она признала мое право на собственный выбор. Но я ошибалась. В тот день она побывала в городе; у нее есть связи, и Стелла подергала за веревочки. Можно спорить на что угодно: эти испытания ничего не стоили, и я обречена на пять лет обучения в качестве домохозяйки.

Наконец до меня доходит, что остальные уже покидают зал, направляясь в те учреждения, где проведут первую пробную неделю. Для меня это «Образование», и я смотрю адрес: начальная школа Кезика. Предполагается, что я явлюсь туда и доложу о прибытии в приемной. Но какое все это имеет значение?

Добравшись до места, бегу в приемную. Здесь уже ждут еще два потенциальных педагога и та самая улыбчивая женщина, с которой на прошлой неделе я беседовала об обучении на секции образования.

– Простите, пожалуйста, что заставила ждать. Заблудилась, – вру я. Дорога мне известна, просто ноги не хотели идти.

– Нет проблем, дорогая; присаживайся. Я – миссис Медуэй, руководитель школы. Также занимаюсь подготовкой учителей и ассистентов. Сейчас расскажу, чем вам предстоит заниматься на этой неделе.

Чтобы сделать ей приятное, стараюсь сосредоточиться, но получается плохо. Некоторые детали улавливаю: два дня мы посещаем уроки, день проводим в канцелярии и на подготовительном отделении, потом еще два на уроках, но уже помогая в качестве ассистентов.

– Какие пожелания насчет возрастных групп и предметов? – Пришедшие ранее сообщают ей о своих предпочтениях, потом очередь доходит до меня. Миссис Медуэй улыбается. – Сегодня ты тихая. Какой возраст предпочитаешь? Виды деятельности?

– Понятия не имею, – начинаю я и замолкаю. – Но они, по крайней мере, занимаются изобразительным искусством? Мне нравится рисовать. И бегать, я люблю спорт.

– Превосходно: у подготовишек следующим уроком начальное ИЗО. Я отведу тебя к ним. А в пятницу после полудня у нас на этой неделе физкультурный день; там тоже может потребоваться дополнительная помощь. На остальные дни что-нибудь придумаем.

Она ведет нас по школе, на ходу рассказывая ее историю. Здание пострадало в период бунтов и затем было восстановлено. Раньше начальная школа Кезика называлась «Школой св. Герберта Англиканской церкви», но тридцать лет назад церковные школы запретили и поменяли название. Сквозь застекленные двери классных комнат мы видим детей; в спортзале они шумно играют в баскетбол, в библиотеке сидят, склонившись над книгами. Наконец мы подходим к кабинету ИЗО, и я смотрю сквозь стекло. Она сказала, подготовишки? Совсем крошечные. Им по четыре года. Все сидят на полу, скрестив ноги, и слушают учительницу.

Миссис Медуэй стучит в дверь и негромко разговаривает с педагогом. Возвращается, берет меня под руку.

– Заходи. Все пройдет прекрасно; не надо так волноваться.

Я вхожу в класс, и ко мне поворачивается множество улыбающихся детских лиц.

Чуть позже они облачаются в халаты поверх школьной формы; учительница подает халат и мне.

– На твое усмотрение: ты здесь на посещении, поэтому можешь сидеть в уголочке и наблюдать или присоединяйся, если захочешь.

Я решаю присесть и сначала посмотреть. Малыши рисуют пальцами на больших листах белой бумаги, и воздух наполнен запахом краски и возбужденными детскими голосами. Хоть я и решила понаблюдать, уже скоро круговерть цветов на белых листах привлекает меня. Не терпится порисовать.

Маленькая ладошка хватает меня за руку.

– Мисс, посмотрите на мой рисунок! – говорит мальчик, тянет к столу, и я восхищаюсь разноцветными пятнами и кляксами.

Посреди суматохи одиноко сидит девочка; она не участвует в процессе.

– Привет, – говорю я. Она не отвечает.

Мальчик смотрит вверх. На меня.

– Это Бекки. Ей грустно.

– Ага, понятно. Я тоже иногда грущу, – сообщаю я. – Но когда мне грустно, люблю порисовать. – Никогда еще я не говорила так искренне. Опускаюсь на колени между мальчиком и девочкой и погружаю пальцы в черную краску.

– А ты почему грустишь? – спрашивает Бекки.

– В основном из-за того, что теряю что-нибудь. Например, Себастиана.

– Кто это? – спрашивает мальчик.

– Смотри. – Не могу припомнить, чтобы раньше рисовала пальцами, всегда предпочитала кисть, но довольно узнаваемое изображение кота вскоре ложится на бумагу.

Бекки очень внимательно смотрит на рисунок.

– Ты потеряла своего кота? – Она кивает сама себе. – Ладно. Я тоже кое-что нарисую. – Девочка смешивает разные краски и сосредотачивается на задаче нанести как можно больше приготовленной смеси на себя и на бумагу. Я поднимаю глаза, и учительница ИЗО показывает мне большой палец. Другие дети приносят мне свои рисунки, я их рассматриваю, а они просят показать, как изобразить кота. И уже очень скоро все это начинает казаться занятным. Может, стану учителем рисования?

Если бы только Стелла не имела к этому отношения.

На время обеденного перерыва остаюсь и помогаю навести порядок в кабинете. Учительница развешивает рисунки по стенам, моего кота помещает рядом с работой Бекки, на которой изображено нечто, похожее и на инопланетного монстра из фильма «Чужой», и на фонарный столб. Но я совершенно уверена, что это человек – может быть, ее папа?

– Это ее отец, – подтверждает учительница. – Пропал в прошлом месяце.

Я потрясенно смотрю на нее:

– Что случилось?

Наступает пауза.

– Ты молодец, что смогла вовлечь Бекки в работу. Спасибо, – говорит она, не отвечая на мой вопрос. Все понимают, что это значит, хотя нельзя говорить вслух.

Лордеры.

Звучит последний звонок. Удивительно, день прошел так быстро. В каждом классе полдня в неделю отводится на занятия искусством, и после обеда пятый класс рисовал углем. Шагая назад к центру Кезика, я смотрю на белоснежные вершины гор. Если не удастся попасть в национальные парки, может, этот вариант будет не так уж плох. Потом я встряхиваюсь. Нелепо даже думать о том, чтобы стать учителем: не говоря о моих поддельных документах, я даже старшей школы не закончила. И еще эти манипуляции Стеллы…

Сейчас надо бы сесть на автобус и вернуться домой, но чувство досады внутри говорит: нет.

Мэдисон. Она меня поймет. Направляюсь к ее кафе. Подожду там, пока она освободится; потом вместе сядем на обратный автобус.

Подхожу к кафе, тяну за ручку – безрезультатно. Закрыто? Странно. Замечаю, что свет внутри не горит. На двери висит табличка «Закрыто», хотя я точно помню, что Мэдисон работает до пяти.

Мне становится не по себе. Обхожу здание вокруг, к задней двери кафе, стучу.

Никто не отвечает, но изнутри, кажется, доносятся звуки. Стучу еще раз – ничего. Уже собиралась уходить, но напоследок тяну дверь на себя. Ручка поворачивается. Не заперто.

Приоткрываю дверь и заглядываю:

– Эй! Это Райли. Мэдисон здесь?

Кора сидит спиной ко мне за разделочным столом. Не оборачивается, не откликается. Не зная, что предпринять, секунду выжидаю, потом распахиваю дверь, захожу и закрываю ее. Освещение скудное, и я прищуриваю глаза.

– Привет, – говорю и подхожу к ней. Плечи у Коры трясутся. Плачет? Сердце мое сжимается от страха. – Что такое? Что произошло?

Она смотрит на меня снизу вверх и качает головой.

– Что она могла натворить? – шепчет Кора.

Мэдисон? Во мне нарастает паника. Опять? Нет, только не это.

– Что случилось? Расскажи! – требую я.

– Она помогала печь пирожки на завтра, стояла вон там, нос запачкан мукой, и рассказывала про парня, который ей нравится. А они просто вошли и схватили ее. Протащили по кафе мимо посетителей, а все просто сидели, уставившись в тарелки, которые она им только что принесла. Ее увезли. – Кора падает лицом в ладони.

– Лордеры? – прошептала я.

Она кивнула.

Нет. НЕТ. Этого не могло случиться, не могло. И не здесь. Чувствую, что ноги мои засасывает зыбучий песок, он увлекает меня вниз, в другой кошмар.

– Что она могла натворить? – спрашивает Кора.

Качаю головой. Ничего, чтобы заслужить такое. Я моргаю, но слез нет, только пустота внутри; я знаю наверняка, кто несет ответственность за происшедшее: Астрид Коннор. Моя бабушка. Это ее работа. Или даже Стеллы? В животе ворочается холодный ком. Я заставлю ее кое-что сделать. Заставлю исправить это.

Остаюсь, чтобы приготовить чай, успокоиться после перенесенного потрясения и привести в порядок мысли. Кора рассказывает, что после ухода лордеров выгнала посетителей. На столах в зале еще видны тарелки с недоеденными обедами. Соскребаю объедки в помойные баки, составляю посуду в мойку, убираю продукты в холодильник.

Уже возле двери задерживаюсь и поворачиваюсь к Коре:

– Мне пора. С тобой все будет в порядке?

Она пожимает плечами:

– К утру приду в себя. Спасибо за помощь.

Иду к автобусу, ее слова эхом звучат в голове. Кора не стала бы меня благодарить, знай она, кто моя бабушка.

Подхожу к остановке. Автобус ждет, и я поднимаюсь в салон. Вижу Финли. Меня пронзает боль, когда я понимаю, что должна все рассказать ему. Автобус трогается, и я направляюсь к тому месту, где он сидит.

– Финли? – Он поднимает взгляд. Лицо белое, глаза мертвые. Он знает. Кто-то из посетителей кафе или знакомых на улице, должно быть, рассказал ему, что случилось с Мэдисон.

Ничего не говорю. Сажусь рядом с ним, словно своим присутствием могу как-то помочь.

Глава 15

Захожу в приемную пансионата. Время чаепития миновало, но здесь стайка бледных от волнения, перешептывающихся между собой девушек. Новости разлетаются быстро.

– Где Стелла? – спрашиваю я.

Одна из них указывает на дверь кабинета, но не успеваю я направиться к ней, как дверь открывается. Стелла кивает всем и идет через холл.

– Подождите. – Она оборачивается на мой голос. – Вы знаете, что случилось с Мэдисон? – спрашиваю я, и шепот прекращается.

Стелла останавливается. Смотрит на меня, и ее глаза говорят: «успокойся», но я не подчиняюсь:

– Вам ведь известно, что ее забрали сегодня лордеры. Довольно странно – как раз на следующий день после того, как Астрид, ваша мать, приезжала на обед.

– Достаточно, Райли.

– Нет, не достаточно. Совсем не достаточно; еще ничего и не сказано. Что вы собираетесь предпринять по этому поводу? – Краешком сознания я отмечаю, что остальные девушки придвинулись ближе, что все молчат, но наблюдают за разворачивающейся на их глазах сценой, раскрыв рты. Взгляды перебегают со Стеллы на меня.

– Я ничего не могу поделать.

– Но она – ваша мать. Это что-нибудь значит?

Стелла не отвечает

Я качаю головой. Слышу, как Элли подходит и берет меня за руку. Тянет к двери в коридор, за которым находится моя комната, и я позволяю себя увести. Поднимаюсь по ступенькам, но наверху, возле двери, останавливаюсь и смотрю на Стеллу. Она все еще неподвижно стоит на том же месте.

– Нет. Похоже, действительно ничего не значит, – говорю я и вместе с Элли выхожу в коридор.

«Отведите ее в башню!» – так в шутку сказала Мэдисон, когда в первый раз провожала меня в мою комнату.

Элли пытается вызвать меня на разговор, но я отсылаю ее и запираю дверь. Все мои друзья исчезают. Паунс скребется в дверь, но я не обращаю внимания. Начинается ужин, но я остаюсь в комнате. Никто не приходит проведать меня – они знают, где я, знают, что не вышла к ужину, ну и что?

Никто даже слова не сказал. Разве не в этом главная проблема? Если бы все мы, каждый житель страны, поднимались и говорили «прекратите, хватит» всякий раз, когда подобное происходит, разве это не прекратилось бы?

Похоже, я начинаю рассуждать, как Эйден.

Поздно вечером в мою комнату тихо стучатся. Дверь открывается. У входа стоит Стелла и смотрит на меня. Я сижу в кровати, закутавшись в одеяло и прислонившись к стене.

– Вижу, ты еще не спишь. Я подумала, ты, может, проголодалась? – Она держит в руке тарелку с ужином.

Я качаю головой и скрещиваю руки на груди.

Стелла заходит, ставит тарелку на стол. Садится на стул.

– Почему ты так разозлилась на меня?

В упор смотрю на нее:

– Тебе перечислить?

– Говори спокойнее. Что бы ты там ни думала, я ничего не могу сделать для Мэдисон. Она зашла слишком далеко.

– Она тебе никогда не нравилась.

– Неправда. Временами с ней бывало трудно, но…

– Тогда почему ты ничего не сделала? Почему не позвонила Астрид? Она должна тебя послушать.

– Астрид не станет меня слушать.

– Значит, такая у тебя философия? Что матери не должны слушать своих дочерей?

– О чем ты говоришь?

Я качаю головой.

– Сейчас это не важно. Важна Мэдисон. Астрид должна услышать от тебя, что поступила несправедливо, и вернуть нам Мэдисон! Как она могла позволить схватить ее, если Мэдисон всего лишь честно ответила на вопрос, просто сказала, о чем на самом деле думает?

– Слишком много правды тоже бывает во вред. И будь осторожна, когда говоришь о своей бабушке!

– Ты что, защищаешь ее?

– Не совсем так, но…

– Но что?

Стелла вздыхает:

– Ей кажется, что она поступает правильно. Что она защищает всех остальных, убирая…

– Убирая гнилые яблоки? Какая чушь! Она всего лишь свихнувшаяся от власти, манипулирующая людьми психопатка.

– Думай, что и кому говоришь!

Я качаю головой:

– Ты с ней заодно.

– Она моя мать.

– Это недостаточное основание. Люди должны заслуживать уважение, даже матери.

– Люси! Ты ей многим обязана. Не говори о ней так. – Стелла смотрит тревожно, словно у стен есть уши, но если и так, сейчас мне все равно.

– Чем? Чем я ей обязана?

Стелла не отвечает.

– Ты такая же, как она.

– Что ты имеешь в виду?

– Делаешь то, что считаешь лучшим для меня, понятия не имея, чего хочу я.

Она смотрит на меня, в глазах угадывается беспокойство.

– Да, я все узнала: ты дернула за веревочки, разве не так? Ты записала меня для прохождения испытаний в пансионате. Значит, ни мои поступки, ни слова не имеют значения – уже определено, где я окажусь?

Вот оно, в ее глазах. Подтверждение.

– Люси, выслушай меня. Я просто хочу уберечь тебя от опасности. Тебя найдут, если…

– Меня найдут, если ты будешь называть меня Люси и если ты, таким образом, привлечешь ко мне внимание. Если бы папа был здесь, ничего этого не случилось бы. Ничего бы мне не угрожало.

Она вскакивает:

– Замолчи! Сама не знаешь, о чем говоришь. Ты его даже не помнишь!

Я не отвечаю, но она, должно быть, читает в моих глазах, и на лице проступает ярость.

– Помнишь. Помнишь его. Но не помнишь меня. – Она холодно складывает руки на груди, по бледным щекам идут красные пятна.

– Возможно, кое-что помню. Но если и представляю себе что-то неверно, то как проверить, если ты ничего не рассказываешь? Расскажи мне все!

– Это из-за него, все из-за него!

– Что из-за него?

– Дэнни состоял в АПТ. В этом была его вина! Он обязался тебя похитить. Им требовался артистичный ребенок не старше десяти лет для каких-то экспериментов, а ты такой и была, полностью отвечала всем требованиям. Он отдал тебя им.

Смотрю на нее, оторопев. Об этом же всегда говорили доктор Крейг и Нико: меня им отдали. Передали с рук на руки мои собственные родители, зная, что со мной собираются делать. Мог ли папа действительно совершить такое, зная, что меня ожидает? Я всегда верила, что это просто их ложь – одна из многих. Возможно ли, что меня выбрали из-за художественной одаренности? С ужасом вспоминаю, как Нико часто напоминал: мозг художника по-другому устроен. Его легче использовать для грязных дел.

Но откуда у Стеллы эта информация? Я никогда ей этого не говорила. Может, узнала от папы, и тогда все, что она говорит, – правда?

Нет. Не может быть.

– Я тебе не верю. Откуда тебе известно, чего хотели АПТ, чем они занимались?

– Мне рассказала мать; она делает все, чтобы найти тебя! Изучала деятельность АПТ, вела свое расследование.

Меня заполняет чувство облегчения, и я откидываюсь на подушку. Это не папа ей рассказал, а Астрид, значит, все, выложенное Стеллой, может оказаться неправдой. Но потом мною овладевает дух противоречия и я снова упираюсь в нее взглядом:

– Бессмыслица какая-то. Если Астрид старалась найти меня для тебя, то почему ты не сообщила ей, что я здесь?

Она собирается что-то сказать, но закрывает рот.

– Понимаю, ты ей не доверяешь. Почему же веришь ее словам, что папа отдал меня АПТ? Он никогда не поступил бы так со мной!

– Он никогда не сделал бы этого со своей дочерью.

Нет. Я качаю головой и мысленно снова оказываюсь в коридоре, где подслушиваю ее и Астрид разговор, и Астрид говорит: «Не пора ли рассказать ему правду? Что его бесценная дочка вовсе не его?»

– Он не был моим отцом, – говорю я спокойным голосом. В душе я еще не согласилась с этим, но в моей фразе содержится скорее утверждение, чем вопрос.

– Нет. И, узнав об этом, почти сразу отдал тебя АПТ для их экспериментов. Он мстил – совершил поступок, который мог причинить мне самую страшную боль.

– Он не стал бы этого делать.

– Мне жаль, Люси, – говорит она, и злость сходит с ее лица. – Прости, мне не надо было рассказывать тебе.

– Я тебе не верю! – Сворачиваюсь клубком на постели. Стелла подходит и касается моего плеча.

– Люси, мне жаль.

– Просто оставь меня! – прошу я, и она убирает руку. – Оставь. Уходи.

Она бормочет, что любит меня и ничто этого не изменит. Потом, чуть помедлив, уходит. Щелкает дверь, и я остаюсь одна.

Это не может быть правдой, не может. Он не сделал бы этого. Мой папа не сделал бы этого.

Но если он узнал, что я – не его ребенок, то, должно быть, пришел в бешенство. Какой мужчина не почувствовал бы то же самое? Должно быть, Стелла изменяла ему, не раз и не два. Как она говорила Астрид? Она даже не знает, чья я дочь. Я могу быть чьей угодно. Эта мысль ужасает меня, хотя в душе я ее отрицаю. Неужели папа сделал так, как она сказала, – узнал, что я родилась не от него, и просто отдал меня, чтобы отплатить Стелле за ее измену?

Нет. Не могу поверить. Не поверю.

Стелла ошибается. Должно быть, сама все и сочинила. И теперь просто пытается манипулировать мною, как ее мать манипулирует ею.

Дверь со щелчком закрывается за нами, и мы погружаемся в темноту. Папа включает фонарик и держит его под подбородком.

– У-у-ха-ха-ха! – завывает он театральным шепотом.

– Успокойся! Ты же не привидение. Мы – шпионы.

– Ах да. Прости, – шепчет он.

Мы крадемся по коридору, поворачиваем за угол, и слабый отзвук голосов становится громче.

– Все же я думаю, нам надо поиграть в привидения, чтобы можно было завывать через решетки, – шепотом предлагает папа.

Я качаю головой и наклоняюсь, чтобы слушать, папа сгибается рядом.

Но слова, долетающие до меня, какие-то неправильные. Они не могут быть правдой, в них нет смысла. Раздается стук – фонарик из рук папы вываливается на пол. Я поднимаю глаза.

– Папа?

Он пятится от меня по коридору. Фонарик светит не в его сторону, но даже во тьме я вижу на его лице выражение, с каким он на меня никогда не смотрел.

– Папа! – шепчу я опять.

Он смотрит на меня.

– Сейчас же иди в свою комнату, Люси. Уходи!

Он больше не беззвучный шпион. Он бросается к двери и вскоре оказывается по ту сторону стены, с бабушкой и мамочкой, и голоса их звучат настолько громко, что больше не нужно прислушиваться, скорчившись у решетки.

Глава 16

– С тобой все в порядке? – интересуется миссис Медуэй, когда на следующее утро я вбегаю в приемную. Я ухитрилась избежать разговора со Стеллой за завтраком, мне еще надо подумать над тем, что она говорила вчера вечером. И над сном, который потом увидела. Мой отец… он знал. Он был там, когда я подслушивала их разговор. Раньше что-то подавляло мои воспоминания о его присутствии. Я не хотела вспоминать об этом. Не хотела видеть, какими стали его глаза, когда он узнал правду.

Может, Стелла права?

– Ты бледна. – Миссис Медуэй кладет мне руку на лоб.

– Я прекрасно себя чувствую, правда.

Она придвигается ближе:

– Мэдисон из кафе была твоей подружкой, не так ли?

Чувствую себя виноватой. Я и не вспоминала о ней после вчерашнего разговора со Стеллой. А потом видела сон, после которого не могла заснуть и несколько часов сидела, уставившись взглядом в стену.

Миссис Медуэй неправильно понимает мое молчание.

– Городок у нас маленький. Вести разносятся быстро. Как ты относишься к тому, чтобы сегодня поработать в канцелярии? Надо разобрать кучу бумаг. Но если хочешь подремать в уголке, тоже можно.

Так я оказываюсь в уединенном закрытом кабинете. Здесь шкафы с рядами выдвижных ящиков, классифицированных по годам, по именам учащихся в алфавитном порядке, и корзины с документами, которые нужно разобрать. Миссис Медуэй объясняет мне систему; удивительно, что записи здесь хранятся на бумаге, а не в компьютерных файлах. Она касается пальцем носа и подмигивает:

– Бумажные документы недоступны хакерам.

Миссис Медуэй уходит, а я наскоро просматриваю кучу бумажек из первой корзины: больничные листы, назначения. Рабочие заметки. Результаты тестов. Приступаю к разбору с самого верха, нахожу папку для каждого документа, рассовываю их и радуюсь, что можно заняться чем-то бездумным. Но чуть погодя отодвигаю корзину в сторону.

Шкафы с классами текущего года стоят впереди, а что за ними? Я заглядываю дальше. Там шкафы с личными делами всех учеников – год за годом, десятилетие за десятилетием, с того самого дня, как около тридцати лет назад школа была переименована и открыта заново.

Должны быть и ящики с годами, когда я здесь училась. Смотрю на дверь – закрыта, заперта, тихо. 2047–2048 учебный год – мой последний в этой школе. Нахожу нужный шкаф, вытягиваю ящик с пометкой А – Л, ищу документы Люси Коннор, но впустую.

Погоди минутку. Астрид, моя бабушка, тоже Коннор, и фамилия Стеллы – Коннор. Может, раньше у меня была фамилия папы, а потом они ее заменили? Как его звали? Дэнни, значит, Дэниел. Я опускаю плечи, закрываю глаза, упираюсь лбом в холодный металл шкафа и прошу его поведать мне свои секреты. Стараюсь отпустить мысли в свободное плавание, но ничего не выходит. В раздражении принимаюсь просматривать все подряд, начиная с «А», но понимаю, что это растянется надолго.

Возвращаюсь к своим папкам, и утро, наконец, заканчивается. На обеденный перерыв покидаю канцелярию и брожу по площадкам возле школы.

Все они огорожены забором слишком высоким, чтобы десятилетняя девочка могла перелезть без лестницы. На единственных воротах установлен электронный замок; он закрыт, необходимо знать код, который наверняка не известен учащимся.

Холодно, но на земле лежит снег, с ним можно поиграть, и на площадках много детей; лепят снеговиков, играют в снежки. Один снежок, просвистевший мне прямо в голову, я замечаю слишком поздно и не успеваю увернуться. Подходит учительница, кричит на детей, велит прекратить.

Я выбираю снег из волос.

– Все нормально? – интересуется она.

– Прекрасно, – отвечаю я и прислоняюсь к воротам.

– Ты одна из новых обучающихся, не так ли?

– Пробую стать ею, – говорю в ответ.

– Ну и как, нравится?

– Очень даже. – Внимательно ее разглядываю. – Пока не сказала, вы не знали наверняка, кто я. Здесь может прогуливаться любой желающий?

Она качает головой.

– Здесь камеры, – объясняет она и показывает: одна у ворот, другие на здании, несколько на деревьях. – Охрана точно знает, кто ты, но я могу и не знать. А ворота запираются.

– Так всегда было?

Учительница пожимает плечами.

– Миссис Медуэй помешана на безопасности. – Она оглядывается – самые ближние к нам мальчишки слишком далеко, чтобы услышать, – но все равно понижает голос: – С тех пор как из школы пропала девочка. Лет шесть или семь назад.

– Вот как? По-моему, я что-то об этом слышала. Как ее звали? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно и легко, а сама изнываю от желания услышать свое настоящее имя.

– Луиза или что-то похожее… Да, точно. Луиза Ховард, кажется. – Тут на другом краю школьного двора начинается свалка; один снеговик разрушен ударами маленьких ног, слышны протестующие вопли. Учительница спешит разобраться с происходящим.

После обеденного перерыва возвращаюсь к своим шкафам. «Луиза» звучит похоже на «Люси»; может, меня звали Люси Ховард?

Не нахожу ни Люси Ховард, ни Луизы Ховард. Но учительница перепутала имя; возможно, и фамилию не совсем точно назвала.

Углубляюсь в поиски на литеру «Х» и очень скоро нахожу: Люси Ховарт. Читаю имя, шепчу его вслух и уже знаю – это она. Руки дрожат. Я действительно вспоминаю некоторые вещи, и их все больше и больше; может, они не такие уж значительные, но раньше я и представить не могла, что окажусь способна на такое. Это как с кирпичами: вытащи один снизу, и остальные обвалятся.

Вытаскиваю свою папку. Объемистая. Неужели я была прогульщицей и лентяйкой? Почему-то мне так не кажется. Стелла такого бы не допустила.

На обложке – информация для регистрации. Родители: Стелла и Дэниел Ховарт – Дэнни-Шпион – и сведения для связи с ними. Внутри – обычные документы, с какими я занималась целое утро. Отзывы учителей, несколько справок о пропуске занятий, но очень немного – я редко болела. И уже тогда проявила талант к рисованию: побеждала на конкурсах в школе и по всей стране. Если АПТ требовался художественно одаренный ребенок, то им трудно было меня не заметить – с помощью моей семьи или без нее. Это я беру себе на заметку.

В самом конце своей папки нахожу одну отдельную: доклад об исчезновении. Начинается с сообщения об отсутствии на уроках после обеда. Далее письменные объяснения, потом они же в отпечатанном виде. Как связывались с моей матерью, потом – с властями. Подтверждение о присутствии в школе до полудня; я пропала после обеда. Никто на площадках не видел, чтобы я уходила; все покрыто тайной. Документы заканчиваются как-то внезапно. Люси просто исчезла. Что с ней случилось? То есть со мной. Никто не знает. Ответа нет.

Я складываю документы в папку, засовываю ее в тот шкаф, где нашла, и снова принимаюсь сортировать накопившиеся в корзинах бумаги. Не сосредотачиваюсь на том, что держу в руках, только на буквах алфавита, согласно которым и размещаю все в папки, а минуты между тем бегут.

Куда я ушла?

Ладно, ворота тогда могли и не запираться, и камер, возможно, еще не установили, но трудно поверить, что кто-то сумел похитить меня из школы незаметно. А что, если с этим человеком я согласилась пойти сама?

Например, с папой.

Вечером решаюсь на попытку. Объясняю Стелле, почему не могу поверить в то, что папа отдал меня АПТ. Рассказываю, как он проник в охрану АПТ, туда, где меня держали, как ночью выкрал из помещения. Как мы бежали через пески к лодке. Потом я споткнулась, и нас настигли. Как Нико обеими руками поднимал пистолет. Отец лежал на песке и просил меня закрыть глаза, велел никогда не забывать, кто я на самом деле. Я не смогла отвести взгляд. Видела, как он, умирая, смотрел мне в глаза.

Я рассказываю, что вид умирающего отца стал тем краеугольным камнем, на котором Нико и доктор из АПТ построили свой замысел: я не могла смириться со смертью отца, и мое сознание раскололось. Случившееся спряталось глубоко внутри. Расщепление моей личности отвечало их целям: когда меня зачистили, часть памяти уцелела и только ждала условного сигнала, чтобы всплыть на поверхность, чтобы я могла принимать участие в акциях АПТ.

Стелла плачет. Всхлипывает, глотает слезы. Она не знала, как умер папа, не знала даже, умер ли он. Знала только, что исчез, да так и не вернулся.

Она не догадывалась, что в этом есть моя вина.

Но, несмотря на ее рыдания, могу сказать: она еще верит, что именно папа забрал меня у нее.

Осторожно, как шпион, пересекаю школьный двор, постоянно наблюдая за учительницей, дежурящей на игровых площадках. Выжидаю, когда она отвлечется. Какие-то мальчишки задирают и пихают друг друга; столкновение перерастает в драку. Крики усиливаются, все, вытянув шеи, наблюдают, затем, наконец, драку замечает учительница и спешит туда.

Я с натугой сглатываю, поднимаю запор на воротах и выскальзываю наружу. Они закрываются за мной со слишком громким стуком. Я на воле! Бегу вверх по дороге, искоса поглядывая, – вдруг кто-нибудь выскочит из ворот и заставит вернуться в школу. Меня не должны хватиться.

Рука в кармане все еще сжимает найденную под подушкой записку. Папа уже несколько дней как пропал… После того вечера. Я гоню мысли о том дне, моем дне рождения, о словах бабушки. Мама с папочкой так кричали поздно вечером. А когда я проснулась, он пропал, осталась одна пустота.

Но теперь все в порядке, должно быть в порядке. Достаю записку, которую со вчерашнего дня перечитала десять миллионов раз.

«Дорогая Люси, я на очень важном секретном задании, и мне нужна твоя помощь! Завтра в обед приходи к Детям Гор и жди дальнейших указаний. Никому не говори.

Люблю, папа».

Вот видишь: «Люблю, папа». Все это какая-то ужасная путаница, и он хочет мне объяснить, а потом все будет хорошо.

Ноги почти летят вверх по улицам, где на меня уже вряд ли обратят внимание, потом все выше по дорожке, по холму; я не сбавляю скорость. Не хочу разминуться с ним. Пусть не думает, что я решила не ходить.

Вбегаю через ворота на поле – его нет. Может, он спрятался за одним из камней? Спешу к тому месту, откуда мы начинаем, и принимаюсь на ходу во весь голос пересчитывать камни, ожидая, что он вот-вот выскочит, и поэтому опасаюсь каждого валуна.

Я возле четырнадцатого, когда от других ворот до меня доносится шум автомобиля. Там парковка.

Через секунду ворота отворяются, но это не папа. Незнакомый мужчина идет ко мне через поле, я не обращаю внимания и продолжаю считать, но беспокоюсь. Папа, выходи, где бы ты ни прятался. Выходи сейчас же!

Но мужчина до меня не доходит. Он останавливается в центре кольца, секунду смотрит на меня, потом на одни и другие ворота.

– Ты секретный агент Люси?

Я замираю на месте. Только папа так меня называет.

– Вы кто?

– Я специальный агент Крейг. Доставил тебе дальнейшие указания от агента Ховарта.

Ого. Я глазею на него. Папа – агент Ховарт! Но он никогда не привлекал других агентов к нашим играм. Должно быть, он настоящий агент!

Отдаю ему честь.

– Говорите.

– Агент Ховарт приказывает тебе сопровождать специального агент Крейга – то есть меня, – он подмигивает, – в шпиономобиле. Я отвезу тебя к агенту Ховарту, и там ты узнаешь все о своем задании.

Чувствую себя неуверенно, шагая через поле к парковке. Агент Крейг идет позади, медленнее меня, и я оглядываюсь. Он внимательно наблюдает за камнями, за горами. За мной.

Возле машины я останавливаюсь.

– Где папа?

Он открывает дверцу.

– Садись, секретный агент Люси. Очень скоро ты увидишь, куда мы едем. – Он улыбается, а ноги мои вдруг прирастают к земле. Я вспоминаю, как в школе миссис Медуэй говорила, что нельзя ходить с людьми, которых не знаешь. Но я знаю папу, а этот человек отвезет меня к нему. Значит, все в порядке, разве не так?

Он кивает, словно слышит мои мысли.

– Все прекрасно, Люси, мы поедем прямо к твоему отцу. Он хотел сам прийти, но за ним следят. Поэтому последние несколько дней ему приходилось скрываться.

Если он знает, что папа скрывается, тогда все это похоже на правду. Я залезаю в машину, он захлопывает дверцу. Усаживается на водительское место, и на дверце с моей стороны щелкает блокировка. Когда мы трогаемся, я смотрю через окно назад, на камни, пытаясь справиться с чем-то похожим на панику, твердящим, что больше я их не увижу.

Глава 17

Перед нами в ее кабинете разложены рисунки. Учительница ИЗО улыбается:

– Трудная часть работы. Какие, как ты думаешь?

Стараюсь собраться после бессонной ночи и болезненных воспоминаний. Иногда мне хочется, чтобы они остались в тайниках памяти. Чувствую себя обессиленной и уязвленной, словно истекаю кровью на глазах у всех, и удивляюсь, что никто не замечает моих ран. Неужели папа это сделал? Заманил меня своей запиской? Писал ли он ее сам или это я так думаю из-за назначенного места и содержания записки?

– Райли?

За стенкой ждут юные художники. Возвращаюсь к действительности.

– Выбрать нелегко, но из всех я бы остановилась вот на этих, – говорю я, показывая на пять карандашных рисунков.

Учительница выбирает понравившиеся ей, мы сравниваем, и, наконец, она откладывает три лучшие работы. Мы возвращаемся в шумную классную комнату, и ученики четвертого класса умолкают. Она показывает лучшие рисунки, не забывает похвалить и остальные работы. Победители счастливы, некоторые дети разочарованы. Интересно, я была такой же? Радовалась бы я, если б победила?

Она показывает на работы победителей прошлого года, все еще висящие на стене, и я замечаю, что ими открывается целая галерея, идущая по стенам вокруг комнаты. Победители школьных конкурсов разных лет.

Позже, когда дети собирают сумки и уходят на обед, я иду вдоль стены и рассматриваю рисунки.

И замираю перед пейзажем. Дети Гор. Серые валуны Каменного кольца у горы Каслригг написаны тонко, со скрытым внутренним движением: они танцуют. У гор за ними угадываются смутные лики, они с улыбкой смотрят вниз, на своих детей. На первый взгляд движение и персонификация не угадывается. Но пристальный взгляд обнаруживают их. В нижнем углу надпись маленькими буквами: Люси.

Краем сознания отмечаю движение за своей спиной, но сейчас оно не имеет значения. Я уже не здесь, в моей руке карандаш, я прячу лица в тенях и текстуре камня.

– Восхитительно, правда? – звучит голос у меня над ухом. Я молчу. – Видишь? – Учительница показывает мне секреты рисунка.

Не выдерживаю и спрашиваю:

– Что стало с этой девочкой, Люси? Она продолжила рисовать и стала художницей?

– Не знаю. Она пропала, – отвечает учительница и быстро уходит.

Она пропала или ее украли? Она забралась в машину по своей воле.

В конце дня не могу с собой справиться: бегу вверх по дорожке, ведущей к Каслриггу. Теперь мне понятны чувства, связанные с посещением этого места, стремление побывать здесь, смешанное со страхом.

Прежде это было только наше место, мое и папино. Я сумела увидеть магию танцующих камней; в лучах предзакатного солнца угадала скрытые лица в далеких линиях и светотенях на склонах гор и перенесла их на рисунок. Начинаю пересчитывать камни, как и несколько дней назад, но сбиваюсь. Когда дохожу до четырнадцатого, по спине пробегает озноб. Я почти уверена, что сейчас зашумит машина, я подниму глаза и увижу идущего ко мне доктора Крейга. Кем бы Крейг ни прикидывался в тот день, он оказался именно тем доктором из АПТ, намеренно расщепившим мое сознание.

Я видела не просто сон. Кирпичик за кирпичиком выпадают по одному из стены, и я вспоминаю тот день. Записка оказалась подлинной, но папа ли ее писал?

Голова словно набита ватой, но постепенно в ней проясняется. Как там недавно говорила Стелла? Ребенком я была левшой. Не имеет значения, что позже из меня сделали правшу и потом подвергли Зачистке. Часть памяти спряталась, сжалась в тугой узел, но сейчас начинает расправляться – и я вместе с ней.

Я думала, что картина гибели отца от руки Нико вызвала расщепление моей личности, но, может быть, она стала лишь последним штрихом, а началось все с папы, с той записки. Он узнал, что я не его дочь, и решил от меня избавиться – не исключено, что эту мысль хотели внушить мне Нико и доктор Крейг.

В чем бы ни заключалась правда, в одном я теперь уверена: Стелла не имела к ним никакого отношения. Тайны, хранимые ею, возможно, все усложнили, но она никогда от меня не отказывалась. Все, что она делала, – это отчаянно цеплялась за свою дочь, стараясь ее сохранить.

Начинает смеркаться, и я бегу назад в город, к автобусу. Когда выскакиваю на площадь, он уже отходит, я машу рукой, водитель притормаживает и забирает меня.

Финли уже здесь, на том же месте, где сидел рядом с Мэдисон. Меня охватывает чувство вины, я понимаю, что была поглощена своими заботами и не замечала его в автобусе несколько дней подряд. Неважно, что я теперь по этому поводу чувствую, что сама пережила, – дело былое. Сейчас больно этому парню.

Я сажусь через проход от Финли и стараюсь поймать его взгляд, но он прячет глаза. Мне кажется, что он даже не подозревает, что я рядом, но через секунду глаза его смотрят на меня.

– Привет, Коротышка, – говорит он.

– Привет, – отвечаю я. Мне хочется спросить: как он, все ли в порядке, но разве это не глупо? Само собой, не в порядке. Вместо слов стараюсь все выразить взглядом. Мгновение спустя он кивает и опять опускает голову.

Известно ли ему, кто мать Стеллы? Что она виновата в исчезновении Мэдисон? Пойдет ли на пользу такое знание? Если бы Стелла увидела, как ему больно, помогла ли бы чем-нибудь Мэдисон? Возможно, заставила бы Астрид вернуть ее?

А вдруг Финли поднимет шум, привлечет к себе внимание Астрид и тоже исчезнет?

Но и пустить дело на самотек я не могу, и, когда эта мысль приходит мне в голову, остается только удивляться, что я не додумалась до столь простого шага раньше. ПБВ. Надо оставить сообщение о пропаже Мэдисон на сайте «Пропавших без вести». Кажется маловероятным, но вдруг ее найдут?

Смотрю на Финли, слегка подталкиваю его ногу своей.

– Финли, надо поговорить, – едва слышно шепчу я. Он вскидывает голову, но надежда в его глазах быстро меркнет, когда я едва заметно отрицательно качаю головой. Знать бы только, где Мэдисон.

– Завтра садись в автобус в семь утра, – шепчет в ответ Финли.

Я киваю.

Тем же вечером начинаю рисовать портрет Мэдисон. Почему я не сняла ее на камеру, когда была возможность?

Сообщить о ней в ПБВ – значит вступить в контакт с Эйденом. Или мне сделать это самой? Он объяснил, как связаться с его знакомыми: оставить зашифрованное сообщение на доске объявлений, потом ждать, когда ответят.

Это на случай чрезвычайный. Наступил ли такой сейчас?

Да.

