Герд Нюквист

Покойный просил цветов не приносить

1

Для начала я, пожалуй, представлюсь.

Зовут меня Мартин Бакке, я учитель, классный руководитель 5-го «английского» класса школы в Брискебю. Мне 34 года, и я холост. Холост не по своей вине. Ее зовут Карен. Сколько я себя помню, я всегда любил ее. Но она любила другого, а вышла за третьего. Почти как в старинных балладах.

Внешность мою мне самому описать довольно трудно — мужчина обычно смотрится в зеркало по утрам, когда лицо у него в мыльной пене. Так или иначе, бороды у меня нет. А в паспорте написано так: рост метр восемьдесят восемь, глаза серые, волосы каштановые.

Моя профессия доставляет мне мало огорчений и много радости. Каждое утро меня встречают тридцать юных лиц — пятнадцать девчоночьих и пятнадцать мальчишеских. К девочкам я питаю слабость, мальчишки это давно заметили и время от времени меня за это корят.

По их мнению, я несправедливо ставлю отметки. И дело не в том, что они получают плохие отметки, а в том, что у девочек слишком хорошие. Я объяснил им, что даже если это так, тем лучше для них: девочкам придется дрожать на экзамене, а им это не грозит. С таким аргументом они согласились. А девочки и сами понимают: от экзаменатора снисходительности и не жди.

Пятнадцать девичьих лиц каждое утро пробуждают во мне мысль о цветах. Сердце мое тает при виде этих маленьких женщин, стоящих на пороге таинственного мира взрослой женской жизни — мира, сотканного из надежды и смирения, кухонных тряпок и диадем, чинных фартуков на дневном свету, страстных поцелуев в темноте, мук и счастья, жизни и смерти. Чего ж удивляться, что я питаю к ним слабость?

Переведя взгляд направо, я вижу пятнадцать мальчишек.

Пятнадцать мальчишек, сказал я? О нет, в правой части класса сидят пять рассерженных молодых людей, знаменитый писатель, великий путешественник, хирург с железными нервами, лучший в мире саксофонист и еще несколько образчиков человеческой породы. И в каждом из них я узнаю себя — мне самому было когда-то восемнадцать. Если уж говорить начистоту, я питаю слабость и к мальчишкам.

И очень боюсь, как бы они об этом не догадались.

Человек я миролюбивый. В силу своей профессии, характера, образа жизни я был совершенно не подготовлен к той драме, которая разыгралась на моих глазах, при том, что я смотрел на нее из первого ряда партера. А вскоре вообще из зрителя превратился в одно из действующих лиц этой драмы, точнее, трагедии, участие в которой едва не стоило мне жизни. Но все по порядку.

А началось все в тот ранний августовский вечер, когда мне позвонил Свен.

Я отложил книгу и снял телефонную трубку.

— Привет, Мартин! Это Свен. Ты вечером занят?

Как похоже на Свена! Прямо к делу — никаких околичностей. Я не видел его месяца два, но он не тратил времени на светский разговор о погоде и о моем житье-бытье.

— Нет, не занят. Сижу читаю.

— Не хочешь сыграть со мной в гольф?

— Хм. Ты ведь знаешь, обычно я играю по утрам.

— Знаю. Но мне надо поговорить с разумным человеком.

Голос его был странным. То есть Свен, как всегда, говорил рокочущим басом немного в нос, но звук был глуховатым, словно ему сдавило горло. Свен нервничает. Это что-то новенькое. Он всегда казался мне несокрушимой скалой, воплощением невозмутимого спокойствия.

Спокойствия, напрочь лишенного фантазии. Но Свен был мой друг.

— Само собой, давай сыграем. Правда, сейчас уже половина восьмого, но раз тебе нужна помощь…

— Заезжай за мной, — попросил он. — Моя машина в ремонте.

Я собрал свои немногочисленные клюшки. В гольф я играю, скорее отдавая дань традиции, а не из любви к искусству. И, поскольку я играю рано утром, когда клуб еще закрыт, мне приходится возить клюшки с собой.

Итак, я вывел машину из гаража и поехал на Мадсерюд-Алле.

Свен стоял возле своего дома. Я еще издали увидел его плотную, сутуловатую фигуру с крупной светловолосой головой. В старых серых брюках и клетчатой ковбойке он совсем не соответствовал образу богатого судовладельца, живущего в собственном доме. Свен соответствовал тому, чем он был на самом деле. А был он простым и честным малым, без фокусов и выкрутасов. Только эту его простоту оценить могли очень немногие. Потому что Свен всячески старался ее скрыть. Он прятал ее с помощью разного рода ухищрений. Тут были и вишневый «ягуар», и «мерседес» с шофером и флажком его пароходства на дверце, и постоянный столик в ресторане «Бристоль», куда его сопровождали рекламного вида красотки, а также картины

Эдварда Мунка[1], камин в рабочем кабинете и кольцо с каким-то гербом на мизинце.

Свен страдал «комплексом фона». Он страшно боялся быть недостаточно аристократичным для своей страны, ибо крестьянское восхищение книжной ученостью и родовитыми предками все еще глубоко коренится в норвежской душе.

Вот Свен и собирал в своем громадном доме на Мадсерюд-Алле, где все было добротно и дорого и от всего прямо-таки разило дорогим дизайнером, себе подобных, у которых была такая же прорва денег и те же комплексы.

Я пытался втолковать ему, что представители клана интеллектуалов испытывают в его присутствии не меньше комплексов — недаром все они носят спортивные шапочки и делают вид, будто они выше земных благ.

«Знаю, — говорил на это Свен. — Отлично знаю. Но, пожалуйста, оставь в покое мои игрушки. Я ведь не мешаю играть другим».

Нет, Свен никогда не вмешивался в чужие игры — ни когда был мальчишкой, ни когда стал мужчиной. Его дедом по отцу был один из самых благородных дворян, когда-либо рожденных нашей демократической страной. Это был норвежский шкипер из Лиллесанда, женившийся на дочери хозяина шхуны.

Трудясь в поте лица и думая о будущем, он вместе с сыном основал маленькую пароходную компанию, которую и оставил в наследство Свену и его брату Эрику в образцовом порядке. Притом значительно ее расширив. Братья продолжали начатое дело. Руководя фирмой толково и бесстрашно, они стали совладельцами одного из крупнейших пароходств в стране.

И вот теперь Свен стоял перед своим большим домом, и что-то, видимо, у него было не так. Ладно, узнаю, он ведь сказал, что ему надо поговорить с разумным человеком. Но и устроившись в машине, Свен не торопился начать разговор. Хотя и задал наконец светский вопрос:

— Как поживаешь, где ты провел лето?

— Отлично, — сказал я. — Четыре недели прожил в Испании — пишу статью о первой испанской республике. Потом две недели у матери в Бакке. У нее все хорошо. Садовник соорудил две новые теплицы и разводит черный виноград. А последнюю неделю я просидел дома. Мне надо подготовиться к началу учебного года. Ну а ты как, Свен?…

— Спасибо, все в порядке. Очень много дел. И все же я выкроил недельку для участия в регате возле Ханке.

И Свен снова погрузился в молчанье, забившись в угол на переднем сиденье. «Спасибо, все в порядке. Очень много дел». Но что-то его все-таки мучило. Ладно, сам скажет.

На стоянке возле клуба в Богстаде машин было немного. Я подождал, пока Свен принесет свои клюшки. Потом мы вышли на первую стартовую площадку.

Свен утвердил мяч на подставочке, вытащил деревянную клюшку и ударил по мячу. Описав низко над землей безупречную кривую, мяч скрылся по направлению к первой лунке. Что бы Свена ни мучило, на его мастерстве это не сказалось. Он стоял, ожидая моего удара. Мой мяч полетел почти в том же направлении, что и его. Я всегда совершаю одну и ту же ошибку — слишком рано прижимаю к себе правый локоть. Но на сей раз удар оказался довольно ловким.

Мы стали спускаться к первой лунке.

Солнце уже садилось. Но его не было видно: со второй половины дня небо затянуло облаками, и все вокруг подернулось туманом. Не видно было и игроков на поле. Но, поскольку перед зданием клуба стояли машины, должно быть, играющие ушли далеко вперед.

Первый час мы играли молча. Свен ничего не говорил, а я не хотел его расспрашивать.

— Я был сегодня на похоронах, — сказал он вдруг. — Умер старый консул Халворсен. Тебя на церемонии, кажется, не было?

— Я и не знал, что он умер, я не видел объявления.

— Мне сообщили. И я решил, что должен пойти, хотя терпеть не могу похорон.

— Да, удовольствие сомнительное…

— Удовольствие? Если бы еще не эти проклятые цветы. Я до сих пор чувствую запах роз. Не должны цветы напоминать о похоронах. Когда я умру, мне на гроб цветов не приносите.

— Что ж, тогда оставь соответствующее распоряжение, — предложил я.

— Уже оставил.

Не мог он вытащить меня в Богстад на поля для гольфа только для того, чтобы сказать, что он не хочет, чтобы ему на гроб приносили цветы. Тем не менее до сих пор это было единственное, что Свен мне сообщил. Он так крепко сжимал несчастные клюшки, что суставы на его пальцах побелели, а меня больше, чем обычно, раздражал странный перстень с печаткой на его мизинце.

Мы подошли к водному препятствию. Я ударил первым. Мяч шлепнулся в воду. Со мной это дело обычное. Свен извлек из сумки стальную клюшку и приготовился бить. Он все больше мрачнел и глядел на мяч исподлобья, как на своего заклятого врага. На лбу у Свена блестели капли пота. Мне знакома эта его реакция. Таким он был с детских лет. Когда у него возникали проблемы, он всегда казался взбешенным.