Удивительно, но портрет Мэдисон удается мне относительно легко. Ее отличает характерный дерзкий взгляд – не он ли и привлек внимание Астрид?

Почти заканчиваю, когда раздается слабый стук в дверь; быстро засовываю рисунок под кровать. Заглядывает Стелла, не решаясь войти, но я киваю головой, и она закрывает за собой дверь.

– Прости за вчерашний вечер, – говорит она.

– И ты меня прости. Давай не будем говорить сегодня о делах? – предлагаю я. – У меня уже просто нет сил.

– Конечно, – с облегчением соглашается она. – У меня идея: давай устроим себе праздник.

– Какой?

Она улыбается. Достает ключ.

– Вот такой! – Идет ко второму шкафу, отпирает замок. Оборачивается ко мне. – Иди сюда.

Встаю и иду к ней. Стелла открывает дверцы, внутри полки, забитые свертками в яркой упаковке.

Смотрю на нее, ничего не понимая.

– Это для тебя: твои подарки на дни рождения.

– Правда?

– Да. По одному на каждый год нашей разлуки. Потому что я никогда не сдавалась, Люси. Ни разу. Каждый год к третьему ноября здесь появлялся новый подарок. – Она касается моей щеки. – Почему-то я всегда верила, что ты вернешься ко мне. – Стелла усиленно моргает. – А теперь помоги мне перенести их. – Накладывает мне на руки большие и маленькие свертки, последние забирает сама. Мы распределяем их по кровати.

– Начинай, – говорит она.

– Мне можно их развернуть?

– Конечно. Разве они не твои? Хотя некоторые тебе уже не пригодятся. Начинай с самого первого, – предлагает она и подает мне сверток с надписью «11» на бумаге. – Где твоя камера? Я хочу фотографии с дня рождения!

Я смеюсь, качаю головой:

– Как ты объяснишь, если их обнаружат?

Улыбка на ее лице меркнет:

– Ладно. Ты права, это слишком опасно.

– Нет, мысль хорошая. Может быть, в следующем году? Только у меня день рождения не в ноябре.

Она испуганно смотрит на меня:

– О чем ты?

– Теперь у меня день рождения в сентябре! По поддельному удостоверению мне, как Райли, исполнится восемнадцать лет 17 сентября.

– Ага. Конечно. – Она улыбается, напряжение уходит. – Ты уже пользовалась своей камерой?

– Пока нет. Извини. Завтра возьму с собой.

Мы принимаемся за свертки, и вскоре кровать завалена оберточной бумагой, а я вся в подарках на одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый дни рождения. Здесь одежда, из которой я по большей части выросла, художественные принадлежности. И шикарный кожаный портфель.

– Последний, – говорит она и протягивает сверток, приготовленный к моему семнадцатилетию.

Я аккуратно разворачиваю бумагу. Внутри мягкий светло-зеленый джемпер из замечательной нежной пряжи.

– Красивый, – говорю я.

– Нравится? Тебе правда нравится?

Вместо ответа я натягиваю джемпер поверх пижамы, расправляю его.

– Отлично.

Она снимает мне очки.

– Прекрасно сочетается с твоими зелеными глазами. Я вязала его поздними вечерами.

– Спасибо. – Я снова надеваю очки. – Но пусть останется секретом, что он подходит к моим глазам.

– Конечно. – Она собирает оберточную бумагу, запихивает в мешок и деловито добавляет: – Сожгу.

– Прости меня, – прошу я.

– За что?

– Трудно ведь держать в секрете все, что касается дочери?

– Главное, что ты вернулась. – Тень пробегает по ее лицу. Она собирается что-то сказать, но я успеваю опередить:

– Сегодня никаких разговоров о делах, помнишь?

– Хорошо. В следующий раз. Теперь поспи.

Стелла помогает мне спрятать подарки в шкаф; оставляю только предметы для рисования и кое-что подходящее из одежды. Она направляется к двери, потом оборачивается:

– Все-таки скажу кое-что. Ты была права. Мне не следовало вмешиваться в твои испытания. Я сделаю так, что они никак не повлияют на твое распределение, хорошо?

Уходит.

Ладно. Я смотрю на дверь, за которой она скрылась. В самом деле сделает? Время покажет.

Достаю почти законченный портрет Мэдисон, наношу последние штрихи и кладу его в карман пальто.

Не могу успокоиться, несмотря на поздний час – спать совсем не хочется. Отпираю первый шкаф и достаю альбомы. Каждый начинается со дня рождения, и я снова смотрю на праздничные снимки: подарки, торт, улыбки. За исключением, конечно, первого альбома. На самом деле первый день рождения приходится на тот день, когда человек появляется на свет, разве не так? И ему положен торт с большой цифрой «ноль» сверху. Вместо этого в альбоме мои снимки: я смеюсь, тянусь за игрушками, ползаю по полу. Очень неохотно принимаю ванну.

Убираю альбомы и, выключив свет и закрыв глаза, прижимаю к себе мягкую зеленую шерсть, все еще надетую на пижаму. После боли, вызванной сном про папу и его записку, после нахлынувших воспоминаний мне наконец-то тепло, и я чувствую, что кому-то нужна. Может быть, достаточно Стеллы. Одного любящего родителя, который никогда от меня не откажется.

Каждый год она подыскивала мне подарки, которые нравятся и сейчас. Заботливо заворачивала их, прятала в шкаф – все для дочери, которую она, может быть, уже отчаялась увидеть. Как это все нестерпимо грустно, хотя я уже вернулась.

Тем труднее вынести мысль, что эти годы тебя кому-то не хватало.

Глава 18

Утро начинается рано. Как и договаривались, Финли в семичасовом автобусе; я киваю ему и молча сажусь впереди.

Выйдя из автобуса, я молча направляюсь к задней двери кафе Коры. Финли идет следом и нагоняет меня возле входа. Я стучу. Дверь заперта, но вскоре открывается.

Кора видит нас, и в ее глазах сразу загорается надежда.

– Заходите, – говорит она, и мы проскальзываем внутрь. Она выглядывает в темную аллею, потом захлопывает дверь и запирает ее.

– Есть новости? – Она переводит взгляд с меня на Финли, потом оба смотрят на меня.

Качаю головой.

– К сожалению, новостей нет. Но, возможно, мы можем кое-что сделать. Вы слышали про ПБВ – «Пропавших без вести»? – Они отрицательно крутят головами. – Это большой секрет. У организации «Пропавшие без вести» есть веб-сайт, на котором публикуются данные о пропавших людях, и целая сеть сотрудников пытается найти их или выяснить, что с ними случилось.

– Похоже, с Мэдисон ничего хорошего не случилось, – замечает Кора.

Финли щурится, качает головой.

– Лучше знать. Как нам это сделать?

– Нужна недавняя фотография Мэдисон. Если не найдем, я нарисовала портрет. – Достаю рисунок, сделанный прошедшей ночью.

– Хороший, но у меня есть фото. – Кора отодвигает стул и выходит в соседнее помещение.

Финли протягивает руку, касается лица Мэдисон на бумаге пальцами.

– Жаль… – Он замолкает.

– Чего?

– Жаль, не сказал ей о своих чувствах.

– Думаю, она знала, – говорю я, хотя не уверена, что так и было. У них ведь все только началось. Понимала ли Мэдисон то, что кажется таким очевидным сейчас? Он любил ее. Любит, поправляю я себя.

Возвращается Кора с несколькими снимками, и мы выбираем один. Заметив, что Финли очень хочет заполучить фотографию Мэдисон для себя, Кора протягивает ему другой снимок.

– Если хочешь, возьми себе и рисунок, – предлагаю я, и он прячет портрет в свою сумку.

– Что дальше? – спрашивает Кора.

– Это моя забота, – отвечаю я.

Они обещают никому не говорить, и я, уходя, размышляю, зачем это делаю. Я не о сообщении в ПБВ о Мэдисон, а о том, что втягиваю их в опасное предприятие. Риск огромен, но и другого способа дать им возможность надеяться нет.

Этим занимался Эйден, он давал людям надежду. Присоединяйся к нам, говорил он. Похоже, я так и сделала.

Для школы еще слишком рано, и я отправляюсь к доске объявлений, про которую рассказал Эйден. Она как раз там, где он и говорил, на боковой стене какого-то здания. Вокруг никого, и я приклеиваю объявление: Ищу партнера по шахматам, пожалуйста, найдите Аниту в холле КОС.

Теперь остается только ждать.

По пути в школу делаю несколько снимков: Кезик на восходе солнца. Оно поднимется из-за гор, разом озаряя их лучами света, и темные тени уступают место ослепительно-яркому утру.

Подхожу к школе и вижу родителей, ведущих детей к воротам; учительница внимательно следит за каждым ребенком, входящим на территорию школы.

С другой стороны приближается женщина с двумя детьми и младенцем на руках. Один из мальчиков спотыкается, падает и принимается реветь. Мать перекладывает ребенка на одну руку, нагибается, пытается поднять сына.

– Может, я помогу? – Улыбаясь, я помогаю мальчику, успокаиваю его, и оба брата проходят в ворота.

– Спасибо, – благодарит мать. – Ты новенькая в школе?

– Прохожу испытания перед учебой на учителя.

– Может быть, когда-нибудь будешь учительницей у этого ребеночка. – Она улыбается и с нежностью смотрит на младенца. Мальчик? Девочка? Не могу сказать. Даже завернутый в одеяло, он крошечный, на головке самая маленькая шапочка из всех, какие я видела, и крепко спит.

– Как знать. Все может быть.

Подходит еще одна учительница и принимается щебетать над малышом.

– Сколько ей сейчас?

– Почти четыре недели, – отвечает мать.

Оставляю их и захожу в ворота. О младенцах я совершенно ничего не знаю. Она такая крошка. Всего четыре недели? Я хмурюсь. На первых фотографиях из альбома у меня пухлое личико, я ползаю и занимаюсь с игрушками. Сколько мне было, когда сделали первые снимки? Может, у Стеллы есть еще альбом, спрятанный где-нибудь. Она помешана на фотографиях, и трудно поверить, что Стелла упустила бы случай запечатлеть меня совсем маленькой. Значит, такой альбом должен быть.

Весь день меня что-то беспокоит, как больной зуб, который не удалили; ты трогаешь его языком, шевелишь и толкаешь, пока не выпадет. Сегодня я не на уроках искусства, а со вторым классом на всех занятиях, и такая рассеянная, что учительница вынуждена повторять мне свои инструкции дольше, чем ученикам. Наверное, сочтет меня дурочкой.

После обеда у них чтение, и в классе есть именинница, ей сегодня семь, так что она выбирает, какое произведение читать следующим. Учительница начинает чтение выбранной книги – она старая, потрепанная, взята с самой нижней полки; в ней рассказывается про принцессу, спасавшую зверей, и меня уносит куда-то прочь, пока я смотрю на воздушные шарики, привязанные к стулу именинницы и плавающие над ее головой.

Как у Райли, теперь мой день рождения приходится на семнадцатое сентября. Даже забавно смотреть, как Стелла относится к дням рождения; они имеют для нее такое громадное значение. Она показалась мне просто испуганной, когда я напомнила ей, что мой день рождения больше не в ноябре.

И вечером, во время ужина, мысли толкутся и толкутся в голове. Чувствую себя отстраненной от происходящего вокруг. Когда со мной свяжется контакт Эйдена? Им может оказаться кто угодно, даже одна из сидящих за этим столом девушек. Улыбаюсь – Астрид бы не понравилось. В любом случае я уверена, что она не спускает глаз с нашего заведения. Обвожу взглядом болтающих девушек; Стелла сидит во главе стола. Сегодня она выглядит как-то иначе. Лукаво смотрит на меня, словно читает мои мысли, но я даже не понимаю, в чем дело, почему же она усмехается? Материнское сердце, шепчет внутренний голос, но я отмахиваюсь от него. Какая чепуха!

Стеф, помощница Стеллы, заканчивает разносить блюда и садится с остальными. Замечаю, что она молчалива, как и я; занята ужином, тоже посматривает на других.

Никак не могу избавиться от беспокойства и не понимаю, чем оно вызвано. Это чувство как-то связано с сегодняшним младенцем и с фотоальбомами. С недостающими ранними снимками. Все остальное на месте. Возможно, самые первые мои фотографии Стелла приберегла для себя.

Вдруг я понимаю, что привлекло мое внимание во внешности Стеллы. У нее волосы потемнели – не очень сильно, но темных корней больше не видно, они растворились в волосах, а общий цвет стал на полтона темней. Она посетила парикмахерскую. Я хмурюсь про себя. Вспоминаю, как она удивилась, впервые увидев меня с каштановыми волосами вместо светлых. Готова спорить, будет потихонечку подкрашиваться, пока мы не станем выглядеть одинаково.

Почему она так озабочена этим сходством? Или это только способ стать ближе?

В голове у меня что-то щелкает. Погоди, подумай. Слишком много странного накопилось. Много лет назад она подкрашивала волосы под цвет моих, словно подчеркивала нашу связь; теперь она старается делать так снова. Плюс ее странная реакция на изменение моей даты рождения. И отсутствие моих фотографий самого раннего возраста.

Ужин кажется мне безвкусным; я кладу вилку.

– Ты в порядке, Райли? – спрашивает Элли, и я чувствую, что остальные смотрят на меня, но не отвечаю.

Дни рождения. Доктор Лизандер рассказала: анализ клеток подтвердил, что мне не исполнилось шестнадцати, когда я стала Зачищенной, но если я родилась в ноябре, то мне уже шел семнадцатый. Она говорила, что я Джейн Доу, неизвестная, не поддающаяся идентификации по анализу ДНК. В глазах у нее читалось при этом сомнение, не то чтобы она лгала, просто сама не могла поверить в такое. В то, что никто не знает, кто я на самом деле. Она говорила… Нет. Она говорила, что я могу оказаться ребенком, рожденным в подпольных условиях.

– Райли? – До меня доносится зовущий голос, но он так далек, еле слышен.

Что сказала Астрид в тот день? Только совершенно точно? Я закрываю глаза, двигаясь назад во времени, меня закручивает, и вот я уже в другом месте. Темный коридор, я сижу скорчившись. Поглощена игрой, которая вдруг пошла не так, стараюсь в точности услышать ее слова…

Не пора ли рассказать ему правду? Что его бесценная дочка вовсе не его; что ты даже не знаешь, чья она.

Все погружается во тьму.

Глава 19

Постепенно на смену небытию приходят голоса и холодный пол.

– Лю… Райли. – Голос Стеллы.

Открываю глаза. Она обнимает меня и гладит по голове.

Я смотрю ей в глаза.

– Кто я?

– Должно быть, ты ударилась головой, – говорит Стелла и взглядом посылает мне сигнал тревоги.

Появляется Стеф. Держит в руках мои очки.

– Одна линза выпала, – сообщает она.

Закрываю глаза. Стеф видела; она должна была заметить, что глаза у меня в действительности зеленые, что очки – для маскировки.

Кто я такая? Ты даже не знаешь, чья она.

Стелла помогает мне подняться.

– Сейчас же в постель, – приказывает она. – Я их починила. Линза стала на место.

Стеф протягивает мне очки, беру их и надеваю. Стеф задумчиво переводит взгляд с меня на Стеллу.

Элли бежит впереди нас и придерживает открытую дверь. Я пытаюсь отстранить Стеллу, идти самостоятельно, но голова кружится и болит. Быть может, я действительно ударилась, когда упала? Когда потеряла сознание.

Стелла провожает меня до кровати; возле нас крутится Элли.

– Все нормально, Элли. Можешь идти, – говорит Стелла. Неуверенно глядя на нас, Элли выходит, закрывает за собою дверь. Щелкает замок.

Во взгляде Стеллы что-то похожее на страх.

– Ты мне не мать, – говорю я утвердительно.

Она отводит глаза, смотрит в сторону:

– Какая ерунда.

– Выслушай меня. Когда я проходила Зачистку, лордеры сделали клеточный анализ: мне не исполнилось шестнадцати, а это случилось уже после моего так называемого шестнадцатого дня рождения в том ноябре.

– Но анализ мог оказаться неверным…

– Ты сильно испугалась в тот день, когда я возразила, что у меня день рождения уже не в ноябре. У тебя нет моих младенческих снимков. И в тот день, на мое десятилетие, когда я подслушивала тебя и Астрид…

– Ты это помнишь? – Она широко раскрывает глаза.

– Астрид сказала, ты даже не знаешь, чья я. Тогда я решила: она имеет в виду, что папа не мой отец, но это только половина правды, не так ли? Ты тоже не моя мать. Признайся!

Румянец сходит с ее лица. Она в отчаянии смотрит мне в глаза.

– Я во всех отношениях могу считаться твоей матерью. Я тебя всегда любила, Люси.

– Нет! Во всех отношениях, кроме одного. Скажи мне правду. Скажи сейчас же!

– Ты должна отдохнуть. Похоже, у тебя сотрясение мозга.

– Не буду. Скажи, откуда я взялась! Я имею право знать.

Стелла дрожит, лицо ее искажается:

– Я твоя мать. Я. – Она прячет слезы и кое-что еще… правду.

Какая-то часть меня рвется успокоить, положить ладонь на ее руки, но нет. Она должна взглянуть правде в глаза. Неужели здесь такая страшная тайна, что она не может даже говорить о ней?

– Между нами все кончено, если ты не расскажешь, – говорю я и отворачиваюсь к стене.

Время идет. Несколько минут или больше? Рука касается моего плеча, затем исчезает.

– Хорошо, – произносит она усталым голосом. – Я расскажу тебе. Это грустная история.

Поворачиваюсь, сажусь на кровати.

– Я слушаю.

Некоторое время Стелла молчит, собирается с духом, потом кивает:

– Так вот. Твой папа и я хотели детей. Отчаянно хотели. Но всякий раз, забеременев, я теряла ребенка. Иногда носила дитя несколько месяцев, иногда дольше. Не знаю, почему так получалось; доктора не могли объяснить. Потом, наконец, это случилось: я снова забеременела. Но на этот раз никому не сказала, даже твоему папе. Тем временем он уехал; мы не ладили. – Она замолкает, кусает губы.

– И?

– Я осталась с матерью. – Тон, которым она это сообщает, подсказывает: она говорит далеко не все. Но я не перебиваю. – Ребенок родился преждевременно – моя дорогая милая дочка. Она подарила мне радость всего на несколько дней, а потом умерла. – Голос Стеллы прерывается, и я не знаю, что сказать.

Повернувшись ко мне, она берет меня за руку.

– Потом, через несколько месяцев, мать принесла мне тебя. Ты была замечательной. И ты была моей. Я всегда любила тебя, Люси, и поэтому ты моя дочь. Неужели не понимаешь?

– Подожди минуту. Ты говоришь, что Астрид просто принесла тебе ребенка вместо умершего? Откуда?

– Честно, я не знаю. Полагаю, из интерната для сирот; как инспектор ИКН она за них отвечала. Я и не спрашивала. Не хотела, чтобы она забрала тебя у меня.

– До моего появления прошло несколько месяцев? И никто не заметил, что у тебя родился ребенок, потом умер, потом опять появился? А что насчет папы?

– Я же тебе сказала. Я была… в отъезде. У матери. Мы с твоим папой долго не виделись. Когда он наконец вернулся и увидел тебя, подумал, что ты наш ребенок; мы снова стали жить вместе. Я не рассказала ему правды.

Качаю головой:

– Как ты смогла так долго ему лгать?

– Пришлось. Мать грозила, что увезет тебя, если я проговорюсь. А через несколько лет сама стала меня к этому подталкивать. Потом наступил день, когда вы с Дэнни подслушали наш разговор об этом…

– Все выплыло наружу.

– Твой папа не смог с этим справиться, он ушел. Через несколько дней пропала ты. Мать вызнала, что ты в АПТ. Что он отдал тебя им. Знаю, ты не хочешь в это верить. Мать снова и снова пыталась тебя вернуть, но так и не смогла узнать точно, где тебя держат.

– Ты говоришь, что всегда любила меня как дочь. Почему же папа не смог с этим справиться? Ладно, он пережил потрясение, но я же осталась прежней. Той дочерью, которую он всегда любил. – Я в недоумении качаю головой.

– Может, ты и права. Возможно, он не захотел иметь никакого отношения к этой истории. – Она говорит с трудом, словно ей непривычно произносить такие слова, и на лице ее отражается внутренняя борьба. Ей тяжело допустить невиновность папы после того, как она столько лет винила его. И принять тот факт, как он умер. – Какое это теперь имеет значение?

– Для меня имеет. – Глаза наполняются слезами, и я трясу головой.

– Слишком много всего и сразу. Мне жаль, что ты ничего не знала. Я…

– Дело не только в этом. Мне кажется, я помню, что произошло в тот день. Когда я пропала.

Стелла остается неподвижной и молчит.

– Под подушкой оказалась записка отца, в которой он назначал встречу у Каслригга. В обеденный перерыв я пошла туда, но его на месте не оказалось. Появился другой человек, из АПТ, и сказал, что папа послал его за мной. Но когда мы туда приехали, его там не было. Я не видела его два года, пока он не попытался вызволить меня.

Лицо ее становится жестким и злым.

– Нет, погоди, – прошу я. – Это не означает, что он написал записку. Может быть, они ее подделали.

– Но как они положили записку под твою подушку? Или как узнали, что Каслригг – то самое место, куда вы с папой ходите, если не он им рассказал?

Пожимаю плечами:

– Не знаю. Не хочу в это верить. Не могу.

Стелла пытается побороть свою злость:

– Послушай. Что бы там ни случилось, он все же попытался спасти тебя, правильно?

– Поэтому он погиб.

– Он погиб, стараясь выглядеть героем. – В ее глазах невысказанная обида, из-за которой она не может простить папу, пусть даже он не сыграл в моем исчезновении решающую роль. Он потерпел поражение.

Мы разговариваем еще немного, потом я делаю вид, что засыпаю, и она уходит. Остаюсь в темноте одна и смотрю в стену.

Вот все и вернулось, словно я опять Зачищенная. Снова не знаю, кто я. Ни родителей, ни места, где родилась. Даже имени нет, которое принадлежало бы только мне. Люси Ховарт или Люси Коннор – какая разница, если это имя умершего ребенка.

Я онемела.

Вокруг пустота.

Глава 20

– Присаживайся, – приглашает миссис Медуэй, и я располагаюсь за столом. Она запирает дверь. – Райли, тебе понравилась неделя, проведенная в нашей школе?

– Да, благодарю, – отвечаю я, стараясь ради нее находиться «здесь и сейчас», хотя большую часть дня мне этого не удавалось.

Она вздыхает.

– Даже не знаю, что с тобой делать, дорогая. Отделение ИЗО обеими руками за то, чтобы ты стала одной из наших обучающихся: ты произвела на них очень хорошее впечатление. Просто потрясающее. Но все не так уж просто. Дело вот в чем: если мы примем тебя, то в течение года тебе придется работать во всех классах и возрастных группах школы.

– Простите. В последние дни я сама не своя. – Может ли быть иначе, когда не знаешь, кто ты?

– Понимаю, должно быть, тебя тревожит судьба твоей подруги, Мэдисон. Или что-то еще?

Меня смущает упоминание Мэдисон; здесь не принято говорить о тех, кого забрали лордеры. Но в ее лице искренняя забота, участие. Никакой угрозы не ощущается. Насколько честной мне можно быть?

Я колеблюсь:

– Строго между нами?

– Конечно.

– Недавно мне стало известно, что я – приемный ребенок. Это потрясло меня. – Никогда еще я не говорила так откровенно.

– О, понимаю.

– Хотела узнать, нельзя ли устроиться на преподавательскую работу в какой-нибудь приют.

– Раньше можно было. – Она слегка хмурится, покачивает головой. – Ближайший к нам – Камберлендский детский дом; мы посылали туда учителей по ротации. Но несколько лет назад они наняли собственных. Полностью отказались от наших услуг. Я могла бы поинтересоваться. – Она в нерешительности. – Не знаю, что там сейчас происходит. Может оказаться, что это не лучшее место для тебя.

– Почему?

– Детский дом изолирован, зажат в долине между гор, на мили вокруг ничего, кроме нескольких ферм, и работающие там никогда не появляются в городе. – Она встряхивается. – Давай оставим этот разговор, хорошо? Итак, что же нам с тобой делать? – Открывает нетбук, секунду смотрит на экран, потом касается пальцем и поднимает взгляд. – Все. Я рекомендую тебя на прием обучения в нашу школу. Если остановишь свой выбор на нас, вопрос улажен. Но не принимай решения, пока не пройдешь испытания в других местах.

Удивленно смотрю на нее:

– Спасибо.

– Райли, я иду с тобой на определенный риск. К нашей ответственности за каждого порученного нам ребенка, каждого учащегося я отношусь очень и очень серьезно. Никаких прогулов, какова бы ни была причина; каждый ребенок пересчитывается.

– Понимаю.

– Теперь иди. Принимай решение; в любом случае желаю тебе всего самого лучшего.

– Спасибо, – говорю я еще раз, чувствуя, как сжимается горло.

Она даже не знает, кто я и что, но хочет дать мне шанс. У двери задерживаюсь.

Она поднимает глаза:

– Что-нибудь еще?

Хочу сказать миссис Медуэй, что я – ее пропавшая ученица, Люси, та самая, о которой ей ничего не известно. Неужели тот случай до сих пор мучает ее? И все-таки я не совсем ее ученица.

– Нет, ничего. Спасибо еще раз. – И я выскакиваю за дверь.

Останавливаюсь возле Дискуссионного зала, где мы с Мэдисон встретились с Финли и отправились на восхождение к горе Кэтбеллз. Еще раньше я обратила внимание, что на стене здания в застекленных ящиках вывешены карты, и теперь внимательно рассматриваю их.

– Внутри есть еще карты, – звучит голос. От неожиданности я подпрыгиваю. У входа стоит Финли.

– Ты что там делаешь?

– Похоже, у меня недостаточно рабочее настроение, чтобы заниматься чем-то серьезным, поэтому дежурю здесь. – Он замолкает, оглядывается вокруг. – Есть новости?

Покачиваю головой.

– Подала объявление, теперь жду контакта, чтобы сообщить ее данные в ПБВ. Должно быть, уже скоро. Но сильно не надейся, – грустно добавляю я.

– Ну, и чем ты занята? Планируешь прогулку на выходные?

– Возможно.

– Я могу пойти с тобой?

– Посмотрим. Не спрашивай зачем, но я хочу побывать рядом с Камберлендским детским домом. Ты знаешь, где это?

– Нет. Но могу узнать. – Он жестом приглашает меня зайти, роется в атласах и находит нужную карту. – Раньше я там не бывал; это направление лежит в стороне от главного маршрута. Но неплохо будет забраться подальше и повыше от всех и всего.

– Согласна. Я того же мнения. Можно оставить между нами, куда мы собираемся?

Финли с любопытством смотрит на меня.

– Конечно.

Мы разрабатываем план: едем из Кезика до места, где сможем найти тропу. Финли говорит, что сумеет одолжить автомобиль. Он подсчитывает, что на дорогу уйдет около трех часов в каждый конец. Договариваемся о встрече поутру.

Возвращаюсь домой, на ходу размышляя: что я затеяла? Какая польза – сходить посмотреть на приют, откуда меня взяли, а может, нет, семнадцать лет назад? Действительно, какая? Стелла только предположила, что меня привезли из приюта, но даже если так, то где гарантия, что именно из этого?

Пожимаю плечами. Сама не знаю. Внутренний голос шепчет, что надо сходить и посмотреть.

Вечером в комнату заглядывает Стелла.

– Можно? – нерешительно спрашивает она. Киваю. – Принесла кое-что тебе показать.

У нее в руках маленький альбом. Он не похож на те, что в шкафу. Стелла открывает альбом, и в нем страница за страницей снимки маленького ребенка; он еще меньше, чем та крошка четырех недель от роду, которую я видела у школы. Темные волосики, не до конца раскрывшиеся глаза. Даже по фотографиям видно, что ребенок слишком спокоен.

– Это Люси.

– Почему ты дала мне то же имя?

Она неуверенно пожимает плечами.

– Не знаю. Может, не следовало этого делать. – Она вздыхает. – Я всегда горевала о ее смерти и всегда любила тебя – и сейчас люблю – такой, какая ты есть. И этого ничто не изменит.

– Но имя «Люси», должно быть, постоянно напоминает тебе об утрате. – Я внимательно смотрю в ее лицо, и вдруг в голове мелькает мысль: Стелла очень боялась потерять меня, как ребенка на этих снимках. Как и всех остальных своих детей. Потом, много лет спустя, когда я пропала, все ее опасения сбылись. Чувствую, что понемногу начинаю понимать Стеллу.

Но это не значит, что я ее люблю.

Глава 21

– Есть что-то здесь наверху, из-за чего чувствуешь себя легче, как бы жизнь ни била. – Через камеру разглядываю склоны одиноких гор, окружающих нас, и долины внизу. Впереди восхождение.

Финли не отвечает, и я опускаю камеру.

– Прости. – Искоса бросаю на него взгляд.

– Все нормально. У меня нет монополии на мировую печаль, можешь разделить ее со мною. Значит, ты считаешь, что жизнь тебя не жалеет. Почему?

Передергиваю плечами.

– Не могу рассказать почему. – Я колеблюсь. – Нет, кое-что могу. Только между нами. Совсем недавно одного близкого мне человека тоже схватили лордеры.

– Одного человека?

– Ну ладно, парня. – Бена.

– И ты его любила?

– Поправка – я его люблю. Прошедшее время не употреблять.

– Договорились.

Мы двигаемся дальше, теперь в основном молча, несколько раз останавливаемся свериться с картой, когда тропа расходится, и упорно карабкаемся вверх. Достигаем хребта: здесь, на высоте, над безлюдной тропой гуляет пронизывающий ветер. Снега нет, его сдуло. Небо почти ясное, но воздух кажется разреженным, словно ревущие порывы ветра выдули из него кислород. Чтобы не замерзнуть, ускоряем шаг.

– Хороший денек ты выбрала, – ворчит Финли, но я знаю, что ветер ему нипочем, как и мне. И все же мы испытываем облегчение, когда начинаем спуск и уходим от ветра.

– Почти пришли; приют вон в той долине. – Он показывает рукой; чтобы спуститься с этого склона, придется проходить траверсом. – Ты можешь объяснить мне, зачем мы туда идем?

Бросаю в его сторону взгляд и вздыхаю:

– Если честно, сама до конца не уверена. Но это долгая история.

– Время у нас есть.

Вскидываю голову:

– Может, вместо этого ты что-нибудь расскажешь?

– Про что?

– Не знаю. Где ты живешь?

– В «Кезик Бойз» – шумном месте с замечательными игрушками.

– Где?

– У нас там все увлекаются лодочными гонками. И некоторыми другими вещами. Это недалеко от вашего пансионата. Быстренько гребешь через озеро, потом идешь пешком, или часовая прогулка по берегу вверх по склону. – Он показывает место на карте.

– Слыхала, жизнь там вольготнее, чем в нашем заведении.

Он смеется:

– Совершенно верно. Мы приходим и уходим, когда захотим. Я поверить не мог рассказам Мэдисон про ваши порядки. – Улыбка меркнет. – Скажи, это из-за того, что она ушла с обеда ради встречи со мной?

Он не вдается в подробности, но я и так знаю.

– Ты не виноват. Что бы ни случилось с Мэдисон, не ты это сделал. Виноваты лордеры. И у них свои причины.

Вижу по мрачному лицу Финли, что не убедила его:

– Я знаю, каково это.

– Что именно?

– Думать, что ты виноват в случившемся. Эта мысль грызет тебя изнутри. Она бы не хотела, чтобы ты так переживал, Финли.

– И твой парень не хотел бы. Но ты все равно переживаешь.

– Да.

Беседуя, мы продолжаем спуск в долину, хотя остаемся достаточно высоко, чтобы видеть окрестности, и, наконец, достигаем цели. Под нами на росчисти в окружении деревьев виднеется скопление зданий, рядом змеится ручей; различаем забор, ограждающий обширную площадку. Место живописное, но какое-то унылое и холодное, и дело не только в зимней погоде. Оно кажется заброшенным и безжизненным.

– Взгляни туда, – говорит Финли. – Вон там, вдоль линии забора.

Я напрягаю зрение и вижу точки, двигающиеся вдоль ограждения по внутренней стороне. Люди? Но они удалены на одинаковое расстояние друг от друга, перемещаются с одинаковой скоростью. Странно.

Снова достаю камеру и смотрю через объектив. Длинная вереница детей идет по тропинке вдоль внутренней стороны забора. Перемещаю камеру: насколько хватает глаз, тропинка тянется по всему периметру площадки.

– Что ты видишь? – спрашивает Финли.

– Детей. Думаю, они на прогулке. – Мне это не нравится. – И все-таки странно.

– Что?

– Они идут цепочкой по одному на равном расстоянии друг от друга.

– Спустимся вниз, взглянем поближе? – предлагает Финли, но я не могу принять решение. Чувствую: что-то не так, очень не так, но не могу понять, что именно, и в душе дурное предчувствие. Оно шепчет, что мы не должны здесь оставаться. По крайней мере, Финли здесь не место.

Я тащу его назад, под защиту деревьев. Снимаю свой рюкзак.

– Можешь подождать здесь? Я осторожно спущусь, посмотрю ближе. Не хочу, чтобы нас заметили.

– Даже не знаю. Я бы с тобой пошел.

– Беспокоиться не о чем, честно, – вру я. – Я умею оставаться незаметной, а без рюкзака еще легче. Просто проберусь вниз, быстренько посмотрю и назад. Только оставайся здесь и не показывайся. Хорошо? Со мной все будет в порядке. Обещаю.

– Ты идешь только взглянуть и возвращаешься назад.

– Правильно.

– Ладно, – соглашается он и смотрит на часы. – Даю тебе час. Если за это время не вернешься, я спускаюсь тебя искать. Уговор?

– Уговор.

Снимаю куртку; она ярко-голубая и может выдать меня. Под курткой серый шерстяной костюм, в нем легко раствориться среди теней.

Сначала иду по тропе: она врезалась в склон холма, поэтому, когда пригибаюсь, меня снизу не видно. Подобравшись ближе к деревьям, срезаю путь через кустарник, огибаю скалы, крадусь под деревьями к забору, за которым мы видели детей, на ходу прикидываю время и место, где смогу перехватить их. Двигаюсь аккуратно, тихо, не спеша. Эти навыки бесшумного перемещения, использования любого подходящего укрытия оказываются сейчас очень полезными; всему этому меня научил Нико в АПТ годы назад. Останавливаюсь за камнями менее чем в пятидесяти метрах от забора и жду.

Вскоре из-за поворота появляется первый; он попадает в мое поле зрения. Как мы уже заметили сверху, дети просто гуляют. Улыбаются. Движутся цепочкой по одному. Молча, без разговоров. Окидываю взглядом площадку за забором: взрослых не видно.

Теперь мне надо уходить, но я ползу вперед, применяясь к местности по памяти, как рассмотрела сверху. Если дети придерживаются тропы, идущей вдоль забора, то скоро подойдут к тем деревьям, спускающимся со склона; там меня не будет видно со стороны зданий.

Быстро пробегаю, подбираясь ближе к ограждению. Оно невысокое, и я легко могу заглянуть поверх него. Но есть и явные признаки опасности – слабые отблески на проволоке, протянутой над забором. Провод высокого напряжения или сигнализация на случай проникновения? Так или иначе, я остаюсь по эту сторону забора. Ныряю вниз и жду.

Приближаются шаги. Я колеблюсь… это безумие.

Встаю в тот самый момент, когда подходит первый ребенок. Это мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Идет, улыбается. Видит меня, вернее, должен видеть, но продолжает шагать. За ним следуют остальные в нескольких метрах друг от друга, проходят мимо, никак на меня не реагируя. Каждый следующий ребенок немного младше.

Приближается девочка лет семи.

– Привет, – окликаю я.

Она улыбается, говорит «привет», но на ходу.

Несколько малышей лет четырех-пяти замыкают колонну.

– Стоять, – командую я. Трое последних глядят на меня и останавливаются. Ничего не говорят.

– Чем вы заняты? – спрашиваю переднего.

– Стоим, – отвечает он.

– А до того, как я велела стоять? Что вы делали?

Он смотрит озадаченно. Улыбается.

– Сегодня суббота. Мы вышли на субботнюю утреннюю прогулку. – Все трое улыбаются и не двигаются с места. Похоже, они выполняют все, что им говоришь, и с той же улыбкой на лице. Все ведут себя одинаково, шагают в одном темпе, и эти улыбки. Совсем как…

Нет. Не может быть. Не может.

Меня начинает трясти, внутри шевелится ужас.

– Вытяните руки вперед, – приказываю я, не в силах унять дрожь в голосе. Все трое одновременно вытягивают руки. – Сдвиньте рукава вверх, – продолжаю я, и они послушно выполняют.

Вот они, поблескивают на запястьях, – «Лево». У меня хватает сообразительности поспешно сделать несколько снимков. Руки трясутся, поэтому я опираюсь предплечьями о забор, чтобы снимки вышли четкими, и забываю о проволоке, которая может быть под напряжением. С запозданием отмечаю, что электроток не пропущен, иначе на ногах я уже не стояла бы. Этого не может быть, такое совершенно противозаконно. Зачистка – наказание для подростков, не достигших шестнадцати лет. Не для маленьких детей. Что же они натворили, чтобы заслужить такое? Смотрю на них через объектив камеры и вдруг вижу: последний мальчик, у него щербатая улыбка. Нет. Только не это. Вспоминаю день, когда приехала в Кезик на поезде. Та мать с сыном. Это тот самый мальчик.

Опускаю камеру и всматриваюсь в него.

– Где твоя мать? – Он отвечает улыбкой, молчит, и я повторяю вопрос.

– Я не знаю, что это такое, – говорит он и улыбается так же, как в поезде, но глаза у него пустые. В них ни озорства, ни любопытства, ничего, что делало его человеком. Все ушло.

Хлоп.

Издалека до деревьев доносится слабый звук. Дверь? Меня пронизывает страх. Возможно, опираясь рукой с камерой на кромку забора, я потревожила сигнализацию. Глупо.

– Опустите руки, – командую я. – Идите! Догоняйте остальных!

Они трогаются с места скорее бегом, чем шагом, стараются догнать, как им велели. Я снова ныряю за забор.

Желудок сводит спазмом; я хочу, чтобы меня вырвало. Дети, маленькие дети… и Зачищенные? Нет. Это нарушение всех законов. Четырехлетние мальчики, как тот малыш из поезда, не могут считаться преступниками, что бы ни сделали их матери.

Издалека доносится еще звук. Идут проверять?

Надо убираться. Я ползу назад тем же путем, изо всех сил стараясь остаться незамеченной. Удалившись от забора на некоторое расстояние, останавливаюсь за камнями. Смотрю назад. Дети уже возле здания; там же видны фигуры повыше. Быстро навожу объектив, делаю снимок. Смотрю через увеличитель. Полдюжины взрослых, и мне не нужно видеть их черную форму, чтобы понять, кто это такие: есть что-то особенное в том, как они двигаются, стоят. Сомнений не остается. Лордеры.

Некоторые из них говорят с детьми, другие через бинокли рассматривают гору за моей спиной. Молюсь, чтобы Финли оставался в своем укрытии и не высовывался.

Если наблюдение продолжится, добраться до тропы незамеченной у меня нет шансов.

Нас спасет только скорость и перемена направления. Бегу назад, вверх, выбираю окольный путь, чтобы ввести их в заблуждение, и не оглядываюсь. Затем снова пригибаюсь и пропадаю из вида, ползу сквозь подлесок, за утесами, пока, наконец, не достигаю тропы. Спрыгиваю на нее и спешу к тому месту, где за деревьями ждет Финли.

– Что происходит?

Перевожу дух.

– Надо убираться отсюда как можно быстрее. Только не по тропе, и лучше, чтобы нас не видели.

Он смотрит сквозь деревья.

– Вижу внизу фигуры, направляются к воротам. – У меня сжимается сердце. Он протягивает куртку, но я не надеваю ее, а убираю в рюкзак. – Кто они?

– Надо бежать. Поговорим позже.

Финли напуган.

– Ладно. Секунду. – Он сверяется с картой. – Умеешь лазать по скалам?

– Умею.

Мы снимаемся с места и несемся по тропе, но потом, перевалив через вершину и оказавшись вне поля зрения преследователей, сходим с трассы и спешим по каменистой, труднопроходимой, крутой и продуваемой ветром тропинке, больше подходящей для овец, чем для человека. Но Финли такой же, как я: он двигается, как горный козел в скалах. Теперь я вижу, куда мы направляемся: крутая тропка уходит к вершине. Если доберемся туда и успеем перевалить за пик до того, как погоня достигнет места, где мы свернули, они никогда не узнают, куда мы подевались.

Если только у них нет собак. Я гоню эту мысль. Если они не взяли собак сразу, то у них не будет времени вернуться за ними.

Добираемся до тропки, и я уже вижу несколько участков, на которых у меня возникнут проблемы из-за роста.

– Мне придется проходить траверсом, – говорю я и принимаюсь карабкаться вверх. Внутренний голос напоминает: всегда имей три точки опоры, если лезешь по скалам, но я слишком спешу, чтобы соблюдать это правило. Одна нога соскальзывает.

Финли, идущий прямо за мной, хватает и удерживает меня.

– Нет смысла спешить, если погибнешь, – говорит он. Смотрю с траверса вниз и вижу под ногами крутой обрыв. Чуть не свалилась.

Дальше двигаюсь медленней и осторожней. Следую его указаниям, куда лучше поставить ногу, и, наконец, мы на вершине. Быстро оглядываемся назад: вдали на тропе как раз появились головы, и мы ныряем за камни.

– Наверняка они не заметили, каким путем мы ушли, – говорю я, не совсем уверенная в своих словах. Если заметили, быть беде.

– Мы сейчас на участке трассы, которым я как раз хотел возвращаться. Но не планировал лазать по скалам без страховки. – Он смеется.

– Ты сумасшедший.

– Ты еще хуже.

Мы по другую сторону горы, вокруг снова ревет ветер, и я натягиваю свою голубую куртку.

– Можешь вывернуть свою наизнанку? – спрашиваю у Финли. – Чтобы изменить внешний вид?

Он смотрит на меня, потом снимает куртку, выворачивает – вместо синей она превращается в серую. Финли достает из мешка другую, красную шапку и заменяет ею синюю.

– Маскировка завершена?

– Ага. А теперь давай убираться отсюда. Быстро.

Мы не бежим по хребту – это равносильно самоубийству, – но двигаемся со всей допустимой скоростью. Температура понизилась, небо затягивают облака.

Еще одна тропа сливается с нашей.

– Вот сюда бы мы вышли, двигаясь безопасным маршрутом, – говорит Финли. Продолжаем путь, снижаясь и уходя от ветра. Дышать становится легче, и…

– Что это было? – спрашивает Финли.

– Я ничего не слышала. – Потом и я улавливаю слабый звук позади нас. – Они могли пройти обходным путем и обогнать нас?

– Никоим образом. Он на несколько миль длиннее, и мы двигались быстро.

– Ты уверен?

– Нет.

Мы ускоряем шаг; перед нами утесы, и мы прячемся за ними от глаз и от ветра.

– Надо взглянуть, – говорю я и достаю камеру. Навожу объектив на тропу и вижу. Одинокая фигура, путник, выглядит знакомо. – Это тот парень, он приходил к Дискуссионному залу в один из дней.

– Какой парень?

Передаю камеру, он смотрит.

– Лен, – узнает Финли. – Горный обходчик.

– Нужно убегать?

– Лен нормальный парень, и в любом случае бежать нет смысла. Дальше трасса идет по открытому месту, он в любом случае нас увидит. Голосую за то, чтобы остаться и перекусить.

Развязав мешок, Финли достает бутерброды и термос.

– Чаю?

– Да, пожалуйста! Ты обо всем позаботился.

– Старался, но с тобой это вряд ли возможно. – Он достает кружки, разливает чай, передает одну мне, и я грею о нее озябшие ладони. – Итак, ты собираешься рассказать, что происходит? – спрашивает он.

– Иногда лучше не знать, – отвечаю я.

Он смотрит, молчит, чуть погодя кивает.

Разворачивает бутерброды.

– С сыром подойдет?

Мы жуем, когда из-за камней появляется Лен.

– Здравствуй, малыш Финли, – приветствует он.

Финли кивает:

– Здравствуй, старина Лен.

– Нахальный сопляк. Хорошее место для пикника в холодный день. Можно присоединиться? – спрашивает Лен и усаживается на камень, с которого видно тропу в обе стороны.

Финли знакомит нас, Лен достает из рюкзака печенье, делится с нами. После шока, пережитого у детского дома, после холода, поспешного отступления и лазания по скалам, от которого стонут мышцы, двигаться не хочется, но какая-то часть меня готова кричать от страха и бежать куда глаза глядят.

Финли расспрашивает Лена о погоде и состоянии трассы, и, пока тот отвечает, у меня закрадывается подозрение: не слишком ли пристально Лен на меня смотрит?

Невзирая на ветер, он все так же сидит на возвышении и то и дело оглядывается на тропу.

– Скоро нам составят компанию, – говорит Лен, и его слова вызывают у меня тревогу. Он снова поворачивается к нам. – Решили, что рассказывать?

Мы с Финли обмениваемся взглядами. У меня непроизвольно напрягаются ноги: хочется вскочить и бежать по тропе в другую сторону.

– Убегать бессмысленно, тебя увидят, – предупреждает Лен. – Кроме того, мы просто трое отдыхающих, прекрасно провели время вон на той седловине, а потом устроились пообедать, разве не так? Нам скрывать нечего.

Теперь я слышу приближающиеся шаги; кто-то быстро идет к нам. Если это люди из приюта, они двигаются гораздо быстрее, чем я ожидала. Потом появляются двое: должно быть, разделились там, где расходится тропа.

Лен кивает им:

– Привет.

Лордер улыбается, и выглядит это неестественно.

– Здравствуйте. Хороший денек для прогулки? Сегодня гулять?

– Ветер до костей пробирает, – отвечает Лен. – Как раз такой, как мне нравится.

– Вы куда ходили? – спрашивает лордер, и Лен подробно объясняет, в то время как мы с Финли сосредоточенно жуем печенье.

Лордер задумчиво кивает:

– Понятно. Видели еще двух путников, одна из них девушка? Они заблудились, нам кажется.

– Недавно заметил двух девушек. Они свернули на тропу, по которой вы пришли.

Лордеры отходят в сторону, перебрасываются парой фраз. Разговаривают по рации, бросают в нашу сторону последний взгляд, потом удаляются по тропе, откуда появились.

– Вот и ладно, – говорит Лен. – Давайте убираться отсюда к черту, пока они не догадались, что их надули.

Мы быстро укладываем вещи и выступаем в противоположном направлении. Лен шагает широко и на каждой развилке всякий раз сворачивает в другую сторону, кружит и запутывает след так, что нам теперь без него не выбраться, и, наконец, выводит нас на другую сторону к подножию горы.

Лен уступает Финли место впереди, а сам идет передо мной, сбавляя шаг, так что мы с ним отстаем.

– Думаю, надо поговорить, – тихо произносит он. Да, Лен помог нам сегодня, но что мне можно ему рассказать?

– Спасибо за помощь, но…

– Я узнал, что ты ищешь партнера по шахматам. Анита, не так ли?

Я останавливаюсь как вкопанная. Лен? Он контакт Эйдена из ПБВ? Лен подмигивает.

– Тебя трудно выследить, девочка.

– Вы сегодня шли за нами?

– Мне повезло. Финли одолжил мою машину. Я узнал у него, что вы идете вместе. На ключах от машины есть маячок. Итак? Что случилось?

Сначала делаю то, что обещала. Достаю из кармана снимок Мэдисон, который носила с собой с момента подачи объявления.

– Можете передать в ПБВ?

Он медлит.

– Могу. Но надежды мало, – говорит он. Откровенные слова смягчаются печалью в его глазах.

– Знаете, куда ее увезли?

– Не знаю, но догадываюсь. По дороге на Хоннистер есть рабочая тюрьма для женщин. На сланцевой шахте. Возможно, она там. Туда попадают почти все, кого забирают в нашей округе.

Я с облегчением вздыхаю.

– В тюрьме – значит, живая.

– Иногда это не лучший вариант, никто оттуда еще не возвращался. Но давай дальше, пока время не вышло. Что такое ты сделала сегодня, чтобы лордеры тобою заинтересовались?

Я не успеваю решить, что мне следует рассказывать, а что нет, потому что раздаются приветственные крики – нас догоняет еще одна группа гуляющих. Вместе идем до самой парковки, где стоят наши машины.

– Подбросить, старина? – спрашивает Финли.

– Ну и наглец, – отвечает Лен. – Вообще-то да. А с учетом того, что это, похоже, моя машина, поведу я. Большое спасибо.

Финли с неохотой протягивает ему ключи.

– Как ты сюда добрался? – спрашиваю я.

– По горам, по долам, – ухмыляется Лен.

У меня отвисает челюсть. Сколько же миль он прошел? Выглядит стариком, а вокруг нас круги нарезал.

Когда выезжаем на дорогу, Лен смотрит на меня в зеркало.

– Потенциально ты одна из новых учащихся в секции парков, не так ли? В первый же день я веду группу на прогулку, так что увидимся в понедельник. Тогда поговорим.

Он делает легкое ударение на слове «тогда». Не хочет, чтобы Финли что-нибудь знал.

Лен ведет машину в сторону Кезика, Финли между тем принимается насвистывать.

– Тебе ужасно весело, – замечаю я.

Он искоса смотрит.

– Мы их только что сделали, разве не так? Знаю, ты не хочешь рассказывать, почему они за тобою гнались, но мне все равно. Всякий раз, когда лордеры не получают того, чего хотят, я счастлив.

Понимаю, о чем он, но не чувствую радости. Мы на самом деле от них ушли? Всю дорогу до Кезика внимательно смотрю вперед, готовлюсь увидеть ее перегороженной.

Кажется, что камера прожжет дыру в моем кармане. Эйден должен получить эти снимки. Здесь доказательства: лордеры нарушают закон, они подвергают Зачистке маленьких детей. Игнорировать такое невозможно. Может, это тот случай, который заставит, наконец, всех подняться, встать вместе и сказать лордерам «хватит»?

Чувствую панику из-за того, что уникальные снимки существуют только здесь, у меня в камере. Если лордеры зададут мальчишкам правильные вопросы, то узнают, что «Лево» на их руках сфотографировали. И сделают все, чтобы найти меня. А если узнают, кто я… Я погибла.

Такие поступки противоречат инстинкту самосохранения. Но я должна выжить. Должна передать снимки Эйдену.

Мы должны рассказать обо всем и остановить это.

Глава 22

– Мы можем поговорить?

Стелла улыбается – рада, что я пришла к ней, и вид у нее при этом такой абсурдно счастливый, что в груди возникает какое-то нехорошее чувство.

– Конечно, заходи.

Я вхожу в ее офис и запираю за собой дверь.

Она удивленно вскидывает бровь.

– Похоже, дело серьезно. Все в порядке?

– Нет. Не совсем.

– А что такое?

Не знаю, что и сказать. Вообще-то чем меньше она знает, тем лучше для нее самой. Но при всей необходимости соблюдать осторожность я не могу поступить с ней так – не могу уйти, как камень в воду. Хватит.

Стелла поднимается из-за стола и подходит к стоящей у двери софе. Я сажусь рядом.

– Продолжай. Мне ты можешь рассказать все.

– Тебе это не понравится. Очень жаль, но я должна уехать.

– Уехать? – Она качает головой. – Но ты же едва приехала. Почему?

– Я практически уверена, что моя легенда раскрыта, а если и нет, то это скоро случится. Если останусь, за мной придут.

– О, Люси. Нет. Я пойду с тобой. Я…

– Нет. Так нельзя, риск слишком велик. Я буду в боˊльшей безопасности, если уйду одна, сама по себе.

Череда эмоций отражается на ее лице, и я готовлюсь к взрыву, но буря проносится, не успев начаться. Стелла опускается на продавленную софу.

– Когда? – спрашивает она шепотом.

– Не знаю. Скоро. Как только смогу кое-что устроить. Но это не навсегда. Обещаю – я буду на связи и когда-нибудь, когда ситуация изменится, вернусь и навещу тебя.

– О, Люси. Нет. Это несправедливо.

– Такова жизнь. – Получается резче, чем хотелось бы. Но ведь и правда – когда это жизнь была справедлива ко мне? Даже когда я подумала, что возвращаюсь наконец к своей настоящей семье, выяснилось, что и это все ложь.

– Но это ведь не из-за меня, правда?

– Конечно, нет.

– Расскажи мне все. Может быть, я смогу помочь.

Я качаю головой.

– Извини, но тебе лучше ничего не знать.

– Ты не доверяешь мне, – с горечью говорит Стелла.

– Дело не в этом! Но, с другой стороны, а почему я должна тебе верить? Ты лгала мне всю жизнь. – Слова выскакивают раньше, чем я успеваю их остановить.

Она отворачивается:

– Ты сама догадалась, да?

– О чем?

– О том, что я не все тебе сказала.

– А о чем еще ты мне не сказала? – наседаю я, хотя и понимаю, что планировала разговор иначе, но удержаться и не спросить не могу. Что еще от меня скрыли?

– Я в этом не виновата!

– В чем ты не виновата?

– Она заставила меня, неужели ты этого не понимаешь?

– Кто? Твоя мать? И что она заставила тебя сделать?

– Она шантажировала меня все эти годы. Заставляла молчать. Я была пленницей и все время беременности просидела под замком. Она не хотела, чтобы я с кем-то разговаривала, не пускала к тебе Дэнни, обставляя все так, будто я этого хочу. Возможно, останься я дома, моя малышка была бы жива. Но потом, когда она принесла тебя… да, она знала, чем меня взять. И я уже ничего не могла сказать, ведь так? Иначе и тебя бы забрали. В конце концов она все же меня отпустила.

– Ты о чем?

– Ни о чем. Хватит. Хочешь узнать что-то еще, открой мне свои секреты.

– Я и открыла. Пришла сказать, что должна уехать. Хотя говорить, наверно, и не стоило, потому что это опасно для тебя. Но… что сделано, то сделано.

Я поднимаюсь.

– Подожди, не уходи. Пожалуйста. Я скажу тебе. Но пообещай никому больше не рассказывать.

Останавливаюсь. Внутри снова все кипит. Что-то у нас со Стеллой… не знаю. Она меня бесит. Но как же плохо ей будет, когда я уеду. Перевожу дух, сажусь.

– Ладно. Рассказывай.

– Я выведала кое-что, сопоставила. Узнала, что делала моя мать против правительства.

– Против лордеров? – Голова идет кругом. Как же так? Ведь она сама стопроцентный лордер.

– Не совсем так. Видишь ли, в правительстве есть разные фракции. Моя мать поддерживает сторонников жесткой линии, а последний премьер-министр к таковым не относился. Ему пришлось уйти.

– Подожди. Минутку. Ты говоришь об Армстронге?

– Да, о нем. О нем и его жене, Линеа. – Стелла вздыхает. – Такие милые были люди, и…

– Ты знала их?

– Линеа и моя мать были когда-то подругами в школе. Линеа сообщила по секрету, что ее муж намерен рассказать о некоторых безобразных действиях лордеров и уйти потом в отставку. Но такой возможности ему не предоставилось.

Я в полной растерянности и ничего не понимаю.

– Невозможно. Ты говоришь о маминых родителях?

Стелла хмурится.

– Маминых? Что ты имеешь в виду?

– Меня, после того как зачистили, отдали в семью Сандры Армстронг-Дэвис.

– Ты была у Сэнди? – изумляется Стелла. – А я и не знала.

– Ты с ней знакома?

– Конечно. Еще детьми мы вместе бывали на праздниках. Но потом не общались. Я не могла. Зная, что на самом деле случилось с ее родителями…

– Но их же убили АПТ.

– Да. Но АПТ заранее знали, где они будут находиться. Каким-то образом информация попала к ним. Армстронгов подставили.

– И твоя мать стояла за этим? Господи. Ты должна была все мне рассказать. Должна!

– Нет. Я не могу! Теперь уже не могу. Слишком поздно, слишком много прошло времени. Да и что толку? Теперь это все не имеет значения. Нет.

– Послушай! Астрид шантажировала тебя, используя меня. Если меня не будет здесь и она не узнает, где я, то уже не сможет тебя шантажировать. Правильно?

– Не все так просто. Она использует против меня девочек.

Я стараюсь. Стараюсь изо всех сил. Объясняю, что, если люди не говорят то, что знают, что, если мы не выступим против лордеров, лучше никому не станет, только хуже. Что все зависит от нас, что вместе мы можем что-то сделать. Стелла не слушает, это видно.

Да только не мне жаловаться. Разве я сама слушала, когда была с Эйденом?

А если бы тогда, давным-давно, Стелла рассказала всем, что премьер-министр намерен разоблачить лордеров и уйти в отставку? Что их убило собственное правительство, не желавшее, чтобы они открывали рот? Может быть, лордеры не имели бы сейчас такой силы.

Я встаю и собираюсь уйти.

– Подожди. У меня есть последняя просьба. Можно взять твою камеру?

– Мою камеру? Зачем?

Она качает головой.

– Я верну ее тебе. Просто хочу сделать копии нескольких фотографий, твоих и наших.

Не сразу, но все же соглашаюсь.

– Хорошо, сейчас принесу. – Я выхожу из комнаты, надеясь, что Стелла не заметила предательскую выпуклость, выдававшую присутствие упомянутой камеры в кармане.

У себя в комнате вожусь с интерактивным экраном, учусь делать папки и защищаю паролем те, что связаны с приютом. Хочу отослать их кому-нибудь – кому угодно – по электронной почте, но сделать это не могу без неправительственного компьютера. Иначе отправления будут отслежены и перехвачены, а мое местонахождение установлено.

Возвращаюсь, говоря себе, что подожду, пока она скачает себе фотографию. Выпускать камеру из вида не хочется.

– У меня есть для тебя кое-что. – Стелла протягивает руку, а в руке ключ. – Здесь то, что связано с твоим отцом. Фотографии и прочее. Хотела избавиться, но как-то не смогла заставить себя сделать это.

– Где?

– В старом лодочном сарае. Ты ведь помнишь, где это?

– Вроде бы да. Спасибо. – Зажимаю ключ в кулаке.

– Вот и хорошо. Иди, посмотри, а я пока взгляну на твои фотографии. Верну камеру на обеде.

Стою в нерешительности. Не хочу оставлять без присмотра камеру, но ключ в руке тянет в противоположном направлении.

Беру пальто, натягиваю ботинки и морщусь от боли в сбитых едва не до крови ногах. Выскакиваю за боковую дверь и бегу через сад к озеру.

Помню ли я, где лодочный сарай? Пытаюсь, напрягаю память, но вижу только соскальзывающий в воду каяк. Иду по дорожкам вдоль берега и наконец замечаю домик, почти спрятавшийся за кустами и раскидистыми деревьями. Увидев его в свете луны, сразу понимаю: это он и есть. Папа проводил здесь немало времени. Никакой лодкой тут и не пахнет; сарай, скорее, был чем-то вроде мастерской, где он делал разные штуки или куда просто уходил из дома. Уходил, как я теперь понимаю, от Стеллы. Ключ входит в замок, но не поворачивается. Что-то подсказывает – надо толкнуть дверь коленом. Так и делаю. Получается. Дверь со скрипом открывается.

В сарае пыхнет пылью и сыростью. Вхожу и натыкаюсь на паутину. Смахиваю ее с лица, чихаю. Шарю по стене рукой, нахожу выключатель, щелкаю, но он не работает. В сумраке задеваю что-то локтем на полке. Наклоняюсь, подбираю – это фонарик. Включаю. Стол, верстак – на место. Вижу их, и поток воспоминаний едва не сбивает с ног. Вместо инструментов и всяких ломаных штуковин на них пластиковые коробки. Снимаю крышку с одной, потом с другой – одежда. Папина одежда из другой жизни, книги. Заглядываю в еще коробку – снова книги, под книгами – шахматы. Именно с этим комплектом он учил меня играть. С ним связано и одно из немногих счастливых воспоминаний. Он позволил мне выиграть. Я улыбаюсь, открываю, трогаю фигурки. Одной, разумеется, недостает. Ладьи. Он пользовался ею, чтобы связаться со мной в том далеком месте, куда меня забрали, где держали и где зачистили. Фигурка там и осталась, в моей комнате, в углу сумки. А здесь все остальные. Вот бы принести сюда пропавшую ладью, объединить весь комплект так, чтобы каждая фигурка заняла свое место внутри коробки.

В еще одной лежат фотографии, и я начинаю перебирать их. Есть старые – на них папа и Стелла. Есть свадебные. Тех, на которых мы все вместе, немного, но несколько все же удается найти. На одной я, он и Паунс, еще крохотный котенок, – все улыбаются. Снимок сделан, должно быть, утром в мой десятый день рождения. Перед тем, как все пошло не так. Сую фотографию в карман вместе с другой, на которой Стелла и папа. Они еще молодые и оба смеются. Вообще фотографий с папой мало – обычно он и фотографировал.

Вспоминаю про камеру, и неприятное ощущение беспокойства возвращается. Сколько я здесь?

– Райли?

Вскакиваю и поворачиваюсь. На пороге стоит Элли. Она без пальто и дрожит от холода. В руках моя камера. Элли протягивает ее мне.

– Стелла просила передать. Ты забыла ее в офисе. А еще сказала, что обед можно и пропустить… если хочешь.

Она оборачивается и бежит по тропинке к дому, а я растерянно смотрю на камеру. Забыла? Стелла сказала, что отдаст ее за обедом. Что же изменилось? Поняла, что мне захочется провести здесь больше времени?

Может быть, это послание, смысл которого не выражен словами. Что-то не так. По коже ползут мурашки, как будто я угодила в муравейник.

Я выключаю фонарик и выхожу в ночь.

Тихо и спокойно, подталкивая коленом, закрываю дверь. Запираю на ключ. И что с ним делать? Подумав кладу его над дверью.

В ночном воздухе плывут голоса, слишком тихие, чтобы их разобрать. Под ногами вверху хрустит кровельная дранка. Пробираюсь тайком от дерева к дереву, пока фигуры разговаривающих не оказываются на виду. Но кто есть кто не понять – слишком темно.

Достаю камеру, включаю ночной режим и всматриваюсь в темноту. Сбоку от здания припаркован автомобиль; выходящая в сторону озера дверь открыта.

В дверном проеме появляется Стелла. К ней идут двое. Одна из них – Астрид. Другой – мужчина, но я вижу только его спину. Свет у двери слабый, но все его движения быстрые, плавные и по-кошачьему изящные. Внутри у меня что-то происходит, мышцы и кости как будто плавятся, и я уже не могу стоять прямо и вот-вот упаду.

Нико.

Но почему он здесь, да еще и с Астрид? Никакого смысла я в этом не вижу.

Нико останавливается, поворачивает голову и всматривается в темноту, а я дрожу – вдруг он ощущает мое присутствие, а его блекло-голубые глаза каким-то загадочным образом пронзают тьму и видят, где я прячусь? Сама не зная зачем, нажимаю несколько раз кнопку, фотографирую их обоих вместе.

Странно. Как такое может быть? Астрид и Нико – лордер и антиправительственный террорист – заклятые враги. Разве нет?

Мое внимание привлекает какое-то неясное движение сбоку от дома. Поворачиваю камеру и вижу людей в черном – лордеры. Наблюдают за боковыми дверьми. А если они у каждой двери? Страх сжимает сердце. А как Элли? Успела ли она вернуться до их появления здесь? Присмотревшись, замечаю у одного из лордеров очки ночного видения. Приседаю пониже, чтобы не попасть им на глаза.

То послание от Стеллы было предупреждением. Неужели Астрид вычислила, кто я такая? Охваченный паникой мозг не может объяснить, как Астрид и Нико оказались вместе и что это значит.

В любом случае ничего хорошего в этом нет.

Адреналин разносится по телу: беги!

Пойти вправо значит пересечь открытый участок склона неподалеку от озера, где меня обязательно заметят. Пойти влево – маршрут логически правильный: тропинка идет в город через лес. Если узнают, что меня нет дома, искать будут именно там.

Озеро.

По самому краю воды прокрадываюсь к каякам.

Осторожно, едва дыша, снимаю один из них со стойки. Весла прикреплены хомутами к бортам. Желание убраться поскорее так сильно, что я не могу остановиться, но все же беру паузу, снимаю и собираю вместе весла с остальных каяков – на случай, если им вздумается меня преследовать.

Иду дальше вдоль берега, неуклюже балансируя каяком и веслами. Медленно, стараясь не ахнуть от холода и не шлепать по воде, делаю несколько шагов в озеро, опускаю каяк и, держа все весла в одной руке, забираюсь в лодку. Зимняя одежда не добавляет ловкости. Одно весло падает, попутно сбивая с носа очки. Они плюхаются и исчезают под водой. Ну и ладно. В любом случае, если Нико поймает меня, очки его не обманут.

Отталкиваюсь веслом от берега, и уже через минуту-другую детские навыки каякинга возвращаются, движения становятся быстрее и увереннее. Я держусь поближе к береговой линии – так меня труднее заметить.

Удалившись на приличное расстояние от дома, я отворачиваю от берега и с молчаливым извинением опускаю в воду остальные весла. Некоторое время они еще плывут за мной, но постепенно, по мере того как каждый гребок обращает панику в позитивную энергию, начинают все больше и больше отставать. И каждый же гребок все дальше и дальше уносит меня от Астрид и Нико.

Глава 23

Дрожа от холода, я вытаскиваю каяк из воды и прячу его вместе с веслами под кустом, а потом, сосредоточившись, пытаюсь представить карту, которую показывал мне Финли. Получается, что пансионат «Кезик Бойз» должен быть где-то рядом.

Идти туда не хочется – слишком рискованно по многим причинам, – но что еще остается? Мне нужно найти Лена, а сделать это я могу только через Финли. Кроме того, я изрядно промокла в озерной январской воде. Ноги так окоченели, что я с трудом их переставляю. Температура опускается, и, судя по тонкому льду, через который мне пришлось пробиваться на этой стороне озера, дальше будет только хуже. Нужно как можно скорее согреться и посушиться.

Выше по берегу видны какие-то здания и свет, слышатся голоса. Я иду по тропинке в обход, пока в темноте не проступает большое, стоящее поодаль от других и как будто растянутое во все стороны строение.

Обхожу его сбоку. Возле задней двери, в тени, стоит парень. Судя по красному пятнышку на уровне головы, он курит. Что делать? Подождать, пока уйдет, и попытаться проникнуть тайком или, взяв на вооружение дерзость, пройти мимо него с гордо поднятой головой?

Я замерзла, и мне не до тонкостей.

Выхожу перед ним на тропинку.

– Привет.

Он, щурясь, всматривается в темноту. Выхожу в прямоугольник света под окном.

– И тебе привет. Откуда магия такая?

Хмыкаю:

– Можешь передать Финли, что я здесь?

– Опять Финли? – Он закатывает глаза и тушит окурок о стену здания. – Подожди секундочку.

Проходит несколько минут. В дальнем конце стены со стуком открывается окно. Из окна высовывается голова – Финли.

– Райли? Ты что здесь делаешь?

Я быстро подхожу к окну:

– У меня проблемы.

– Дамочка в беде? Это мне нравится. Входи. – Финли протягивает руку, и я понимаю, что речь идет об окне. С моей помощью он втягивает меня в какое-то грязное подсобное помещение.

– Ты замерзла.

Киваю. Меня жутко трясет, и теперь я даже не пытаюсь это скрыть.

– Переплыла озеро на каяке. Промокла.

– Наверно, это как-то связано с сегодняшней погоней лордеров за нами.

– Может быть, – говорю я, хотя и сомневаюсь, что они могли так быстро вычислить, кто я такая, и найти меня. Потом вспоминаю, как Стеф за обедом позапрошлым вечером заметила, что у меня зеленые глаза. А если она шпионит для Астрид? Если, даже не представляя, кто я такая, доложила ей о странном происшествии?

Я качаю головой.

– Не знаю. Может быть, да, а может, дело в чем-то другом. Так или иначе, у меня неприятности. Уверен, что хочешь помочь?

– Не глупи. Разумеется, я тебе помогу. Для начала мы тебя согреем. Подожди-ка. – Финли открывает дверь и выглядывает. – Горизонт чист. – Он протягивает руку, обнимает меня за талию и подмигивает. – Постарайся сделать вид, что ты здесь из-за моего неотразимого обаяния, а не потому, что бегаешь от закона. – Мы быстренько проходим до самого конца коридора и поднимаемся по ступенькам на следующий уровень. Он толкает дверь спальни.

На одной из двух кроватей читает книжку какой-то паренек.

– Выметайся.

Паренек поднимает голову и закатывает глаза.

– Какой ты шустрый, – говорит он.

Финли напрягается, но все же продолжает меня обнимать. Любитель чтения уходит.

Едва дверь за ним закрывается, как мы одновременно отстраняемся друг от друга и в один голос говорим:

– Извини.

– Он ничего не расскажет? – спрашиваю я.

– Конечно, расскажет. Но только приятелям. Мужской кодекс. – Финли прикладывает палец к переносице.

– Отлично, – говорю я и спрашиваю себя, какое мне, собственно, дело. Главное, чтобы никто не заложил меня властям. О своей репутации я уже не беспокоюсь.

Он открывает платяной шкаф, перебирает одежду.

– Снимай все мокрое и надевай вот это.

Финли отворачивается. Я стаскиваю джинсы и носки и надеваю его длиннющие треники и огромные шерстяные носки. Меня все еще трясет.

– Моя постель не такая ужасная, как его. Давай, залезай и согрейся.

Я забираюсь под одеяло и кутаюсь в нем, как в коконе. Финли кладет мои вещи на батарею, засовывает бумагу в ботинки, а потом придвигает стул. Пришло время задавать вопросы, и у него есть на это полное право, но меня вдруг накрывает запоздавшая волна страха. Я обхватываю голову. Нико… Он, должно быть, знает, что я жива. Иначе зачем он здесь? Нико найдет меня. Я всхлипываю, и Финли похлопывает меня по плечу. У него это получается неуклюже, но мило, да вот только я плаˊчу еще сильнее.

– Эй, перестань. Все будет хорошо, – говорит он. Но как такое может быть? – Не плачь. Если кто-нибудь услышит, моя репутация такого удара не переживет.

Перевожу дух, пытаюсь взять себя в руки. Вздрагиваю, когда звонит колокол.

– Это обеденный колокол, – объясняет Финли. – Но я могу остаться.

Я сажусь и вытираю глаза.

– Вообще-то я проголодалась.

– Отлично. Я принесу тебе что-нибудь.

– Сможешь?

– Конечно. Ребята отвлекут внимание, а я прихвачу лишнюю тарелку. Вернусь через пять минут.

Финли уходит, а я пытаюсь вернуть прежнее самообладание, хладнокровие и уверенность в том, что все получится, что я найду Эйдена, передам ему фотографии, а уж он придумает, что с ними делать. То, что на мой след вышли все лордеры мира, меня, конечно, тревожит, но это я бы пережила. Но появление еще и Нико в одной компании с ними…

После всего, что он лично и его АПТ сделали со мной, – украли мое детство, жизнь, убили моего отца, запрограммировали меня саму так, чтобы я стала их киллером, – в моей груди зародилась, выросла и окрепла холодная ярость. Но не только ярость, а еще и прежде всего страх. Один взгляд на него издалека вселил в меня ужас. Должно быть, Нико знает, что я не погибла при устроенном им взрыве, а иначе зачем еще ему быть здесь. Астрид точно известно, что я выжила, и она, выяснив, где я нахожусь, наверняка сообщит ему об этом. Нико найдет меня. Он всегда меня находит.

Смотрю на окно за спиной, на дверь напротив и вздрагиваю, как будто то, чего я боюсь, появится само собой, стоит лишь подумать о нем.

Астрид и Нико вместе – что бы это значило?

Ответа у меня нет. Стелла сказала, что Астрид стояла за убийствами, что грязную работу выполняли АПТ, но устраивала все она. Нико это делать не мог – все случилось двадцать пять лет назад, а Нико и сам был не намного старше. Но у Астрид должны быть связи с АПТ. Если так, пользуется ли она ими до сих пор ради собственных целей?

Но Нико ненавидел лордеров. Как они могли быть в одном месте в одно время? Нико – стопроцентный антиправительственный террорист.

Я трясу головой – как это все понимать?

Когда доктор Крейг доставил меня из Каслригга в некое другое место, Нико уже был там. В то дело его вовлекли с самого начала. Астрид была моей бабушкой – так я тогда думала – и знала меня едва ли не с младенчества. Не исключено, что она единственная, кому известно, кто я такая на самом деле и откуда взялась. Теперь, когда я увидела ее с Нико, разве не логично предположить, что АПТ вышли на меня целенаправленно и Астрид имеет к этому самое прямое отношение? Стелла считает, что за всем случившимся со мной стоял мой отец, но разве не может быть, что на самом деле это была ее собственная мать?

От размышлений меня отвлекают приближающиеся шаги – и сердце срывается с места. Осторожный, предупредительный стук, и дверь открывает Финли.

– Всего лишь я, – говорит он, заметив на моем лице встревоженное выражение. – Может, придумаем секретный стук?

– Извини, у меня просто душа не на месте. Не могу взять себя в руки.

– Ничего, не беспокойся. Вот, держи. – В руках у него две миски с рагу, одну из которых он протягивает мне. Запах восхитительный. Про то, что голодна, я сказала ему только для того, чтобы остаться одной и собраться с духом, но теперь аромат еды пробудил голод.

Пока мы едим, Финли то и дело посматривает на меня с любопытством, а потом, задержав вилку, говорит:

– Ты выглядишь по-другому, и я только сейчас понял, в чем дело: ты без очков. Но глаза все равно другие.

– Потеряла очки в озере.

– Ты расскажешь мне, что происходит?

Я смотрю на него. Слабый пункт моего плана в его нынешнем виде – это вот такой момент.

– Иногда лучше ничего не знать.

– Например, не знать, что ты задумала сегодня.

– Точно.

– Приятно, конечно, иметь репутацию гостеприимного хозяина, но, как ни слаб здесь контроль, рано или поздно кто-то из начальства обязательно обратит внимание. Тебе нельзя оставаться тут долго.

– Нескольких часов будет вполне достаточно. Спасибо.

– Чем я могу тебе помочь?

Получить нужную информацию в данной ситуации легче всего через прямое обращение за помощью.

– Мне необходимо найти Лена. – Я молча извиняюсь пред Леном. Он наверняка не хотел бы раскрываться перед Финли.

– Так и думал, что старик далеко не прост. А найти его нетрудно – Лен живет за холмом. Мы можем пойти сейчас?

– Лучше подождем, пока все уснут, а потом выскользнем незаметно. Скажи, где его найти, и я…

– Ну уж нет. Я тоже пойду. Не хватало только, чтобы ты заблудилась или постучала не в ту дверь.

– Но…

– Никаких «но». Решено. – Он берет миски и кое-какие вещи для своего товарища, который временно перебрался в другую комнату. Вернувшись, устраивается в кресле и, бросив неодобрительный взгляд на другую кровать, открывает книгу и говорит, что присмотрит за мной, что все будет в порядке и что мне нужно поспать, а он разбудит меня через пару часов.

Согревшись наконец, я говорю себе, что это невозможно, что мне не уснуть. Прежние страхи еще не ушли, а новые уже наползают: а вдруг Нико догадается, что последней меня видела Элли? Мне становится не по себе при мысли, что он сделает, если только доберется до нее. Я злюсь на Стеллу за то, что она подвергает риску Элли, а потом переживаю за саму Стеллу. И за Финли. Рано или поздно кто-нибудь вспомнит, что мы провели день вместе, и начнет его искать. Не исключено, что нас уже связали с теми двумя, за кем лордеры гнались сегодня от детского приюта. Финли говорит, что позаботится обо мне, но он не представляет, с чем столкнется, если они явятся сюда.

Страхи, как черные вороны, кружат в моей голове, но понемногу тускнеют и удаляются… уплывают…

Маленькая головка высовывается из-за плеча матери, хихикает.

«Спрячься!» – молча говорю я и показываю глазами, но он не понимает и снова выглядывает.

Они проходят мимо и отнимают мальчика у матери; она плачет, умоляет. Все, кто только есть в поезде, опускают головы, смотрят себе под ноги или в окна. Никто не двигается. Все остаются на местах.

Никто ничего не говорит.

Ребенок плачет.

Нет, только не в этот раз. Их пора остановить. Я поднимаюсь.

– Не трогайте его!

Один из лордеров медленно оборачивается. Волосы у него крашеные и слишком длинные для служителя закона. В блеклых голубых глазах затаилась опасность. Он соблазнительно улыбается и протягивает руку.

Нико? Нет. Не может быть.

Глава 24

Открываю глаза… Где я? Короткий миг растерянности. Комната Финли. Тихо, темно. Что же меня разбудило?

Оглядываю комнату. Узкого зазора между шторами достаточно, чтобы увидеть в мягком свете луны стул и вторую кровать. На кровати никого. Я одна.

Из коридора доносится какой-то шум. Шаги?

Страх толкает в спину. Сажусь. Спрятаться негде. И выбраться в окно уже не успеваю. Да и бежать некуда. Легкий, осторожный стук в дверь. Она открывается – на пороге Финли.

Облегченно выдыхаю.

– Проснулась? Хорошо. Пора идти.

Стряхиваю панику, собираю разложенные по батарее вещи.

– Почти сухие.

Он отворачивается, и я торопливо одеваюсь.

– Идем. – Финли берет меня за руку. – Если нас кто-то увидит, подумают, что я тебя выпроваживаю по-тихому.

Финли выглядывает в коридор и вытаскивает меня. Тихонько проходим к лестнице, спускаемся, выходим через заднюю дверь. На этот раз настоящую, а не через окно.

Оглядываюсь на озеро – молчаливую чернильную тьму – и хмурюсь. Обнаружив, что меня нет ни дома, ни на тропинке, лордеры, разумеется, поняли, что я взяла каяк и спрятала весла. Я бы даже не удивилась, увидев огни фонарей поисковой группы.

Прокравшись вдоль тропинки, мы поворачиваем в сторону от домов и озера. В темноте я иду уверенно и бесшумно – благодаря тренировкам под руководством Нико. У Финли получается не так хорошо.

Очередной особенно громкий хруст под ногой, и я сжимаюсь от страха.

– Осторожно там, – шепчу я.

– Не волнуйся, дерево в порядке, – отзывается Финли.

– Какое дерево?

– То, в ветку которого я врезался головой. Знаешь, быть Коротышкой не так уж плохо.

Выходим на дорогу и идем по ней около мили, прислушиваясь и прячась в кустах каждый раз при появлении машины. Потом сворачиваем на узкую извилистую дорожку.

– Ну вот и дом Лена, – говорит Финли. Строение больше достойно звания лачуги, чем жилого дома. Неподалеку стоит машина. Вокруг тихо и темно.

– Сколько сейчас? – шепотом спрашиваю я.

– Четыре часа.

– Надеюсь, он в спячку не впал.

Финли легонько стучит в дверь – никто не отвечает. Трогает дверную ручку – заперто. Мы переглядываемся.

– Колотить смысла нет, – говорит Финли, – тогда и таиться не стоит.

Поднимаю несколько камешков, бросаю их в окно. Мы слышим наконец какие-то шевеления, щелкают замки. Дверь открывается, из-за нее выглядывает Лен.

– Только не с плохими новостями.

Лен загоняет нас в кухню и запирает дверь.