Вынув из кармана старых серых брюк носовой платок, Свен обтер лоб. Вместе с платком из кармана выпорхнула и упала на траву какая-то бумажка.

Это был трамвайный билет.

Вообще-то я не склонен фантазировать. Но этот трамвайный билет меня удивил. Маленький светло-желтый прямоугольник, какие дают в городском трамвае. Я подумал о «ягуаре» вишневого цвета, о «мерседесе» с флажком пароходной компании на дверце. К тому же существуют такси. С чего вдруг, черт возьми, у судовладельца Свена Холм-Свенсена оказался в кармане трамвайный билет?

Свен приготовился бить, а я стоял тихо, как пресловутая мышь. Мяч уверенно и красиво пролетел над маленькой бухточкой и лег на траву у самой восьмой лунки. Я хотел было наклониться и подобрать билет, потому что каждый игрок в гольф раз и навсегда усвоил, что на трассе для гольфа не должно быть ни соринки, но Свен уже бежал к своему мячу, и я побежал за ним. Однако мне было над чем поломать голову. Видя нервозность Свена, в этом маленьком желтом билете я почуял что-то недоброе.

Я все меньше и меньше понимал, чего ради Свен вытащил меня на эту запоздалую прогулку. Он несся от лунки к лунке, как разъяренный бык.

И вдруг между тринадцатой и четырнадцатой лунками Свен остановился. И спросил внезапно, без всякой связи с чем бы то ни было:

— Как по-твоему, Карен способна себя защитить?

— Карен? — переспросил я. И у меня на мгновение привычно екнуло сердце. Карен — героиня баллады моей жизни, та, что любила другого, а вышла за третьего.

Она вышла за Эрика Холм-Свенсена, брата Свена.

— Карен, — повторил я. Карен я могу представить себе в любую минуту. И делаю это по нескольку раз в день. И всегда вижу ее в одной и той же определенной ситуации. Она сидит на заборе у нас в Бакке, уцепившись каблуками за поперечную перекладину. Густая белокурая прядь свисает на лоб, Карен смотрит на меня голубыми глазами чуть отчужденно.

— Разве мы не сможем остаться друзьями, Мартин? — спросила она тогда.

Друзьями? Что ж, такое бывает: кому-то приходится довольствоваться ролью друга. Вот и мне выпала эта роль.

— Ты слышишь, что я спрашиваю? — спросил Свен.

— Слышу, ты спросил, способна ли Карен себя защитить. У верен, что способна. А в чем дело? Ты что-то конкретное имеешь в виду? Чего-то опасаешься?

— Я думаю, ты неправ, — заметил он, уставившись в землю. — По-моему, она нуждается в защите.

— Но разве Эрик… ее муж не может защитить ее в случае необходимости?

— Эрик… — Свен не докончил фразы. Понять, что он имеет в виду, было совершенно невозможно.

И так же внезапно, как он остановился, он теперь подобрал свои клюшки и двинулся дальше. Что-то ему хотелось мне рассказать, но он не решался.

Я опять пошел за ним следом. Больше он ничего не сказал, и так, в молчании, мы доиграли раунд, дойдя до последней, восемнадцатой лунки.

Стало смеркаться. Я посмотрел на часы. Половина десятого.

Когда мы вернулись к зданию клуба, там стояла девушка. Она сделала нам знак рукой. Свен помахал в ответ. На мгновение мне почудилось, будто это Карен. Волосы у девушки были такие светлые, что в сумерках казались седыми. Вообще она выглядела именно так, как надлежит выглядеть девушке. На ней была белая блузка и длинные, узкие серые брючки, и фигура была идеально приспособлена к тому, чтобы исчезать в мужских объятиях. В этом смысле она вполне могла бы сойти за одну из рекламных красоток Свена.

Когда мы подошли к ней, она внезапно улыбнулась — улыбнулась краешком губ. Глаза у нее были большие, серые и серьезные, только в самой глубине притаился огонек, а высокий лоб над переносицей перерезала морщинка — похоже, она умела шевелить тем, что скрывалось в ее черепной коробке.

Сходство с гламурными красотками Свена оказалось поверхностным. Интересно, где Свен ее откопал?

— Я заждалась тебя, Свен, — сказала она с легкой досадой в голосе.

— Извини, Лиза. Это Мартин Бакке. А это, стало быть, Лиза. Фрекен Линд, — добавил он.

Мы постояли несколько мгновений — все трое почему-то смущенные. В эту минуту со стоянки перед клубом отъехала последняя машина — остался только мой синий «фольксваген».

— Вышло дольше, чем я думал, — сказал Свен. — И хуже всего, что мне неохота возвращаться. Лиза, будь добра, поезжай в город с Мартином. Мне хотелось бы еще разок пройти последние лунки.

— Я могу пойти с тобой, — предложила она.

— Лучше я пойду один. Мне надо кое-что обдумать.

— Скоро стемнеет, — сказала Лиза, голос у нее был огорченный. — Может, ты все-таки позволишь мне пойти с тобой, а, Свен?

— Пожалуйста, поезжай с Мартином, — сказал Свен коротко. — А ты, Мартин, пожалуйста, закажи такси — пусть заедет за мной через три четверти часа. Клуб к тому времени уже закроют.

— Хорошо.

— Спасибо за компанию, Мартин. Доброй ночи, Лиза, увидимся попозже.

Свен собрал свои клюшки и пошел назад по трассе к семнадцатой лунке. Мы смотрели ему вслед. Что с ним такое? Я заметил, что поперечная морщинка над переносицей Лизы стала глубже.

— Не надо было его отпускать, — сказала она. — Он сам не свой в последнее время. Не понимаю…

— Не понимаете чего? — спросил я.

Она не ответила. Крупная сутуловатая фигура

Свена исчезла в сумерках. Больше мне не довелось видеть его живым. Но тогда я, конечно, этого не знал.

Я вел машину к городу, стараясь ехать как можно медленней.

Мне было приятно чувствовать, что Лиза сидит рядом со мной. Хотел бы я знать, насколько медленно я могу ехать, чтобы ей не показалось это странным. Впрочем, такая девушка, как она, наверняка привыкла, что мужчины не спешат доставить ее домой и отделаться от ее общества.

Любоваться Лизой я не мог — мне приходилось следить за дорогой. Но каждый раз, когда я косился вправо на пересечение дорог, я видел ее милое, умное лицо. Она сидела спиной к дверце, поджав под себя длинную, обтянутую серой брючиной ногу, так что все время могла наблюдать за мной. Но в позе ее не было ничего вызывающего, ни малейшего намека на кокетство. Ей было интересно услышать, что я скажу, — она умела слушать.

У нее были приятные духи: сухой и легкий аромат напоминал запах гвоздик на солнце. Духи всегда напоминают мне о солнце. Наверно, это восходит к какому-то забытому воспоминанию детства — какая-нибудь красивая тетя, нагнувшись, поцеловала меня в залитом солнцем саду. Даже ночью, в темноте, запах духов напоминает мне о солнечных лучах. Удивительно приятная ассоциация.

— Расскажите мне о Свене, — попросила она. — Он говорил мне, что вы один из лучших его друзей.

Стало быть, она знает Свена близко, раз он говорил с ней о своих друзьях. Вопрос почему-то меня раздосадовал.

— Разве вы сами недостаточно его знаете? — спросил я. — Не очень-то красиво выспрашивать меня.

— Я думала, вам захочется рассказать мне о нем что-нибудь хорошее.

У меня хватило совести покраснеть.

— Еще бы! — сказал я. — Просто слабости Свена лежат на поверхности, а люди любят болтать именно о слабостях.

— Я не «люди», — заметила она. Не знаю, что она хотела этим сказать.

— Мы со Свеном дружим с детства, мы выросли по соседству, но об этом вы, конечно, слышали. Жили мы в Беруме. У каждого из нас был старший брат, и вместе мы составляли неразлучную четверку мальчишек — не хуже и не лучше других подобных четверок. Правда, Свен и Эрик обожают окружать себя всякой мишурой. Но пусть это вас не вводит в заблуждение. Потому что за этой мишурой кроются два самых достойных и честных парня во всей Норвегии.

— Знаю.

Знает, а все же спросила меня. Может, у нее все-таки есть сомнения насчет Свена, она ведь знакома с ним не так давно, как я?

— Я учитель, классный руководитель 5-го «английского» класса в школе Брискебю.

— Замечательно, — сказала она.

— Верно, — подтвердил я. — Совершенно с вами согласен.

— И вы не окружаете себя мишурой?

— Нет, — ответил я, — у меня другие комплексы.

Чертова девчонка! Если бы нам пришлось ехать дольше, она бы выпытала у меня всю историю моей жизни, и я поднес бы ей все подробности на серебряном блюдечке. Она сидела неподвижно, прислонившись к дверце машины, и задавала свои странные прямые вопросы.

— И все девочки в классе в вас влюблены, — продолжала она.

Эти слова меня задели. Я обернулся и посмотрел ей в глаза, но на лице Лизы не было ни малейшего ехидства — она улыбалась краешком губ и просто констатировала, что все девчонки в меня влюблены. Раз она так считает, видимо, так и есть. Всех женщин связывает таинственное родство душ, она наверняка опирается на собственный школьный опыт.

Лиза помолчала. И, глядя, как она сидит вот так молча, забившись в уголок, я снова почувствовал, что она чем-то огорчена. Может, настал мой черед задавать вопросы? На прежде, чем я успел что-нибудь сказать, она выпрямилась и потерла пальцем морщинку на переносице.

— Высадите меня здесь, пожалуйста, — попросила она. — Я хочу взять такси.

— Вы не хотите, чтобы я довез вас до дому?

— Нет, спасибо, лучше я возьму такси.

Я остановил машину и вышел. По другую сторону Хегдехеугсвайен стояли пять свободных такси.