– Не знаю, как вы, я в такой час гостеприимным хозяином быть не могу, пока чаю не выпью. Вот этим ты и займись, пока мы потолкуем, – говорит он Финли и указывает на чайник и чашки. Потом затягивает меня в соседнюю комнату и закрывает дверь.

– Итак, мисс Люси Коннор, вы разоблачены.

– А вы уже знаете?

Он наклоняет голову.

– Откуда?

– Получил сообщение от вашей матери.

Я смотрю на него в полнейшем изумлении.

– Она вас знает?

– А как, по-твоему, ты попала в «Пропавшие без вести»?

Качаю головой.

– Даже не знаю. Наверно, я об этом не думала.

– А знаешь, как они тебя вычислили?

– Нет. Но полагаю, одна из девушек, Стеф, шпионит для Астрид. Как-то раз у меня слетели с лица очки, и она заметила, что на самом деле мои глаза зеленые.

– Да, теперь ты очки больше не носишь?

– Потеряла в озере. Теперь это, наверно, неважно. Уверена, Астрид уже подозревала, что у Стеллы что-то происходит. А когда Стеф рассказала ей про мои очки, она, должно быть, сложила два и два и все поняла. – Я откидываюсь на спинку стула и вздыхаю. – Жаль, пришлось привлечь Финли, но я не представляла, как еще найти вас.

– Парень толковый. Рот будет держать на замке. Но это ведь еще не все, так?

В дверь стучат. Финли заглядывает в комнату с двумя чашками чая.

– Можно?

– Пока нет, дай нам еще пару минут, – говорит Лен.

Финли разочарован, но, вручив нам по чашке, выходит и закрывает двери.

Лен пьет чай, причмокивая, словно боится обжечься, но выглядит вполне довольным.

– Так-то лучше. А теперь скажи, что такое случилось вчера, что лордеры бросились искать тебя здесь, на горе?

– Выяснила кое-что, что выставляет их в очень нехорошем свете. Мне нужно к Эйдену, и чем скорее, тем лучше. Вы можете помочь?

Он пристально смотрит на меня, потом вздыхает.

– Я всегда помогаю, потому что старый идиот. Осталось немного, так что осторожничать ни к чему. Но если тебя ищут, то вывезти из города будет нелегко. Может, расскажешь, почему это так важно?

Не знаю, что и делать. С одной стороны, Эйден ему доверяет, и мне этого достаточно. Но если он узнает, добавит ли это безопасности?

– Подумай вот о чем. Допустим, ты единственная, кто знает что-то, и тогда, если с тобой что-то случится, этого уже никто не будет знать.

Я киваю. Сглатываю.

– Такой ужас, даже рассказать трудно. – Я роняю голову на руки.

– Время поджимает, Люси, – мягко напоминает Лен.

– Не называйте меня так, пусть будет Райли.

– Хорошо, Райли.

Я поднимаю голову, ловлю его взгляд.

– Мы видели их издалека. Детей. Они шли гуськом вдоль ограждения по внутреннему периметру приюта. Но что-то было не так. Они казались непохожими на нормальных детей. Так что я подобралась поближе, чтобы рассмотреть получше.

– Полнейшее безумие. И что?

– Они все Зачищенные. Даже маленькие, лет четырех-пяти. – Ужас, который я чувствовала на своем лице, отразился в его глазах. – Они были… как роботы. Никакой индивидуальности, ничего живого.

Лен хватает меня за руку.

– Доказательства?

Я хлопаю себя по карману.

– Фотографии. На камере. У них «Лево» на запястье.

– Время не самое лучшее. – Лен отпускает негромкое проклятие. – Сайт ПБВ взломали.

– Что? Может, вот так они про меня и узнали? – Для Зачищенного копаться в прошлой жизни – преступление. Для лордеров одного этого достаточно, чтобы объявить на меня охоту. А я вдобавок еще наткнулась на их секреты в приюте.

– Они добрались до защищенных частей сайта. Им открылась вся информация, доступная прежде только администраторам. Но узнать, где ты находишься, они бы не смогли. Такого рода сведения не хранятся на веб-сайте даже в зашифрованном виде. Конечно, они могли вычислить, что искать тебя стоˊит в Кезике. Но все компьютерное сообщение приостановлено до завершения расследования, так что переслать фотографии электронной почтой мы не можем. Кроме того, ты понадобишься Эйдену как свидетельница. Нам нужно доставить тебя туда.

– Хорошо. Сейчас они ищут Люси Коннор, но ситуация может ухудшиться.

– Ухудшиться? – мягко спрашивает Лен.

– Да, если они свяжут меня с той девушкой, которая фотографировала приютских детей. Если вычислят, что со мной был Финли. И что потом с нами видели вас. Мне так жаль.

Лен зовет Финли, и тот пьет с нами чай. Лен отыскивает печенье и поднимает руку каждый раз, когда мы пытаемся что-то сказать.

– Тихо. Я думаю.

Наконец он смотрит на меня и кивает в сторону Финли.

– Ты не рассказывала ему, что узнала? – Я качаю головой. – Пусть так и будет.

Финли, кажется, намерен заявить протест, но Лен снова останавливает его.

– Слушайте меня. Мы можем попасть в беду. Кто ничего не знает, тот ничего и не расскажет. Можно даже выдать себя за невинную овечку, хотя, конечно, для этого тебе придется очень сильно постараться.

– Им наплевать, виновен ты или нет, – с горечью говорю я, думая о Зачищенных детях.

– Полагаю, тебе вот что нужно сделать. – Лен поворачивается к Финли. – Возвращайся домой. Веди себя как ни в чем не бывало. Вряд ли им придет в голову связать тебя с ней.

– А разве со мной он пойти не может? – спрашиваю я.

– Нет. Если Финли исчезнет, они легко свяжут вас двоих. И поймут, что вы и есть те, кого они искали вчера на холме.

– Вы не можете вот так запросто отослать его назад! Это слишком опасно.

– Послушай меня. Во всем этом есть что-то странное. Если бы ты действительно обнаружила что-то такое, что правительство хотело сохранить в тайне, они перетряхнули бы все графство: выслали дорожные патрули, обыскали все дома и мастерские. Но ведь ничего такого не было.

– Что это значит?

Лен чешет голову.

– Понятия не имею. Но думаю, это нам на руку. В обычной ситуации я бы предложил залечь и не высовываться, пока все не уляжется, и только потом постарался бы переправить тебя куда-нибудь, но сейчас склоняюсь к тому, что чем скорее мы отправим тебя из города, тем лучше.

– Ладно. Я тогда пойду, пока еще не рассвело. – Финли поднимается, неуклюже подходит ко мне, наклоняется и обнимает.

– Будь осторожна. Обо мне не беспокойся – со мной все будет в порядке.

Лен провожает его до двери, они о чем-то шепчутся, но я не слышу, потом дверь хлопает и Лен возвращается.

– Вы действительно думаете, что они не выйдут на его след? – спрашиваю я.

Он отвечает не сразу:

– Нет, не думаю, и он это знает. Финли выигрывает для тебя время. Не трать его впустую.

Глава 25

– Вы уверены?

– Да, уверен, разве что ты взмахнешь крыльями и полетишь, – говорит Лен. – Поезда исключены, даже если мы сумеем достаточно быстро изготовить для тебя фальшивое удостоверение личности. Сейчас тебя активно ищут. Обмануть их не так-то просто. Это единственная возможность.

За мастерской стоит грузовик. Учитывая экологический запрет на частные дальние перевозки, другого способа нет. В кабине грузовика Лен устроил двойной пол с небольшим – точнее, крохотным – свободным пространством. Пользовались им один только раз – перевозили какую-тот технику для ПБВ, – так что мне предстоит стать первым пассажиром.

– Давай посмотрим, поместишься ли ты там, – говорит Лен, и я, завернувшись в одеяло, забираюсь в тайник и пробую разные позы, подбирая под себя ноги и складывая руки. – Проверим пол. Покричи или постучи, если будет тесно.

Я поднимаю большой палец, и Лен медленно опускает верхнюю панель пола, погружая меня в темноту. Потом снова поднимает ее.

– Ну как? Все в порядке? – спрашивает он.

– Вроде бы да, надо только расправить плечи. Продолжайте.

Лен ставит панель на место, и мой тайник наполняется невыносимым визгом, когда он начинает закручивать шурупы. Пытаюсь заткнуть уши, но мне едва удается пошевелиться. Меня охватывает иррациональная, безотчетная паника. Ощущение такое, словно я лежу в гробу, погребенная заживо. У водителя сейчас ланч. К ПБВ прямого отношения не имеет, но регулярно получает деньги за то, чтобы ненадолго оставить кабину без присмотра. Разумеется, шофер знает, что перевозит нечто нелегальное, но не знает, что именно. Ему неведомо, что под ногами у него я. А если с тем, кто должен принять «посылку» в нужной точке маршрута, что-то случится? Никто, кроме Лена, не знает, что я заключена в этом темном тайнике; он посчитал слишком опасным передавать сообщение обо мне из боязни перехвата. Хотя в полу и просверлены отверстия для воздуха, ощущение такое, что дышать уже нечем.

Кто-то легонько стучит дважды по кабине снаружи, и я представляю, что это Лен желает мне удачи в долгом путешествии, и улыбаюсь. Я многим обязана ему и Финли: пусть же с вами ничего не случится!

От Лена я узнала, что он рассказал Финли о надежном убежище на случай, если тот почует опасность, но, думается, если за парнем придут, шансов у него мало. Когда к озеру нагрянули Нико, Астрид и лордеры, меня спасла только удача. Если бы Стелла не смогла передать через Элли зашифрованное сообщение, они бы, пожалуй, задержали меня. И что бы тогда со мной сделали? Уверена, ничего хорошего. Может быть, отправили бы в ту тюрьму, где, как считает Лен, держат сейчас Мэдисон. Может быть, убили бы.

Время идет. Дверь открывается и закрывается. Оживает двигатель. Грузовик трогается и катит по узким ухабистым дорогам. Кажется, этому не будет конца, но потом мы выезжаем на скоростную автостраду. Ровное, покачивающее движение почти успокаивает. В тесном тайнике тепло, и меня клонит ко сну.

ВРРРР…

Вырываюсь из сна, больно бьюсь головой обо что-то и лишь потом вспоминаю, где нахожусь. Уже знакомый визг – кто-то выкручивает шурупы. Где мы? Прибыли в пункт назначения или нас остановили на маршруте? Сколько прошло времени? У меня нет ни малейшего представления. Зато, стоило только проснуться, как все тело, каждая мышца завели одну песню: потянуться. Так или иначе, я выберусь отсюда.

Вот и последний шуруп. Панель поднимают, и я сажусь.

Лицо надо мной принимает изумленное выражение, и панель едва не падает мне на голову.

– Господи, это же девчонка, – произносит мужской голос.

Панель убирают. Рядом с первым появляется второе лицо. Оба незнакомца в комбинезонах. Определенно не лордеры. Я облегченно выдыхаю и вытягиваю ноги.

– Ох. Не поможете?

Один из мужчин торопливо протягивает руку, и я выбираюсь из тайника, но, ступив на землю, едва не падаю. После долгого пребывания в одной позе ноги как будто ватные. Опираюсь одной рукой о крыло и снова выпрямляюсь. Мы стоим на холоде, позади какого-то здания, уже в темноте.

– Где я?

Они переглядываются.

– А, извините. Я приехала на последний акт «Зимней сказки». – Данный Леном пароль должен был быстро вывести меня на верхушку «Пропавших без вести».

После этого дела идут заметно быстрее. Меня заталкивают в какую-то мастерскую с грязной ванной, где я выпрашиваю чашку чаю. По другую сторону двери идут торопливые разговоры. Я сохраняю странное спокойствие. Может быть, потому, что теперь, после всего случившегося, от меня уже ничто не зависит? Не знаю.

Появляется автомобиль. Меня загружают на заднее сиденье. Впереди молча сидят двое, мужчина и женщина. Я смотрю в окно: мы проезжаем через промышленную зону. Чем дальше, тем больше жилых домов вокруг. Это не Лондон и не что-то знакомое. Через какое-то время замечаю дорожный знак: Добро пожаловать в Оксфорд. До дома отсюда рукой подать! Точнее, до места, бывшего моим домом. Школа Лорда Уильямса всего лишь в нескольких милях, а наша деревня чуть дальше.

На улицах все больше старых зданий, много пешеходов. Едем по узким переулкам. Мне дали другое пальто и шапку, и водитель ведет меня по мостовым расползающихся улиц, мимо строений величественной старинной архитектуры. Я таращусь по сторонам, задираю, открыв рот, голову, но при этом не привлекаю к себе внимания.

Нырнув под невысокую арку, мы спускаемся по дорожке вдоль образованного зданиями четырехугольника и подходим к двери, у которой нас встречает улыбающаяся девушка чуть старше меня. Проводник оставляет нас и уходит. Я следую за девушкой к другой двери, которая открывается в ответ на ее стук.

– Входи.

Я вхожу одна – сопровождающая остается за порогом – и оказываюсь в кабинете с книжными полками. А за столом… кто же это? Передо мной не кто иной, как Эйден, явно удивленный моим появлением.

– Кайла? Ты наш новый свидетель? Слава богу, с тобой все в порядке. – Он спрыгивает со стула и заключает меня в объятия. Я тоже обнимаю его. Пожалуй, чуточку слишком крепко.

В груди как будто что-то тает: Эйден здесь, он знает, что нужно делать. Неужели я наконец в безопасности, пусть даже лишь на время? Эйден отстраняется, но мою руку не выпускает – наши пальцы переплетены. Глядя на него, я неожиданно ловлю себя на том, что хочу держаться за его руку и что мне жутко его не хватало. У него синие глаза. Веселые, несмотря на ежедневный риск, которому он себя подвергает. Волосы, когда на них падает свет, словно вспыхивают красным пламенем. Я улыбаюсь.

– Кхм…

Я поворачиваюсь и вижу, что мы в комнате не одни. В кресле у камина сидит женщина – постарше Эйдена, с жестким выражением на бледном лице и темными кругами под глазами.

– Надеюсь, мы не будем теперь задействовать наши ресурсы для переправки подружек, – хмурится она.

– Лен не станет пересылать нам ничего, что не было бы жизненно важно. Да еще с кодом срочности. – Голос Эйдена звучит спокойно, но щеки начинают розоветь.

– Что же здесь такого срочного? Расскажи нам.

Смотрю на Эйдена.

– Я предпочитаю поговорить с тобой один на один.

Она сердито смотрит на меня:

– Этого не будет.

– А вы кто? – спрашиваю я.

– Все в порядке, Кайла. Это Флоренс. Мы вместе руководим… – Он останавливается. – В любом случае мы всегда заслушиваем свидетеля вдвоем. Безопаснее, когда информация известна большему числу людей.

– Тогда ладно. – Я достаю камеру, ввожу пароль для папки, нахожу нужную кнопку для проецирования на экран. – Эти фотографии были сделаны в детском приюте возле Кезика, в Камбрии. Приют изолированный, отдельный, окруженный забором. Я видела там детей. Они шли по внутреннему периметру, и шли как-то неестественно. Я подошла поближе и вот что обнаружила. – В комнате нет голых стен, так что я навожу камеру на дверь и нажимаю на кнопку. На первой фотографии трое мальчиков с протянутыми руками. На запястье у каждого виден «Лево». Эйден и Флоренс вздрагивают.

– Боже мой, – выдыхает Эйден, и они переглядываются.

– Судя по их поведению, все дети в приюте были зачищены. От таких вот маленьких до одиннадцати-двенадцатилетних. Всего в приюте пятьдесят детей.

– Мы не можем ждать, – говорит он. – Не можем ждать, имея на руках эти и другие доказательства чинимых лордерами злодеяний. Собранную нами информацию пора донести до людей. Игнорировать это они не смогут – всевластию лордеров придет конец.

Флоренс качает головой.

– Нам нужно получить подтверждение. Фотографии могут быть поддельными.

– Нет! У нас есть свидетель.

Они продолжают в таком же духе, и у меня складывается впечатление, что это давний спор с меняющимися раз от разу вариациями. Я наблюдаю за ними, но как будто со стороны: информация передана – дальше это бремя нести другим. Есть кое-что еще, что я хочу – что нужно – сказать Эйдену. Кое-что личное.

Но не здесь и не сейчас. Не в ее присутствии.

– Извините, – говорю я, воспользовавшись временным затишьем. – Здесь можно поесть?

– Конечно. – Эйден с сокрушенным видом качает головой. – Конечно. Но давай сохраним эти фотографии. – Он протягивает руку к камере.

– Я хочу оставить камеру себе – здесь и мои собственные материалы.

Эйден подключает камеру к компьютеру и, получив от меня пароль, скачивает фотографии из приюта и возвращает мне камеру.

– Лен вроде бы говорил, что компьютерная система ПБВ скомпрометирована. Или нет? – спрашиваю я.

Эйден вздыхает и кивает.

– Кошмар, да и только. Сейчас наши специалисты занимаются этой проблемой. Мы знали, что они многие годы ведут наблюдение за сайтом, но в этот раз им удалось взломать защиту и дойти до администраторов ПБВ. Как у них получилось такое, остается загадкой. К тому же мы не знаем, как долго они шпионят за нами через эту брешь и какой объем информации сумели извлечь. Но данный компьютер к Сети не подключен. Так что пока фотографии хранятся только здесь и там. – Он показывает на мою камеру. – Будь осторожна.

Я засовываю камеру поглубже в карман. Эйден выразительно смотрит на Флоренс. Она вздыхает и поднимается.

– Не беспокойся, мне и намека достаточно.

– Если не трудно, принеси Кайле что-нибудь поесть. – Он мило улыбается ей, но Флоренс только хмурится.

– Не испытывай судьбу, – предупреждает она и направляется к двери, но у порога оборачивается. – Скажу, чтобы что-нибудь принесли.

– Пришли того новенького паренька, ладно?

Флоренс смотрит на него с любопытством, потом кивает и уходит.

– Какая раздражительная. – Я рада, что она ушла, а еще больше тому, что мы остались с Эйденом наедине. Беру его за руку.

Он улыбается:

– На то есть причины. Именно ее отец много лет назад основал «Пропавших без вести». Потом его разоблачили, как и других, и он погиб, а она скрывается здесь. Как и я.

– Ужас.

– Давай не зацикливаться на проблемах. Сегодня у нас есть все основания порадоваться.

– Неужели?

– Конечно. Ты цела и невредима. Несмотря на технические проблемы, мы почти закончили и готовы рассказать правду о мире лордеров, как только все системы будут в порядке. Ты – гвоздь в их гроб.

– Какой симпатичный образ. – Я все же улыбаюсь. – Знаешь, ты во всем был прав.

Эйден усмехается:

– Приятно слышать, но в чем именно?

– Ситуация изменится, только если все узнают, что происходит, и поднимутся вместе. Я хочу работать для ПБВ, делать все, что в моих силах, присоединиться к вам.

– Быть свидетелем – этого уже вполне достаточно.

– Нет, не достаточно. Уверена, я способна на большее, – горячо возражаю я, мысленно собирая все, что должна ему сказать: то, о чем не говорила раньше, и то, о чем узнала после нашей последней встречи. Начать, однако, я не успеваю – в дверь стучат.

– А вот тебе и третья причина порадоваться, – говорит Эйден, только сам почему-то уже не весел: в его глазах печаль, он отпускает мою руку.

Смотрю на него и ничего не понимаю.

Дверь открывается.

Я моргаю и снова смотрю на Эйдена. Потому что не верю собственным глазам. Не верю тому, что вижу.

Я снова перевожу взгляд на стоящего в дверях. В руках у него поднос с сэндвичами. Длинные темные волосы убраны за уши. Глаза – шоколадно-карие. Я смотрю на него, отмечая, как он стоит. По моему лицу расплывается улыбка.

– Бен?

Глава 26

Смотрю на него, словно окаменев, потом снова поворачиваюсь к Эйдену:

– Но как… что…

– Пусть Бен все объяснит, – говорит Эйден и, поднявшись, направляется к двери. – Познакомьтесь заново. Я вернусь попозже.

Дверь за ним закрывается.

Бен неловко улыбается и ставит поднос на стол.

– Кайла, да?

Я киваю, стараясь не выдать разочарования: он не помнит меня, не помнит, кем мы были друг для друга. В первое мгновение, когда он только открыл дверь, я подумала, что это он, мой прежний Бен, и что поэтому он здесь. Но его воспоминания стерты. Он сидит рядом со мной на стуле, нас разделяют несколько дюймов, но чувство такое, будто между нами пропасть в милю шириной, и я изо всех стараюсь не дотронуться до него. Я только смотрю во все глаза, отмечая каждую деталь, каждую мелочь человека, которого уже не надеялась увидеть.

В его глазах мелькает улыбка.

– Мне нужно сказать тебе что-то, но это трудно, когда ты так на меня таращишься. – Узнаю эхо того юмора, которым отличался Бен. Даже если его память вычищена, это все равно Бен.

– Извини, постараюсь не пялиться. Так что ты хочешь сказать?

– Спасибо.

– За что?

Он запускает в волосы всю пятерню, как делал всегда.

– Это ведь ты вытащила меня из того тренировочного центра, где заправляли лордеры.

– Я?

– Я думал, что хочу быть там, что хочу добиться успеха. Стать таким, каким они хотели меня сделать. Но в голове у меня все время звучал тихий голос сомнения и неуверенности. Твой голос.

– И то, что я говорила тебе, сработало? Иногда мне казалось, что я пробиваюсь к тебе, но потом снова приходили сомнения. Я думала, что просто вижу то, чего хочу, а не то, что есть на самом деле. Неужели действительно получилось?

– Благодаря тебе я скрываюсь от лордеров – вместе с тобой и остальными чокнутыми. – Он лукаво ухмыляется.

– А ты знаешь, что они сделали с твоими воспоминаниями?

Бен качает головой:

– Вообще-то нет. Эйден обещает устроить прием у доктора, чтобы меня просканировали и все такое. Даже не представляю, что они могут найти.

Рукава у него длинные, и я протягиваю руку и подтягиваю их вверх. Кожа под моими пальцами теплая.

– «Лево» нет.

– Нет, – усмехается Бен и, взяв мою руку, держит между своими. – Тебе не нужен предлог, чтобы дотронуться до меня.

– И ты даже не помнишь, что мы были вместе! – От прикосновения к его коже кругом идет голова. Я в полной растерянности и не знаю, что делать. Интересно, а моя рука для Бена – рука незнакомая? Как странно. Выглядит так же и ощущения те же, но знаю ли я его теперешнего?

– Может быть. Но я знаю, что когда-то мы были близки. И ты очень рисковала, когда появилась возле того лагеря.

Пожимаю плечами.

– Я просто глупая. И поступаю иногда вот так вот глупо.

– Что ж, я этому рад.

– Как ты оказался у Эйдена?

– Долгая история. Правильнее сказать, что это он нашел меня. Когда я убежал, то попался на глаза кому-то из ПБВ. Эйден проследил за мной до самого убежища, а потом долго убеждал, что он не на стороне лордеров.

– Конечно. Ты ведь тоже его не помнил.

– Не помнил и, боюсь, даже немного помял его. Но потом все же понял, что он говорит правду.

– Ух ты.

– Не уверен, что его гордость не пострадала. Мало кто легко забывает, что побывал в мертвой хватке. И даже не уверен, что они с Фло знают, кто я такой, каким стал. Хотят выяснить, что там со мной делали. Каждый раз устраивают так, чтобы я не оставался один, чтобы за мной присматривали. Сомневаются. Боятся, как бы не натворил чего.

– Им приходится осторожничать. – Я хмурюсь. Так, конечно, человеку не очень-то поможешь. Может быть, память начнет возвращаться к нему, как было со мной? – Не могу поверить, что ты здесь. – Я улыбаюсь той дурацкой счастливой улыбкой и снова всматриваюсь в него и не могу отвести глаз.

Бен смущенно улыбается:

– Слышал, ты проголодалась, вот, приготовил специально для тебя. – Он кивает на позабытый на столе поднос и отпускает мою руку.

– Спасибо. – Я беру сэндвич, жалкую замену его руки. Сыр и соленые огурчики. Огурцы не люблю, но он ведь и не должен помнить такую деталь? Есть еще много важного, чего Бен также не помнит.

Он остается. Я ем сэндвич, несколько раз смеюсь над его шутками и изо всех сил стараюсь поменьше на него смотреть. Неужели это все происходит на самом деле? Бен здесь. Эйден нашел его, он цел и невредим, ему ничто не угрожает.

В дверь стучат, и в комнату заглядывает Эйден.

– Привет. Ничего, если мы войдем?

Я только киваю. Они входят, и Флоренс выразительно смотрит на Бена. Он закатывает глаза и поднимается.

– Ладно, я тогда пойду. Увидимся завтра, да?

– Надеюсь.

Бен выходит, и я слышу, как он, еще не закрыв за собой дверь, заговаривает с кем-то в коридоре.

Неужели там на самом деле кто-то стоял и ждал его?

– Вы что, постоянно держите его под наблюдением? Все время?

Эйден пожимает плечами и смотрит на Флоренс:

– Мисс Осторожность считает, что так нужно.

Она тут же бросается в контратаку:

– Мы ведь не знаем толком, что у него на уме, разве не так? Допускаю, что он и сам этого не знает. И пока не выясним, что с ним сделали, эта мера совсем не лишняя.

– Ты слишком осторожничаешь. И с Беном, и со всем остальным. А сейчас нам нужно обнародовать имеющиеся доказательства. Вместе с показаниями Кайлы…

– Показаниями? – вмешиваюсь я. – Можно поподробнее?

– Когда есть такая возможность, мы записываем рассказы свидетелей, чтобы иметь достоверные сообщения очевидцев о злодеяниях лордеров, – объясняет Флоренс.

– Записываете?

– От тебя требуется одно: рассказать свою историю на камеру. Просто рассказать, как рассказывала нам, – добавляет Эйден. – Потом, когда мы все обнародуем, – если до этого когда-нибудь дойдет, – он бросает многозначительный взгляд на Флоренс, – твои показания станут как бы частью обвинения.

– Дойдет, – говорит она. – Но чтобы в нас не сомневались, чтобы нам верили, мы должны точно знать, что все свидетельства достоверны. «Он сказал» или «она сказала» – этого недостаточно. Все утверждения должны быть подкреплены доказательствами – слухи здесь не сработают.

Но лордерам, должно быть, известно, насколько близко мы подошли к обнародованию собранных показаний, – в противном случае они бы не стали организовывать эту кибератаку. О существовании веб-сайта им было известно давным-давно. Почему же они встревожились именно сейчас? Должно быть, понимают, чем рискуют. Вот почему нам так важно их опередить.

Флоренс смотрит на меня.

– Пока достаточно и этого. – Тон такой, словно дальше должно последовать что-то вроде «ну не перед детьми же, Эйден». Хочу возмутиться, но вспоминаю, что узнала о ее отце, и сдерживаюсь.

– Готова сделать это прямо сейчас? – обращается ко мне Эйден. – Мы всегда стараемся записать показания при первой возможности.

– На пленку?

– Так лучше всего.

Я сглатываю, предстоящая запись меня пугает, но показать страх перед лицом Флоренс не могу.

– Почему бы и нет? Они и без того охотятся за мной; одной причиной меньше, одной больше – значения не имеет.

– Вот это настрой, – говорит Флоренс. Не успеваю я подумать, как выглядят мои волосы после многочасового пребывания в тайнике, а она устанавливает на столе штатив с камерой. – Дай знать, когда будешь готова. Назови себя и расскажи, что видела. – Она нажимает кнопку, и на камере загорается зеленый «глазок».

– Как мне представиться?

Флоренс раздраженно фыркает и останавливает запись:

– Большой выбор?

– Ну, вообще-то…

– Пусть будет Кайла, – говорит Эйден.

– Ладно, – соглашаюсь я. Имя как имя, не хуже других. Флоренс снова включает запись. Я смотрю в камеру и говорю, что меня зовут Кайла Дэвис, что я была в Камбрии и видела там детский приют для сирот. Говорю, что такого необычного в этих детях, и показываю фотографии с моей камеры.

Флоренс останавливает запись и выключает камеру.

– Этого достаточно. Я все проверю и дам тебе знать завтра. – Она забирает камеру и штатив и выходит из комнаты. Мы остаемся одни.

– Извини. Фло могла бы быть и повежливей. Спасибо, что согласилась. Знаю, тебе было трудно.

– Все в порядке, – отмахиваюсь я, хотя и понимаю, какое это безумие – сказать то, что заведомо не понравится лордерам, да еще и позволить кому-то записать это. – Возможно, я поднимусь на несколько позиций в их списке разыскиваемых, ну и что с того? В любом случае я уже в нем есть.

– Верно.

– Хочу поблагодарить тебя за то, что нашел Бена.

Эйден неловко пожимает плечами.

– Это самое меньшее, что я мог сделать. Всегда чувствовал себя виноватым в том, что он натворил.

– Ты ни в чем не виноват, – возражаю я. – Если вина и лежит на ком-то, то только на мне. – Или Нико, добавляю про себя, но Эйден не знает про Нико. Вздыхаю. Я о многом не сказала Эйдену. А должна? Для ПБВ было бы, конечно, ценно признание Стеллы в том, что ее мать, лордер, стояла за убийствами. Но, во-первых, я обещала никому об этом не рассказывать, а во-вторых, у меня нет никакого подтверждения, без которого, как говорит Флоренс, любые показания есть лишь слухи.

– У тебя такой вид, будто ты где-то за тысячу миль отсюда.

– Извини.

– Нам нужно поговорить еще кое о чем.

– О чем же?

– Будь осторожна с Беном, Кайла. Мы не знаем, что с ним сделали. Но в любом случае, что бы это ни значило, он уже не тот парень, которого ты знала. Без воспоминаний о том времени, когда вы были вместе, Бен другой.

– Он все равно Бен.

– Не тот, каким был, но посмотрим, что выяснится после сканирования, если удастся это устроить. Похоже, они использовали типичную процедуру Зачистки, только менее глубокую. Его личные воспоминания стерты, но понятия более общие, как, например, мировоззрение, сохранились, как и способность к независимому мышлению и самостоятельным действиям. Лордерам они более полезны в роли агентов, но при этом им легче вырваться из-под контроля, что и случилось с Беном.

Молчу. Я же пробилась к нему, разве нет? Где-то внутри мой Бен, и я дотянусь до него так или иначе. Должна.

– Для одного дня достаточно? Мы организовали для тебя комнату, но ее придется делить с одной студенткой. Я покажу.

Выхожу следом за Эйденом. Идем по коридору.

– Что это за место?

– Колледж Всех Душ. Один из оксфордских колледжей.

– Я думала, Оксфордский университет контролируется лордерами. Или нет?

– Официально – да, но это одна из причин, почему мы здесь: прятаться на виду, у них под носом. Здесь они не так внимательны. Колледж Всех Душ сыграл большую роль на Оксфордской конференции колледжей, когда было принято решение не принимать участие в протестах. В результате правительство даровало им особые привилегии независимости. Похоже, лордеры так и не поняли, что дело было не в проправительственной позиции колледжей, а в стремлении сохранить и защитить университет. У нас здесь давние, многолетние связи. Дедушка Флоренс был когда-то научным сотрудником, и, когда они изменили правила приема студентов и сотрудников, Флоренс стала одной из первых студенток. К связям между бывшими выпускниками относятся очень серьезно. Когда нам требуется помощь, административный совет голосует за ее предоставление.

– Колледж голосует? – Я шокирована. – Неужели так много людей знают о пребывании здесь ПБВ?

– Да, все научные сотрудники и все студенты.

– Для них это огромный риск. – И для нас тоже, если кто-то не сможет удержать язык за зубами.

– Да. Нам нужно убраться отсюда как можно скорее: тогда мы рассеемся, уйдем в подполье, пока все не успокоится.

Мы подходим к еще одной двери. Эйден стучит. Нам открывает та же девушка, что впустила меня, когда я только пришла сюда.

– Познакомься – Уэнди. Спокойной ночи.

Она закрывает за нами дверь.

Комната непривычной формы. Полки на каменных стенах забиты книгами по истории. Две узкие кровати. Платяной шкаф. Длинный письменный стол с двумя стульями.

– Эта – твоя. – Уэнди указывает на кровать возле окна. От окна тянет холодком. Она показывает мне ванную дальше по коридору, вручает полотенце и смену одежды. В ее глазах любопытство, но она ни о чем не спрашивает.

Инстинкт самосохранения долго удерживал меня от помощи ПБВ, пока я не поняла, что это – единственный путь. Что заставляет студентов колледжа вроде Уэнди рисковать жизнью ради нас, когда они даже не знают, кто мы такие?

Пока я принимаю душ, Уэнди занимается, потом притворяется, что спит, завернувшись от холода в одеяло.

Я думаю о Бене. Где его комната? Спит ли он? Снятся ли ему сны? Несмотря на опасность, которая висит над всеми нами, его близость пьянит. Смотрит ли кто-нибудь, как в ночи поднимается и опускается его грудь? Как там сказала Флоренс? Она сомневается, что Бен сам понимает, кто он такой и что им движет. Он мало знает о себе, но как ему узнать больше, если они держат его практически под замком? Я должна ему напомнить. И я придумаю, как это сделать.

Глава 27

Утро приходит рано вместе со стуком в дверь. Открываю глаза: Уэнди в комнате нет, у двери – Флоренс.

– Спать целый день не получится – пора дела делать. Я вернусь через десять минут.

Пробегаю по коридору в ванную, быстренько умываюсь, надеваю позаимствованные у Уэнди топ и джинсы. Размер примерно мой, только чуточку длинноваты – приходится подвернуть штанины.

Возвращается Флоренс. Входит, закрывает за собой дверь.

– Эйден сказал, ты пожелала присоединиться к ПБВ.

Слегка приподнятая бровь выражает, по-видимому, сомнение.

– Я хочу помогать. – Мне немножко не по себе: кто знает, что за этим может последовать, если к делу привлечена Флоренс.

– Что ж, ты свой шанс получишь. У нас есть несколько свидетелей, вытащить из которых показания мне никак не удается. Эйден предположил, что, может быть, ты сумеешь помочь. Похоже, мне недостает такта. Не получается найти нужный подход.

Изо всех сил сдерживаю ухмылку:

– Ты бываешь немножко агрессивной.

– Ну так что? Я же не нянька и не доктор! – Она усмехается. – Я покажу, где можно позавтракать, а потом разберемся с твоим удостоверением личности. Их делает колледж. Удостоверение носи постоянно с собой. Потом тебя займет Эйден, а позже, но тоже утром, Бен.

– Бен?

– Эйден рассчитывает, что благодаря вашему общению с ним он сможет добраться до его скрытых воспоминаний. – Она закатывает глаза, потом внимательно смотрит на меня. – Есть одно условие. Беном занимаешься ты, но если он сделает или скажет что-то такое, что тебя встревожит или может вызвать беспокойство у нас, ты должна рассказать об этом Эйдену или мне. Договорились?

– Договорились.

– Что мне нужно делать? – спрашивает Бен, пока я вожусь с камерой, переключая ее в режим записи.

– Все, что угодно. Я просто хочу убедиться, что знаю, как пользоваться этой штукой. Готов?

– Давай попробуем.

Нажимаю кнопку и смотрю через камеру на Бена.

Он сидит на софе, в другом ее конце, откинувшись на спинку, и улыбается немного сконфуженно, но в том, как он улыбается, есть, как и было когда-то, что-то такое, отчего мне трудно полностью сосредоточиться. Проверь звук.

– Скажи что-нибудь.

– Что-нибудь!

– Очень смешно. Расскажи, кто ты такой и о чем думаешь.

– Я – Бен. – Он подается вперед. – А думаю о том, какая ты замечательная и что у меня отличный вкус в том, что касается девчонок, хотя я и не помню ничего.

В животе у меня расправляет крылья бабочка. Бен глуповато ухмыляется:

– Постарайся держать камеру тверже.

– Извини. Знаешь, я была тогда блондинкой, а теперь выгляжу совсем по-другому.

Бен протягивает руку, касается моих волос, и я сдаюсь и опускаю камеру. Он придвигается ближе, заглядывает мне в глаза. К первой бабочке присоединяются ее подружки, и мне уже трудно дышать. Я хочу отодвинуться от незнакомца и в то же время придвинуться к тому Бену, которого знала и любила.

Дверь открывается, и мы только что не отскакиваем друг от друга.

– Готовы? – спрашивает Эйден.

Мы встаем и идем к двери.

– Есть предложение, – тихонько говорит Бен.

– Что такое?

– Когда закончишь, не забудь остановить запись.

Я поспешно нажимаю кнопку.

По дороге, в машине, проверяю отснятое. Получилось очень даже неплохо: автофокусировка сработала и голос слышен четко и ясно.

Эйден ведет нас к двери какого-то дома, представляет, говорит, что скоро вернется, и уходит.

Мы с Беном попадаем в переднюю. В доме живут Эди и ее мать. Эди пять лет. По словам Флоренс, девочка видела, как лордеры застрелили в парке ее брата. Ему было девять. Мать хочет, чтобы дочка дала показания, и говорит, что и Эди хочет того, но как только кто-то пытается записать ее или даже просто расспросить, она как будто прячется в раковину.

Задача мне непосильная; Бен тоже чувствует себя неловко и заводит разговор ни о чем с матерью девочки. Стараюсь придумать, что сказать, как подойти к тому, ради чего мы приехали. Эди, маленькая и молчаливая, ушла в себя, словно в комнате слишком много глаз, и она пытается спрятаться.

– Покажешь мне свою комнату? – обращаюсь я к ней.

Девочка смотрит на мать.

– Все хорошо, милая, – говорит женщина, и Эди берет меня за руку и тащит за собой к лестнице. Жестом показываю Бену, чтобы остался с матерью.

– Здесь. – Девочка толкает дверь, а когда я вхожу следом за ней, поворачивается ко мне. – Вы пришли расспрашивать?

– Вообще-то да. Но, может быть, и не стану. Знаешь, ты не обязана ничего говорить, если не хочешь.

– Не обязана? – Она смотрит на меня широко открытыми, удивленными глазами.

– Нет. Кто бы что ни говорил, решать тебе. Слушай меня, потому что я – главная.

– Мюррею это нравится, – с серьезным видом кивает Эди.

– А кто такой Мюррей?

Она идет к кровати и поднимает мягкого плюшевого медвежонка.

– Не похож на главного – сонный какой-то.

Девочка хихикает.

– Он бывает сердитым, когда его пытаются разбудить. И Джек тоже был такой.

– Твой брат?

– Да. – Улыбка тает. Эди крепко прижимает медвежонка к груди.

Я знаю, почему мы здесь. Маленькая девочка… печальная история… Как сказала Флоренс, интерес и сочувствие публики обеспечены. Но тащить Эди сюда против ее желания – определенно неправильно.

– Мы можем и не говорить о Джеке.

– О нем больше никто и не говорит. Только шепчутся. Но мама хочет, чтобы я вам рассказала. Говорит, это поможет остановить их, чтобы такого не случилось больше ни с чьим братом. Но раньше я ничего сказать не могла.

– Почему?

– Потому что мама слушала и сильно из-за этого расстраивалась.

– Понятно. А если нас только Мюррей будет слушать?

Эди задумчиво склоняет голову:

– Может, и ничего. Мюррею можно все рассказать.

– Ты точно этого хочешь?

Она вскидывает бровь и смотрит на меня совершенно не по-детски.

– Вы ведь не очень хорошо свое дело делаете?

После этого все идет как по маслу. Мюррей помогает держать камеру. Эди смотрит прямо на него и рассказывает, как ее брат ударил по мячу и попал в лордера. Как тот не отдал мяч, и Джек побежал за ним. Как лордер достал пистолет и выстрелил.

Не уверена, что смогла удержать камеру, чтобы та не дрожала.

После полудня, уже в колледже, просматриваем отснятое вместе с Флоренс.

– Уж и не знаю, как тебе удалось ее разговорить, – замечает она.