— Спокойной ночи, Лиза, — сказал я. — Спасибо за поездку. Надеюсь, мы еще встретимся.

Она стояла неподвижно, глядя на меня в упор. Спокойные серые глаза оказывали на меня удивительное действие. Мне было жаль, что не я тот учитель, в которого она была влюблена, когда училась в пятом классе.

— Я надеюсь, мы еще встретимся, — повторил я.

— Безусловно, — сказала она. — Ведь я выхожу замуж за Свена.

Я поехал прямо домой. Клюшки я, как всегда, оставил на заднем сиденье машины.

Настроение у меня было скверное. Я посмотрел на часы — прошло уже полчаса, я заказал такси по телефону, попросив, чтобы машина ждала Свена на стоянке перед гольф-клубом.

Мне было над чем подумать. Свен хотел поговорить со мной, что-то его беспокоило, но выжал я из него только одно: кто-то должен защитить Карен. Что за дичь? Что Свен имеет в виду? А тут еще Лиза, сероглазая Лиза с «серьезной» морщинкой над переносицей, Лиза, от которой пахнет легкими сухими духами, напоминающими запах гвоздики на солнце, выходит за Свена замуж.

За Свена с его вишневым «ягуаром», с перстнем на мизинце и постоянным столиком в ресторане «Бристоль». И все-таки вкус у Свена отменный. Я это знал всегда.

Я приготовил для себя порцию мартини. Приготовил на американский манер, ополоснув пустую бутылку из-под вермута стаканом джина. Выпив залпом напиток, я лег в постель и сразу же уснул.

Но странно: последнее, о чем я подумал, были не серые глаза Лизы, а желтый трамвайный билетик, выпавший у Свена из кармана на зеленую траву холма между седьмой и восьмой лунками трассы для гольфа.

Будильник зазвонил в начале седьмого — я сразу вскочил. В голове у меня была одна-единственная мысль: трасса для гольфа.

Правда, я уже сказал, что играю в гольф не из любви к искусству. Честно говоря, по-моему, гольф — на редкость скучная игра.

Я играю в гольф, чтобы иметь право с легкой душой неторопливо брести по трассе Богстада между семью и восемью часами утра. И эту возможность дает мне сумка с нехитрым набором клюшек.

Некоторые люди предаются размышлениям за стойкой бара.

Что ж, отличное место для вышеупомянутой цели. Другие совершают пешие прогулки по Нордмарку или часами сидят на рыбалке. Тоже прекрасное занятие. Но если ты хочешь насладиться медитацией в ее чистом виде, пребывая в ладу с самим собой, насколько это вообще возможно, нет ничего лучше утренних часов в Богстаде.

Небо над зелеными полями — не просто голубое пространство, а необозримый голубой купол, колокол из светящегося, наполненного воздухом стекла. Солнце медленно перемещается по нижнему краю колокола, и на землю просачивается прохладный золотистый свет. Тишина неизмерима и была бы бесконечна, если бы ее не нарушали иногда стайки ласточек, пятнышками сажи возникающие на фоне бледно-голубого стекла.

Трава на трассе коротко подстрижена и влажна от росы. А в богстадской бухте под сенью окаймляющих ее с севера скал темнеет вода.

Прихватив сумку с четырьмя клюшками — деревянной, двумя стальными и паттером, я двинулся в путь. Я взял с собой всего два мяча. Играть я решил одним и самому искать его, даже если заброшу его невесть куда. Вторым я запасся просто для страховки.

Я бродил в полном одиночестве. Вокруг не было ни души, а на стоянке ни одной машины, кроме моей собственной. Я знал, что впереди у меня почти полтора часа — другие ранние пташки появятся не раньше восьми. Они мне не помешают, потому что к тому времени я уже доберусь до пятнадцатой лунки.

На первой стартовой площадке я воткнул подставочку в землю, положил на нее мяч, вынул из сумки деревянную клюшку. И изо всех сил ударил по мячу. По обыкновению я прижал правый локоть слишком рано. Однако на сей раз мне повезло больше обычного, потому что мяч полетел почти в нужном направлении и довольно далеко. Я засунул деревянную клюшку обратно в сумку, извлек стальную, взвалил сумку на плечо и зашагал вниз по склону к первой лунке.

Ничто не омрачало моего настроения.

На первой лунке я сделал всего на один удар больше. Ободренный таким небывалым успехом, а может, просто случайным везением, и довольный собой, я зашагал дальше. Со второй лункой мне тоже повезло, и я продолжал свой путь к третьей лунке на лесистом участке у Фоссума. Но у четвертой лунки мяч по обыкновению угодил в «долину смерти«. Пришлось немало потрудиться, прежде чем мне удалось его оттуда выбить.

Свен недавно был на похоронах. Как видно, о похоронах и о Свене я вспомнил из-за «долины смерти».

Я двинулся к пятой лунке, на мысу, потом поднялся по склону к шестой и наконец подошел к седьмой — теперь мне надо было перебросить мяч через маленькую бухточку к восьмой лунке.

И тут я снова увидел его.

Билетик лежал на подстриженной бархатистой траве на том же месте, что накануне вечером. Но на этот раз я наклонился и поднял его. Он был влажным от утренней росы, я расправил его и сунул в карман куртки.

А потом пошел дальше по длинной трассе, одну за другой оставляя лунки за собой. Но мое радостное настроение испарилось. Меня занимал желтый трамвайный билетик, лежавший в кармане у самого сердца.

Я посмотрел на часы. Было около восьми, я уже управился с семнадцатой лункой. И теперь с опаской готовился к восемнадцатой.

Если между седьмой и восьмой лунками мяч неизбежно попадает в воду, то, когда метишь в восемнадцатую, он с той же неизбежностью попадает в заброшенный песчаный карьер, который тянется вдоль линии удара. Расстояние между семнадцатой и восемнадцатой лунками — метров пятьсот, его полагается преодолеть за пять ударов. Но если мяч угодит в песчаный карьер, ты можешь вообще оказаться за пределами трассы.

С первыми двумя ударами я справился отлично. Но на полпути между двумя лунками, на травянистом спуске к карьеру, при третьем ударе мяч отклонился от курса. Конечно, я бы мог оставить его на дне карьера. Но я тщеславен, и мне бы не хотелось, чтобы другие игроки, которые временами тоже забрасывают мяч в карьер, спустившись туда, обнаружили бы там дюжину мячей с меткой «М. Б.».

Положив сумку на землю, я взял в руки клюшку и стал спускаться вниз в песчаный карьер.

Мяч упал довольно удачно — я увидел его сразу. Он скатился всего метра на два вниз по склону. «Удобная позиция, чтобы поупражняться в ударе из бункера», — подумал я.

Я взмахнул клюшкой и, пытаясь не забыть о правом локте, ударил по мячу.

Ш-ш-ш — прошелестело в песке. Промазал. Я ударил вторично.

Ш-ш-ш, вжик! — послышалось на сей раз, и мяч вылетел из карьера.

Но звук, который я услышал, был вызван не ударом клюшки о мяч. Он был резче и жестче. Я разрыл клюшкой песок.

Стальная клюшка ударилась о перстень с печаткой, который носил Свен, — перстень, который для меня всегда был как бельмо в глазу.

Но тут был не только перстень.

Перстень сидел на пальце Свена, на руке Свена, торчавшей из песка возле восемнадцатой лунки на богстадской трассе для игры в гольф.

2

Я оцепенел, не в силах поверить в реальность происходящего.

От росистой, влажной травы над карьером поднимался туман. Солнце уже припекало, на огромном небесном куполе синева стала понемногу вытеснять опаловые тона. Пролетела стайка дроздов. «Небось склевали за лето всю вишню», — почему-то подумал я.

Я не понимал, что мне следует делать. В первые минуты мое потрясенное сознание заволокло какой-то дымкой, ощущения притупились, мне казалось, что я сплю.

Но потом странный сумрак рассеялся, и я понял, что это не сон.

На мгновение мелькнула сумасшедшая мысль о пятнадцати мальчишках из 5-го «английского». О пятнадцати мальчишках, которые совершенно справедливо считали, что к девочкам я питаю большую слабость, чем к ним.

Пятнадцать славных, озорных, дерзких и застенчивых мальчишек, которые имели самое сумбурное представление о том, какого типа мужчинами им хочется стать, и поэтому подражали всем типам зараз. Может ли быть, что это сделали они? Что это просто какой-то фантастический розыгрыш? Нет, даже мальчишки из 5-го «английского» знают, где проходит черта. А это далеко за чертой…

Вокруг не было ни души.

Песчаный карьер был пуст — заброшен и пуст. Я стоял, зарывшись ногами в песок, как стоял в ту самую минуту, когда ударил по мячу. Правая рука сжимала клюшку. Я огляделся.

По песчаному склону к тому месту, где лежал Свен, тянулся след как бы небольшого обвала. Мои собственные следы шли по кривой к тому месту, где я стоял. А там, где прошло подобие обвала, в самом низу по песку тянулись какие-то полосы. Но оттуда, где я стоял, следы поднимались и вверх по склону.

Я нагнулся и стал щупать пульс Свена — пульса не было.

Наверно, это было глупо, но я взял горсть песка и осторожно засыпал мертвую руку. Словно чтобы не видеть, как рука Свена, мертвая и окоченевшая, торчит из песка. Положив клюшку на землю, я стал подниматься наверх, стараясь ступать в свои же собственные следы.

«А сумка Свена с клюшками? — вспомнил я вдруг. — Где она?» Но я не в силах был думать сейчас об этом — полиция разберется.

И я зашагал к зданию клуба. Трасса уже не была моим мирным Эльдорадо, моим Эдемом, где можно предаваться медитации, наслаждаясь покоем в золотистом утреннем свете под опаловым небом. Вокруг меня под синим безоблачным небом расстилались обыкновенные зеленые поля, а дорога вела всего лишь к зданию клуба и к телефонной кабине. Мне нужен был номер 42-06-16. Номер уголовной полиции Осло. Этот номер время от времени сообщали в вечерних новостях. Я помнил его наизусть.

И я позвонил в полицию.

У телефонной кабины в раздевалке сидел одинокий тренер. Я сказал ему, что произошел несчастный случай, и попросил, чтобы он задержал игроков, которые скоро начнут приходить, и убедил их вернуться в город. На стоянке уже было несколько машин.

— Человек десять-двенадцать недавно начали игру, — объяснил тренер.

— Пусть продолжают, — сказал я. Они еще не скоро окажутся у восемнадцатой лунки. Если они играют обычный раунд, это займет у них не менее двух с половиной часов. К тому времени полиция давно будет на месте.

— Я жду у карьера между семнадцатой и восемнадцатой лунками, — сказал я тренеру. — Когда приедут полицейские, пришлите их ко мне.

Тренер ни о чем меня не спросил. Он принадлежал к той редкой и достойной категории людей, которые готовы выполнить поручение, не задавая лишних вопросов. Поэтому я был уверен, что он сумеет не допустить на трассу игроков, которые еще приедут.

Я остановился на краю карьера и стал ждать полицию.

Они прибыли на двух машинах, по счастью, без сирен. Не знаю, как они ехали по городу, но здесь они совершенно бесшумно, хотя и очень быстро, подкатили к стоянке метрах в двухстах от того места, где я стоял. В мгновение ока семеро мужчин в сером выскочили из машин. Тренер указал им в мою сторону, и они зашагали к карьеру.

Тут я узнал в одном из них Карла Юргена Халла. Стало быть, он дежурил в полиции, когда я позвонил. Он был все так же худ и ходил все той же чуть скользящей походкой, как много лет назад, когда мы готовились к предварительному экзамену[2] в университете. Моя мать говорила, что у Карла Юргена не глаза, а рентгеновские лучи.

— Там судовладелец Свен Холм-Свенсен, — сказал я. — Он лежит внизу засыпанный песком. Он мертв.

Полицейские обернулись и посмотрели вниз, в неглубокий песчаный карьер.

— Следы, которые ведут вон к той клюшке, — мои, — продолжал я. — Клюшка тоже моя. Я хотел ударить по мячу… и ударил… по его руке.

— Почему, черт возьми, вы его не выкопали? — спросил один из приехавших. В руке у него была небольшая черная сумка. «Врач», — подумал я.

— Проверьте, может, он жив, — распорядился Карл Юрген.

Врач спустился в карьер. Он прошел там, где раньше прошел я, ступая рядом с моими следами, отодвинул клюшку, и я опять увидел руку Свена, торчащую из песка. Врач пощупал пульс.

— Он мертв. Rigor mortis[3] наступило много часов назад.

— Перекройте спортивную трассу, — приказал Карл Юрген одному из полицейских. — И позвоните, чтобы прислали еще людей.

И мощный аппарат заработал.

Первым за дело взялся фотограф. Вспышка мигала без остановки. Фотограф стоял на холме и фотографировал карьер сверху, потом спустился вниз и делал снимки внизу. За ним в карьер спустился полицейский. Этот подобрал мою клюшку.

Полицейский был в перчатках. «Отпечатки», — подумал я. И тут меня в первый раз пронзила мысль, что я могу оказаться подозреваемым номер один.

На стоянку заворачивали все новые машины. Впечатление было такое, будто все вокруг кишит людьми в сером.

Потом Свена откопали из песка. И снова замигала вспышка. Мне казалось, что процедура тянется уже много часов подряд. Если бы не люди в сером, я бы отвернулся, чтобы не видеть. Но с другой стороны, мне хотелось узнать, каким образом убили Свена. Свен был моим другом, и кто-то вот так беспощадно расправился с ним.

Свена застрелили. Застрелили с очень близкого расстояния.

Потом тело унесли. Унесли на носилках, накрыв одеялом. Тело Свена, который накануне вечером сказал мне, что не хочет, чтобы ему на гроб приносили цветы. Я содрогнулся.

И мало-помалу я вышел из ступора. Меня захлестнула боль, но к ней примешивались ярость и ненависть к убийце Свена. Карл Юрген Халл должен найти убийцу, а если не найдет он, найду я сам.

— Расскажи все, что знаешь, Мартин, — сказал Карл Юрген.

Я вздрогнул. До этого я был зрителем — теперь меня вызвали на сцену и предложили стать действующим лицом.

— Не так-то уж много я знаю. Вчера вечером в половине восьмого Свен позвонил мне и предложил сыграть с ним в гольф. Мы сыграли. Расстались ровно в десять. Он сказал, что хочет еще разок пройти последние лунки…

— Зачем?

— Что-то его угнетало.

— Он не сказал тебе что?

— Нет.

Халл переменил тему:

— Почему ты не выкопал Свена, увидев его руку?

Мне это не приходило в голову. Но теперь, когда Карл Юрген задал свой вопрос, мне стало совершенно ясно, что, пожалуй, и впрямь было самым естественным откопать Свена. Однако я этого не сделал.

— Ты прав, — согласился я. — Но я почему-то сразу решил, что Свен мертв, и уже давно — со вчерашнего вечера…

— Как ты узнал, что это Свен?

— По кольцу — вчера вечером я видел его каждый раз, когда Свен бил по мячу.

— Ты не откопал Свена, считая, что он погиб еще вчера. Почему ты так решил?

Я задумался. Я пытался все вспомнить и разобраться в вихре мыслей, которые пронеслись в моем мозгу, когда я обнаружил Свена, в мыслях, которые я еще толком не успел осознать. Я посмотрел на Карла Юргена. А и вправду, подумал я, глаза у него как рентгеновские лучи.

— Свен нервничал. Его что-то угнетало, он вообще был сам не свой. Мне не хотелось оставлять его на трассе, но он попросил позднее прислать за ним такси. Я так и сделал — вернувшись домой, заказал по телефону такси.

— По-твоему, это объясняет, почему ты не откопал его, или, вернее, откуда ты мог знать, когда ты его обнаружил, что он мертв?

— Нет, — признал я. — Это говорит только о том, что я совершенно автоматически исходил из того, что он мертв, и, как я сказал, мертв уже давно, поэтому я поспешил вызвать полицию и ничего не трогал. Наверно, лучше, что я не шарил вокруг?

— Да. Но все же я не понимаю, почему ты был так уверен, что он мертв?

Что ж, я и сам этого не понимал. Но множество разных мелочей, ощущений чего-то, что витало в воздухе. Потом этот трамвайный билет и похороны консула Халворсена, Карен, которую, по мнению Свена, надо было защитить, и Лиза. Лиза, которая помолвлена со Свеном. Была помолвлена со Свеном.

Я вовсе не хотел скрывать что-либо от Карла Юргена. Мы были знакомы со студенческих лет. Мы никогда не были близкими друзьями, но я хорошо его знал. И Свен тоже его знал. Нет, я вовсе не собирался ничего от него скрывать — просто мне казалось, что объяснить Карлу Юргену, дать ему ощутить то напряжение, ту нервозность, которые исходили от Свена и которые отложились в моем сознании, невозможно.

— Стало быть, ты последний, кто видел его живым.

— Да, — подтвердил я. — Я и убийца.

Карл Юрген ничего не ответил.

— Не думаешь же ты?…

Он по-прежнему не отвечал — просто смотрел на меня светлыми, похожими на рентгеновские лучи глазами.

— Свен жил, как и раньше, один? Или он женился?

— Нет, — сказал я. — Он был помолвлен. Я отвез его невесту в город, она рассказала мне, что выходит замуж за Свена. Ей тоже не понравилось, что он остался один на трассе, мы говорили об этом по пути в город.

— Как ее зовут?

— Лиза. Лиза Линд.

— Где она живет?

— Не знаю.

— Ты же только что сказал, что отвез ее домой.

— Не совсем. Она решила взять такси на стоянке на Хегдехеугсвайен.

— Стало быть, ты не знаешь, где она живет?

— Нет.

— И до вчерашнего вечера ты не знал об этой помолвке?

— Нет.

Карл Юрген постоял, глядя на меня.

Так вот, значит, как бывает, когда встречаешься лицом к лицу с Законом, когда Закону известно, что ты был последним, кто видел убитого.

— Я еду в контору пароходства, чтобы поговорить с Эриком. Можешь поехать со мной.

Группа людей в сером осталась на месте. А мы сели в мою машину. Закон и я. Закон, вместе с которым я когда-то готовился к предварительному экзамену в университете и провел за минувшие годы много славных вечеров. Прежде я не испытывал к нему особого почтения. А теперь начал питать. «Я отдам тебе трамвайный билет, — думал я, — но сначала займусь им сам. Я отдам его тебе, и ты запустишь в действие весь сложнейший механизм, который находится в твоем распоряжении. Ты будешь исследовать его со всех сторон с помощью лабораторий и множества людей в сером. Но сначала его исследую я, потому что у меня перед всеми вами большое преимущество: я знал Свена. Знал человека, который прятался за показными атрибутами богатого судовладельца, знал человека, который скрывал свои комплексы за всякой мишурой. Мужчину, который унаследовал от деда-шкипера так много здравого смысла, что нашел Лизу. А где, кстати говоря, он ее нашел?»

Я оторопел, когда узнал где.

Он нашел ее в своей собственной конторе в массивном новом здании на Клингенберггате. Она сидела в приемной пароходства в серой юбке и белой отутюженной блузке и выглядела как образцовый секретарь.

Она была бледна, морщинка над переносицей обозначилась резче, чем накануне.