Я пожимаю плечами.

– Во-первых, я сказала, что она не обязана делать что-то, если не хочет этого. Во-вторых, она не могла говорить в присутствии матери, а вот рассказать плюшевому медвежонку согласилась.

– Вот ты и работу себе нашла, – говорит Флоренс.

– А что будет с Эди и ее матерью, когда люди увидят эту запись? Может быть, их нужно спрятать, предоставить им какое-то убежище, а не оставлять дома?

– Мы предлагали. Мать Эди хочет остаться пока с семьей. Когда все будет готово, мы предупредим ее и заберем в надежное место.

– А спрятать всех вам по силам? – упорствую я. Перед глазами стоит серьезное лицо Эди, рассказывающей свою печальную историю плюшевому медвежонку.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – коротко отвечает Флоренс, бросая взгляд на Бена. – Увидимся за обедом?

Свободны, так это нужно понимать.

Гуляем с Беном по одному из внутренних двориков Колледжа Всех Душ. Холодный серый день, серая, отжившая трава. Со всех сторон нас окружают старинные здания, их окна, словно глаза, и в какой-то момент я чувствую себя заключенной на прогулке. Мы в ловушке, и кто угодно может наблюдать за нами из этих окон.

– Поговорим? – спрашивает Бен, и я лишь теперь замечаю, как молчалив он в последний час, до встречи с Флоренс и после.

– Вон там? – Я киваю в сторону придвинутой к стене скамейки. Мы садимся. – В чем дело?

Бен проводит ладонью по волосам.

– Как ты можешь верить тому, что сказала та девчушка?

– Что ты имеешь в виду?

Он качает головой:

– Неправильно выразился. Я о том, что в такое трудно поверить. Чтобы лордер убил ребенка просто так, только за то… – Бен пожимает плечами.

– Только за то, что он ребенок? – фыркаю я. – Они и кое-что похуже делают.

– А как ты отличаешь тех, кто говорит правду, от тех, кто лжет?

В его глазах напряжение и тревога – это не знакомый мне Бен-шутник.

– Зачем девочке лгать?

– Ей могли подсказать.

– Нет. – Я качаю головой. – Я смотрела ей в глаза – она говорила правду.

– Пусть так, но за тем, что ты видишь, может стоять что-то другое, – не сдается Бен.

– Послушай, я тебе покажу. – Рассказываю о камбрийском приюте, зачищенных детях, а потом заставляю его посмотреть на фотографию трех улыбающихся мальчиков с неестественно застывшими лицами и серебристыми браслетами на запястьях.

– А ты уверена, что это «Лево»?

– Судя по тому, как они ведут себя, ребята – Зачищенные. Другого объяснения быть не может.

– Но ведь их могли научить так вести себя, разве нет?

– Четырехлетние дети – не великие актеры. Да и зачем это кому-то надо?

– Выставить лордеров и правительство в неприглядном свете.

– Ладно, а что насчет вот этого случая? – Я рассказываю ему о Феб, нашей общей школьной знакомой, которую забрали и зачистили без каких-либо обвинений, всего лишь за случайно брошенную реплику насчет того, что Зачищенные – шпионы. Рассказываю об учителе рисования, Джанелли, увезенном на глазах у всей школы за портрет Феб и импровизированную минуту молчания. О центре терминации, где лордеры убивали Зачищенных нарушителей контракта, делая им инъекции и закапывая потом в землю. Об Эмили, убитой ее «Лево» за рождение ребенка. Я умалчиваю о том, что и сама была с атаковавшими центр антиправительственными террористами.

Бен молчит.

– Есть еще одна история. Хочешь послушать или с тебя достаточно?

– Давай уж, рассказывай.

– В школе у тебя была подруга, тоже Зачищенная. Ее звали Тори. Мать устала заботиться о ней и вернула лордерам. Ничего плохого она никому не сделала. Ее забрали в тот самый центр терминации, о котором я упоминала, и она собственными глазами… – Я умолкаю. – Что такое? Ты помнишь Тори? – Вот так. Меня не помнит, но при упоминании ее имени по его лицу проносится тень. Он никогда не называл Тори своей подружкой, но она любила Бена и была одной из самых красивых девушек, каких я только видела. Даже не верится.

– Конечно, я ее не помню, – говорит он, но на лице настороженность и неуверенность. – Просто… Трудно слышать все эти печальные истории. Расскажи, что случилось с Тори.

– Она видела, как других Зачищенных убивали инъекцией и сбрасывали в ямы. А потом… – Я делаю паузу. На лице Бена ни замешательства, ни растерянности, но тень чего-то другого. Чего? – Послушай, это все, что я видела. Кое-что видел и ты. Или ты мне не веришь?

– Я только… – Внутри у него как будто щелкает переключатель. Бен улыбается и берет меня за руку. – Конечно, верю.

– Когда-нибудь я покажу тебе кольцо Эмили. Я спрятала его на дереве, в нескольких милях от дома. Оно настоящее. Неужели ты не понимаешь? Именно все эти рассказы придают значение тому, что мы делаем вместе с ПБВ. Они стоят того, чтобы рискнуть всем, чтобы люди услышали. Чтобы заставить лордеров остановиться.

После недолгого колебания он кладет руку мне на плечи, и я льну к нему. Его близость, его тепло… Мысли сбиваются с курса.

Бен показывает на башню, выступающую над крышами колледжа.

– Видишь? Это одно из самых высоких зданий в Оксфорде. Башня церкви Святой Марии. Оттуда открываются восхитительные виды. Хочу подняться туда с тобой.

– Хорошо. Я спрошу…

– Нет. Пусть это будет наш секрет. Отложим до тех пор, когда мне разрешат выходить без «хвоста».

Позже я прокручиваю в голове наш разговор, вспоминаю, что сказал Бен, и то, что не сказал, но что промелькнуло в его глазах

И что же, я должна пересказывать всю эту ерунду Флоренс и Эйдену? Но это же несправедливо. У Бена отняли память, он лишь постигает мир: как это все работает, что в нем происходит. Вот почему ему приходится задавать вопросы, ведь так?

Но один пунктик все же вызывает беспокойство: Бен отреагировал на имя Тори. Это точно. Конечно, я рассказала ему не всю историю. Умолчала о том, что была в АПТ под именем Рейн, что Тори сбежала от лордеров и тоже присоединилась к АПТ и что потом пришел день, когда лордеры преследовали меня, и Тори схватили.

Меня бросает в дрожь. Никогда не забуду, какой ненавистью горели ее глаза, и дело было не только в том, что Тори думала, будто я предала АПТ. Просто ей стало известно от Нико, что Бен жив, а я, зная об этом, ничего ей не сказала. Те злобные слова, что она прокричала из фургона лордеров, до сих пор звенят в моих ушах: «Предательница! Кайла, или Рейн, или как тебя там, я доберусь до тебя! Я выслежу тебя и выпотрошу своим ножом!»

Часть меня испытывает облегчение от того, что лордеры схватили Тори и у нее уже не будет шанса отомстить. Но есть и другая часть, которой стыдно за такие мысли.

Глава 28

– Как насчет прокатиться? – с улыбкой спрашивает на следующее утро Эйден. – И на этот раз тебе не придется лежать, скрючившись, на дне грузовика. Я позаимствовал весьма внушительный автомобиль.

– Отлично! А куда?

– Сюрприз. Но сегодня нас будет только трое: мы с тобой и Флоренс. – Без Бена? Я проглатываю разочарование. Солнце встало, и ночные тревоги представляются глупыми и ничтожными. Бен не мог помнить Тори, это полная бессмыслица. Скорее всего я просто спроецировала свою ревность и вообразила реакцию.

Машина шикарная и мощная. Эйдену ее предоставил неназванный колледжский приятель. Через час мы уже выезжаем из Оксфорда и катим через сельские поля, а потом сворачиваем на дорогу к ферме.

– Встречаемся с еще одним свидетелем? – спрашиваю я, когда мы выходим из автомобиля.

– Не сегодня, – отвечает Флоренс. – Идем.

Она стучит в дверь, потом достает из кармана ключ и открывает ее. Мы с Эйденом входим за ней следом.

– Есть кто-нибудь? Эй?

– А, это вы наконец-то. – В ведущем в кухню дверном проеме возникает мужчина, увидеть которого здесь я никак не ожидала. Он-то что здесь делает? Лицо мне знакомо, но все остальное изменилось.

– Ди-Джей?

– Собственной персоной. – Он ухмыляется. – Кайла, твои волосы – одна из моих лучших работ.

– Вы изменились. Никакого пурпура?

– Это все такое далекое прошлое. – Сегодня мастер ТСО явно предпочитает тигровые полосы и в волосах, и в глазах. – А где твои очки? Забыла?

– Извините, я их вроде как потеряла.

– Может, ты еще кое-что забыла.

Я виновато перевожу взгляд с Ди-Джея на Эйдена.

– О нет. Мне нужно было передать Эйдену, что вы хотите его видеть! Мне так жаль. А что, была какая-то проблема?

– Приятно видеть, какая ты надежная, – бросает Флоренс.

– Не надо драматизировать, – говорит Ди-Джей. – Зато у меня появилось время все как следует обдумать и ко многому присмотреться. В том числе и к тебе.

– Вы о чем?

– О том, моя дорогая, что ты все страньше и страньше. Как у Алисы в кроличьей норе, все не так, как кажется.

– Не понимаю.

– Когда мы возились с твоими генами волос, нам пришлось взглянуть на твою ДНК. У меня есть возможность войти при необходимости в лордерские системы и проверить, не выдает ли себя человек за кого-то другого. Обычная предосторожность, ничего более.

– И?

– На нижних системных уровнях твоя ДНК отмечена как неизвестная. На более высоких уровнях картина интереснее: здесь она метится как секретная.

– И что это значит? – спрашиваю я.

– Понятия не имею, но хорошие загадки люблю. И это еще не конец. Все относящиеся к теме файлы защищены кодами. И не просто какими-то кодами, а кодами столь высокого уровня, что желающих взломать их я пока не нашел.

Все трое смотрят на меня, и я складываю руки на груди:

– Вы же не думаете, что я что-то знаю об этом.

– Конечно, нет. Но что-то ты знаешь, ведь так? – Глаза у Ди-Джея такие странные: коричневые и янтарные полоски на оранжевом. Смотрю и не могу отвести взгляд.

– А какое это вообще имеет значение?

Он пожимает плечами:

– Откровенно? Может быть, никакого. Но опыт подсказывает, что, когда лордеры стараются спрятать что-то, найти это очень важно. Если они не хотят, чтобы кто-то о чем-то узнал, то я хочу узнать.

Эйден подходит, садится рядом и берет меня за руку.

– Тебе известно что-то, что могло бы помочь?

– Может быть.

– Так расскажи сейчас, перед Ди-Джеем. Он – один из нас.

Я вздыхаю.

– Послушайте. Самое главное, что мне известно, – это то, что я понятия не имею, кто я такая. Ну, довольны?

– Подожди, – говорит Эйден. – Я этого не понимаю. Разве ты не встречалась в Кезике со своей матерью? И разве ее ДНК не должна быть тоже засекречена?

– Я собиралась поговорить с тобой об этом, но подходящей возможности не подвернулось. Так вот, она – не моя мать.

– Что? Но разве не она заявила о твоем исчезновении на веб-сайте? Все документы указывают на то, что она твоя мать.

Качаю головой.

– У нее умер ребенок, и меня отдали ей как замену. Она не знает, откуда я взялась.

– Кто тебя отдал? – спрашивает Ди-Джей.

Я с натугой сглатываю.

– Ее мать. Астрид Коннор. Она – Инспектор по контролю за несовершеннолетними всей Англии. Стелла, моя приемная мать, – объясняю я Флоренс и Ди-Джею, – допускает, что Астрид могла взять меня из приюта, но это только предположение.

– Так вот почему ты разнюхивала насчет приюта, – говорит Флоренс.

Я киваю.

– Вот чудеса, – качает головой Ди-Джей. – Если это правда, почему им понадобилось засекречивать ДНК сироты? И потом, тебя же проверяли в школьном медицинском центре, почему же никто ничего не зарегистрировал?

– Вот вы мне и скажите.

– О чем еще ты нам не рассказала? – требовательно, словно на допросе, спрашивает Флоренс.

– Извините, что не хвастала своим сиротством, вас это устраивает? Может быть, родители не хотели меня и подбросили в приют. Не понимаю, почему это касается кого-то, кроме меня.

Эйден поднимает руку.

– Фло, Кайла права. Дело это личное. И она была не обязана что-то нам объяснять. Выбирать ей.

Не слишком-то большой выбор они мне сегодня оставили.

– А как по-вашему, что это все значит? – Я обращаюсь к притихшему Ди-Джею, в глазах которого словно мелькают отражения мыслей. Или это просто тигровые полосы?

– Не знаю. Но что-то подсказывает мне, что с этим следовало бы разобраться.

Опускаю голову. Стелла не требовала от меня обета молчания, но иногда никакие слова и обещания не нужны – ты просто понимаешь, что нарушил этот самый обет. Но как быть с остальными ее секретами? Я определенно обещала Стелле не рассказывать никому о том, что за убийствами стояла Астрид. Да и в любом случае, какая польза от этой информации для ПБВ без доказательств?

– Кайла? – Эйден кладет руку мне на плечо. – Ты в порядке?

– Она о многом нам не говорит, – бросает Флоренс.

– О чем еще?

Эйден просит остальных оставить нас наедине.

– В чем дело, Кайла? – спрашивает он, когда за ними закрывается дверь.

– Я не знаю, что делать.

– А я не смогу помочь, если ты будешь отмалчиваться.

– Это касается Стеллы. Она сказала мне кое-что еще – не о том, кто я такая, – но тоже кое-что важное. Вот только я обещала никому не рассказывать.

– Нелегкая дилемма. Скажу только одно: ты должна поступить так, как считаешь правильным сама. Следуй за тем, что подсказывает чутье. – Он похлопывает себя по животу, потом осторожно спрашивает: – А незнание кому-то повредит?

Я качаю головой:

– Нет, история старая. К тому же ее нечем подкрепить, кроме как слухами.

– И что, по-твоему, ты должна сделать?

– Думаю, мне нужно хорошенько обо всем подумать. А как это ты сделался таким отзывчивым да понимающим?

– Супергерой и должен быть таким, – поддразнивает меня Эйден, и я вспоминаю, что когда-то, давным-давно, назвала его так. Когда он нашел Бена в том тренировочном лагере лордеров: Эйден, супергерой, помогающий людям находить дорогих и близких.

Старающийся решать мировые проблемы.

Последнее еще никому не удавалось.

И все же я надеюсь, цепляюсь за ростки надежды, что у ПБВ получится исправить положение, не прибегая к помощи автоматов и бомб. Что Эйден и другие на самом деле что-то сделают.

Что мы что-то сумеем.

– Спасибо, – говорю я. – За все.

Его теплые глаза удерживают мои, и на мгновение мне становится трудно дышать. Потом он качает головой, отводит взгляд и зовет остальных.

– На сегодня достаточно, – говорит Эйден. Флоренс протестует. – Мы так не работаем; мы не лордеры. Кайла расскажет, когда будет готова… если будет готова. Ситуация для нас не критическая.

Роюсь в голове, ищу что-нибудь, что может помочь, и нахожу.

– Подождите. Минутку. Есть человек, который может знать кое-что о моей ДНК.

– Кто? – спрашивает Ди-Джей.

– Мой врач в больнице. Доктор Лизандер.

Эйден пристально смотрит на меня.

– Она была твоим врачом?

– Да. Доктор Лизандер говорила, что в бумагах я значилась как Джейн Доу, и хотя при рождении всех положено тестировать на ДНК, они там не знали, откуда я. Она сказала, что никакой другой информацией не располагает, но за ее словами скрывалось что-то еще. Доктор Лизандер никогда напрямую не лгала, но всегда играла словами.

– Доктор Лизандер, та самая, которая изобрела Зачистку, была твоим врачом? – уточняет Ди-Джей. – Интересно. Держу пари, это не было совпадением. Но почему она говорила с тобой о твоих документах?

– Мы вроде как подружились. Она рассказывала мне о многом таком, о чем ей следовало бы молчать. Нарушала правила, чтобы помочь мне.

– Нам нужно поговорить с ней.

– Она всегда под охраной, а больница превращена в настоящую крепость.

– Если мы доставим тебя к ней, сможешь это сделать? Выяснить, что ей известно о тебе?

– Конечно.

Эйден возражает, говорит, что доктор Лизандер работает на лордеров и, даже если мне кажется, что мы сдружились, это слишком опасно.

Я качаю головой:

– Она не выдаст меня. Никогда.

В машине, на обратном пути в Оксфорд, я сижу сзади, смотрю невидящими глазами, в окно. Размышляю о других «совпадениях».

Я видела Астрид и Нико вместе. Что это значит? Как случилось, что я после Зачистки оказалась в семье убитого премьер-министра? Две мои семьи – мама и Эми, Стелла и Астрид – оказались связанными, их судьбы переплелись, а я застряла где-то между ними. Все наступает, давит; решение только одно.

Бежать.

Глава 29

– Спорим, что отстанешь? – говорит Бен.

– Неужели?

Бен срывается с места, и я устремляюсь за ним. Тропинка слишком узкая, чтобы бежать рядом, но, по крайней мере, мы делаем то, чего давно уже не делали вместе и что, как мне казалось, навсегда осталось в прошлом: мы вместе бежим. Холодно и довольно темно, так что бежать во всю силу по незнакомой тропинке немного опасно, но Бен уже задал скорость. Оставаться лидером я ему не позволю. Когда-то мы бегали ради повышения уровней: их толкали вверх эндорфины. Мы могли говорить о чем угодно, не боясь, что упавший уровень отправит нас в отключку. Как многое изменилось с тех пор. Ни у него, ни у меня больше нет «Лево», и нам не надо бежать, чтобы не впасть в кому, но сегодня мне это нужно. И все же немного удивляет, что Эйден не стал возражать и даже позволил выйти за территорию колледжа. Может быть, понимает. Может быть, понимает слишком много.

Впереди внезапный вскрик. Бен поскальзывается, летит на землю и тяжело приземляется. Я едва успеваю вильнуть в сторону и не споткнуться о него.

– Ух!

– Ты как, в порядке?

– Вроде бы. – Он поворачивает ногу то влево, то вправо. – Да, все хорошо. Просто поскользнулся и упал. Даже растяжения нет.

Я протягиваю руку, помогаю подняться. Бен отряхивается.

– Давай пройдемся немножко шагом.

– Тебе точно не больно?

– Нормально. А с чего это тебе пробежаться захотелось? День был трудный? – интересуется Бен и берет меня за руку. Мы не спеша идем дальше по тропинке.

– Можно и так сказать.

– Хочешь поговорить об этом?

Я отвечаю не сразу:

– А ты не против, если не будем?

Он останавливается, притягивает меня к себе. Его глаза в лунном свете как два темных озера.

– Разговаривать – это один вариант. Есть и другой.

Одной рукой он обнимает меня за талию, другой берет за подбородок. Я чувствую себя как будто в двух местах одновременно: здесь и там, где он впервые меня поцеловал. Тогда тоже был вечер после пробежки, и все было так похоже на сегодня, словно я провалилась куда-то между прошлым и настоящим, между Беном, которого я знаю, и Беном, которого не знаю. И тут меня трясет и по щекам катятся слезы.

Он отстраняется:

– В чем дело?

– Не знаю. Кто ты? Кто я? Что это значит?

– Не грузись. – Бен улыбается. – Перестань думать. – И он целует меня снова и снова, пока прошлое не уходит, слезы не высыхают, а мы остаемся. Здесь. Ничего другого больше нет.

Возвращаемся поздно. Бен крепко держит меня за руку. В коридоре он тянет меня не в ту сторону, и я протестую:

– Моя комната в другой стороне.

– Нет, ты пойдешь со мной. Мы не обо всем еще поговорили.

Еще один коридор… поворот… ступеньки… Бен по-прежнему держит меня за руку. Поздно, я устала, но все во мне дышит и живет. Поговорить?

– А теперь потише, – шепчет он и, открыв дверь, заглядывает в комнату. В темноте на кровати кто-то спит. Крадемся к другой двери. Бен толкает ее и шепчет: – Подожди здесь. Скажу моему тюремщику, что вернулся, чтобы он успокоился и, если проснется, не стал меня проверять.

Переступаю порог. Бен закрывает дверь за мной, и я погружаюсь в темноту.

Слышу негромкие голоса, потом дверь открывается. Бен выходит.

– Минут через пять его и след простынет, – шепчет Бен, прижимая меня к себе. Целует в щеку, шею, и мое сердце стучит так громко, что его слышит, наверное, и студент за дверью.

Но потом он отпускает меня, поворачивается и включает настольную лампу. Тьма расступается. Я вижу скромную, тесную комнату: письменный стол да шкаф.

Узкая, односпальная кровать.

– Бен, мне нужно идти.

– Так легко ты не сбежишь. – Он улыбается, подталкивает меня к кровати и сам садится рядом. – Нам надо поговорить.

– Поговорить?

Бен озорно ухмыляется и берет меня за руку.

– Скажи-ка, из-за чего ты так расстроилась?

– Долго рассказывать.

– Вот уж чего-чего, а времени у меня с избытком.

Стоило лишь начать, и поток уже не остановить. Все, что я давно хотела сказать, высвобождается внутри меня и исходит словами.

В комнате холодно, и Бен накидывает на меня одеяло, а я говорю и плачу. Признаюсь, что сама не знаю, откуда я и кто такая. Рассказываю, как меня похитили АПТ и что со мной делали, почему меня зачистили и что случилось, когда его забрали.

Говорю о Стелле, но не о ее матери и убийствах – эта история не моя.

– Достаточно, – говорит наконец Бен. – У меня вопрос. При всем этом, почему ты расстроилась из-за того, что я тебя поцеловал?

– Нет, неправда. – Я качаю головой. – Это… это было чудесно. Дело в другом: как мы можем быть вместе, если ничего о себе не знаем.

Он качает головой:

– Я понятия не имею, откуда взялся и что случилось до того, как меня зачистили. Так что, по крайней мере, в этом отношении ты информирована лучше. Тебе хотя бы известно, кто тебя растил. Хотя это неважно.

– Неважно?

– Нет. Мы то, что есть, здесь и сейчас.

Он снова целует меня, и только это имеет значение, только это важно. Но голосок внутри меня говорит, что утром снова встанет солнце. Завтра придет, так или иначе.

Глава 30

Мне тепло, я в некоем теплом, сонном, счастливом месте. Что меня разбудило? Какой-то звук? Щелчок? Поворачиваюсь и… вспоминаю, где я.

Быстро сажусь. Из-под штор в комнату просачивается свет. Бен стоит спиной ко мне и кладет что-то в шкаф.

– Бен?

Он вздрагивает и оборачивается. Улыбается.

– Ты такая прелесть, когда сонная.

– Сейчас утро? Я же не собиралась спать! Мне нужно срочно выбраться отсюда, пока никто не заметил.

Бен пожимает плечами.

– Оставайся. Кому какое дело? – Он берет меня за подбородок, целует, но я отстраняюсь.

– Мне. – Прохожу к двери, тихонько открываю. Студент снаружи спит как убитый.

– Вот тебе и стража, – шепчет Бен. – Такой все проспит. – Он целует меня в щеку. – Увидимся здесь вечером?

Его глаза не отпускают, и слова срываются без всякого моего желания.

– Да, хорошо.

Иду по коридорам, никого не встречая до самой моей двери. Открываю.

За письменным столом сидит Уэнди. Оборачивается и встречает меня усмешкой.

– Ну как, хорошо побегала вчера с Беном?

– Мы просто разговаривали, а потом я уснула!

Она смеется и подмигивает.

– Ну конечно. Я тебе верю. И не беспокойся – чужие тайны не выдаю.

Щеки вспыхивают. Я еще пытаюсь протестовать, потом иду в душ. Можно ли на нее положиться? Сохранит ли она мой секрет? Но разве это важно? Почему я так не хочу, чтобы кто-то узнал, что меня не было всю ночь? Что-то не дает покоя, что-то скребется внутри. Прежде всего, я не хочу, чтобы узнал Эйден. Он привел Бена сюда и должен знать, как я отношусь к нему. Однако же Эйдену не понравится, если он узнает, где я пробыла всю ночь. Он старается защитить меня и будет беспокоиться. И после всего, что Эйден сделал для меня, я меньше всего хочу доставить ему какие бы то ни было неприятности. Вот и все объяснение. Или не все?

Время идет. Флоренс берет с собой на запись еще нескольких свидетелей, на этот раз взрослых. Их истории не столь трагичны, как последняя, но все равно рвут что-то внутри. Бена с нами нет – его повезли к доктору, который проведет сканирование, не задавая лишних вопросов. И после каждого свидетеля я говорю себе: только бы продержаться этот день.

А потом я смогу побыть с Беном.

Наконец мы с Флоренс возвращаемся в колледж и идем через двор. Глядя на башню святой Марии, где хотел побывать Бен, я спрашиваю:

– А туда можно подниматься?

– Конечно. Если там есть кто-то из служителей, достаточно поулыбаться и показать студенческий билет. Тринадцатый век. Взгляни на горгулий. Оттуда открываются отличные виды.

Мы идем в офис, и я нетерпеливо топчусь у стола, пока Флоренс переносит записи с моей камеры на компьютер.

– Что с тобой? – спрашивает она.

– Ничего.

Флоренс вскидывает бровь, но, прежде чем успевает что-то сказать, дверь открывается – Эйден.

– Кайла? Закончила? На пару слов.

Флоренс возвращает мне камеру:

– Все. Готово.

Эйден придерживает дверь. Я переступаю порог и с тревожным чувством выхожу в коридор. Уж не узнал ли что-то про прошлую ночь? Вроде бы нет. Глаза у него сверкают.

– Быстрее собирайся. Возьми, что понадобится до завтра, – нас ждет приключение.

– Куда мы едем?

– На встречу с доктором Лизандер.

– Но как…

– Времени нет – вопросы потом. Никому ни слова! Встречаемся через пять минут. Все, иди!

Бегу в комнату, складываю кой-какие вещи. Уэнди нет, так что попросить ее передать Бену, что я вынуждена уехать, не могу. Оставить записку тоже нельзя – в ушах все еще звенит предупреждение Эйдена: «Никому ни слова!» И забежать к нему я тоже не успеваю, даже если он у себя.

Торопясь на встречу с Эйденом, спрашиваю себя: что подумает Бен?

– И как ты собираешься попасть к доктору Лизандер? Ее же всегда охраняют.

– Немножко повезло. Ди-Джей узнал, что завтра она выступает на одной медицинской конференции. У нас есть кое-какие связи в конференц-центре, благодаря которым мы сможем попасть туда, где она остановится. Насколько известно, охрану она дальше порога не пускает, так что они останутся за дверью. Мы уже проверили комнату – ни скрытых камер, ни «жучков» нет.

– И как все будет?

– В комнату мы проведем тебя сегодня вечером. Доктор Лизандер прибывает рано утром. До начала конференции у нее запланирован небольшой, несколько часов, отдых.

– Тогда-то я и появлюсь.

– Точно. Имей в виду, мы мало что сможем сделать, если она подаст сигнал тревоги.

– Не подаст. Но я до сих пор не понимаю, зачем нам идти на риск и тратить столько сил на то, чтобы узнать обо мне. Даже если доктору Лизандер известно что-то о моем происхождении, в чем я сомневаюсь, – какая от этого польза?

– Не имею ни малейшего понятия. Вообще-то на этом настаивает Ди-Джей, а мы только подыгрываем.

– Кто он?

Эйден бросает взгляд искоса.

– Даже я не знаю его настоящее имя.

– Я не это имею в виду. Как он попал в ПБВ? Я так поняла, что он просто помогал менять личность, как было со мной. Но это ведь не все, да? Есть что-то еще?

Эйден смеется:

– У нас тут такой принцип: каждый знает только то…

– …что его касается. – Я закатываю глаза и пробую другой подход: – Он из Ирландии?

– Это видно по его акценту, так что, пожалуй, я не выдам никакой тайны, если скажу «да». – Эйден замолкает в нерешительности. – ПБВ пользуется международной поддержкой, не только от Объединенной Ирландии. О том, что здесь происходит, они знают от тех, кого мы переправляем туда из Соединенного Королевства. Есть определенное международное давление, имеющее целью остановить нарушения прав человека. Вот почему атака лордеров на наши компьютерные системы была столь несвоевременной. Все зависло.

Я смотрю в окно. Почему люди в других, далеких от нас странах заботятся о правах человека, когда здесь едва ли не все предпочитают ничего не замечать?

– Думаю, не это самое важное. Главное – открыть людям глаза здесь. Показать им, что происходит в их собственной стране, у них под носом, чтобы мы могли сами все поправить.

– Важно и то, и другое. Но правда в том, что мы не в состоянии сделать все одни, пока власть целиком и полностью в руках лордеров. Иногда бывает так, что без помощи не обойтись.

Эйден сворачивает в небольшую деревушку и паркуется рядом с фургоном за административным зданием.

– Здесь мы расстаемся до завтра. Уверена, что хочешь это сделать?

– Да. Возможно, у нас с Ди-Джеем разные причины, но цель одна: узнать тайну моего происхождения.

– Будь осторожна. – Он как будто хочет сказать что-то еще, но дверца фургона со стороны водителя открывается и из кабины выходит незнакомый мужчина.

– Привет. – Он кивает, открывает заднюю дверцу и протягивает мне сумку. – Одежда. Переоденься. – Я машу рукой Эйдену и забираюсь в фургон.

Вскоре фургон уже катит по дороге, а я переодеваюсь в форму, похожую на ту, что носят горничные.

Комплектов было несколько, все разных размеров, один из которых подошел настолько, что вроде бы не должен привлекать внимание. Окон сзади нет. Едем миль, наверно, тридцать, потом сворачиваем на круговой съезд. Фургон останавливается, и я уже нервничаю. Что это за место? Я до сих пор не знаю, что буду делать. Если меня спросят о чем-то или…

Дверца открывается.

– Ну вот, красавица. Прежде всего ни о чем не беспокойся, все получится. Я доставлю тебя на место сегодня вечером, и ты останешься там одна до завтрашнего утра. Пальто и все остальное лучше оставить здесь.

Я снимаю пальто, достаю из кармана камеру. Может, ее стоило оставить в колледже, но что-то подсказывает, что она еще пригодится для разговора с доктором Лизандер. В форме есть карман, и я кладу камеру в него.

Потом иду за ним через подземную парковку к лифту. Ждем недолго, считаные секунды. Поднимаемся в кабине.

– Войти никто не должен, но, если кто-нибудь все же войдет, кивни и ничего не говори. Я сам управлюсь.

Я задерживаю дыхание, но лифт идет до назначенного этажа без остановок. Наконец кабина останавливается, створки расходятся. Мой спутник выглядывает наружу и жестом приглашает следовать за ним.

Выходим в роскошный холл. Поперек каждой двери – проводок.

– Что это?

– Электронная система безопасности. Комнаты проверены, убраны и опечатаны. Недавно. – Он открывает дверь в самом конце. Дальше – узкий коридор с небольшими дверцами по всей длине. Он считает их, останавливается. – Это люк техобслуживания в комнату твоей подруги. Обычно их используют для завтрака и всякого такого. Слушай очень внимательно. Открыть этот люк электронным способом невозможно, не включив при этом тревожную сигнализацию. – Он смотрит на часы. – Электроника отключится на одну минуту – больше нельзя, иначе сработает тревожная сигнализация. Этого должно быть достаточно, чтобы открыть люк и пробраться в ее комнату. Ты маленькая, а вот я пролезть бы не смог. В комнате устраивайся поудобнее – в шкафу есть одеяла и подушки. Твоя подруга прибудет между семью и половиной восьмого. Позаботься о том, чтобы не попасться на глаза, когда она войдет и когда принесут ее багаж. Поговори с ней и в восемь возвращайся тем же путем. Электроника отключится ровно в восемь на одну минуту. Вот тебе часы. Показывают ровно то же время, что и часы в отеле. Все понятно?

– Да, – говорю я, надевая браслет. Они – цифровые, показывают часы, минуты и секунды, пульсирующие на циферблате зеленоватым цветом.

Он смотрит на свои часы и торопливо объясняет, как работают люки техобслуживания. Говорит, чтобы я не трогала в комнате окна и двери – они все под сигнализацией.

– Пора. – Мой спутник дергает напоминающие мини-лифт дверцы люка. Я проползаю в небольшой бокс, пытаюсь открыть дверцу с другой стороны. Места мало, повернуться трудно, но у меня все же получается.

– Поспеши.

Проползаю дальше.

Дверца закрывается.

– Удачи, малышка. – Голос с другой стороны едва слышен.

Сердце колотится слишком быстро – провернуть весь фокус за минуту оказалось нелегко. Я сижу на мягком ковре в номере, предназначенном для доктора Лизандер, и уже жалею, что не задала несколько важных вопросов. Например, можно ли включать свет? И есть ли тут какая-нибудь еда?

Обхожу на ощупь темную комнату. Большая кровать. Письменный стол. Стул. Платяной шкаф. Открываю, шарю внизу и обнаруживаю под обещанными одеялами и подушками что-то холодное и продолговатое с переключателем. Фонарик. Включаю.

– Спасибо тебе, таинственный незнакомец, – шепчу я про себя.

Обследую комнату еще раз, теперь уже с фонариком, и решаю, что единственное безопасное место – это, собственно, сам шкаф, оказавшийся на редкость просторным. Что, если я усну и не проснусь до ее прибытия?

Раскладываю на полу подушки, расстилаю одеяло. Закрываю дверцу, но чувствую себя, словно в камере, и приоткрываю.

В том, что проснусь до ее прихода, я не сомневаюсь; вопрос в другом – смогу ли вообще уснуть.

Какое-то время смотрю на стенку, думаю, что сказать доктору Лизандер, чтобы убедить ее рассказать все, что она знает, повторяю слова, репетирую сцену. И наконец закрываю глаза. Что там поделывает Бен? Прикусываю губу. Надеюсь, он не думает, что я избегаю его или не хочу быть с ним. Скажут ли ему, где я, если он спросит?

Засыпаю нелегким, беспокойным сном. Снятся шкафы: те, что у Стеллы, полные фотографий и завернутых в ткань воспоминаний; узкие и тесные колледжские, в которых не спрячешься.

Щелк…

Глава 31

Негромкий стук двери… шаги…

Вздрагиваю и открываю глаза. Хорошо, что ночью в какой-то момент я все-таки закрыла плотно дверцу шкафа.

– Да, поставьте здесь. Спасибо. – Голос доктора Лизандер? Другой голос, мужской, спрашивает, нужно ли ей что-нибудь еще. – Нет, спасибо. Немного покоя и тишины.

Но, как говорится, не всегда получаешь то, что хочешь.

Дверь закрывается… шаги по комнате…

Делаю над собой усилие, стараюсь стряхнуть остатки сна – рано уснуть не получилось. Щурюсь, всматриваясь в тусклые цифры часов. 7.40? О нет, нет. Она опоздала. У нас совсем мало времени.

Но я стою на месте. Молча, неподвижно. А если ошиблась? Если она вот сейчас увидит меня и поднимет тревогу. Нет, она так не поступит. После всего, через что мы прошли… Или все же поднимет?

Прислушиваюсь. Надо все же убедиться, что в комнате никого больше нет.

Короткий металлический звук – замок чемодана?

Теперь или никогда.

Толкаю дверцу и приникаю к щели – доктор Лизандер приближается и открывает дверцу шкафа.

– Доктор Лизандер?

От неожиданности она подпрыгивает едва ли не на фут.

– Это я, Кайла.

– Что? – Она уже повернулась наполовину к двери, но все же успевает посмотреть и узнать меня. Я поднимаю руки, показываю, что оружия у меня нет. Глаза у нее широко открыты, лицо бледное, но во всех прочих отношениях доктор осталась собой: очки с толстыми стеклами, длинные темные волосы – вот только серебряных прядей добавилось – перехвачены на затылке. Глаза, видящие тебя насквозь. Она берет меня за руку и вытаскивает из шкафа. Я стою рядом с ней.

– Кайла? – Доктор Лизандер улыбается. – Неужели действительно ты? Твои волосы… Но это и вправду ты! – И тут она делает то, чего никогда не делала раньше: притягивает меня к себе и крепко обнимает. Потом, словно осознав, что натворила, быстренько опускает руки.

– Мне сказали, что ты умерла.

– Извините. Я в порядке.

– Зачем они так делают? – Она качает головой. – Как ты сюда проникла? Почему прячешься в моем номере? Что происходит?

– У меня очень мало времени. Мне нужно задать вам несколько вопросов, но прежде я расскажу, где была. – Прошлой ночью я поняла, что, если не расскажу ей о том, что узнала и почему мне нужно знать больше, она никогда не сделает того, чего не делала раньше. Я должна назвать ей причину и, как было у нас всегда, обменяться информацией. – Я была у той, кого считала своей матерью. Я ведь уже говорила вам, что террористы выкрали меня из семьи, похитили у матери, когда мне было десять. Я нашла ее, но вскоре после прибытия туда узнала, что она не настоящая моя мать.

– Объясни.

– Меня отдали ей еще маленькой, когда ее собственный ребенок умер. Она воспитывала меня до десяти лет, но не знала, кто мои родители. Ее мать – Инспектор по контролю за несовершеннолетними, так что, возможно, меня забрали из приюта. Больше я узнать не успела – меня раскрыли, пришлось спешно бежать.

Сформулировать эту часть истории было нелегко. Я не могу посвятить ее в детали, не могу сказать, где я сейчас и с кем. Одно дело рисковать собой, совсем другое – теми, кто помог мне.

– С тех пор я с друзьями. Один из них узнал, что на более высоком уровне безопасности я значусь не как Джейн Доу, а информация о моей ДНК засекречена. Кто я? Скажите, если вам известно хоть что-то; я должна знать.

Доктор Лизандер смотрит на меня настороженно и в то же время задумчиво.

– Зачем тебе это?

– А разве вам не хотелось бы знать, кто вы?

Доктор пожимает плечами:

– Может быть, меньше, чем тебе. В нашей семье близких отношений не было, а трудностей хватало. Зачем напрашиваться на еще одну? – Она касается моих волос. – ТСО, если не ошибаюсь. Это они узнали насчет ДНК? Я беспокоюсь за тебя, Кайла. В какие неприятности ты влезла? Ты можешь отойти в сторонку? Неужели учеба больше мешает, чем помогает? Чего именно хотят от тебя твои новые друзья? Может, они такие же друзья, какими оказались и те, из АПТ?

Мне хочется кричать от досады. Как обычно, она перевела разговор на то единственное, о чем я не хочу говорить: на моих друзей. Делаю глубокий вдох.

– Вы и сами должны понимать, насколько несправедлива система, частью которой вы являетесь. Но на случай, если еще не поняли, я вам покажу. – Мне нужно шокировать ее, заставить помочь мне. Но как? Я знаю только один способ.

Достаю из кармана камеру.

– Помните, я говорила, что меня, может быть, взяли из приюта? Сама не знаю зачем, я отправилась в местный. – Пожимаю плечами. – Разумеется, я и не думала, что узнаю место, откуда меня забрали ребенком. Заведение изолированное, с высокой оградой. Мне удалось подобраться поближе, и вот что я увидела. – Я открываю папку и показываю фотографию с зачищенными мальчиками.

Доктор вздрагивает.

– Совсем еще дети. Нет, Зачистка им противопоказана. Кто мог сделать такое? Где это учреждение? Скажи мне. – В ее голосе зазвучали требовательные нотки, на лице застыла холодная ярость.

– Лордеры. Они сделали это и делают до сих пор. Я видела там около пятидесяти детей. – Бросаю взгляд на часы – 7:51. – А еще я выяснила, что эта ИКН, мать воспитывавшей меня женщины, имела какое-то отношение к АПТ и моему похищению. Пожалуйста, я рассказала вам все, что знаю. Мне нужно выйти отсюда ровно в восемь, иначе я погибла. Расскажите, что знаете.