— Судовладелец Свен Холм-Свенсен еще не пришел, — сказала она. Почему, черт возьми, она поторопилась это сказать?

— Я инспектор Халл из уголовной полиции Осло, — представился Карл Юрген. — Я хотел бы поговорить с судовладельцем Эриком Холм-Свенсеном. И с вами.

Она не ответила.

— Лиза, — начал я, — я рассказал инспектору Халлу, что ты была помолвлена со Свеном.

— Была?… — переспросила она.

— Он умер, — сказал Карл Юрген.

Она не промолвила ни слова. Поникла головой и закрыла лицо руками, опершись локтями на письменный стол. Немного погодя она подняла голову и стала растирать себе кулаками щеки, словно пытаясь втереть в них жизнь. Мы с Карлом Юргеном не двигались и молчали.

— Отчего… отчего он умер?

— Фрекен Линд, я попрошу вас пройти со мной к Эрику Холм-Свенсену, там я вам все расскажу. В какую дверь?

— Вот в эту, — указала она и, подойдя к двери впереди нас, постучала.

Эрик сидел за письменным столом и разговаривал по одному из телефонов.

Увидев нас, он улыбнулся и свободной рукой указал на стулья и диван, стоявшие вдоль длинной стены. А сам продолжал телефонный разговор. Мы сели.

Эрик был двумя годами старше Свена, но очень похож на брата. Такая же крупная светловолосая голова, сутуловатые плечи, грубоватое лицо. И добрые, умные глаза. Судя по всему, он говорил с Нью-Йорком, но время от времени он поглядывал на нас троих, неподвижно сидевших на диване и стульях, видимо, недоумевая, что привело нас к нему.

Если бы не письменный стол, можно было бы вообразить, что кабинет Эрика обставлен специально напоказ. Он был похож на кабинет Свена, только здесь на стенах висели работы Кая Фьелля[4].

Мне казалось, что на меня со всех сторон смотрят лики Мадонн — было отчего занервничать, если бы я не нервничал уже до прихода сюда. Эрик положил трубку.

— Привет, — сказал он. — Закон является с утра пораньше.

Он встал и подошел, чтобы пожать нам руку.

— Здравствуй, Карл Юрген! Сколько лет я тебя не видел! Вы что, вдвоем с Мартином ищете взломщика? Сидите-сидите.

В его приветливом улыбающемся лице не было ни малейшего признака неискренности. Конечно, он не верил, что мы с Карлом Юргеном ищем взломщика.

Но он не имел ни малейшего представления о том, что нас к нему привело. Тут он вдруг заметил выражение наших лиц.

— Что-нибудь случилось?

— Эрик… Мне очень жаль, но я должен сообщить тебе, что твой брат умер.

— Умер? — Эрик уставился на Карла Юргена. — Но вчера днем, когда он уходил из конторы, он был как огурчик. Почему он не сказал мне, что болен? Умер, говоришь ты?…

Казалось, это сообщение до него не доходит.

— Он умер, Эрик. Мартин нашел его утром на трассе для гольфа в Богстаде. Его… его застрелили, Лиза быстрым движением поднесла руку ко рту — казалось, она хочет подавить крик. Эта девушка умела владеть собой. Эрик побагровел.

— Где он?

— Наши люди сделают все необходимое, — сказал Карл Юрген. — Но теперь, хотя это может показаться жестоким, я должен сразу же задать тебе и фрекен Линд кое-какие вопросы.

Эрик прошел через огромный кабинет назад к столу с двумя телефонами. Он поднял трубку и соединился с коммутатором.

— Прошу меня не беспокоить. Пришлите в приемную фрекен Хансен — пусть она проследит, чтобы ко мне никого не впускали.

Потом он вернулся к нам. В огромном кабинете стояла мертвая тишина.

— Можно мне позвонить Карен? — спросил он. — У нас ведь больше никого нет. Мы одна маленькая семья…

— Да… И пусть приедет сейчас же.

— Но, пожалуйста… расскажи подробности до ее прихода.

Меня поразило, что Эрик не проявил такой же деликатности по отношению к Лизе, хотя Свена любила она, любила настолько, что собиралась выйти за него замуж.

Сообщать подробности Карл Юрген не стал. Он просто описал в нескольких словах кошмарную картину, которую мне пришлось наблюдать на склоне песчаного карьера в Богстаде.

— Вопрос, который я должен тебе задать, вероятно, прозвучит банально, и все же… Были у Свена враги? — спросил он, помолчав.

— Враги?… — повторил Эрик. В это слово он вложил неосознанное презрение. — Морские перевозки — бизнес честный, врагов у нас нет. У нас есть конкуренты, но это входит в правила игры, и нам это нравится. Но мы не содержим ипподромов, театров и не занимаемся антрепренерством.

— А личные враги?

— Ну конечно, нас многие не любят, — сказал Эрик. — Мы зарабатываем кучу денег, а в этой стране к богатым людям относятся плохо. Кроме тех случаев, когда надо оказать помощь дамам-благотворительницам… К тому же на судовладельцев, может быть, за редким исключением смотрят как на богатых пролетариев.

Такой вот парадокс…

Несмотря ни на что, Эрик не потерял способности трезво оценивать мир. Он стал нравиться мне еще больше, чем прежде.

— Фрекен Линд?…

— Нет, — сказала Лиза. — Я тоже не верю, чтобы у него были, как вы их называете, враги. Он такой-то есть он был такой… такой удивительно добрый…

Она тихонько заплакала.

— Мартин?…

— Он мог кого-то раздражать, — признал я. — По тем самым причинам, о которых только что упомянул его брат. Но он был не из тех, кто способен вызвать к себе ненависть.

И все же кто-то его убил?

Мы молчали.

— Кому-нибудь выгодна смерть Свена? — спросил Карл Юрген.

— Мне, — сказала Лиза. Сказала жестко, с нажимом, с каким-то странным, упрямым выражением.

— Карл Юрген, могу я позвонить одному из наших адвокатов? — спросил Эрик.

— Конечно. Кто они?

— Хельмер, Хельмер, Хельмер и Банг.

— Довольно будет одного. Пусть приедет сейчас же.

Мы молча прождали десять минут.

Адвоката, который явился на вызов, звали Банг.

Карл Юрген объяснил ему, кто мы и почему сидим в этом кабинете. На лице адвоката не выразилось никаких чувств.

— Можно ли считать, что кому-то выгодна смерть судовладельца Свена Холм-Свенсена?

— И да и нет, — ответил адвокат Банг.

— Объясните, пожалуйста, почему да и почему нет.

— С точки зрения человеческой, я, конечно, отвечу «нет». Судовладелец Свен Холм-Свенсен был достойный человек, благородный и добрый.

Я зауважал адвоката Банга. Сквозь внешнюю показуху он сумел разглядеть Свена.

— С точки зрения материальной, мне придется ответить «да». У него было большое личное состояние.

— Кто ему наследует?

Адвокат Банг кашлянул.

— Братья Холм-Свенсен ранее составили завещания, по которым тому из братьев, который умрет первым, наследует брат, его переживший. Когда два года назад Эрик Холм-Свенсен женился, он завещал свое состояние и принадлежащую ему часть пароходства своей жене. Обручившись, Свен Холм-Свенсен завещал свою долю фрекен Лизе Линд.

Мы все вчетвером посмотрели на Лизу. Она побледнела еще больше. При этом от слез щеки у нее пошли красными пятнами. Но лицо хранило прежнее упрямое выражение.

— Когда Свен Холм-Свенсен изменил свое завещание в пользу фрекен Линд?

— Три месяца назад.

— Фрекен Линд, когда вы познакомились с судовладельцем Свеном Холм-Свенсеном?

— Пол… полгода назад.

— Где вы с ним познакомились?

— Здесь, в конторе.

— И потом вы обручились. Как долго к тому времени вы проработали здесь?

— Два месяца.

— Вы знали о завещании?

— Да.

Мне не нравилась моя роль. И роль инспектора

Карла Юргена Халла тоже. С его подачи все это становилось похожим на роман с продолжением, из тех, что печатаются в дамских журналах, — красотка-секретарша и ее босс. Не считая, конечно, убийства. В романе парочка счастливо жила бы до самой смерти. До естественной смерти.

Карл Юрген переменил тему.

— Когда вы видели его в последний раз, фрекен Линд?

— Я… вчера вечером на трассе для гольфа. Я уехала домой с доцентом Бакке. А Свен захотел остаться.

— И с тех пор вы его не видели. И однако, когда мы вошли в контору, вы сразу сказали, прежде чем я успел вас о чем-нибудь спросить, что судовладелец Свен Холм-Свенсен еще не пришел. Почему вы решили, что нам нужно поговорить именно с ним?

— Сама не знаю… Я сидела и думала о нем… Я о нем беспокоилась.

— Почему?

— Не знаю. Я звонила ему рано утром, в самом начале девятого, он не ответил. Его экономка сказала, что он дома не ночевал. Естественно, я стала беспокоиться.

В дверь постучали — фрекен Хансен заглянула в комнату.

— Пришла фру Холм-Свенсен.

Я почти забыл о ней.

— Попросите ее сюда.

Она вошла, улыбаясь, и сердце мое привычно екнуло. В короткой хлопчатобумажной клетчатой юбочке и туфлях на низком каблуке она выглядела до смешного юной. Белокурая прядь, как всегда, спадала на один глаз. Мы встали.

— Это полицейский инспектор Халл, — сказал Эрик. — С адвокатом Бангом ты, кажется, знакома?

Она кивнула нам всем. Но выражение наших лиц было, конечно, не совсем обычным, и ее улыбка погасла.

— Что-нибудь… что-нибудь случилось?

Эрик рассказал ей все. Я не решался на нее взглянуть. Я рассматривал лица Мадонн Кая Фьелля. В кабинете все стихло. Когда я обернулся к остальным, Карен уткнулась лицом в пиджак Эрика.

Она беззвучно плакала, а Эрик неловко поглаживал ее по голове. Это было ужасно. В это жаркое августовское утро ужасным было все.

— Фру Холм-Свенсен, — сказал Карл Юрген, — присядьте, пожалуйста.

Карен села на диван рядом с Лизой. Эрик протянул ей носовой платок. Она высморкалась. Мы тоже снова сели.

— Я вынужден спросить вас обоих: где вы были вчера вечером и когда вы последний раз видели покойного? — сказал Карл Юрген.

«Покойного». Когда он употребил это сухое, банальное слово, до меня впервые по-настоящему дошло, что Свена больше нет. Нет и никогда не будет. Он «покойный».

— Не думаешь же ты… — начал Эрик и осекся. Потом, помолчав, сказал: — Я видел Свена вчера днем, когда он ушел из конторы. Было около пяти. А я сам… вчера вечером… вчера я весь вечер был дома.

Он лгал. Это было совершенно очевидно. Но раз это было очевидно для меня, то не менее очевидно это было для Карла Юргена.

— А вы, фру Холм-Свенсен?

— Я уже дня два не видела моего деверя.

— Вы ведь живете рядом, на Мадсерюд-Алле?

— Да, но мне случалось не видеть его по нескольку дней. Что же я делала вчера вечером?… Да ничего особенного, сидела дома и читала и очень рано легла.

— Может кто-нибудь из ваших домашних подтвердить, что вы оба были дома?

— Нет, — сказала Карен, слегка растерявшись. — Как ни странно, подтвердить некому. Наша кухарка уехала на лето в отпуск, а горничная была выходная. Но это правда — я в самом деле была дома.

И она посмотрела в лицо Карлу Юргену своими честными серыми глазами.

— Хорошо, это рутинный вопрос, я обязан задавать его в подобных случаях. И я должен просить вас поехать со мной в управление полиции, где каждый даст показания и подпишет их. Я уже объяснил, таков порядок. Могу я от вас позвонить?

Он позвонил в управление, чтобы прислали машину.

— Мы можем поехать все вместе.

— От меня ничего больше не требуется? — спросил адвокат Банг.

— В данную минуту нет. Если потребуется, я вам позвоню.

Мы все вместе вышли из кабинета Эрика в приемную, где сидела фрекен Хансен, проводившая нас любопытным взглядом.

Когда мы спустились в большой холл, ощущение полной изоляции исчезло. Сюда доносился стук пишущих машинок, кто-то громко кричал по междугородному телефону. В открытую дверь я увидел факс, из которого выползали белые бумажные ленты.

«Пароходство "Холм" может доставить пшеницу с острова Св. Лаврентия в Англию. Фрахт 45 шиллингов. Ждем срочного ответа…»

Процедура, как выразился Карл Юрген, была рутинная. Каждый из нас по очереди должен был войти в кабинет, дать показания и подписать их. Мне казалось, я пробыл в кабинете целую вечность. Больше всего Карла Юргена интересовало, что Свен сказал насчет опасности, которая грозит Карен. Какого рода эта опасность, он, так же как и я, естественно, уяснить не мог. О чем он спрашивал Карен, я не знаю.

После этого меня отпустили. Я рассказал Карлу Юргену все: у меня с самого начала не было ни малейшего намерения что-нибудь утаивать от полиции. Кроме желтого трамвайного билета. Его полиция получит позже. Сначала я должен сам съездить в главную трамвайную диспетчерскую города Осло.

Человек, сидевший за барьером главной диспетчерской, был очень приветлив.

— Речь идет о пари, — сказал я. Эта магическая фраза действует как заклинание «Сезам, откройся» на всякую азартную душу. — Я нашел вот этот билет, и мы с приятелем поспорили, можно ли установить место и время его продажи. Я утверждаю, что можно, приятель же говорит, что установить можно только маршрут.

Диспетчер был воплощением доброжелательности.

— Вы можете подождать полчаса? — спросил он.

— Полчаса? — переспросил я с нескрываемым восхищением. — Тогда я подожду на улице, выкурю сигарету.

Когда я вернулся, диспетчер уже все выяснил.

— Билет продан 8 августа, вечером, в начале десятого, — сказал он. — После того как трамвай отошел от остановки в Энербаккене.

Поблагодарив диспетчера, я прямиком вернулся на Виктория-Террасе и, поднявшись в кабинет Карла Юргена Халла, отдал ему билет.

— Я забыл о нем, — сказал я. — Не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение, но он выпал из кармана у Свена, когда мы вчера вечером играли в гольф.

— А почему ты принес его сейчас?

— Я ведь сказал, я о нем забыл. — Надеюсь, выражение лица у меня было правдивое.

— Почему ты решил, что он может иметь какое-то значение? И почему ты его поднял?

— Имеет ли он значение, ты определишь сам, — сказал я. — Я слышал, что бывают «немые» свидетели, может, это один из них. А поднял я его потому, что каждому игроку в гольф раз и навсегда привито сознание: спортивная трасса должна содержаться в полном порядке, и на ней не должно быть никакого мусора.

Карл Юрген взглянул на меня глазами, похожими на лучи рентгена.

Чему-то он поверил, чему-то нет. Так ведь и в самом деле не все, что я говорил, было правдой.

С этим я ушел и начал искать убийцу.

3

Теперь, вспоминая первые дни, прошедшие после того, как я обнаружил Свена в песчаном карьере в Богстаде, я понимаю, что прожил их как во сне.

Город был по-летнему тихим, сонным, солнечным и жарким — шла последняя неделя школьных каникул. Хотя бы в этом отношении мне повезло: еще четыре дня я был свободен от занятий.

Теперь, когда я вспоминаю эти мои поиски, мне кажется, что большую часть времени я просидел на скамейках в разных кварталах Осло. Я не хотел приближаться к району Энербаккена, пока не решу, зачем я туда поеду. Если я буду целыми днями рыскать там по улицам, я могу вызвать подозрения.

Но дома мне тоже не сиделось. Я слонялся по городу или, как я уже сказал, сидел где-нибудь на скамейке. Мысленно я горячо благодарил главного садовника столицы.

Я и не знал, какое множество скамеек понаставил он по городу для удобства его обитателей.

Пару раз я звонил Карлу Юргену. Ничего нового. Но он проделал основательную работу. В частности, тем членам гольф-клуба, которые вечером во вторник 12 августа побывали на трассе, пришлось предъявить полиции свою спортивную обувь. И дать подробный отчет о том, как прошел их раунд. Когда я сидел на городских скамейках, отвлечься от горестных раздумий мне удавалось, только рисуя себе сценки возможного столкновения игроков в гольф с Законом. Кое-кто из этих игроков отличался весьма вспыльчивым нравом. Мне чудилось, я слышу стандартный вопрос. И в ответ: «Не думаете же вы, что я…»

О нет! Карл Юрген с его похожими на рентгеновские лучи глазами ничего такого не думал. Он просто исполнял свой долг и делал это со всей основательностью.

А я сидел и размышлял на очередной скамейке.

Меня обычно окружала небольшая зеленая зона — сквер или парк, где матери гуляли с детскими колясочками, сидели старые дамы, из песочницы доносились шум и гомон. Я ничего этого не замечал. Я привык к гулу в большом школьном дворе.

Перед моими глазами все время стоял желтый трамвайный билет.

Конечно, Свен мог найти билет на трассе для гольфа и подобрать его из вошедшей в плоть и кровь каждого игрока приверженности к порядку.

Но я в это не верил. Я был совершенно убежден, что в пятницу 8 августа в начале десятого Свен купил билет в Энербаккене.

Были ли у меня основания для такой уверенности? Были, и очень веские. Ведь кто-то же убил Свена. А трамвайный билет был в известном смысле так же несовместим с образом Свена, как и то, что его убили. Вот почему моя лишенная фантазии голова упорно связывала два эти факта.

Конечно, я мог бы спросить Карен и Эрика. Я мог бы спросить Лизу. Спросить, живет ли кто-нибудь из знакомых Свена в районе Энербаккена или известно ли им, что Свен ездил в этот район. Но спрашивать я не решался. Мне казалось, что столь важную улику нельзя подвергать риску необдуманных рассказов. Желтый трамвайный билет был ключиком — где-то существовала дверь, которую им можно было открыть, а за этой дверью я рассчитывал найти человека, который расскажет мне, почему Свена убили.

Выйдя от Карла Юргена, я в среду и весь четверг до позднего вечера просидел на городских скамейках. Я так и не пришел ни к какому выводу — мысли мои вращались по кругу. Впечатлений было слишком много, и они были слишком непривычны и слишком горестны.

Они лишали меня возможности рассуждать логически.

Утром в пятницу небо нахмурилось и затянулось облаками. Я отправился в парк Фрогнер и уселся на одну из бесчисленных скамеек, установленных здесь главным городским садовником. И начал размышлять сначала.

Билет продан на остановке в Энербаккене, на маршруте по направлению от центра.

Но Свен ведь не мог сразу оказаться в Энербаккене, он должен был туда приехать; вероятно, он приехал на своей вишневой машине. Потом вышел из машины и по той или иной причине сел на трамвай, ведущий от Энербаккена дальше в сторону от центра. Или же он проехал чуть дальше Энербаккена, поставил машину и, побывав там, где ему было нужно, вернулся в Энербаккен, здесь сел на трамвай и поехал за своей машиной.

Но почему Свен сел на трамвай? Почему, почему? Причина могла быть одна: он не хотел, чтобы тот, кто следит за ним, знал, что у него есть машина.