Секунду-другую доктор Лизандер задумчиво молчит. Я не подгоняю. Наконец она кивает.

– Я уже говорила тебе раньше. В больничных документах ты значилась как Джейн Доу. Никакой секретности, никакой дополнительной информации относительно твоего происхождения.

– Но есть что-то еще, да?

– Да, кое-какие любопытные детали. Помнишь, ты видела свою карту в больничной системе? Помнишь рекомендацию больничного совета – отправить тебя в центр терминации, – которую я отменила. – Она пожимает плечами. – У меня не было полномочий отменять решение больничного совета, и в любом случае я никогда не пыталась это сделать. Решение приняли на более высоком уровне: кто-то позаботился о том, чтобы ты осталась в живых. Время от времени имели место и другие случаи вмешательства. Например, в больнице ты оставалась доˊльше обычного, и за тобой наблюдали ночами, хотя какой-то особой необходимостью эти меры не диктовались. Кто-то присматривал за тобой сверху, и мне, разумеется, было любопытно, кто же это.

– Поэтому я стала вашим пациентом?

Она наклоняет голову:

– Отчасти. Была и другая причина, о которой я уже говорила тебе.

– Я напоминала вам человека, которого вы знали, кого-то, кто погиб во время беспорядков.

– Да, – кивает она, и в этот же момент что-то проступает на секунду на ее лице и уходит.

– Когда вы изменили номер моего мозгового чипа на компьютере, чтобы его невозможно было отследить, вы сделали это по чьей-то просьбе?

Она усмехается:

– Нет, то был момент моего собственного безумия. Лордеры проявляли к тебе боˊльший, чем следовало бы, интерес, и я осложнила им задачу.

– Еще одно. Мои воспоминания. Ко мне возвращались воспоминания, связанные с местом, где я находилась до десяти лет. До десяти лет я оставалась левшой, а потом меня заставили стать, как все, правшой. Возможно ли, что причиной тех воспоминаний стал именно переход с леворукости на праворукость? – Вообще-то такую теорию предлагала Стелла, и в списке вопросов, с которыми Ди-Джей отправил меня сюда, этот не значился, но ночью я решила его задать. Другой такой возможности может и не быть.

Доктор Лизандер снова погружается в молчание. Потом кивает:

– Возможно, единственными недоступными воспоминаниями о твоей Зачистке были те, которые ассоциировались с праворукостью. Другие, не исключено, оказались подавленными, но доступными в определенных обстоятельствах. Но это только предположение. Насколько мне известно, случившееся с тобой – явление уникальное, так что кто может знать наверняка?

Хочу задать еще один вопрос, но тут ее взгляд падает на мое запястье.

– Кайла, на твоих часах 7.59.

Я срываюсь с места и бегу к техническому люку в задней части комнаты. Цифры на часах меняются на 8.00.

– Жаль, что времени мало, – бросаю я и открываю дверцу, но бокса на месте нет, а между мной и дверцами с другой стороны срывающаяся в темноту пропасть.

Потом противоположные дверцы открываются, я вижу тянущиеся на помощь руки и прыгаю к ним, ударяясь обо что-то лодыжкой. Меня подхватывают и тянут вверх.

– Где тот приют, в котором ты была? – спрашивает доктор Лизандер мне в спину.

– В Камбрии, – негромко отвечаю я, и дверца закрывается. Стоило говорить или не стоило, не знаю, но обмен есть обмен, а она на мой вопрос ответила.

Поднимаюсь на ноги и слышу, как заработал моторчик лифта. Бокс идет наверх. Повезло. А вот лодыжка болит. Наклоняюсь и вижу царапину.

– Ты в порядке?

– Ничего страшного, обойдется.

Я иду за ним по коридору, слушаю, как он объясняет, что нужно сказать, если кто-то что-то спросит. Вот и лифт. Кабину ждут несколько человек из обслуживающего персонала, но они только улыбаются, кивают и ни о чем не спрашивают. Все они выходят на другом этаже. Мы возвращаемся на парковку, к фургону.

– Извини, но тебе придется посидеть здесь тихонько до перерыва на ланч. Продукты на заднем сиденье – перекуси.

Он открывает дверцу, я забираюсь внутрь, дверца закрывается. Переодеваюсь в свою одежду, нахожу в пакете сэндвич и бисквиты и с жадностью ем, обдумывая наш с доктором Лизандер разговор.

Водитель, как и обещал, возвращается через несколько часов и везет меня на встречу с Эйденом.

По возвращении в Оксфорд я пересказываю ему все, что узнала. Может быть, они с Ди-Джеем разберутся лучше, чем я.

Почему кто-то, занимающий высокое положение и имеющий право отменять решения больничного совета, вмешивался в мою жизнь? Ответа на этот вопрос у меня нет, но что-то подсказывает: ничего хорошего ждать не приходится.

Доктор Лизандер не в курсе того, что творится в том приюте, это ясно. Как она распорядится полученной информацией? У меня холодеет внутри. Не попадет ли из-за меня в неприятности еще хуже, чем в последний раз?

Глава 32

– Бен искал тебя прошлым вечером, – говорит Уэнди. – Предположу, что на этот раз ты не с ним провела всю ночь.

– Я ни с кем ее не проводила.

– Не злись так, я тебе верю. Просто послушай меня.

– Слушаю. Что?

– Я не очень хорошо тебя знаю, но знаю, зачем ты здесь, поэтому вопросов задавать не стану, а только предупрежу: будь осторожна.

– Что ты имеешь в виду?

Уэнди протягивает конверт.

– Ничего, но будь осторожна.

Она выходит из комнаты, а я вскрываю конверт.

Узнаю почерк Бена – такой же, как и был всегда.

Дорогая Кайла,

сканирование прошло хорошо, так что от постоянного надзора меня освободили – ура! Заглядывал к тебе вечером – отметить это дело, – и где ты была?

Шанс оправдаться у тебя есть, но только один. Жди меня завтра на башне церкви Святой Марии. Вид, говорят, изумительный.

Не заставляй снова тебя ждать.

Люблю, Бен.

Ждать, но когда? Время Бен не указал. Может, он уже ждет меня там несколько часов!

Перебираю чистую одежду – ее, оказывается, не так уж много. Заимствую у Уэнди топ и оставляю на столе объяснительную записку. Засовываю в карман пальто камеру, выскальзываю из комнаты и иду по коридору. Выхожу через боковую дверь колледжа и быстро нахожу вход в церковь. Показываю смотрителю студенческий билет, а он мне – путь на башню.

Поднимаюсь. Сначала по ступенькам в церкви, потом по ступенькам в самой башне. Выше и выше. Добираюсь до узкой винтовой лестницы. Старинные, стертые каменные ступени… уˊже и круче. Желание поскорее оказаться наверху подталкивает в спину, но осторожность заставляет замедлить шаг.

Вот и вершина. Выхожу на площадку, под холодный ветер. Бена не видно. Сама площадка, неровная и узкая, окружена каменными перилами.

Обхватив себя руками, обхожу башню по периметру, заглядывая по пути в туннели, и наконец попадаю в тупик. Бена нет.

Либо он был здесь и, устав ждать, ушел, либо вообще не приходил. Нужно было спросить Уэнди, когда он дал ей эту записку. Если был и ушел, то нужно идти и поискать его. С другой стороны, он ведь может вернуться, а меня уже нет. Решаю подождать и повторяю маршрут, но теперь уже обращаю больше внимания на виды Оксфорда и подавшихся вперед горгулий, широкие раскрытые пасти которых готовы проглотить дома внизу. Прижимаюсь к холодной каменной стене и смотрю, дрожа, на Колледж Всех Душ. Отсюда видны, пусть и не целиком, оба двора, включая скамейку, на которой сидели и разговаривали мы с Беном.

Я так рада, что у Бена все в порядке со сканами. Вот только что именно это значит? И как одних только сканов оказалось достаточно, чтобы Эйден и Флоренс сняли с него наблюдение? Сканирование могло показать, с какой частью его памяти манипулировали, но не могло показать, что он думает. Не понимаю. Хмурюсь, но тут все мои опасения и дурные предчувствия растворяются в эхе приближающихся шагов по каменным ступеням.

Бен здесь!

Шаги все ближе, а моя улыбка все шире. Бен сказал, что это место – наш секрет. Наше новое секретное место, где новые воспоминания заменят старые.

Но лицо, появившееся в дверном проеме, не то, которое я жду.

– Эйден?

– Где Бен?

– Не знаю. А ты что здесь делаешь?

– Правильнее спросить: что ты здесь делаешь? Уж тебе ли не знать, что нельзя смываться, не предупредив кого-нибудь о том, куда направляешься.

– Что значит смываться? Я и не смывалась! Я просто… – Останавливаюсь. Получив записку, я так спешила на встречу с Беном, что не подумала об этом. Уже внимательнее смотрю на Эйдена и вижу то, что не заметила сразу. – Что-то не так. Что?

– Сторожа Бена нашли в буфете. Мертвым. Мы ищем Бена, но не можем найти.

– Что? Мертвым? С Беном что-то случилось?

– Ничего такого, о чем бы я знал. Кроме, разумеется, убийства сторожа. Ты пришла сюда на встречу с ним?

– Бен не мог это сделать. Я тебе не верю.

Эйден качает головой.

– Расскажи все, что ты знаешь. Прямо сейчас.

Чувствую, как дрожат колени. Опираюсь на каменный парапет. Сторож Бена мертв? Тот парень, студент, который мог проспать все на свете?

– Кайла?

– Бен оставил мне записку. Написал, что прошел сканирование, что у него все в порядке, что с него сняли наблюдение.

– Ложь, Кайла. Мы даже не получили еще результаты сканирования.

Поколебавшись, достаю из кармана записку и передаю Эйдену.

– Не понимаю. Зачем ему врать?

Эйден читает записку.

– Не знаю, но ничего хорошего в голову не приходит.

– Ты следил за мной?

– Нет. Просто Флоренс сказала, что ты спрашивала, можно ли подняться сюда. Придется объявить тревогу и…

Бум. Бум.

Выстрелы? Внизу, у Колледжа Всех Душ, во дворе разбегаются люди. Ветер разносит крики. Нет. Нет. Этого не может быть.

Я выхватываю из кармана камеру, нацеливаю на двор.

У всех выходов люди в черном. Лордеры.

– Будь свидетелем, Кайла. Это у тебя лучше всего получается. – Его слова отдают горечью.

Я снимаю. Лордеры выталкивают из здания всех, кого находят – студентов, аспирантов и тех, кого они прячут, – и сгоняют в угол двора. К стене. А потом открывают огонь. Я слышу крики, кто-то пытается бежать, но лордеры перекрыли все выходы. Посреди всего этого хаоса стоит, выпрямившись во весь рост и сцепив руки, Флоренс. Вся ее поза выражает холодное, спокойное презрение.

Пальба не стихает, и тел все больше и больше. Все больше и больше красных пятен на старинных камнях и мертвой зимней траве. Удивительно, но мои руки даже не дрожат. Я – немой свидетель, мертвый внутри, как и те, что лежат во дворе.

А потом наступает тишина.

Двое в черном охраняют один из выходов, тот, что рядом со скамейкой, на которой совсем недавно сидели мы с Беном. Один из них поворачивается к башне и смотрит прямо на меня, словно знает, что я здесь, наблюдаю. Другой обнимает его и смеется. Эти двое – он и она.

Бен и Тори.

Глава 33

Мои руки наконец падают, не выдержав веса камеры. Этого не может быть. Эйден молчит. Его лицо – зеркало моего, на нем тот же шок и та же боль.

Флоренс.

Уэнди.

Весь колледж, все безымянные исследователи и студенты, давшие слово помогать нам, – мертвы.

Смотрю на камеру в руках – там полным-полно свидетельств. Свидетельств боли. Бен? Нет. Я не могу… он не мог…

И тем не менее Бен стоял там, часть этой бойни. Я не могу отрицать то, что видела собственными глазами, пусть даже внутри все кричит, что они ошибаются.

Я – свидетель, как и все те, кто прячется в этой камере. Теперь эта запись – все, что осталось от них. Среди свидетелей – Эди. Бен был у нее вместе со мной и знает, где она живет.

Беги!

Мысль еще только сформировалась, а ноги уже несут меня вниз по винтовой лестнице.

Беги!

Эйден топает следом, призывает к осторожности, просит подождать и безнадежно отстает. Вылетаю на воздух и солнце – и как только оно может светить в такой день? – и бегу. Эйден за мной не поспевает.

Вблизи церкви Святой Марии и других колледжей никого не видно, все прячутся под кроватями.

Так быстро я никогда еще не бегала. Ноги едва касаются земли; я как будто лечу над миром, быть в котором больше не хочу. Если бы не ребенок. Если я смогу спасти девочку, то потом… Нет, не думать ни о «потом», ни о «до». Только о «теперь»… «сейчас». Иначе остановлюсь и уже не сделаю больше ни шагу.

Я лечу, летят мили…

Вот и улица Эди. Ее входная дверь.

Дверь открыта?

Хватая ртом воздух, переступаю порог.

– Эй! Есть кто-нибудь? Эди?

В квартире включен свет. На столе – тарелки с недоеденным обедом. Нет, нет, нет…

Пробегаю одну за другой комнаты. Пусто. Дом пуст. Остался только Мюррей. Лежит на полу в кухне. Подбираю его, смотрю в улыбающуюся медвежью мордочку. Смотрю и не хочу верить.

Нет. Это кошмар. Весь день – кошмар. Все невсамделишное. Через минуту я проснусь. Бью что есть силы в стену. Суставы хрустят, по штукатурке разбегаются трещины. Боль. Кровь.

Но я не просыпаюсь.

Я не сплю.

Я сжимаю Мюррея обеими руками, падаю на пол, сворачиваюсь в комок. Наконец-то и глаза наполняются слезами. Волны боли накатывают одна за другой, когти рвут внутри меня все, что я есть, пока не остается ничего.

Потом – я не знаю, когда потом – до меня доносятся шаги. Мои глаза крепко сжаты, как и все остальное.

– Так и подумал, что найду тебя здесь.

Какой-то уголок мозга регистрирует: голос Эйдена. Зачем он здесь? Во всем виновата только я… только я одна. Зачем он пришел?

Какое-то движение рядом. Что-то теплое касается моих волос, гладит их.

– Нам нужно увести тебя отсюда. – Еще один едва слышный голос. Кто-то просовывает под меня руки. Поднимает.

Не могу пошевелиться. Не могу говорить. Но если бы и могла, что бы сказала?

Меня несут. Снаружи хлопают дверцы машины. Кладут на сиденье. Укрывают чем-то теплым. Приглушенные голоса, рокот мотора, машина трогается.

Все проваливается в темноту.

Лежу неподвижно, как статуя на могиле. Бесчувственная и холодная. С закрытыми глазами.

Долго-долго вокруг меня тихо, абсолютное молчание мертвых. Почему я не одна из них?

Пули прошли мимо, даже когда я старалась прыгать перед ними, чтобы отвлечь их от других. Ничего не получилось.

Потом опять шаги. Сначала едва слышные, потом ближе.

– Она должна быть где-то здесь, – произносит голос. Бен. Я притворяюсь мертвой, лежа лицом вниз на холодной земле. Какое-то движение и другой голос. Кто-то хватает меня за волосы, дергает вверх. Переворачивает.

Я открываю глаза.

Тори улыбается и вынимает нож.

Глава 34

– Возможно, последствия шока. Как, до некоторой степени, и у нас всех. Все свидетельства, хранившиеся в колледже, уничтожены?

– Да.

Слова проникают в мозг, смысл где-то рядом, и до меня постепенно доходят другие детали. Я больше не в машине? На диване? Свидетельства… Какие свидетельства?

Все возвращается потоком воспоминаний; боль такая, словно меня пнули в живот. Я со стоном открываю глаза.

Эйден идет ко мне через комнату.

– Ты как? Очнулась?

– Наверно, – шепчу я.

Сажусь. Свет погашен, но место знакомое: дом Мака. Рядом, у софы, Скай. Поднимает голову, смотрит на меня и помахивает хвостом, но не прыгает, как обычно, словно знает – что-то не так.

Болит рука. Я вытягиваю ее и рассматриваю, как нечто принадлежащее кому-то другому. Все на месте, переломов нет, лишь несколько синяков да сбитые в кровь костяшки пальцев.

– Что случилось? – спрашивает Мак.

– Ударила стену.

Он подает мне стакан воды и таблетки.

– Болеутоляющие. Ты сама оставила их здесь после ТСО.

Беру две таблетки и встряхиваю флакон – несколько штук еще осталось.

– Этого мало.

– Мало для чего?

– Слишком много боли. Нет, я не про руку. Неужели все это и вправду случилось? В колледже. И там был Бен?

Они переглядываются. Эйден убирает Ская и садится рядом со мной.

– Похоже, что да.

– Не понимаю. Зачем он оставил записку? Вытащить меня из колледжа?

– Может быть, не хотел, чтобы ты пострадала.

– И ничего лучше не придумал. Бен знает об этом месте?

Я в панике смотрю на Мака. Хватит. Хватит терять друзей.

– Он был здесь до того, как ему стерли память. После – нет, – говорит Эйден. – Должно проскочить.

– Должно – этого сейчас недостаточно. Отсюда надо убираться, пока они не пришли.

– Так и сделаем, – говорит Эйден. – Все кончено.

– Ты о чем?

Он качает головой, закрывает лицо руками:

– ПБВ, все, что мы пытались делать. Все кончено. Флоренс… другие ребята… друзья… все убиты. Свидетельства уничтожены, компьютерная система скомпрометирована. Мы разбиты. – Голос такой усталый, в нем столько боли.

– Так что, все впустую? – робко спрашиваю я. Это моя вина.

– В списке разыскиваемых мы с тобой на первых местах. Ты выходишь.

– То есть как?

– Уезжаешь в Объединенную Ирландию. Этим уже занимаются.

– Нет! Ты говоришь, чтобы я бежала, но мне надоело убегать!

– Мы попробуем реорганизоваться. Я должен остаться, сделать все возможное, но мне нужно знать, что ты в безопасности. Сделай это для меня – уезжай.

– Почему? После всего случившегося? Бен предал меня, и я не могу уехать, не разобравшись во всем. – Пустые, фальшивые слова. – Он предал нас всех. Если бы не я, его бы здесь не было.

– Но это же я привез его. Глупец! Я позволил чувствам взять верх над рассудком. Это моя вина.

– Вы оба не правы, – вступает Мак. – Вы дали ему шанс, но ради этого и работает ПБВ, разве нет? Ради того, чтобы спасти заблудшие души из когтей лордеров.

Эйден качает головой:

– Столько погибших. Неужели оно того стоило?

– Минутку. Я не понимаю, что ты сказал раньше. Что значит «позволил чувствам взять верх над рассудком»?

– Разве не ясно?

Краем глаза вижу, как Мак тихонько выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.

Эйден вздыхает, прислоняется к дивану и поворачивается ко мне. Всегда сильный, уверенный в том, что и почему делает, он выглядит сейчас мальчишкой, растерянным, мало похожим на себя. Нет, это не он. Ощущение такое, будто земля уходит из-под ног.

Я наклоняюсь, беру его за руку:

– Нельзя отказаться от ПБВ. Ты же супергерой.

– Нет, я просто Эйден. Просто человек, без суперспособностей. И я облажался. По полной. Теперь с нами покончено. Вот так.

– Как это случилось? Как лордеры смогли сделать то, что сделали? И как им удалось изменить Бена и толкнуть его на предательство? Сделать из него убийцу.

Эйден гладит меня по щеке:

– Мне жаль. Но пистолет к его голове никто не приставлял. Все, что сделал, он сделал сам. Он выбрал путь и предпринял действия. Независимо от того, почему он так поступил, это уже было в нем.

– Не могу поверить. Бен не был таким – таким его сделали, – говорю я, но уже чувствую шевеление сомнений. АПТ пытались перековать меня в террористку и киллера, но, несмотря на все их старания, я осталась прежней. Даже когда мне самой казалось, что ничего другого не остается, что-то не срабатывало и я останавливалась перед последним шагом.

Будь Бен таким же, его бы ведь тоже что-то остановило бы?

– Виноват во всем я, – вздыхает Эйден. – Надо же быть таким идиотом. Мне не хватило честности перед собой.

– Нет! Ты не мог знать, что Бен…

– Дело в другом. Я думал, что, вернув Бена, порадую тебя. А когда счастлива ты, тогда счастлив и я. Оказалось, ошибался. Я видел вас вместе, но счастливым себя не чувствовал.

Смотрю во все глаза на Эйдена. Теперь, наконец, его слова и поступки занимают свои места и складываются в некую непонятную мне картину.

– Я сбросил со счетов все сомнения в отношении Бена. Я думал, что неуверенность в его мотивации объясняется моими чувствами к тебе. Спорил с Флоренс, хотя должен был прислушаться к ее аргументам. Она с самого начала была права насчет Бена.

– Все это сделал не тот Бен, которого я знала. – Я качаю головой. – Это сделали лордеры. Они изменили его.

– А ты уверена, что знала его по-настоящему? – спрашивает Эйден. – Как можно любить человека, не зная его по-настоящему, не зная, за что он и против чего?

Секунду-другую я молчу, впитывая значение сказанного им.

– Понимать ли тебя так, что ни один Зачищенный – никто из лишенных памяти – не может ни любить, ни быть любимым? Меня зачистили.

– Тогда почему я люблю тебя?

Глава 35

Просыпаюсь рано утром; в доме тихо. Слова Эйдена растворились, сыграв роль болеутоляющего, но кое-что я помню, потому что отключилась почти тогда же, когда он произнес те слова.

Качаю головой. Эйден был не в себе. Определенно это все случившееся так на него подействовало. Всерьез воспринимать не стоит. Я вдруг ловлю себя на том, что из сказанного обеспокоило меня больше. Что он отказался от ПБВ? Что планирует сослать меня в Ирландию? Что любит меня? Все имеет оттенок нереальности, как и произошедшее накануне. Пережить предательство Бена, вытерпеть боль и остаться собой тяжело. Но куда важнее то, что без Эйдена, без его крепости и надежности я чувствую себя заплутавшей.

Встаю решительно, словно от всех проблем можно запросто уйти. Скай крутится под ногами. Идем в кухню. При виде металлической совы, которую сделала мать Бена, захватывает дух. Ничего не могу с собой поделать: подхожу к холодильнику, на котором стоит скульптура, и снимаю ее. Провожу пальцами по сомкнувшимся крыльям, по острому клюву и когтям. Нащупываю и вытаскиваю листок бумаги. Почерк, его «люблю, Бен», тот же, что и на записке, которой он выманил меня из Колледжа Всех Душ, спас, отправив на башню.

Не понимаю. Зачем оставлять записку? Зачем вытаскивать меня из колледжа? Если он бесстрастный и жестокий, натасканный лордерами убийца, как говорит о нем Эйден и подтверждение чему я видела вчера собственными глазами, то почему не расстрелял меня вместе со всеми? Разве ему стало бы больнее от этого, чем мне сейчас?

Может быть, несмотря на все сделанное, в глубине души у него осталось ко мне какое-то чувство? Эхо чувства, которого, однако, хватило, чтобы спасти меня. Даже не знаю, хорошо или плохо, что я так думаю. Но если я не безразлична ему, зачем же посылать меня в то единственное в Оксфорде место, откуда мне придется увидеть чудовищную бойню?

И Тори… Меня бросает в дрожь. Почему она была там? Лордер, как Бен? Когда я видела Тори в последний раз, лордеры уводили ее, а она выкрикивала угрозы в мой адрес. Подверглась ли она такой же обработке, что и Бен? Но когда она смеялась, в этом смехе, в ее глазах было что-то злобное, мстительное, словно она знала, что я все вижу, а она помнит меня. Или это лишь плод моего воображения?

Даже с увеличением через камеру можно прочесть чувства с такого расстояния?

Вопросов накопилось много. Что собирался сделать Бен? Могла ли я предотвратить трагедию, если бы заметила их и рассказала Эйдену и Флоренс?

Возвращаюсь в переднюю, беру камеру со стола, где, должно быть, оставила ее прошлым вечером. Смотрю на свои руки. Справлюсь ли с камерой? Смогу ли? Перевожу дух, включаю и нахожу файл – запись с Беном в тот день, когда проверяла камеру.

Улыбающееся лицо Бена проецируется на стену. Прокручиваю вперед и назад, высматриваю хоть какие-то намеки на будущую трагедию и ничего не нахожу. Бен тот же, каким я его помню. Разве что шуточками сыплет чаще, чем раньше. Смелее. Я останавливаю запись, смотрю в его глаза, и боль тянется ко мне щупальцами, притягивает, подминает.

Выключаю камеру. Сосредотачиваюсь на дыхании, скольжу взглядом по стене, ищу, за что бы зацепиться, отвлечься, и вижу то, о чем успела позабыть. Мюррей, плюшевый медвежонок, сидит на книжной полке. Я снимаю его, прижимаю к себе и шепчу:

– Кончится ли это когда-нибудь?

Мы все надеялись, что истории, подобные той, которую рассказала Эди, принесут перемены. Где она теперь? Где Эди?

Может быть, после Зачистки ее передадут в приют. Или с ней случится кое-что похуже.

Она еще здесь, в моей камере. Я снова просматриваю список файлов: Эди с тремя другими записанными мною свидетелями; Зачищенные дети в приюте. Бойня в колледже. Достаточно? Бросаю взгляд на Мюррея. Пушистая мордочка как будто говорит что-то – или это эффект болеутоляющих? Мы еще можем что-то сделать? Только надо поспешить, сделать все быстрее, пока что-то не пошло не так. Встаю. Собираюсь выключить камеру, но что-то останавливает. В списке файлов вижу один незнакомый, под ярлычком СК, созданный до фотографий Астрид и Нико.

Открываю файл; кликаю «проиграть». Появляется Стелла. Ну конечно, СК – Стелла Коннор.

Сижу и слушаю ее послание, а когда оно заканчивается, руки покрываются гусиной кожей.

– Оно было здесь? – ошеломленная, спрашиваю я у Мюррея. – Все время?

Я бегу в заднюю часть дома. Скай мчится за мной. Стучу в дверь спальни.

– Проснитесь! Вставайте!

Скай гавкает. Заспанные Мак и Эйден вываливаются из комнаты. На лицах обоих тревога.

– Что случилось? – спрашивает Эйден.

– Надо поговорить. Прямо сейчас.

– О чем?

– Послушай меня. Я не еду в Ирландию.

Эйден начинает возражать, но я поднимаю руку:

– Это еще не все. Закрой рот и послушай. Но сначала ответь на вопрос. Что с компьютерной системой ПБВ? Мы можем вытащить из нее информацию?

– Мы уже были готовы ее достать, но не через обычные компьютерные каналы, – отвечает Мак. – После того взлома мы разработали лучшую альтернативу через Ирландию. Контакты Ди-Джея считают, что смогут подключиться к спутнику связи и осуществить передачу через него на всю страну и за границу.

– Передачу? – скептически спрашивает Эйден. – Большая часть того, что у нас было, пропала – либо украдена из взломанной системы, либо уничтожена в колледже.

Я поднимаю камеру.

– У меня остались показания свидетелей: Эди и еще троих. Есть фотографии детей в приюте. И запись вчерашнего… во дворе Колледжа Всех Душ. А еще…

– Этого мало, – перебивает меня Эйден. – Наша точка зрения – отца Флоренс, потом ее самой – состояла в том, что нам необходимы тщательным образом задокументированные свидетельские показания. Их у нас больше нет. Нам нечем подкрепить наши свидетельства.

– Если мы не расскажем их истории, получится, что они умерли зря.

В комнате стало тихо.

– Давайте по крайней мере попробуем, – говорит наконец Мак.

Эйден смотрит то на меня, то на Мака – изменилось ли что-то в его глазах? – потом качает головой:

– Мне и самому не очень-то нравилась излишняя осторожность, но достаточно ли у нас материала?

– Вполне достаточно. Более того. Смотрите, – говорю я и навожу камеру на стену.

На лице Стеллы нервная улыбка.

– Э… привет. Я – Стелла Коннор. Моя дочь Люси – Люси, я всегда буду так тебя называть, и ты всегда будешь моей любимой дочерью… – Стелла улыбается. – Так вот Люси недавно вытащила из меня признание, которое я никогда бы не сделала. Она попыталась убедить меня, что я должна рассказать эту историю, что ее нельзя держать при себе. Но я отказалась. – Стелла вздыхает. – Я – старая трусиха. Всегда такой была и только сейчас начинаю это понимать. Так или иначе, лучше продолжить. Насколько я понимаю, Люси в скором времени снова уйдет из моей жизни, и с этим ничего не поделаешь. В камере, которую я позаимствовала у нее, нашлась причина, почему. И да, Люси, ты поставила пароль, чтобы я не смогла увидеть фотографии, но я заранее присвоила себе права администратора, чтобы заглянуть в нее при необходимости. Вот заглянула и увидела тех детей, Зачищенных. – Она ежится и садится прямее. – Лучше не становится, только хуже, так что придется мне набраться смелости и поведать свою историю.

Моя мать – Астрид Коннор, Инспектор по контролю за несовершеннолетними, восходящая звезда в рядах лордеров. Много лет назад я подслушала ее разговор с одним подчиненным об убийстве премьер-министра Армстронга и его жены, Линеи, еще до того, как это случилось. Я была ребенком и не вполне поняла то, что услышала, а когда спросила у Астрид, она сказала, что они узнали обо всем раньше средств массовой информации, и я удовлетворилась этим ответом. По прошествии нескольких лет я разобралась в этом деле и снова обратилась к ней, но уже по-взрослому, потребовав объяснений. Астрид признала – с оттенком даже хвастовства, – что умышленно допустила утечку информации, чтобы АПТ смогли организовать и осуществить убийства. Наша семья дружила с семьей премьер-министра; Линеа по секрету рассказала моей матери, что Армстронг намерен подать в отставку и разоблачить жестокости и нарушения закона со стороны правоохранительных органов, раскопать которые ему удалось.

Если бы он реализовал свой замысел, правительство лордеров удержалось бы у власти недолго.

Чтобы я ничего никому не рассказала, мать посадила меня под замок. Я была беременна, и мой ребенок умер. Через несколько месяцев она дала мне Люси, чудесную малышку. Где взяла ее Астрид, мне неизвестно. Убедившись в том, что я беззаветно люблю Люси, моя мать выпустила меня и предупредила, что, если я проговорюсь, она заберет у меня девочку. Я так люблю тебя, Люси, и мне так жаль, что я с самого начала не рассказала тебе всего.

Стелла протягивает руку к камере и останавливает запись.

Изо всех сил стараюсь сохранить самообладание. Скорее всего, Стелла записала это, пока я была в лодочном сарае. А потом, каким-то образом узнав, что Астрид уже близко, отправила ко мне Элли с загадочным сообщением, впервые за всю жизнь поступив смело. Надеюсь, с ней ничего не случилось. Часто моргаю.

– Ну? Достаточно?

Эйден и Мак словно оцепенели. Переглядываются. Мак усмехается.

– Мы их возьмем, да?

Он победно вскидывает руку.

На лице Эйдена проступает привычное для него решительное выражение.

– Да! Возьмем. – Он заключает меня в объятия, потом вдруг отпускает. – И все равно ты должна уехать первой.

– Нет. Я ваш единственный живой свидетель. Кроме меня, вам и опереться не на кого. – Я решительно смотрю на Эйдена. Он отвечает мне тем же.

– Что, если мы прервем эту игру в гляделки ради завтрака? – предлагает Мак и наливает в чайник воды. – А потом ты, может быть, запишешь мой рассказ о том, что случилось с Робертом после подрыва автобуса.

Эйден поднимает руку. Думает.

– Есть еще кое-что. Еще один свидетель, который может по-настоящему помочь. – Он смотрит на меня, как будто извиняется.

– Кто?

– Нам нужна дочь Армстронгов, Сандра Дэвис. Твоя мама.

– Нет, это невозможно. – Я в ужасе смотрю на него. – Безопасность мамы и Эми для меня самое главное. Иначе я и думать ни о чем не смогу.

– Послушай, люди поверят ей. Стеллу мало кто знает. Но если Сандра Дэвис подтвердит показания Стеллы и рассказ Мака, это совсем другое дело. Вот тогда у нас получится.

Мак обнимает меня за плечи:

– Знаешь, он прав. Пора уже перестать думать только о безопасности и рискнуть всем, что у нас есть.

Я сбрасываю его руку и возвращаюсь к дивану.

Мюррей смотрит на меня снизу вверх, словно хочет сказать: «А он ведь прав». Я качаю головой. В следующий раз, чего доброго, Скай прочтет мне лекцию. Словно в ответ на мои мысли, пес вспрыгивает на диван и кладет голову мне на колени.

– Хорошо. – Мы можем попросить ее, но ни в коем случае не давить. Давления она не потерпит. И не станет помогать, если посчитает, что это означает риск для Эми. – Как мы свяжемся с ней?

Передняя дверь громко хлопает.

– Привет, – доносится до нас бодрый, веселый голос. Знакомый голос. Я оборачиваюсь – так и есть, это он, бойфренд Эми, Джазз.

Глава 36

– И никакой я не довольный, серьезно, – говорит Джазз, но его ухмылка доказывает обратное. Руки пленили меня в вечном объятии с той самой секунды, когда он понял, что я – это я, даже с другими волосами. – Ты почему не сказал, что она живая? – обращается он к своему двоюродному брату Маку.

Я попыталась вывернуться:

– Да выпусти же меня!

– Ты точно в порядке?

– Цела и невредима. – Разве возможно быть в порядке после всего случившегося?

Джазз разжимает объятия, но удерживает меня за плечо.

– Эми так… Можно ей сказать?

– Только тем, кому необходимо, – вмешивается Эйден.

Джазз бросает на него сердитый взгляд:

– Вот и я о том же. Эми необходимо.

– Почему бы нет? – говорю я. – Все равно через несколько дней это уже перестанет быть секретом. Кому помешает, если рассказать ей сейчас? Она никому ничего больше не скажет. – Тем более после прошлого случая, когда Эми по наивности рассказала о рисунках, которые я делала по заданию АПТ, после чего последовали черный фургон, мое похищение лордерами, допрос и шантаж.

– А твоя мать? – спрашивает Джазз.

– Она уже знает.

– Не может быть. Даже словом не обмолвилась.

– Кому нужно, тот знает, – отвечаем мы в один голос, и я ловлю себя на том, что смеюсь вместе с Джаззом, что не забыла, как это делается. Бойфренд Эми, он всегда был для меня кем-то вроде большого старшего брата.

– Нам нужно организовать встречу, – говорит ему Эйден. – Между Кайлой и ее мамой. Но только чтобы Эми ничего пока не знала.

– Конечно. Пиши записку. Кстати, вспомнил. – Джазз достает из кармана коробочку. – Тебе письмецо.

– Что это? – спрашиваю я, с интересом разглядывая странную штучку.

– Полагаю, последняя весточка от Ди-Джея. – Мак берет коробочку.

Смотрю на Джазза, раскрыв рот.

– Хочешь сказать, ты тоже во всем этом участвуешь? Вместе с остальными? – У старшего брата свои секреты.

Он усмехается:

– Всегда был у них на посылках, только теперь, как компьютерное сообщение отключили, бегать приходится больше. Но тебе-то, как я понимаю, это знать не полагается.

Я шлепаю его по руке. Подумать только, сколько всякого разного происходит в жизни других людей чуть ли не у тебя под носом, а ты об этом понятия не имеешь. Ни малейшего.

Мак открывает коробочку.

– Прекрасно, наконец-то. – Он раскрывает ладонь: коммуникатор. И тут же, словно по сигналу, прибор негромко жужжит.

– По-моему, это для тебя. – Мак поворачивается к Эйдену. Тот отвечает и выходит из комнаты.

Мы с Маком переглядываемся.

– Ди-Джей уже знает, что случилось? – вполголоса спрашиваю я.

– Я бы удивился, если бы он не знал. Но, может быть, ему захочется получить отчет из первых рук.

– А что случилось? – спрашивает Джазз.

– Поверь мне, тебе лучше не знать.

Пока Мак и Джазз обсуждают план – когда и где организовать мою встречу с мамой, – я перемещаюсь в кухню и делаю себе тост. Согласится ли Ди-Джей с нашим планом? А если решит, что нам нечего предъявить обществу? Если наложит вето? Без его помощи нам не пробиться к широкой аудитории.

Выхожу из кухни, иду в заднюю комнату. Стучу. Вхожу.

Эйден все еще разговаривает с Ди-Джеем и, поймав мой взгляд, жестом просит помолчать.

– Какие у нас временные рамки?.. Не уверен, что… Понятно…

– Дай мне поговорить с ним, – вмешиваюсь я.

Эйден выразительно тянет себя за волосы.

– Хорошо. Тогда поговорите с ней. – Он протягивает мне коммуникатор.

– Алло?

– Привет, Кайла. Эйден как раз рассказывал…

– Послушайте меня. Нам нужно выйти к людям как можно скорее. Хватит ждать, пока что-то еще пойдет не так. Мы должны идти вперед и…

– Притормози. Я согласен с тобой.

– Согласны?

– И вот что, Кайла, дорогая… Знаю, у тебя трудное время. Мне очень жаль. – Он замолкает, но на этот раз я не спешу заполнить паузу. Да и что сказать? – Эйден хочет, чтобы я вывез тебя из страны.

Бросаю в Эйдена убийственный взгляд.

– Я никуда не поеду.

– Вот и молодец. Думаю, мы привлечем тебя к нашему кинопроизводству. Эйден рассказал мне о записи Стеллы, других материалах в камере, возможном участии Сандры Дэвис. Без тебя ничего не получится.

Эйден получает еще одну стрелу.

– К ней мы еще не обращались. Может и отказаться.

– Так или иначе, все нужно подготовить к завтрашнему дню, иначе придется несколько месяцев ждать следующей возможности. Это довольно сложно объяснить, но, в общем, речь идет о выборе правильного момента для подключения к спутнику. Завтра наше вмешательство можно будет замаскировать солнечной активностью, если совместить передачу с геомагнитной бурей. А тут еще и погоду подходящую обещают, с грозой, так что все сыграет нам на руку.

– Завтра? Так скоро? – Я поворачиваюсь к Эйдену. Он пожимает плечами.

– Сможешь?

– Подождав, можно получить дополнительные свидетельства, о большем рассказать. С другой стороны, не стоит забывать о том, что случилось в церкви Всех Душ. Вот так-то.

– Да. Мы сделаем.

– Такой настрой мне нравится.

– Ди-Джей! Есть вопрос.

– Выкладывай.

– Слышали, что рассказала доктор Лизандер? Насчет кого-то наверху, кто подправлял мои больничные документы?

– Да.

– Вы узнали что-нибудь обо мне? О моей ДНК?

Едва заметная пауза перед ответом:

– Пока нет. Работаю.

Глава 37

Тревожно. Неспокойно. Не могу усидеть на месте. Эйден смотрит на меня.

– Что с тобой?

– Ничего. Все. – Смотрю на часы. – Она опаздывает.

Он тоже смотрит на часы.

– Только лишь на двадцать секунд. Все будет хорошо.

– Я просто не хочу, чтобы с ней что-то случилось. Иногда мне кажется, что каждому, кто приближается ко мне, приходится платить за это высокую цену. Не хочу втягивать ее в это.

Эйден берет меня за руку.

– Потому что тебе не все равно. Потому что ты бережешь ее. – Ничего больше он не говорит, но я знаю, о чем думает.

– Я не могу уехать.

– Знаю. – Он вздыхает. – Ты такая, какая есть. Но я должен был попытаться.

Дверь открывается.

– Мама! – Я вскакиваю и бегу к ней. Она быстро раскидывает руки и крепко меня обнимает. Видит за моей спиной Эйдена.

– Кто это?

Он поднимается.