Но всем известно, что у судовладельца Свена Холм-Свенсена не одна, а по крайней мере две машины.

Эта мысль вдруг навела меня на след. Нет, о том, что у Свена две машины, известно не всем. О двух машинах знали только те, кто был знаком со Свеном или знал, кто он. Для всех остальных Свен был незнакомец — сутуловатый, широкоплечий незнакомец.

Мужчина в ковбойке и в старых серых брюках. Тех самых брюках, в карман которых он сунул трамвайный билет.

Я сел в свою машину и поехал через весь город в сторону Энербаккена, все время держась трамвайного маршрута. Рельсы шли круто вверх к остановке в Энербаккене. Но я проехал мимо — мимо потому, что билет указывал направление от центра. Я пытался представить себе, что я Свен и хочу оставить свою вишневую машину в более или менее подходящем для этого месте. Проехав два квартала, я увидел слева тихую боковую улочку, свернул в нее и припарковался. Здесь стояло очень много машин — у маленькой улочки был именно такой мирный вид, о каком мечтает всякий водитель, желающий поставить свою машину. Но было здесь и кое-что другое. Большая ватага мальчишек, занятых игрой.

Я вышел из машины.

Мальчишкам было лет по десять-двенадцать. Отлично. Дети — моя специальность. Правда, эти маловаты, а впрочем, мальчишки остаются мальчишками в любом возрасте.

— Ребята, моя машина здесь будет в сохранности? — спросил я.

Они уставились на меня.

— Где придется машину оставлять нельзя: ее вмиг изуродуют. Но здесь, поскольку вы тут рядом, я надеюсь, с ней ничего не случится.

То что я воззвал к их благородным чувствам, немедля оказало свое действие.

— Ладно, не беспокойся, мы за ней приглядим. Здесь многие паркуются.

— А вы не видели здесь вишневого «ягуара»?

— Как же, видели! — хором ответили пять или шесть голосов.

Я не верил своим ушам. Слишком велика была удача.

— К-к-когда? — кажется, я начал заикаться.

— Первый раз в пятницу две недели назад. — Тот, что явно был вожаком, говорил коротко и четко. — А второй раз в прошлую пятницу. Оба раза он приезжал в восемь вечера. Шикарная машина. За ней мы тоже следили, чтобы ее не изукрасили. На этой улице можешь спокойно парковаться.

— А как это вы так точно все запомнили? И день, и час?

— А Вильям как раз по пятницам моется. И мать у него такая зануда насчет времени, ей всегда чтобы минута в минуту. По ней часы можно проверять. Вообще-то ему разрешают гулять до девяти, но в пятницу надо в восемь быть дома как штык. Чтобы мыться.

Все уставились на Вильяма. А он, бедняга, готов был сквозь землю провалиться оттого, что его уличили в такой неслыханной чистоплотности.

— Чистоплотность похвальное качество, — заметил я.

— Вообще-то да! — Предводитель подумал. — А этот «ягуар», его что, спер… угнали?

— Нет, на нем приезжал его владелец. У нас с ним тут… у нас тут неподалеку старая тетка живет. Он ведь по этой улице шел, правда?

— Вот по этой самой. — И они ткнули пальцами.

Значит, как я и думал с самого начала, Свен побывал в Энербаккене. А вовсе не нашел и не подобрал трамвайный билет на трассе для гольфа.

И он не просто побывал здесь — я узнал, что он приезжал сюда дважды, узнал даже, в котором часу.

Я шел и мысленно благодарил мать Вильяма за то, что она «такая зануда насчет времени».

До остановки трамвая в Энербаккене было всего два квартала. Стало быть, Свен сел в трамвай не для удобства. Он мог за пять минут пройти эти два квартала до того места, где оставил машину.

Он хотел быть анонимом. Аноним в ковбойке и серых брюках, и тот, кто следил за ним, увидел бы только, как он садится в трамвай.

Я встал на трамвайной остановке в Энербаккене. Под мышкой у меня была коричневая папка-портфель, с которой я обыкновенно хожу в школу. На человеке с коричневым портфелем под мышкой всегда лежит внушающая доверие печать трудяги. Правда, кто его знает, что лежит в портфеле. Как правило, это бутерброды с сыром. Но бывают и образцы товаров.

Именно то, что надо, когда собираешься, как я, обследовать все дома, выходящие окнами на остановку трамвая.

Вокруг остановки располагались шесть или семь многоквартирных домов с магазинами на нижних этажах. Унылые серовато-коричневые здания, построенные, вероятно, в годы между Первой и Второй мировой войной. Я начал с магазинов. Самые что ни на есть заурядные лавчонки. Некоторые я осмотрел снаружи, в некоторые заглянул.

Молоко и деликатесные продукты. Химчистка. Фрукты и табак. Готовое платье. Рыба и дичь Энербаккена.

Но Свен приезжал в район Энербаккена не для того, чтобы купить молоко или сигареты. В унылых магазинчиках не было ничего необычного.

Я занялся квартирами.

Я поднимался и спускался по лестницам — я ведь не знал, что я, собственно, ищу. Поэтому я должен был вникнуть во все. Я изучал списки жильцов внизу подъездов, а потом каждую табличку в отдельности на каждом этаже. Тут были сплошь маленькие квартиры, так что я провозился довольно долго. Я ведь не мог позвонить в дверь и спросить насчет Свена, спросить, знают ли его здесь и не видел ли его кто-нибудь. Это было слишком опасно. Поэтому я просто медленно поднимался по лестницам и самым тщательным образом изучал каждую табличку с фамилией, каждую карточку с надписью «Такому-то два звонка».

Практически я не встретил на лестницах ни души. В эти дневные часы люди были на работе.

В пять часов я вернулся домой. Если кто-нибудь заметил меня — что ж, я продавец какого-нибудь мелкого товара или агент по продаже книг, возвращающийся домой после рабочего дня. Мне осталось обойти только один дом.

И в субботу утром я его нашел.

Нашел в последнем из домов, окна которого выходили на остановку трамвая. Это было унылое здание из серого бетона с тремя подъездами. Но уже в первом, увидев на верхнем этаже последнюю табличку с фамилией, я понял, что нашел то, что ищу.

«П. М. Хорге. Советы и информация».

Скверная табличка. Скверная во всех отношениях.

Я постоял перед уродливой, но внушительной дверью, выкрашенной в коричневый цвет, обдумывая, как подступиться к делу. Ведь толком я ничего не знал.

И тут я вспомнил слова Сократа. Сократ утверждает, что, если только суметь правильно задать вопрос, ты неизбежно получишь нужный ответ. Естественно было предположить, что П. М. Хорге, который специализировался на «советах и информации», — человек весьма увертливый. А следовательно, Сократ, вероятно, применил бы к нему метод, именуемый «блефом».

В уродливой коричневой двери был глазок — тот, кто стоит с внутренней стороны двери, мог видеть того, кто звонит. Очевидно, в каких-то случаях это было необходимо. Я позвонил.

Почти целую минуту за дверью не слышалось ни звука. Потом раздался негромкий зуммер. Стало быть, у П. М. Хорге в квартире была электрическая кнопка, так что он мог открывать дверь не подходя к ней. Зачем ему это нужно? Ведь я был уверен, что он уже подходил к двери и рассмотрел мое лицо в глазок. Я толкнул дверь и вошел.

И, как только вошел, сразу понял, почему он открывал дверь нажатием кнопки. Поглядев на меня в глазок, он убедился, что меня не знает. Но, очевидно, моя внешность внушила ему доверие. И все же таким образом он получал дополнительную возможность рассмотреть меня получше, прежде чем я увижу его. В комнате было всего одно окно напротив двери, и он сидел спиной к окну. Комната была уродливой и безликой. Зеленый сейф, табурет, обтянутый коричневой кожей, несколько книжных полок, несколько стульев и большой письменный стол, в беспорядке заваленный бумагами.

За письменным столом сидел П. М. Хорге.

Общение с 5-м «английским» классом в школе Брискебю не прошло для меня бесследно. У меня выработалась привычка давать людям прозвища. Конечно, про себя. Но если я вижу незнакомого человека с какими-то характерными особенностями, в голове у меня, как правило, сразу возникает прозвище. «Уж», — подумал я. И уверен,5-й «английский» эту кличку бы одобрил.

Он был тощий, длинный, с непропорционально маленькой головой. Лицо его можно было бы даже счесть благообразным, если бы черты не были такими мелкими и на диво безликими. А глаза слишком широко расставлены и слишком велики. И желтые, как у козы.

Казалось, П. М. Хорге способен видеть то, что находится за углом.

На нем был темный костюм, и я подумал, что он похож на служащего похоронного бюро. Сравнение, конечно, несправедливое — у меня нет знакомых среди служащих похоронных бюро. Просто эта профессия вызывает у меня неприятные ассоциации.

— Прошу вас, — произнес он тонким и каким-то ноющим голосом. — Чем могу служить? Садитесь, прошу вас.

Я сел по другую сторону письменного стола, прямо напротив него. Несмотря на летнюю жару, окно было закрыто. Я не знал, с чего начать.

— Вы заняли стратегически правильную позицию, — заговорил я, стараясь придать моим словам шутливую интонацию. — Сидите спиной к свету. Вам меня видно хорошо, а мне трудно вас рассмотреть на фоне освещенного окна.

По его лицу не похоже было, чтобы он оценил шутку.

В его письменном столе было что-то странное. А может, странным был стул, на котором я сидел. А может, странным было и то, и другое. Высота стула и стола была такая, что мне казалось, будто я сижу на моей школьной кафедре. Но только здесь слева от меня на столе стояла большая настольная лампа под зеленым абажуром. Такой лампы в моем классе не было.