– Рад познакомиться, мэм. Я – Эйден.

Она поворачивается ко мне. Качает головой:

– Ты почему вернулась? Здесь слишком опасно.

– То же самое и я пытался ей объяснить, – говорит Эйден, – но она и слушать не желает. – Они переглядываются.

– Упрямица, да? Ладно, тогда зачем я здесь?

– Нам нужна ваша помощь.

Мама садится, и Эйден рассказывает ей о наших планах.

– И что же, трансляция действительно пойдет на всю страну? И даже за границу?

Глаза ее как будто включаются, встречаются с моими и вспыхивают от волнения.

– Может и получиться. Но что, если вы ошибаетесь насчет того, что в моих силах?

– Извини, я покажу тебе кое-что.

– Что?

Я достаю камеру.

– Ты ведь знаешь, кто такие Астрид и Стелла Коннор?

Она хмурится:

– Астрид Коннор ходила в школу с моей матерью; они подруги. Стелла – ее дочь. Детьми мы общались, но в последнее время – нет. Отвечать на мои звонки Стелла перестала еще несколько лет назад. – Она пожимает плечами. – А они здесь вообще при чем?

– Они – моя семья. Были моей семьей до того, как меня зачистили. Я попала к Стелле ребенком и росла у нее до десяти лет. Это к ней я тогда отправилась.

– Что? – Мама смотрит на меня круглыми от удивления глазами и качает головой. – Поверить не могу. Но я не понимаю, какое отношение это все имеет ко мне.

Мы с Эйденом обмениваемся взглядами. Я бы хотела предупредить ее, о чем пойдет речь, но он посчитал, что будет лучше, если она увидит и услышит все сама.

– Ладно. Вот запись, которую сделала сама Стелла. Она спрятала ее в моей камере, и я нашла ее там лишь недавно. Мне очень жаль, что приходится это делать.

Я направляю камеру на стену и включаю запись. Мама смотрит и слушает, и лицо ее бледнеет, а пальцы сжимают мою руку.

Запись кончается. Мама на секунду отводит взгляд, потом поворачивается ко мне:

– Если бы я знала, что планируют родители. Я никогда не понимала, почему мой отец установил правление лордеров со всеми сопутствовавшими последствиями. Думала, ему просто неизвестно, что на самом деле происходит. Теперь я вижу, что он все понимал и намеревался положить конец беззаконию. Спасибо, что показала мне запись.

– Вот почему нам нужна ваша помощь, – говорит Эйден. – Вы выступите перед показом записи Стеллы, что укрепит доверие к ней и привлечет внимание слушателей. Кроме того, у нас есть свидетель, который видел вашего сына Роберта живым уже после подрыва автобуса. Можете рассказать, что он пропал без вести.

Мама кивает.

– Я знала из другого источника, что Роберт не погиб при взрыве в автобусе, но потом исчез. Всегда предполагала, что его зачистили. Если бы мои родители смогли сказать и сделать то, что хотели, стал бы наш мир каким-то другим? Был бы со мной сын? Я хочу сказать людям то, что им самим сказать не дали. Однако дело касается не только меня – мало ли, как все может обернуться. Мне нужно подумать о безопасности Эми.

– Извините, как раз времени у нас немного, – говорит Эйден.

– Когда мы должны быть готовы?

– Завтра после полудня – самое позднее. По определенным техническим причинам наша программа должна выйти завтра вечером. Если согласитесь помочь, Джазз сможет привезти вас на машине.

Они обговаривают какие-то детали, но я просто держу маму за руку. Представляю ее шок: всю жизнь слышать одну версию смерти родителей, а потом узнать, что все было не так.

– Мне пора. – Мама крепко меня обнимает. – Позаботься о ней, – приказным тоном говорит она Эйдену и уходит.

– По-твоему, что она сделает? – спрашивает он.

Вопрос вызывает воспоминание о другом времени, когда ей пришлось решать, рассказать ли всей стране о том, что, по ее мнению, случилось с ее сыном Робертом.

Тогда она промолчала, потому что не хотела подвергать опасности нас с Эми. Будет ли по-другому в этот раз?

Не знаю. С одной стороны, я надеюсь, что она будет там завтра, а с другой – думаю, что ей бы лучше остаться в стороне.

Вечер. Эйден работает в компьютерной комнате, Мак уехал с Джаззом – подготовить технику к завтрашнему вечеру, скопировать с моей камеры аудиофайлы и фотографии и смонтировать все вместе. Ди-Джей хочет, чтобы я сделала что-то вроде вступления, объяснила, как складывается все увиденное, а вот я ломаю голову, что и как сказать, чтобы не таращиться по-идиотски в камеру.

Как изложить и осмысленно объяснить случившееся в Колледже Всех Душ? Что сказать о Бене? И наконец, что сказать о собственной жизни? Безумной, путаной, поломанной лордерами жизни, своей и всех тех, с кем она была связана.

Расхаживаю по передней. Под ногами путается Скай. То и дело спотыкаюсь об него и осыпаю проклятиями. Дверь открывается, в комнату входит Эйден.

– Все в порядке?

– Просто немного не по себе, – отвечаю я, опустив голову. Смотреть ему в глаза не могу.

– Пройдет.

– Пройдет, как и все остальное? – Меня трясет, а почему – сама не знаю. Задержанная реакция? Страх? Боль?

Поднимаю голову, делаю шаг навстречу. Эйден тоже приближается на шаг. Встречаемся на середине. Он обнимает меня осторожно, заботливо, как сестру или ребенка. Опускаю голову ему на плечо. Ощущение другое, потому что Бен был выше. Эйден гладит меня по волосам, старается успокоить, но получается не очень хорошо, и, наверно, так, как раньше, уже не будет, потому что в душе пустота. Прижимаюсь к нему все теснее и теснее. Сердце стучит быстрее и быстрее. Его или мое? Поднимаю руку, притягиваю его голову, целую. Что делаю – не знаю и знать не хочу. Внутри меня – пусто, холодно, мертво, а Эйден – теплый и живой.

Сначала он отвечает на поцелуй, но потом понемногу, бережно меня отстраняет и качает головой:

– Не так.

И тут я начинаю плакать. Почему? Еще одна потеря, еще одна холодная пустота. Он тянет меня к дивану, накидывает мне на плечи одеяло.

– Не уходи, – говорю я.

– И не собираюсь. Пока сама не прогонишь. – Тем не менее Эйден встает. – Сейчас вернусь.

Он идет по коридору и возвращается с гитарой.

– Играю нечасто, но всегда чувствую себя лучше. Закрой глаза. Завтра нас ждет долгий день. Но мы прорвемся. Я тоже там буду.

Эйден играет. Играет хорошо. Какие-то песни я знаю, какие-то – нет. Глаза сами собой закрываются, и я соскальзываю в темный, без сновидений сон.

Глава 38

Метеопрогноз сбылся. Я бегу, а холодный ветер рвет ветви деревьев и кружит в вихре мертвые листья.

Проспала допоздна, вот и пришлось бежать, и даже в глаза Эйдену после прошлой ночи посмотреть не осмелилась. Ожидала споров или сопровождения, но никто задерживать не стал – отпустили.

Бегу по дорожке вдоль канала, и мили улетают за спину. Цель ближе и ближе. Бегу не просто так, чтобы выпустить пар. Но смогу ли найти?

Поначалу не получается. Я знаю, что нахожусь где-то близко к нужному повороту тропинки и дереву с низкими ветками неподалеку от нее. Перехожу на легкий бег, потом на шаг и, наконец, вроде бы вижу нужное дерево. Лезу вверх по веткам, а ветер безумствует, словно вознамерился сбросить меня на землю. Щурюсь, чтобы пыль не попала в глаза. Сколько еще ползти? Решив, что забралась слишком высоко, смотрю вниз. Случиться с ним могло что угодно: могла утащить птаха или белка, любительница всего, что блестит; ветка могла сломаться; ветер сорвать. В конце концов, я могла ошибиться, выбрать не то дерево. Теперь я не бегу, я замерзаю. Щупаю вокруг себя окоченелыми руками, с трудом сохраняя равновесие на деревянных ногах.

Я уже готова сдаться, отказаться от поисков, когда пальцы задевают что-то холодное, металлическое. Поворачиваюсь, тянусь и снимаю его с ветки, на которую сама же и повесила. Кольцо Эмили. Крепко сжимаю и начинаю спускаться.

Уже на земле читаю, щурясь, надпись на внутренней стороне: «Эмили и Дэвид навсегда вместе». Кольцо я сняла с ее пальца, когда оба были мертвы, жертвы лордеров и Зачистки, как и многие другие. Их возвратили как нарушителей контракта, когда она забеременела: все их преступление состояло в том, что эти двое полюбили друг друга. Мне нужно ее кольцо, нужна причина, за которую я могу держаться, которая проведет меня через то, что предстоит сделать сегодня. Я уже собираюсь положить кольцо в карман, но потом надеваю его на палец и пускаюсь в обратный путь.

После душа выхожу в кухню, где Мак делает сэндвичи.

– Все в порядке? – спрашивает он и тут же дает задний ход. – Да, глупый вопрос. А есть что-то такое, что я могу поправить?

– Нет, спасибо. – Я улыбаюсь ему.

– Улыбка? Наконец-то. Садись и поешь, пора отправляться. Эйден! – Он повышает голос. – Ланч!

Эйден входит, одной рукой обнимает меня за плечи и садится напротив. Смотрит мне в глаза, кивает, и его спокойный, ровный взгляд говорит, что все в порядке. Узел тревоги внутри меня ослабевает; немного, но достаточно.

– Добро пожаловать в мою киностудию. – Мак открывает дверь в заброшенный сарай. Расположенный в конце тропинки, в нескольких милях от дома, он выглядит пустынным снаружи, но, едва переступив порог, я замираю с открытым ртом. Внутри – пещера Аладдина для компьютерного гика: повсюду какое-то оборудование.

– Ты определенно установил это все не сегодня.

– Нет, конечно. Это место уже давным-давно служит одним из технических центров ПБВ. Заняться здесь есть чем: игрушек много, и самых разных. Фильмы новые. Но главное – передающее оборудование для связи со спутником. Вчера вечером мы с Джаззом расчистили место для записи.

Мы с Эйденом идем за ним мимо высокого, битком забитого всякой всячиной стеллажа, за которым и находится расчищенная площадка со стулом и завесой из брезента, скрывающей оборудование. Здесь же камера на штативе и осветительные приборы.

– Чуточку посложнее, чем моя камера. – Я трогаю карман, где она лежит с утра, после того как с нее накануне скопировали все важное.

– Нет, все просто и легко. Я покажу, а потом запишем мою часть.

Мак начинает объяснять, что к чему, но тут в дверь громко стучат.

– Эй? Есть кто? – Голос принадлежит Джаззу, а другой… маме?

Я выбегаю из-за стеллажа и вижу не только маму, но и…

Эми! Она тоже здесь.

Эми срывается с места и обхватывает меня обеими руками.

– Сумасшедшая! Никогда больше так не делай!

– Ты постриглась. – Я в полном шоке. От ее роскошных густых, темных волос осталась короткая стрижка «пикси».

– Ну да, знала бы, где ты да как с тобой увидеться, не устраивая спиритического сеанса, обязательно бы спросила совета. К тому же ты и сама выглядишь немного по-другому.

– Вы обе здесь, – обращаюсь я к маме, которая держалась в сторонке, но теперь подходит, обнимает нас обеих и счастливо улыбается.

– Мои девочки вместе! – говорит она. – Решение было общее, семейное. Я рассказала Эми, что происходит, а потом мы провели голосование.

– И? – спрашивает Эйден.

– Эми говорит, что упускать такую возможность нельзя. Я по-прежнему не уверена. Но нас ведь трое. Кайла?

Все смотрят на меня.

Нет. Не заставляйте меня делать это. Не заставляйте меня решать.

Я сглатываю.

– Если что-то пойдет не так, всех причастных к этому делу ждет смертельный приговор.

– Включая тебя, – указывает мама.

Пожимаю плечами. Не хочу говорить вслух, что на собственную жизнь я уже махнула рукой.

– У меня не совсем так. В любом случае за мной уже охотятся.

– Ты сказала мне однажды, что иногда самое главное – поступить правильно.

– Проблема в том, чтобы определить, что именно правильно, – говорит Эми.

Я смотрю на стоящих вместе маму и Эми. Как и меня, Эми зачистили и потом отдали в мамину семью, но это не меняет того факта, чем они стали друг для друга. Чем стали друг для друга мы все. Но мы не одни.

– Это касается не только нас, но и каждой матери и дочери, каждого отца и сына. Сейчас и в будущем.

Мама смотрит на меня и медленно кивает:

– Ладно, пусть так. Давайте за работу.

Я беру камеру. Первым выступает Мак. Рассказывает о злосчастной школьной экскурсии, когда бомбы антиправительственных террористов убили едва ли не всех ехавших в автобусе пятнадцати-шестнадцатилетних парней и девушек. Как сам получил небольшое ранение. Как его друга, Роберта Армстронга, оттащили от автобуса, в сторону от его погибшей девушки, а позже занесли в список умерших.

После Мака настает очередь мамы. Она рассказала о своем сыне Роберте. О доходивших до нее слухах о том, что он выжил, но подвергся Зачистке. О том, что никаких следов Роберта найти не удалось.

Она выдерживает паузу, смотрит мне в глаза поверх камеры.

– В моей жизни эта трагедия – не единственная. Вы знаете, кто я – Сандра Армстронг-Дэвис. Мой отец, премьер-министр Уильям Адам Армстронг, и моя мать, Линеа Армстронг, погибли от рук АПТ, когда мне было пятнадцать лет. Но и это еще не все. Мои родители намеревались разоблачить злодеяния лордеров; мой отец планировал подать в отставку и распустить правительство. Моя мать рассказала об этом школьной подруге, Астрид Коннор, которая допустила намеренную утечку информации об их местонахождении, в результате чего они погибли от рук террористов. Вы услышите об этом от Стеллы Коннор, моей школьной подруги и дочери Астрид.

Она останавливается:

– Ну как?

Стоящий за камерой Мак поднимает большой палец.

– Блеск. Спасибо.

Я перевожу дух:

– Теперь моя очередь?

– О Колледже Всех Душ могу рассказать я, – предлагает Эйден. – Я тоже там был.

Качаю головой:

– Записывала я, в камеру смотрела я, и подробностей больше тоже видела я. Так что и рассказывать придется мне.

– Точно?

– Точно. И как свидетель я знаю больше. Мам, вы с Эми можете задержаться? Не хочу, чтобы еще оставались какие-то секреты. Все должно открыться, и мне надо, чтобы вы это услышали.

Сажусь на стул. Эми поправляет мне волосы.

– У нас тут не модная фотосессия, – отмахиваюсь я.

Она показывает язык и отступает, чтобы не попасть в кадр.

– Когда будешь готова, – кивает Мак.

Смотрю в камеру, убеждаю себя, что буду разговаривать сама с собой. Больше здесь никого нет – только плюшевый медвежонок смотрит на меня из-за камеры, – так что никто не услышит ни слова.

– Привет. Я хотела бы представиться, но не могу – не знаю, кто я такая. Перед моим рождением одна женщина, о которой вы скоро услышите, оказалась на положении пленницы. Ее имя – Стелла Коннор. Однажды она узнала, что ее мать – Инспектор по контролю за несовершеннолетними, Астрид Коннор – фактически устроила убийство премьер-министра Армстронга и его жены. Чтобы дочь не проговорилась, мать посадила ее под замок. Стелла была беременна, и ее ребенок умер. И тогда Астрид дала дочери новорожденную девочку – меня, пригрозив отобрать, если Стелла скажет кому-то хоть слово, и отпустив нас на свободу. Стелла и ее муж, Дэнни, любили меня и воспитывали как родную.

В десять лет меня похитили АПТ и подвергли опытам по расщеплению сознания. Моим инструктором был террорист по имени Нико, который подстроил так, чтобы в пятнадцать лет лордеры схватили меня и стерли мою память.

После Зачистки меня направили в новую семью, но воспоминания начали возвращаться, а «Лево» перестал контролировать мои действия. План АПT сработал. Я снова присоединилась к террористам, но лордеры угрозами требовали работать на них.

В День памяти Армстронга я присутствовала на выступлении моей приемной матери, Сандры Армстронг-Дэвис, о которой вы также услышите. – Я умолкаю, набираясь сил, чтобы продолжить, кручу на пальце кольцо Эмили и стараюсь взять себя в руки. – Извините. К руке у меня был пристегнут пистолет. Мама стояла рядом, и я должна была, если она не скажет то, что хотели от нее террористы, убить ее. – Я моргаю, приказываю себе не смотреть на маму и Эми и продолжаю: – Я не смогла это сделать и не стала оставаться до конца церемонии. Я убежала, чтобы попытаться спасти доктора Лизандер, которую террористы захватили после того, как я же ее и предала. Позже я узнала, что коммуникатор, который дал мне Нико и который был замаскирован под «Лево», являлся на самом деле дистанционно управляемой бомбой. Нико планировал подорвать ее во время второй церемонии, когда, как предполагалось, я буду сидеть рядом с мамой и премьер-министром Грегори.

Беру паузу, перевожу дух, успокаиваюсь. Потом продолжаю. Рассказываю обо всем, что делала вместе с АПТ и что случилось с Нико. О бомбе, которая, как утверждали лордеры, убила меня. О поездке к Стелле, которая, как выяснилось, не была моей матерью. О походе к приюту, где я видела Зачищенных детей, и бегстве. Об Астрид и Нико, о поездке в Окс-форд и встрече с Беном, подвергшимся обработке со стороны лордеров, и его предательстве. Мой голос дрожит, когда я рассказываю о бойне в Колледже Всех Душ, снятой мною на камеру.

Смотрю прямо в камеру.

– Я до сих пор не знаю, кто я такая. Не знаю, что объединяло Астрид Коннор, Инспектора по контролю за несовершеннолетними, с террористом Нико, готовившим меня и многих других к нападениям на лордеров. Трудно, однако, представить, что она не имела отношения ко всему случившемуся со мной с самого начала и не участвовала в заговоре с целью убийства моей семьи и премьер-министра Грегори.

Одно я знаю точно: правда должна выйти на свет. Вся правда. Если каждый из нас будет знать, что на самом деле происходит, что на самом деле творят лордеры, что происходит с пропавшими без вести, то мы положим этому конец. Каждый должен знать.

Я закончила. Стою на месте, молчу, не смея ни поднять голову, ни посмотреть в чьи-то глаза. Машинально отмечаю, что Мак остановил съемку, но никто ничего не говорит. Потом слышу шаги – мама.

Она подходит ко мне.

– Прости, – говорю я.

Мама обнимает меня. Все, кто в комнате, тянутся к выходу.

– За что?

– Я чуть не убила вас, тебя и Эми. И еще многих.

– Ты же не знала про бомбу.

– Я знала, что у меня есть оружие, и думала, что применю его, что ничего другого мне не остается.

– Но не применила.

– Нет. Не смогла. Но все остальное сделала. И то, что случилось в Колледже Всех Душ, случилось из-за Бена. По моей вине.

– В заботе о другом нет ничего плохого, даже если не получается.

– Больно…

– Знаю. И вот что я тебе скажу.

– Что?

– Если бы Астрид и Нико оказались сейчас у меня на прицеле, я бы не раздумывала.

Я представляю маму в роли стрелка-мстителя и невесело улыбаюсь:

– Убивать у меня не очень хорошо получается, а вот подставлять – много лучше.

Рядом откашливается Эйден:

– Мы собираемся запускать фильм в производство. Если хотите, можете идти.

– Мне нужно увести отсюда Эми. Несколько дней поживем у друзей в одном тихом местечке, посмотрим, что будет, если… то есть когда это все попадет в эфир. – Мама умоляюще смотрит на меня. – Поедем с нами? Пожалуйста.

– Нет. Извини. Мне нужно проследить за всем.

– Ладно.

С покрасневшими глазами подходит Эми. Они с мамой еще раз обнимают меня и уходят.

Мак и Эйден заняты у компьютеров. Я привожу себя в порядок, подхожу к ним, смотрю на мониторы.

Эйден поворачивается:

– Спасибо.

– За что?

– За смелость. За то, что сделала.

Я пожимаю плечами:

– За это благодарить не стоит. Я и так слишком долго была трусихой. – Отворачиваюсь, не могу смотреть ему в глаза.

Стелла и мама. Это благодаря им я сказала правду. Они смогли, и, глядя на них, смогла я. Думая обо всем, чем я была и что сделала, стараюсь держаться, но чувствую себя так, словно внутри все – битое стекло. Ни стен, ни иллюзий, за которыми можно спрятаться, не осталось. Мама знает. И Эйден знает. А скоро узнает весь мир.

Наконец Мак объявляет, что все готово.

– Просматривать будем? – спрашивает он. – Если что, то без проблем.

– Давай прогоним, – говорю я.

Мак выводит «картинку» на стену. По «экрану» бегут титры: Знать обязан – производство ПБВ.

Фильм идет пятнадцать минут, и я приказываю себе оставаться бесстрастной и объективной. Как будто никого и ничего не знаю, как будто я – самый обычный человек, сидящий у телевизора и не ожидающий никакого сюрприза. Но с приближением эпизода с бойней в Колледже Всех Душ эмоции берут верх. Я отвожу глаза. Теплая рука ложится на плечи. Эйден. Хочу посмотреть на него, но боюсь того, что увижу в его глазах.

БУМ.

Мы все вздрагиваем, но уже в следующее мгновение смеемся – гром. Надвигается гроза. Эйден усмехается, и тут же, как будто по сигналу, звонит коммуникатор. Ди-Джей? Эйден отвечает:

– Алло? Да. Готово. – Он молчит. Слушает. – Понял, пока. – Дает отбой и поворачивается к нам. – Выходим в шесть, в самую грозу. Наш фильм пойдет вместо вечерних новостей. Он и станет вечерними новостями!

Эйден и Мак радуются, как мальчишки, и даже я проникаюсь их настроением.

То, ради чего мы все работали, вот-вот случится. И все же часть меня не разделяет общей радости. Она с теми, кто пострадал, кто ранен, кто погиб. С Флоренс, Уэнди, студентами колледжа. С теми Зачищенными детишками в приюте.

– Что такое? – спрашивает Эйден.

– Как можно праздновать? Мы же ничего не можем сделать для тех, кого нет в живых, для их семей.

Эйден кладет руку мне на плечи, и я прислоняюсь к нему.

– Мы можем помнить их, а делая то, что делаем сейчас, – остановить зло. И тогда потери будут не напрасны.

Не сговариваясь, мы умолкаем. Молчим минуту, две. Еще один удар грома, и я снова вздрагиваю. Вообще-то грозы мне даже нравятся, и чем они неукротимее, тем лучшеe. Но сегодня… Сегодня я дерганая, как…

…как Скай.

Отстраняюсь от Эйдена.

– Скай один, и гроза его пугает. Пойду-ка я домой.

– Хочешь, я с тобой?

– Нет. Оставайся – это же твой момент славы. Со мной ничего не случится.

– Секунду. – Мак делает что-то с компьютером и моей камерой и вручает ее мне. – Я скопировал сюда наш фильм. На случай, если в нас попадет молния.

Бросаю на него недовольный взгляд:

– Не искушай судьбу.

Выхожу за дверь на свежий воздух. Впереди дорога в две мили. Быстро темнеет, но тут и там небо прочерчивают зазубренные стрелы молний. Каждый раз, когда грохочет гром – кажется, над самой моей головой, – я едва не выпрыгиваю из собственной кожи и злюсь на себя.

Дождь настигает меня на полпути: большие, тяжелые, холодные капли падают на руки и плечи.

Я мокну и мерзну. Я бегу. И спрашиваю себя, что со мной. Мне бы следовало остаться и радоваться вместе с Эйденом и Маком. Но в душе не радость, а пустота.

Что дальше? Какое будущее меня ждет? Как, зная, что я натворила, будет относиться ко мне Эйден? Мама сказала, что в заботе о другом нет ничего плохого, даже если из этого ничего не получается.

О ком я забочусь?

Глава 39

Я уже подхожу к дому, когда свет в окнах гаснет и все погружается во тьму.

Отключение питания из-за грозы? Остается только надеяться, что на передачу это никак не повлияет. Зная Мака, я почти уверена, что у него есть запасной генератор.

Темно, хоть глаз выколи. Дождь хлещет не переставая, но я все же замедляю шаг. Сегодня темнота действует не так, как обычно, в ней есть что-то тревожащее, она дергает нервы, и я машинально, не думая, переключаюсь в другой, скрытный режим.

Еще одна слепящая вспышка, и в эту долю секунды, когда все освещается молнией, я вижу у дома… две фигуры в черном?

Все снова ныряет во мрак, но страх уже пронзает меня иглой.

Лордеры?

Заметили ли они меня?

Паника бьет по ногам. Я мчусь наугад, уже не заботясь о том, что меня услышат. Мчусь туда, откуда пришла. За спиной слышатся крики – меня услышали или даже увидели. Тропинка разветвляется, и я сворачиваю на ту, которая ведет в сторону от Мака и Эйдена. Нельзя привести лордеров туда… куда угодно, но только не туда. Я смогу оторваться от любой погони, потому что бегаю быстрее любого из них.

Но оторваться не получается. Я слышу преследователя. Похоже, он только один, но у него длинный, размашистый шаг. В его ритме что-то знакомое, и при следующей вспышке я, не удержавшись, оглядываюсь.

Бен!

Я спотыкаюсь, сбиваюсь с ритма, но продолжаю бежать. Бесполезно. Мало-помалу он нагоняет.

Потом, вдруг, он уже летит стрелой и, врезавшись, сбивает меня с ног. Воздух вылетает из легких; придавленная к земле, я пытаюсь сделать вдох. Бен держит мои руки одной своей и шарит по карманам. Нет! Я верчусь, но он уже нашел ее. Мою камеру.

Дергает меня за руки, ставит на ноги, прижимает что-то твердое и холодное к спине.

– Иди!

– Нет. Стреляй, если тебе так надо, здесь. Мне все равно.

Он заламывает руку за спину и толкает вперед. Я спотыкаюсь, но иду. Сколько сейчас? Их нужно как-то задержать. Не дать им найти Мака и Эйдена. Я снова спотыкаюсь и падаю. Бен раздраженно фыркает, наклоняется, берет меня на руки и несет к домику. Дуло пистолета по-прежнему вжато мне в живот, рука заломлена за спину.

– Как ты мог?

Бен не отвечает.

– Расстрелять столько людей, студентов.

– Они все – предатели и получили по заслугам. Тебя ждет то же самое.

– Предатель – ты. Ты предал меня. Притворился, что любишь меня. Как ты мог? – Я слышу свой голос – мягкий, жалобный – и ненавижу себя за это.

– Жаль, но пришлось. Мне это далось трудно. Но я должен был как-то усыпить твою бдительность.

– Зачем?

– Чтобы просканировать во сне. А как, по-твоему, мы нашли тебя? Данные в твоей карте оказались неверны, и нам пришлось использовать сканирование, чтобы отследить тебя по чипу.

Нет. Доктор Лизандер изменила номер, и лордеры, поняв, что не могут меня найти, воспользовались Беном.

Злость придает сил, и я сопротивляюсь, пытаюсь высвободиться, применяя кое-какие трюки, которым научилась в тренировочном центре АПТ. Но и Бен владеет какими-то приемами, и ему удается удержать меня. А может быть, силы отнимает боль.

Осознав, что случилось, я только что не плачу от отчаяния. Так вот почему мне дали уйти – чтобы проследить до этого места. Я думала, у него остались какие-то чувства. Думала, он не может заставить себя причинить мне боль. Ошибалась. Да еще как.

– Ты негодяй.

– Этим меня не проймешь.

– А та девчушка, как ты мог?

– Какая еще девчушка?

– Эди! Ты знал ее адрес. Я была там – их нет.

Он пожимает плечами.

– Понятия не имею. Ее адрес я никому не называл. – Судя по голосу, Бену не по себе из-за того, что он утаил что-то от лордеров. Сохранилось ли в нем хоть немного от прежнего Бена? Того, которого я знала? И если да, то можно ли до него достучаться?

Мы уже у дома Мака; там снова горит свет и дверь открыта. Бен переступает порог, проходит в кухню и опускает меня на пол. К ногам Тори.

Мимо проносится что-то золотистое. Скай радостно прыгает вокруг хозяина, лижет его лицо, но Бен отворачивается.

– Это же твой Скай, – напоминаю я.

– Мой?

Скай лает, словно подтверждает мои слова.

– Твои родители подарили его тебе еще щенком. Слушай, Бен, твоя мать была художницей, и вон ту металлическую скульптуру совы она сделала для меня.

Его взгляд следует за моим жестом к железной сове на холодильнике, но тут Тори хватает меня за волосы и тащит по полу в переднюю. Я кричу, и Скай кувыркается рядом, рычит и начинает прыгать на Тори, но Бен хватает его за ошейник.

– Сидеть, – строго командует он, и Скай растерянно вертит головой. – Отпусти Кайлу. – Это адресовано уже Тори. Она останавливается и удивленно смотрит на него. – Подожди, пока я избавлюсь от пса.

Тори разжимает пальцы, и моя голова больно стукается о пол. Она улыбается, но в глазах пылает ненависть. Наверное, я была права. Тори помнит меня. И лордеры, вероятно, решили сыграть на ее ненависти.

Бен выталкивает Ская в коридор и закрывает дверь. Пес жалобно скулит.

– Они еще не здесь? – Бен обращается к Тори.

– Нет. Еще не здесь, – отвечает Тори, и что-то мелькает в глубине ее глаз, какая-то ложь. Похоже, она хочет расправиться со мной по-своему.

– Ждешь подкрепления? – Я смотрю на него. – Она никого не вызвала. Никто не придет.

Бен хмурится и поворачивается к Тори.

– Не слушай ее. – Она так сильно бьет меня по щеке, что на глаза наворачиваются слезы. Я моргаю.

– Помнишь меня, да, Тори? Хочешь сделать мне больно?

– И не только хочу, но и сделаю. – Тори достает из кармана нож. – Ты же знаешь, с ножами у меня хорошо получается.

– Однажды ты убила ножом лордера. Поверить не могу, что ты дошла до такого. Неужели не помнишь тот день, когда мы атаковали центр терминации? Мы и Эмили, Зачищенная, которая погибла.

Я стягиваю с пальца кольцо и бросаю его Бену. Он ловит.

– Это кольцо Эмили, той беременной девушки, о которой я рассказывала тебе в колледже. Все, что я сказала тебе тогда, правда, и Тори это знает. Она была там.

Бен читает надпись на кольце, а Тори смотрит на него.

– Она лжет. И это кольцо могла взять где угодно.

– Ты ведь ненавидишь лордеров, правда, Тори? За то, что они сделали с тобой: сначала зачистили, а потом забрали в центр терминации. Лордер, который притворялся, что спас тебя, помнишь, что он с тобой сделал? Оно того стоит? Ты ведь работаешь на них только для того, чтобы поквитаться со мной? Или чтобы быть рядом с Беном? Ты всегда хотела иметь то, что не могла получить. Маленькая завистница.

Тори делает шаг ко мне, и я вжимаюсь в стену. Не переборщила ли?

– Подожди, – останавливает подругу Бен. – Дай ей минутку.

– Что? – Она сердито оборачивается.

– Ты помнишь ее… с того времени. – Он не спрашивает. – Объясни.

Настороженный взгляд бегает между нами. Она чувствует себя в ловушке. Неужели сработало? Часы на каминной полке показывают 18.02. Передача началась! Задержать и отвлечь. Тори, конечно, убьет меня, а если и нет, то рано или поздно они позвонят, сюда нагрянут лордеры, и те уж точно это сделают.

Ну и пусть. Ради чего жить? Если передача вышла, смерть не страшна.

– Не знаю, Бен, что они тебе сказали, но Тори здесь только ради мести. Потому что лордеры проследили за мной, вышли на нее, арестовали и увели.

– А ты мне так и не сказала! – Она снова бьет меня, сильно, в лицо, но уже не ладонью, а плоской стороной лезвия. Слезы брызжут из глаз.

– Так вот почему ты так злишься? Потому что я не сказала тебе, что Бен жив?

– Тори, это правда? – спрашивает он.

– Бен, я…

– Почему ты не сказала мне раньше?

– Подумай сам, – говорю я. – Это ложь. Все ложь. Лордеры и Тори пичкали тебя враньем, чтобы заставить делать то, что им нужно. И все те люди мертвы из-за тебя.

– Нет. Ты – предательница! Они погибли из-за вас с Эйденом. Это вы сбили их с пути. У нас не было выбора.

Глухой удар – Скай бросается на дверь.

– Этому даже Тори не верит – ей просто наплевать.

Бен смотрит на нее.

– Заткнись! – кричит она и, выставив нож, бросается на меня. Я на полу. За спиной – стена. Ни сил, ни воли – куда все подевалось? Вот оно. Теперь уже по-настоящему.

Бен выбрасывает ногу, и нож летит в сторону.

– Что ты заставила меня сделать? – кричит он, и я не знаю, как это понимать. Хочет ли Бен помешать убить меня или имеет в виду ложь Тори и ее последствия?

Тори визжит от злости и тянется к кобуре. В ее руке пистолет. Она целится в Бена.

Грохот. Тонкая дверь в коридор распахивается, и Скай в прыжке летит между нами. Выстрел… короткий визг… кровь на золотистой шерстке… Тори смотрит на пса с удивлением, словно не верит своим глазам.

А ко мне возвращается боевой дух. Вскакиваю и изо всех сил бью Тори в лицо. Она роняет пистолет и без чувств падает на пол.

Пистолет у меня и смотрит на Бена.

Кого я обманываю? Кладу оружие на пол.

Бен держит Ская на руках, осматривает кровоточащую рану. Похоже, пуля попала в плечо. Отрываю от шторы кусок ткани и крепко перевязываю рану. Кровь еще сочится, Скай тихонько скулит, но все равно пытается лизнуть Бена в лицо.

– Бен? Ты помнишь Ская? Вспомни!

И тут он всхлипывает, рыдания сотрясают его, и я держу их обоих.

Передняя дверь распахивается от удара ногой. Порог переступает мужчина.

Нико?

Глава 40

Я выворачиваюсь, ныряю за пистолетом Тори, но меня останавливает острая, пронзительная боль: голова словно взрывается, я падаю и сворачиваюсь в клубок.

– Вот почему мы следим за следопытами, – произносит женский голос. – Им нельзя доверять, обязательно что-нибудь напутают. Нынешним молодым людям недостает ни целеустремленности, ни собранности.

Шаги ближе… останавливаются… чья-то рука касается моих волос. Боль такая сильная, что мне удается лишь открыть глаза и посмотреть в бледно-голубые глаза того, кто стоит передо мной.

Глаза Нико. Глаза, завораживавшие меня когда-то, властвовавшие надо мной.

Но теперь это в прошлом.

– Бедняжка. Видишь, там? – Он кивает в сторону двери, где стоит, держа в руках какое-то устройство, Астрид. – Тот, кого зачистили, навсегда им останется. Стоит лишь набрать номер чипа у тебя в голове, нажать кнопку и – бинго! Боль или даже смерть.

На полу шевелится Тори.

– Позвольте провести небольшую демонстрацию. – Астрид легонько стучит по устройству, и Тори вскрикивает, бьется в конвульсиях и затихает.

Словно ей мало этого, Астрид еще раз трогает кнопку, и в мою голову как будто втыкается раскаленный штырь. В глазах мутнеет. Все разговоры лордеров о втором шансе для Зачищенных – ложь. Мы по-прежнему в тюрьме. В любой момент, когда только пожелают, они могут сразить нас, поставить на колени.

– Пока хватит, – говорит Нико. – Она отрубится. – Он поднимает меня на диван. Бена держат два лордера, Тори и Скай неподвижно лежат на полу.

Боль немного спадает, и я поворачиваю голову и смотрю на Нико. Во рту пересохло, и язык едва ворочается. Я с усилием сглатываю:

– Почему ты здесь? Ты же ненавидишь лордеров.

– Дорогуша, любовь и ненависть не имеют никакого отношения к победе. Я всегда был на стороне Астрид. На стороне сильных.

Он наклоняется. Я пытаюсь отодвинуться, отвернуться, но сил не хватает. Нико целует меня в щеку.

Мысли прорываются через боль. Вступил ли Нико в некий своекорыстный союз с Астрид или все время был лордером? Но ведь Нико бежал от лордеров, когда те выследили меня и атаковали АПТ; Коулсон и впрямь охотился за Нико. Или то была всего лишь игра? Если Нико на самом деле лордер, тогда понятно, почему все планировавшиеся им и Катраном атаки закончились ничем.

Часы на каминной полке показывают 18.08. Передача идет вовсю! Мне нужно задержать лордеров здесь. Задержать разговорами. Собравшись с силами, поворачиваю голову к Астрид:

– Это ведь вы подстроили так, чтобы они забрали меня в десять лет.

Она улыбается – мягко, по-доброму, как заботливая бабушка. По спине бегут мурашки.

– Конечно, дорогая. В День памяти Армстронгов тебе было поручено славное задание. Увы, ты его провалила.

Славное задание! Стать бомбисткой-самоубийцей?

Сосредоточься. Задержи ее.

– Значит, я не случайно оказалась в семье, с которой была там в тот день?

– Конечно, нет. Потребовалось лишь незначительное вмешательство, чтобы все устроить.

– Как же вы могли так поступить со Стелой? Отнять меня у нее?

Лицо Астрид каменеет:

– Моя дочь посмела передавать информацию, минуя меня, и угрожала разглашением – ей следовало преподать урок. А потом она еще и приняла тебя в Кезик, не сообщив об этом мне!

Она возмущенно качает головой.

– Значит, вы действительно организовали убийство премьер-министра и его жены?

Астрид улыбается:

– Первое правило: уничтожай тех, кто против.

– Как вы узнали, что я у Стеллы?

Она пожимает плечами:

– Было очевидно, что Стелла скрывает что-то, а после получения определенных сведений вывод последовал сам собой.

– Стеф и мои зеленые глаза.

Астрид удивленно вскидывает бровь:

– Да, верно. Вычислить это оказалось нетрудно, как и то, что у приюта в тот день ты была с Финли.

Как она смогла узнать о Финли?

Должно быть, заметив ужас у меня на лице, Астрид улыбается.

Внутри все холодеет. Если ей известно, что Финли был там и помогал мне, то он уже мертв. Все, что она говорит сейчас, означает одно: живой мне отсюда не уйти. Никому из нас не уйти. Мы все слишком много знаем. И все же есть еще одно, что мне нужно знать больше всего на свете.

– Почему я? Кто я? Почему?

Астрид смеется:

– Хватит семейных воспоминаний, дорогая. А теперь скажи-ка мне, где твоя камера?

– Моя камера? – Я хмурю брови. – Не знаю.

– Тогда вот цена отказа сотрудничать. – Она перекладывает на ладонь устройство, тычет пальцем в кнопку, и я внутренне напрягаюсь, готовясь к болевому удару.

Но никакого удара нет, хотя кто-то вскрикивает.

Я поворачиваюсь – Бен, скрючившись, лежит на полу.

Пытаюсь сообразить. Насколько важна эта камера? На ней всего лишь запасная копия. На часах 18.12. Передача уже заканчивается.

Астрид снова подносит руку к пульту.

– Подождите. Камеру у меня забрал Бен. Посмотрите у него.

Астрид кивает одному из лордеров. Тот шарит у Бена по карманам и находит камеру.

Задняя дверь открывается… я слышу шаги в кухне.

– Ага, вот и твои дружки наконец-то подтянулись, – говорит Нико.

Дверь из кухни открывается, и несколько лордеров втаскивают в комнату и бросают на пол двух пленников.

Мак и Эйден. Оба избиты и в крови.

У Эйдена рука висит под неестественным углом.

– Нет!

– Да, похоже, мы их остановили, так что премьеры фильма тебе сегодня не видать. И всех приглашенных, всех этих повстанцев, мы тоже взяли. Некоторые из них уже в тюрьме, но ты не беспокойся, долго они там не задержатся.

Им не жить.

И мне тоже.

Один из лордеров передает мою камеру Астрид.

Она откладывает устройство, этот свой пульт, и берет камеру.

Но ведь теперь это уже неважно, да?

Я стараюсь набраться решимости, собираюсь с силами, вспоминаю, чему научилась в тренировочном лагере AПT. Прежде чем все кончится, мне нужна еще одна доза адреналина.

Нож Тори, тот, который Бен выбил из ее руки.

Он лежит в стороне, под стулом возле Астрид.

И я прыгаю за ним.

Глава 41

Я держу Астрид перед собой, прикрываясь ею от них и прижимая лезвие к ее горлу.

– Опустите оружие, – обращаюсь я к лордерам. Они вопросительно смотрят на нее.

– Делайте, как вам говорят, – шипит она, и они нерешительно наклоняются.

– Не трудитесь, – говорит Нико и медленно направляется к нам с Астрид. Пистолет по-прежнему у него в его руке и направлен на меня.

– Ни шагу больше! – предупреждаю я.

Он останавливается. Улыбается:

– Вот как? Не забывай, что я знаю тебя, Кайла, или Рейн, или Люси, или Райли, или кем там ты хочешь быть сегодня. Не забывай, что ты не способна убить. Или?..

Время растягивается, каждая секунда – в вечность. В конце концов, разве этот определяющий миг не последний в моей жизни? Убью ее – погибну. Не убью – погибну. Астрид заслуживает смерти. Заслуживает больше, чем кто-либо, за исключением разве что Нико, получить нож в горло. Перерезать горло и смотреть, как кровь потечет по ее телу; отомстить за обреченных ею на смерть.

Но я не могу это сделать. Не могу быть такой, как они.

И Нико это знает.

Пальцы, держащие нож, слабеют. Я сглатываю.

Нико улыбается и подходит ближе. Забирает у меня нож.

Астрид отталкивает меня; ее лицо искажено яростью. Она снова тянется за своим прибором.

– Позвольте мне разобраться с нею за дверью, – говорит Нико. – Пора уже.

Она улыбается и снова опускает устройство.

– Поступай как хочешь, но только побыстрее. Отсюда надо уходить.

Нико кладет руку мне на плечи, собирает в кулак волосы, оттягивает голову назад и целует меня в щеку.

– У нас с тобой неоконченное дельце.

За спиной у него какой-то шум. Один из лордеров заламывает Эйдену руку, и он вскрикивает от боли.

Нико открывает переднюю дверь и выталкивает меня в ночь. Я спотыкаюсь о ступеньку и падаю в грязь под холодным дождем.

Беги.

Оглядываюсь – он стоит у крыльца. Наблюдает и ждет.

Ждет, когда я побегу. Вот что ему надо: чтобы я побежала. И тогда он сможет выстрелить мне в спину.

Я поднимаюсь. Смотрю на него с вызовом, как Флоренс у Колледжа Всех Душ.

Нико пожимает плечами и поднимает пистолет.

– Прощай, Рейн. Было весело.

Стою, смотрю на него. Он ждет, что я заплачу, буду умолять. Не дождется. Странное дело. Еще недавно я думала, что готова умереть, но теперь уже так не думаю. Вопреки всему я хочу остаться, дышать воздухом, переживать, чувствовать – пусть даже боль. Я сдерживаю набухающие в глазах слезы и боюсь, что страх выдаст себя дрожью.

Нико поднимает пистолет, целится мне в сердце, улыбается и…

Бах!

Я вздрагиваю в предчувствии удара, боли, толчка и падения, но ничего этого нет, а есть только растерянность.

Нико упал? Это он вцепился рукой в грудь, на которой расплывается красное пятно. Нико умирает.

Из темноты приближаются шаги.

Коулсон? С пистолетом в руке, он смотрит на лежащего у его ног Нико. Но ведь Коулсон – лордер, а Нико сейчас на их стороне. Разве нет? За ним бегут другие лордеры.

– Я жива.

– Правильно, – говорит Коулсон и, открыв дверь, оглядывается. – Идем.

Ошеломленная, обхожу неподвижное тело Нико и вхожу в дом следом за лордером.

Глаза у Астрид круглеют от изумления. Ее лордеры тоже не выглядят очень уж довольными, хотя они всегда такие. Но и Коулсон – лордер. Разве они не на одной стороне?

Он делает знак другим лордерам:

– Выйдите.

Они вопросительно смотрят на Астрид. На ее лице отражается нерешительность.

В комнату входят еще несколько лордеров.

– Делайте, как он говорит, – говорит Астрид, и они выходят.

Коулсон осматривает комнату, высовывает руку за дверь, подзывает кого-то. Входят двое, видеть которых я менее всего ожидала: доктор Лизандер и с ней премьер-министр Грегори.

Доктор бросается к раненым. Проверяет Бена, Эйдена и Мака. Ская. Тори. В последнем случае она качает головой и закрывает Тори глаза. Тори мертва? Еще один шок. Невероятно.

– Остальным требуется медицинская помощь, – говорит она. – И ветеринарная.

Грегори кивает, и один из лордеров говорит что-то в невидимый микрофон на воротнике. Значит, их не убьют. Им помогут.

– Я так рада, что вы приехали, премьер-министр. Так приятно вас видеть. Впрочем, как всегда. – Астрид обращается к Грегори. – Но у нас здесь все было под контролем.

Грегори вскидывает брови:

– Неужели? А что именно под контролем? Какую операцию вы проводили, не поставив меня в известность? Вам об этом что-нибудь известно? – Он поворачивается к Коулсону.

– По официальным каналам никакой информации не поступало. К счастью, у меня есть надежные неофициальные источники.

– Хорошо. Итак, глава моей службы безопасности не уведомлен о каких-либо операциях по официальным каналам. Я тоже ничего не знаю. И как это понимать?

Астрид бледнеет:

– Мне сообщили о заговоре, цель которого – дискредитировать Центральную коалицию. Заговорщики планировали подменить нашу телевизионную передачу своей и показать ее сегодня вечером всей стране. Я защищала и оберегала вас, сохраняя режим секретности. Об операции знали только посвященные.

Выходит, лордеры тоже пользуются тем же принципом.

Грегори пожимает плечами:

– Мне, может быть, знать и необязательно, но если не знает и Коулсон, как же тогда принимать решения?

Астрид начинает объяснять, но премьер-министр поднимает руку:

– Помолчите. Прежде чем составить мнение, мне нужно во всем разобраться. – От его слов веет холодом, и Астрид бледнеет еще сильнее. Однако, как ни приятен мне ее явный дискомфорт, хотелось бы знать, какое отношение все это имеет к нам? Они же все – лордеры.

– Видите ли, дорогая Астрид, я узнал кое-что такое, что обязан был знать давно. Доктор Лизандер – вы знали, что она дружила с моей дочерью – пришла ко мне с очень интересной информацией. Доктор упорно добивалась встречи со мной, и я, услышав об одном из ваших особых проектов, понял, в чем причины такой настойчивости. Как вам, несомненно, хорошо известно, Зачистка является разрешенным законом уголовным наказанием, применяемым исключительно в строгом соответствии с надлежащей уголовной процедурой. И ни в коем случае не к сиротам, не достигшим возраста юридической ответственности. А затем мы получаем информацию о ваших неофициальных тренировочных лагерях. Эти двое из них, да? – Грегори указывает на Бена и тело Тори. – Выбраны по причине особенных способностей и подвергнуты экспериментальным процедурам. – Он качает головой.

– Это все в рамках моих обязанностей как ИКН, – защищается Астрид.

Сомневаюсь, что вы сами в это верите. А потом мы собрали некоторые факты и поняли, что вы сделали с моей дочерью. И внучкой.

Грегори оборачивается. Почему он смотрит на меня? Волосы у него светлые, хотя и тронутые сединой, но теперь, вблизи, я вижу то, чего не замечала раньше, когда видела его по телевизору или на фотографиях: зеленые глаза. Того же оттенка, что и мои. Теперь уже все смотрят на меня.

Его внучка? Я? Нет, это невозможно. Или может?

Приближающийся вой сирены «Скорой помощи». В комнату входят парамедики. По знаку доктора Лизандер они уносят Ская и Бена и забирают тело Тори. Эйден уходить отказывается, хотя у него и сломана рука. Парамедики фиксируют руку на груди, осматривают Мака и уходят.

– Это смешно, – возмущается Астрид. – Они предатели, и обращаться с ними должно соответственно.

– Возможно. Окончательного решения я еще не принял. А пока я хочу посмотреть остановленную вами передачу.

– Все в моей камере. – Я указываю на пол, где лежит моя камера.

Коулсон берет ее, проверяет и передает Грегори.

Моему деду?

– Все готовы? Начинаем? – Он направляет камеру на стену и включает. Смотрим молча, и на этот раз я не отвожу глаза. Смотрю на Флоренс, ее лицо перед самой смертью. Что она чувствовала? Не то ли, что чувствовала и я несколько минут назад, когда стояла перед Нико?

Запись заканчивается, но все по-прежнему молчат. Наконец Грегори поворачивается к Астрид.

– Астрид Коннор, ваши действия неприемлемы. Необходимо дальнейшее расследование. – Он делает знак Коулсону. – Заберите ее, а потом оставьте нас.

Они уходят, дверь закрывается, и Грегори поворачивается ко мне.

– Можешь записывать на эту штуку? – спрашивает он, держа в руке камеру.

– Да.

Он передает камеру.

– Приготовься.

Ставлю камеру на запись, поднимаю. Удивительно, но руки не дрожат.

Грегори начинает.

– Это Мертон Грегори, ваш премьер-министр, глава Центрального коалиционного правительства. Я только что узнал новости, глубоко меня встревожившие.

Многие из вас, возможно, слышали, что в ходе беспорядков, имевших место более тридцати лет назад, одной из студенток, приговоренных к смертной казни, была моя дочь, Саманта Грегори. В то время я занимал пост заместителя тогдашнего премьер-министра Армстронга. Он предложил вмешаться и помиловатъ ее. Я не позволил ему спасти мою дочь, поскольку был убежден, что для нашей страны единственный способ вырваться из тисков хаоса – это строго и во всех случаях следовать закону. Всю последующую жизнь я сожалел о принятом тогда решении, а став впоследствии премьер-министром, неизменно защищал верховенство закона – в противном случае ее смерть была бы бессмысленной. Временами я бывал сознательно слеп, о чем теперь сожалею.

Недавно я узнал, что моя дочь не была казнена, но не из-за чьей-то доброты или снисходительности. Есть вопросы, которые еще требуют ответа, и мне еще предстоит узнать, где она содержалась и даже жива ли она.

Но я узнал, что у меня есть внучка, о существовании которой я не догадывался, девочка, чье единственное преступление – родство со мной, а наказание за него превосходит все, что отмерено законом.

Вы увидите очень тяжелые сцены. Мне жаль, но вам нужно это знать. В свете увиденного вами мне не остается ничего другого, как подать в отставку с поста премьер-министра. Правительство будет распущено, назначат выборы. В стране давно назрели перемены. В свое время лордеры сыграли необходимую роль, но это время прошло.

Все, этого достаточно. Я закончил, – говорит Грегори.

Нажимаю кнопку «стоп», опускаю камеру. Смотрю на Эйдена. Неужели это все мне не снится?

Грегори поворачивается к Маку.

– Можете запустить это сегодня, пока я не передумал? И воспользуйтесь вашей системой. Не уверен, что лордерские цензоры пропустят такое даже по моему прямому приказу. Меня могут арестовать.

Вечером Мак быстро приводит в порядок передающее оборудование, попорченное лордерами Астрид при задержании его и Эйдена. Доктор Лизандер отводит меня в сторонку, перевязывает порез на щеке.

– Скажите, как вы выяснили, кто я?

– Дедукция и предположение. – Она вздыхает. – Вообще-то мне даже неудобно из-за того, что это заняло так много времени.

– Расскажите.

– Я много думала обо всех случаях манипуляции в твоей жизни; о засекреченной ДНК, спрятанной так, чтобы ее невозможно было найти. Вопрос о том, кто ты такая, стал важной частью загадки.

– Вы сказали, что я напомнила вам подругу, которая умерла.

– Не просто подругу. – Она вытягивает из-под одежды цепочку с золотым медальоном и открывает его. – Видишь? Локон волос девушки, которую я любила много лет назад и которую приговорили к смерти за участие в беспорядках. Локон дочери Грегори, Саманты. В твой прошлый визит, когда ты порезала ногу, я, ни о чем таком не думая, взяла немного крови для анализа на ДНК. Немного погодя, ни на что особенно не рассчитывая, я сравнила твою ДНК с ДНК, взятой с локона. Не знаю, как ей удалось выжить, но Сэм – твоя мать.

– И вы пошли к Грегори и рассказали ему обо мне?

– Именно так.

– Где моя мама? Она жива?

– Надеюсь, что жива. Грегори занимается этим сейчас.

– Но как он догадался насчет Астрид?

– Благодаря тебе. По твоим словам, приют, возле которого ты побывала, находится в Камбрии. Грегори связал приют с исчезновением его дочери и вышел на Астрид, которая видела в Сэм возможность дискредитировать самого Грегори. После Армстронга он был наиболее вероятным кандидатом. Устраивая убийство Армстронга, Астрид понимала, что это не даст ей непосредственного доступа к власти. Она планировала далеко вперед.

– Не понимаю. Чем Сэм могла быть полезна Астрид?

– Возможно, она думала, что когда-нибудь представит дело так, будто Грегори нарушил закон ради спасения своей дочери. Потом, когда появилась ты, у нее возник план получше: используя внучку Грегори, скомпрометировать Зачистку и одновременно убить его самого и дочь Армстронга. Когда именно у Астрид возник этот замысел, сказать трудно, но, как представляется, тебе было лет десять, когда она устроила через Нико, чтобы ты попала в АПT.

– Если бы ее планы тогда сработали, лордеры не знали бы, какие Зачищенные надежны, а какие опасны.

– Астрид занимает крайне жесткую позицию. Считает, что смертная казнь предпочтительнее Зачистки. Она не остановилась бы ни перед чем и стала бы первым кандидатом на должность премьера в случае убийства Грегори. Но ты расстроила все ее планы.

– Я убежала, чтобы спасти вас, и меня не было рядом с Грегори и другими, когда должна была взорваться бомба, спрятанная в моем «Лево».

– Да. А потом я узнала кое-что от самого Грегори. Узнала, что Коулсон заметил расхождения в твоих документах и у него появились подозрения в отношении тебя. Когда в твоем доме взорвалась бомба, он воспользовался этим случаем, чтобы объявить тебя мертвой и предотвратить возможное вмешательство АПТ, чтобы самому распутать это дело.

– Но как вы нашли нас здесь сегодня?

– По распоряжению Грегори за Астрид установили наблюдение. Когда она отправилась на юг с группой поддержки, мы поняли – готовится что-то масштабное. И подошли ближе. Вовремя. – Доктор Лизандер улыбается.

– Да. Спасибо. Действительно вовремя.

Еще раз обдумываю все услышанное, но итог один и тот же. Еще ребенком меня забрали у матери, о которой я ничего не знала вплоть до сегодняшнего дня. Где она? Жива ли она? И… Бен.

– Что будет с Беном?

– Не знаю. Он – преступник, хотя и действовал, возможно, под принуждением.

– А где он сейчас?

– Его забрали в госпиталь – на осмотр и под наблюдение.

– Когда я смогу его увидеть?

– Я бы не советовала. Думаю, для вас обоих этот шаг неблагоразумный.

Программа «Знать обязан» получила новое вступление – Мак добавил Грегори. В девять часов вечера, на три часа позднее запланированного, передача вышла в эфир и попала во все телевизоры и на видеоэкраны не только нашей страны, но и многих других. Неужели столько всего действительно произошло за такое короткое время?

Я стою рядом с Эйденом. Он то и дело морщится от боли, но глаза блестят.

– Есть! У нас получилось, Кайла. – Эйден улыбается, но переводит взгляд с меня на Грегори и обратно.

Когда все заканчивается, Грегори поворачивается к ребятам.

– Оставьте нас на минутку, – говорит он тоном человека, который привык, что ему подчиняются.

Времена, однако, изменились. Они смотрят на меня.

– Все в порядке. Идите. – Пока парни тянутся к выходу, я гляжу на Грегори. Моего деда. Незнакомца. Человека, которого я ненавидела всей душой за все то, что он защищал, и при этом совершенно неожиданно спасшего мне жизнь. И не только мне, но и всем нам.

Грегори поднял бровь:

– Ну что? Осмотр прошел?

Я пожимаю плечами:

– Не знаю. Есть хорошее, есть плохое.

– И ты не уверена, что важнее.

– Точно. Вы действительно собираетесь в отставку?

– Разве я неясно выразился? Ты, похоже, не веришь?

Вид у него довольный.

– Может быть, это просто способ уйти от ответственности. Победить Астрид, свалить вину на нее, провести ребрендинг партии и начать заново.

– Политика любит козлов отпущения. Могло бы сработать. У тебя скептический склад ума. Наверно, ты унаследовала это от меня.

– И все-таки?

– Нет. Со мной покончено. Страна сможет начать заново без меня. Я не могу гордиться тем, что было сделано от имени моего правительства. Не могу гордиться тем, что делал сам. Прошлого не изменишь, но я предприму все от меня зависящее, чтобы облегчить политические перемены. Прежде всего, однако, я хочу сказать тебе, что мне очень жаль.

– Жаль чего именно? Даже если вывести за скобки Астрид, не она зачищала меня, избивала и угрожала. Не по ее приказу ребята из моей школы исчезали без всякой причины. Список и без Астрид довольно внушительный, но даже если добавить ее, кому-то ведь она подчинялась?

Грегори вздрагивает.

– Не беспокойся. Я не рассчитываю на торжественное семейное воссоединение с цветами и объятиями. И не жду, что ты простишь и забудешь. Но кое-что сделать могу. Для нас обоих.

– И что же это такое?

– Я обещаю тебе, что найду мою дочь, твою мать. Так или иначе, я найду ее.

Он берет меня за руку, и на этот раз я не противлюсь, не уклоняюсь. Сколько раз я думала, ну вот, теперь мне все известно, а потом – еще одно разоблачение. Но Сэм действительно моя мать – ДНК не лжет. И доктор Лизандер тоже. Я моргаю, сдерживая подступающие к глазам слезы. Только не здесь. Не сейчас.

– Где она?

– Я найду ее.

Возвращаюсь в дом Мака. В холле меня ждет Эйден. Один.

– Ты почему не в госпитале? Им надо как следует осмотреть твою руку.

– Да, наверно. Но прежде я хотел увидеть тебя. – Он тянется к моей щеке здоровой рукой, и я прислоняюсь к нему, вбираю его тепло. Как же хорошо, что он жив, что мы оба живы. Внезапно все случившееся обрушивается на меня, и я уже хочу одного: остаться здесь.

Эйден обнимает меня здоровой рукой и шепчет в волосы:

– Я слышал, что ты сказала доктору Лизандер.

– О чем?

– О Бене. Ты спрашивала, можно ли увидеть его.

Я отстраняюсь.

– Так было нужно.

– После всего, что он сделал?

– Это был не он. Его сделали таким. Ты не понимаешь.

– Сделай так, чтобы я понял.

– Он сопротивляется тому, что с ним сделали.

– Откуда ты знаешь?

– Он спас меня сегодня, выбил нож из руки Тори.

– Я поблагодарю его за это. Но разве одно доброе дело перевешивает все другие?

Смотрю на Эйдена и не могу ответить. Может ли одно доброе дело Грегори перевесить все другие? Нет, это не одно и то же. Грегори мог выбирать, Бен – не мог.

– И еще. На днях, когда я признался, что люблю тебя… Я сказал, как можно любить кого-то, когда ты не знаешь его от и до? И ты сказала, следуя моей логике, никто из лишенных памяти не может ни любить, ни быть любимым.

– И?

– Я знаю о тебе все. Я не имею в виду все потерянные тобой воспоминания. Я знаю, что ты за человек, какая ты внутри. Знаю, что ты не можешь умышленно причинить боль. Знаю, какая ты смелая. Какая преданная. А еще знаю твои сомнения, твои страхи, твое упрямство. Я люблю тебя за все. Можешь ли ты сказать то же самое о Бене?

– Да, – отвечаю я, но сомнения грызут изнутри, и Эйден это видит. – У меня нет выбора. Я не могу его бросить – кроме меня, у него никого больше нет. Не могу после всего, чем мы были друг для друга.

Он касается моего плеча.

– После всего, чем вы были друг для друга. Прошедшее время. Дай знать, когда будешь готова к настоящему или, может быть, даже к будущему.

Глава 42

После передачи события развиваются очень быстро.

Премьер-министр Грегори, как и обещал, официально подает в отставку. В условиях внутреннего скандала и международного давления в стране объявлено о роспуске парламента и назначении новых выборов. А дальше сбывается предсказание Эйдена: едва узнав, что на самом деле происходит, люди сказали: «Нет, хватит».

Лордеров не стало.

Разумеется, все было не так просто. Обе стороны заплатили высокую цену, и дело дошло до ожесточенных столкновений, как, например, в Камбрии, где сторонники Астрид не пожелали отдавать власть, но цена эта была все же ниже, чем жизнь в постоянном страхе. Все получилось, ПВБ победили.

Ди-Джей, Эйден и международный совет установили временное правительство, идет образование новых политических партий, выдвигаются кандидаты.

Грегори продолжает искать Сэм, мою мать, но прошло уже несколько месяцев, и я понемногу смиряюсь с тем, что он никогда ее не найдет. У мамы и Эми все в порядке, посланные Астрид лордеры не нашли их, и я временно живу с ними в нашем заново отремонтированном доме. Скай выжил и выздоравливает, пользуясь тем, что у него теперь три заботливые няньки.

Зачистка запрещена, и доктор Лизандер занята тем, что снимает «Лево» и удаляет чипы у Зачищенных, включая и меня. Я рада переменам, как случившимся, так и тем, что еще предстоят, но многое остается в подвешенном состоянии.

Зализываю раны и жду этот день.

Доктор Лизандер сидит за письменным столом напротив нас с Беном.

– Никаких гарантий нет. Мы не знаем, кем ты был до Зачистки.

– Понимаю. Лордеры уничтожили все мои документы; найти ничего невозможно. – Бен крепко держит меня за руку.

– Мы не знаем, кем ты был, но и знаем достаточно много, ведь так? – говорю я. – Тебе необязательно это делать.

– Я хочу.

Доктор Лизандер не в первый уже раз предупреждает о возможных нежелательных последствиях регулировки памяти. Предсказать результаты невозможно; могут быть восстановлены нежелательные воспоминания, а совсем не те, на которые он рассчитывает. Не исключен также риск повреждения головного мозга, припадков и смерти. В более простых случаях регулировка заканчивалась успешно, в данном же сказать заранее ничего нельзя ввиду многочисленных процедур, которым подвергся Бен.

– Это все? – спрашивает Бен.

– Ты еще хочешь продолжать?

– Да. Кайла может присутствовать?

– Я бы не рекомендовала, но если она не против, решать тебе.

– Пойду с ним, – говорю я, не отпуская его руку.

Что бы ни сделал Бен, виновны в этом лордеры с их процедурами и манипуляциями, из-за чего он и предал нас. Но и забыть некоторые вещи невозможно, и я до сих пор просыпаюсь по ночам от страха, когда вижу Флоренс и других погибших у Колледжа Всех Душ. И, конечно, во всем этом присутствует такая оговорка, как «если бы». Если бы Эйден не привел Бена туда. Если бы я настойчивее попыталась достучаться до Бена. Если бы я узнала, что именно случилось с ним, и остановила его…

Если бы только…

С другой стороны, нас предал не Бен, а то существо, в которое превратили его лордеры. В конце концов, нечто подобное случилось и со мной, поэтому я понимаю ситуацию лучше многих других. Я не могу бросить Бена, пока есть шанс вернуть его. И не брошу.

Бена готовят. Он лежит на одной из тех кроватей, которые словно обнимают тебя. На такой же мне делали ТСО. Специалисты проверяют мониторы, провода, капельницы и сканер. Все это время Бен не отпускает мою руку

– А если я чихну? – шутит Бен. Ему кажется невероятно забавным, что операцию будут делать через нос.

– Не чихнешь, и ты сам это знаешь. Тебя обездвижат. Все будет парализовано, кроме речи.

Наркоз начинает действовать, его пальцы слабеют.

– Не беспокойся, держу. Все хорошо, – говорю я, но мне страшно.

Эти три месяца дались трудно: Бен осознал, что с ним сделали, каким процедурам и манипуляциям подвергли, чтобы превратить в агента лордеров. Нелегко было примириться и с ролью Тори: она сохранила воспоминания, но все равно предпочла остаться на стороне лордеров. Бен лишь недавно начал возвращаться к жизни с надеждой на то, что экспериментальная микрохирургия вернет украденное.

Доктор Лизандер бросает на меня взгляд через приборы и оборудование и кивает:

– Все в порядке, Бен. Начнем?

– Нет, я передумал. Да шучу, конечно! Приступайте.

– Хорошо. Прежде всего я удалю чип – это рутинная процедура.

Мера необходимая, чтобы никто не смог активировать чип и причинить Бену боль или убить его, как убили Тори. Мой чип удалили несколько месяцев назад.

Доктор Лизандер работает удаленно: всматриваясь в контрольные мониторы, она управляет сканером и микроскопическими роботизированными инструментами. Время идет медленно, секунды кажутся минутами.

– Чип удален, – говорит наконец она. – Ты в порядке?

– В порядке. Здорово. Продолжайте в том же духе, – отзывается Бен.

– А теперь скажи, что ты чувствуешь. – Доктор объясняет, что во время операции, при исследовании участков хранения памяти, будет проведена микростимуляция различных нейронных областей мозга и в зависимости от реакций восстановление поврежденных нейронных связей.

– Ладно, поехали, – говорит Бен. – Синее, синее море. Запах рыбы и чипсов. Женщина… Я вижу женщину. Моя мать? – Он начинает ее описывать, но говорит, что это не его родная мать. Потом голос его меняется на детский, с пронзительной ноткой паники. – Мамочка? Мамочка?

– Все хорошо, Бен. Я с тобой.

– Кто такой Бен? Я – Нейт. Мамочка? Кайла? – Голос снова нормальный. – Я помню маму!

– Хорошо, – подбадривает его доктор Лизандер.

Он молчит.

– Бен?

– Здесь. Не успеваю все сказать. Иногда я как будто там, а иногда словно смотрю на фотографию.

– С памятью так бывает. Что ж, я собираюсь восстановить последние глубокие связи. Это довольно сложно.

– Буду знать.

– Описывай свои ощущения.

Бен говорит быстро, называет людей и места. Потом…

– Кайла?

– Да?

– Группа. Я опоздал. Прибежал, а ты уже там. Новенькая. Я помню! Помню, как в первый раз увидел тебя, такую красивую, бесподобную.

Знаю, он не может ни почувствовать, ни ответить, но только еще крепче сжимаю его руку и удерживаю слезы: работает. Он помнит меня.

Бен вдруг охает.

– Больно. В боку… боль обжигающая…

– Да, у тебя там шрам, старая колотая рана, – успокаивает его доктор Лизандер. – Что еще? Бен? Отвечай!

– Нет. – Голос меняется. Злой… – Нет!

– Бен? Бен?

Ответа нет.

– Бен? – Это уже я. – Нейт? Ты как?

– Денди. Я – денди, спасибо, что спросила. – Облегченно выдыхаю. Но что с его акцентом? Не столько сельский, сколько лондонский.

– Мы уже почти закончили, – сообщает доктор Лизандер.

Вскоре сканер и инструменты убирают. Вытирают Бену капельку крови под носом. Вот и все.

Глаза его закрыты – дозу седативных увеличили, и теперь он будет спать.

– Иди домой, Кайла, – говорит доктор Лизандер. – Сейчас отправим его в отделение для выздоравливающих. Пока спит, проведем мониторинг. Дня через два будем знать, как все прошло.

Но я остаюсь. С Беном или Нейтом, – кто бы он ни был. Главное – теперь он меня помнит.

Эпилог

Позднее лето. Я настояла на том, чтобы пройтись одной. Скай прыгает рядом – такой же резвый, хотя все еще прихрамывает. Иду, а мысли вертятся и вертятся. Столько того, что мотивировало меня долгое время, попытки узнать, кто я такая и откуда… Каждое новое откровение разбивало стены в моей голове, но имело свою цену. Закончится ли все сегодня?

Каждый ищет что-то. Или кого-то. То, чего недостает. Почему же я должна быть исключением?

Маминого сына, Роберта, так и не нашли, но она не сдается и продолжает искать, с помощью ПБВ, ставших теперь государственным агентством. Мак и Эйден посвящают работе в нем все свое время.

Мама отказалась баллотироваться в премьер-министры, хотя видеть ее в этой должности хотели многие. Грегори, с которым мы видимся время от времени – кем бы он ни был в прошлом, теперь он мой дедушка, и многие перемены к лучшему произошли благодаря ему, – заметил, что люди, достойные власти, не хотят ее, а жаждущие, наоборот, ее недостойны. К какой именно категории Грегори относит себя, он не сказал. Так или иначе, власть досталась какому-то новичку, страстно ее желавшему, и новому правительству, а Ди-Джей и его друзья некоторое время присматривали за ходом дел.

Будет ли теперь все в порядке? Время покажет, но я уже не уверена, что все в порядке. Границы открыты, отовсюду в страну идут новые технологии, интернет-каналов не сосчитать, а подключиться к ним проще простого с разными портативными устройствами. Любопытные путешественники торопятся посмотреть, какими мы были до того, как стали такими же, как они. Грегори говорит, мир спешит не для того, чтобы спасти кого-то, а чтобы заполучить рынок для сбыта своих игрушек.

Закон о молодежи отменен, и теперь я делю квартиру в Кезике с Мэдисон. Как и предполагал Лен, ее держали в сланцевой тюрьме и выпустили с другими незаконно удерживаемыми заключенными. Финли вскоре после моего побега ушел в подполье и вышел, когда опасность миновала. Мэдисон не та, что прежде, но с нашей с Финли помощью идет на поправку.

Стеллу я вижу пару раз в неделю; хрупкое доверие между нами мало-помалу крепнет. Она постепенно примиряется с тем, что сделала Астрид, и с тем, что отец не стоит за моим исчезновением. Ей куда тяжелее смириться с тем, что я отказала доктору Лизандер, предложившей постараться вернуть мне воспоминания, но я сыта этим по горло. Отныне никто, кроме меня, не будет решать, что мне помнить, а что забыть.

Пока работаю в национальном парке. Лен значится в списке пропавших без вести; он погиб в сражении с приспешниками Астрид. Здесь, в вышине, над миром, попирая ногами вечные горы, я ощущаю такое облегчение, такую легкость, такое освобождение от тягот и забот, какого не испытывала еще никогда. За этим на самом деле я и приехала в Кезик вопреки уговорам мамы и Эми. Горы – единственное место, где я могу спокойно размышлять о чем угодно.

Я все еще могу вернуться в школу, а потом, когда-нибудь, пройти соответствующую подготовку и стать учителем рисования, как Джанелли. Когда-нибудь, но не сейчас. Счастливые детские личики – сейчас это не для меня, особенно после того, как Зачищенных малышей из экспериментального приюта Астрид нашли… мертвыми. Приспешники Астрид убили их, чтобы скрыть творившиеся в приюте преступления, но избавиться от тел не успели.

По крайней мере я знаю, что Эди выжила, что Бен не выдал лордерам ее адрес, а их дом был пустой в тот день, потому что мать и дочь услышали о расстреле у Колледжа Всех Душ и успели скрыться.

Я навестила их после возвращения домой. Эди разрешила мне оставить Мюррея себе, потому что я даже более одинокая, чем она.

Насколько мне известно, это единственный пункт, по которому Бен сказал правду, все остальное утонуло во лжи. Он вел игру достаточно долго, имея целью выйти из больницы, а потом правда стала понемногу выходить наружу. Выяснилось, что преступления, заслуживавшие такого наказания, как Зачистка, он совершал и раньше, еще до нашей встречи. Еще он сказал, что счастливым был только тогда, когда носил на руке «Лево».

А потом Бен украл машину и исчез. О его местонахождении ничего не известно. Я знаю только одно: со мной он быть не хочет. Почему, отчего – это, в конце концов, неважно.

Знала ли я, что так будет? Предвидела ли такой поворот? Зачищенная или нет, я никому не могла причинить боль, а Бен мог и доказывал это делом. Пусть лордеры экспериментировали с ним, пусть манипулировали им и защищали его от ответственности за содеянное, но в бойне у Колледжа Всех Душ участвовал все-таки он. Говорит ли это о том, кем он был на самом деле? Доктор Лизандер намекала на это и даже неоднократно предупреждала. Но решение отдала в руки самому Бену.

Иногда я спрашиваю себя, был ли он по-настоящему моим или я все это напридумывала. Как сказал Эйден, можно ли любить человека, если не знаешь, кто он на самом деле?

И все же я знаю, что мы любили друг друга. Любили в том месте и времени, где и когда были самыми обычными чистыми дощечками. Невинными. До того, как ко мне стала возвращаться память. До того, как его изменили лордеры и доктор Лизандер вернула его прошлое.

Это было неподдельным, по крайней мере для меня. Доказательство – оставшаяся боль.

Я смотрю на Финли и Мэдисон и убеждаюсь, что любовь может крепнуть и расти. Вот только сейчас это не для меня. Лордеры преподали мне по крайней мере один урок: второго шанса не бывает. Я выбрала Бена, повернулась спиной к Эйдену и не могу ничего изменить. Но ведь и Эйден был прав, когда говорил, что Бен – прошлое. Я не скучаю по нему так, как скучаю по Эйдену; с Беном это скорее печаль по былому. Не по тому, что могло бы быть, а по тому, чему бы следовало быть.

Последний подъем, и я достигаю наконец пункта назначения – тюрьмы в сланцевой шахте. Теперь Астрид Коннор там единственная пленница. Дальше – безымянные могилы и мемориал: сегодня там пройдет публичная церемония открытия. Здесь мама, Стелла, Грегори, доктор Лизандер. Здесь те, кто выжил, женщины, недавно освобожденные из заключения вместе с Мэдисон. На их лицах печать пережитых испытаний и робкая еще радость внезапной свободы. Вместе с выжившими родственники и друзья вроде нас тех, кто не дождался свободы.

А вот и сюрприз. У меня перехватывает дух, когда я попадаю вдруг в объятия Эйдена. Он ничего не говорит, просто держит секунду-другую, и я прижимаюсь к нему.

Начинается церемония. Грегори сдержал слово: он нашел свою дочь. Оказывается, она умерла через считаные недели после моего рождения – естественной смертью. Если, конечно, «естественной» можно назвать смерть от послеродовой инфекции. Может, смерть была для нее освобождением? Хотя я предпочитаю думать, что она осталась бы со мной, если бы могла.

Стою с мамой и Стеллой две минуты молчания, но оно, как будто этого мало, затягивается дольше отмеренного времени. Не так перед другими грешен, как грешны предо мной… Я стою между двумя матерьми, которых знаю, и смотрю на эти слова, выбитые на мемориальном камне, над могилами, в одной из которых покоится та, которую я никогда не узнаю.

Кто-то смотрит на меня. Худенькая, сгорбленная женщина с истончившейся серой кожей и твердым взглядом бывшей узницы. Она отводит меня в сторонку.

– Я была там, когда ты родилась. Сэм не желала говорить, кто твой отец, но какие возможности у женщины-заключенной в тюрьме с охранниками-мужчинами? Я знаю, как назвала тебя твоя мать, – добавляет она и, наклонившись, шепчет мне на ухо, как будто это нельзя сказать вслух.

Она пришла – не в тот день, но в другие.

Чтобы вызвать из земли весенние цветы, солнцу нужно растопить зимний лед, и небо потемнеет и прольется дождем до возвращения солнца. Скай вертится у меня под ногами, Эйден шагает рядом, и вопреки всякой логике я почти чувствую ее.

Моя мать, Сэм, была, должно быть, удивительной женщиной. Многое закрутилось вокруг нее: чувство вины Грегори, не помиловавшего собственную дочь, превратило его в жесткого правителя, остававшегося таковым на протяжении большей части своей жизни. Скорбь доктора Лизандер, поверившей в смерть подруги, подтолкнула ее к изобретению Зачистки как альтернативы казни несовершеннолетних преступников. И к чему это все привело? И сама Сэм, брошенная Астрид в эту ужасную тюрьму, – я не могу даже представить, через что ей довелось пройти. Тем не менее она сохранила это в себе, чтобы дать мне имя, протянувшееся через потерянные годы и соединившее нас. Кем только я не становилась, какие только имена мне не давали, но теперь, наконец, я начинаю привыкать к своему настоящему, врастать в него. Я стою на собственных ногах, и мы с Эйденом ищем общий путь в будущее. Потому что иногда второй шанс бывает.

Этот дар моя мать передала мне вместе с именем, и он зовется

Надежда[1].

Слова благодарности

Написать и опубликовать трилогию, по книге в год, – это ураган!

Особая благодарность моему агенту Кэролайн Шелдон, без которой ничего этого, возможно, и не случилось бы, и всем работникам моих издательств по обе стороны океана, особенно Меган Ларкин и Розалинде Тернер в «Оrchard Books» в Соединенном Королевстве и Нэнси Паульсен и Саре Крегер в «Nancy Paulsen Books» в США – спасибо вам за все.

Спасибо Эрин Джонсон за экскурсию по Оксфорду и привратнику в колледже Магдалены. Когда я расстроилась из-за того, что с башни Магдалены не видно двора другого колледжа, он предложил в качестве альтернативы башню церкви Святой Марии.

Спасибо моим первым читателям, Эми Батлер Гринфилд и Джо Уайтону, и коллегам. А теперь… Я слышала, что исповедь полезна для души. Пора признаться, откуда взялись имена персонажей. О некоторых вы, возможно, уже знаете. Так, в результате состязания имен появились Катран, Мэдисон и Финли. Но другие имена дали мне друзья. В первую очередь это касается домашних животных. Скай был настоящей собакой! А его хозяин – моя подруга Карен Мюррей. К сожалению, Скай умер до публикации первой книги, но я помню его таким. Реальным был и кот Себастиан; у моих родителей их было двое, Дэмиан и Себастиан. Кот в книге характером походил на Дэмиана и поначалу так же звался, но потом превратился в Себастиана. Одну из кошек моей сестры звали Паунс.

Теперь о людях.

Реальные люди не имеют с персонажами ничего общего, кроме имен. Бен – от Бенджамина Скотта, потому что он всегда улыбается. Хаттен – от Кэролайн Хутен, чья фамилия наводила на мысль о совах и в процессе немного изменилась. Нико – от Ника Кросса. Приемная мать Кайлы, Сандра, – от моей сестры, в характере обеих много общего. Кое-что от нее досталось и Стелле, но вообще Стелла и Астрид позаимствовали имена у Стеллы Уайзмен и Астрид Хольм.

И конечно, я не могу позабыть Мюррея – это мой собственный, вечно сонный плюшевый мишка! Моя страница в Фейсбуке – TeriTerryAuthor, в Твиттере – TeriTerryWrites.

Спасибо Slans – фанатам Slated, – а также читателям, блогерам и рецензентам, чьи оценки и поддержка трилогии превзошли самые смелые ожидания. И спасибо самому терпеливому и понимающему мужчине: жить с писательницей – нелегкое испытание, но Грэм всегда оставался уравновешенным центром моей жизни. И наконец, спасибо Бэнроку, Мюррею и музам!

1

Надежда – имя героини Хоуп. В переводе с англ. «Hope» означает «надежда».

Content

Тери Терри
Разрушенная

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Эпилог

Слова благодарности

1