— Под абажур можно ввинтить яркую лампочку, — продолжал я, поддерживая тот же неудачный тон. — И, направив ее на посетителя, прочитать его тайные мысли.

Он стрельнул желтыми глазами в сторону лампы. Странный, беспокойный взгляд П. М. Хорге нравился мне все меньше и меньше.

— Чем могу служить? — повторил он.

— Меня зовут Мартин Бакке, — сказал я. — Доцент Мартин Бакке. Я пришел потому, что вас дважды навещал мой друг. Я пришел, чтобы узнать, о чем у вас шел разговор.

— Как фамилия вашего друга?

— Не знаю, каким именем он назвался, но наверняка не своим собственным.

В желтых глазах вспыхнуло облегчение.

— К сожалению, ничем не могу вам помочь. Вы сами, конечно, понимаете, в моей профессии первая и главная заповедь — сохранение тайны.

«Хорошо бы узнать, в чем именно состоит твоя профессия», — подумал я.

— И все же вы наверняка помните моего друга. Высокого роста, очень плотный, светловолосый. На нем были серые брюки и красная ковбойка.

П. М. Хорге никак не реагировал на мои слова. «Но я выкурю тебя из твоего логова», — подумал я.

И снова вспомнил о Сократе.

«Блефуй решительней!» — советовал Сократ.

— Вы, наверно, ведете дневник ваших встреч, — сказал я. — Если вы заглянете в него, вы увидите, что мой друг был у вас первого и восьмого числа текущего месяца, оба раза вечером, в начале девятого. Вы сами понимаете, я не мог бы знать о его посещениях, если бы мой друг не рассказал мне о них.

В желтых глазах не осталось и тени тревоги, но они внимательно следили за мной.

— Более того, он просил меня зайти к вам, если с ним что-нибудь случится…

— Сожалею, но не могу сообщить вам никаких сведений.

— Я тоже сожалею, но в таком случае отсюда я иду прямо в полицию, чтобы уведомить ее о том, что мой друг побывал у вас. Вы один из последних, кто видел его живым. Вечером во вторник его убили.

Удар попал в цель. Желтые глаза скосились, крылья носа побелели.

— Речь идет о судовладельце Свене Холм-Свенсене, — сказал я. — Вы наверняка читали сообщение в газетах.

— Мне он назвался другим именем… — сказал Уж.

— Он хотел побеседовать со мной об одном пустяковом деле. Не думаю, что я могу вам чем-то помочь. Как я уже сказал, соблюдение тайны — моя первая…

Я облокотился на стол, напоминавший мою учительскую кафедру. Уж осекся на полуслове. Глаза его опять скосились в сторону лампы. Лампы, которая мне мешала, потому что на моей кафедре в 5-м классе лампы не было. Я протянул руку, чтобы ее отодвинуть. Но не успел. Прежде чем я до нее дотронулся, П. М. Хорге с быстротой молнии схватил ее и переставил. Он был слишком уж проворен — подозрительно проворен. С самого начала он не отрывал глаз от лампы, но он забыл, что я привык наблюдать за тридцатью лицами сразу. Уследить за одним для меня не составляло труда.

Я вырвал тяжелую, массивную лампу у него из рук. Потом перевернул ее вверх ногами и заглянул под абажур.

Лампочки в ней не было — там, где ей полагалось быть, находился микрофон, вмонтированный аккуратно и незаметно. Славный старый городок Осло, вот до чего ты докатился! Вот какие подлые пауки обитают теперь на твоих мирных улицах!

Я вскочил с лампой в руках. Я был в такой ярости, что еще минута — выкинул бы негодяя в окно. Вот, кстати, почему окно закрыто, несмотря на летнюю жару: уличный шум был помехой при записи, записи голосов тех, кто попал в такую беду, что не видел иного выхода, кроме как прибегнуть к помощи П. М. Хорге, «Советы и информация».

В этой комнате сидел Свен. Свен, который сказал, что кто-то должен защитить Карен. Свен, которого застрелили и чье тело валялось в песчаном карьере в Богстаде. А когда он сидел здесь, из микрофона, вмонтированного в лампу под зеленым абажуром, звук его голоса передавался на магнитофонную ленту.

Где-то в этой маленькой грязной конторе я найду голос Свена.

— Мне нужна лента с записью голоса Свена Холм-Свенсена, — сказал я. — Она нужна мне сию же минуту. Иначе я иду прямо в полицию и заявляю о том, что у вас в лампу на письменном столе вмонтирован магнитофон…

— Это не запрещено, — пропищал он.

— Черт побери! Раз вы это утверждаете, наверно, так оно и есть. Но вряд ли вам охота связываться с Законом. Закону все это покажется странным, в особенности когда он сопоставит это с тем, что мой друг убит. Так что давайте кассету, да поживее.

П. М. Хорге повернулся, открыл сейф и стал шарить в нем. Потом извлек оттуда кассету.

— Возьмите, — сказал он.

— Нет, так не пойдет, — заявил я. — Где у вас магнитофон? Я хочу здесь и сейчас убедиться, что получил ту самую запись.

Плечи у него были сутулые, а глаза желтые, как янтарь. Он открыл шкаф за своей спиной. Там стоял магнитофон — на нем крутилась кассета и горел красный сигнальный огонек записи.

У меня был точно такой же магнитофон. Я выключил его, вынул кассету и поставил ту, которую он мне дал. Потом снова включил магнитофон, загорелся зеленый огонек воспроизведения.

— Добрый вечер. — Голос Свена. — Меня зовут… — Я выключил магнитофон.

— А запись его второго посещения?

— На другой стороне.

Я перевернул кассету.

И снова голос Свена. Это было ужасно. У меня руки чесались дать Ужу в морду. Но вместо этого я засунул кассету в свой коричневый портфель.

— Я приду еще, — сказал я. — Я сам решу, надо ли заявить о вас в полицию. По-моему, вы не годитесь для вашей профессии. Вас слишком легко испугать.

Он ничего не ответил. Он глядел на меня ненавидящим взглядом желтых глаз.

Я перешел на другую сторону улицы и с трамвайной остановки посмотрел на верхние окна. Точно. Занавески на окне слегка шевелились. Вот, значит, откуда он следит за своими уходящими клиентами. Отсюда он следил за уходящим Свеном.

Зажатый под мышкой портфель с кассетой казался мне неподъемным грузом. Меня знобило, мне было не по себе, словно несешь частицу умершего. Да ведь так оно, собственно, и было. Я нес голос умершего, голос Свена, моего друга.

Я прошел пешком два квартала до того места, где оставил машину. Садиться в трамвай, как Свен, я не стал.

Прежние мальчишки и среди них бедняга Вильям все так же играли на улице. Когда я тронулся с места, они дружелюбно помахали мне рукой.

Мне казалось, что я действовал очень ловко.

С помощью трамвайного билета я добрался до Ужа и выкурил его из его логова. Но я оказался дураком — я его недооценил.

Конечно, я должен был сообразить, что он задаст себе те же вопросы, над которыми три дня ломал голову я. Почему судовладелец Свен Холм-Свенсен пришел к нему, почему скрыл свое настоящее имя? И прежде всего и самое главное — почему его убили?

Уж наверняка захочет получить ответы на эти вопросы. Но я недооценил его не в этом отношении — я понимал, что он проявит любопытство. Я недооценил его в другом очень важном отношении.

Уж почуял крупную дичь. А на след его навел я. Я, считавший себя таким умным, ловким и смелым, что не сомневался: все мальчишки из 5-го «английского» стали бы мной восхищаться.

Свена я спасти уже не мог. Но не вмешайся в дело Уж, убийца, быть может, ограничился бы одним убийством. А теперь получилось так, что мне пришлось пережить тот же кошмар во второй раз. Во второй раз пришлось мне стоять над убитым. А под конец я и сам чудом остался в живых.

И все же в конце концов мы нашли то, что искали.

Нашли человека, охваченного одной всепоглощающей страстью. Человека, который ради своей страсти готов был лгать, обманывать, красть, убивать — словом, совершать все грехи, помянутые в десяти заповедях. Все грехи до единого. Вот почему этот преступник был так страшен, так противоестественен и так бесчеловечен.

4

Я поехал домой на Хавсфьордсгате, поставил машину в гараж, поднялся на лифте наверх и заперся в моей по-летнему опустевшей квартире. Достойная пожилая особа, которая приходит помогать мне по хозяйству, после долгого сопротивления согласилась уехать в отпуск. Она убеждена, что в ее отсутствие я умираю с голода.

Обычно этого не случается, но, если бы она могла подглядывать за мной в эти последние дни, ее опасения подтвердились бы. Я сидел на диете, состоявшей в основном из кофе и сигарет и время от времени из яичницы-глазуньи. Да еще по вечерам я выпивал пару стаканов крепкого виски — от бессонницы.

Положив свой коричневый портфель на письменный стол, я вышел на балкон и закурил сигарету.

Передо мной тянулись рельсы железной дороги, за ними набережная, а дальше открывался вид на корабли-рестораны «Конген» и «Дроннинген». Лодок на воде было немного — день был слишком жаркий, сонный и тихий. Пробило еще только двенадцать. Пожалуй, не мешало бы перекусить, я ведь утром забыл позавтракать.

Проходя через комнату в кухню, я увидел свой коричневый портфель.

Я зажег огонь на плите и заглянул в кладовку. Потом погасил конфорку и вернулся в комнату. И снова увидел коричневый портфель.

Выдвинув магнитофон из приемника, я включил его, чтобы он разогрелся. Потом закурил сигарету и выключил магнитофон. Потом растер в пепельнице сигарету, которую не выкурил и наполовину. Дело ясное: я нервничаю.

Если я и храбрился в конторе у П. М. Хорге, то теперь вся моя храбрость испарилась. Не гожусь я на роль детектива-любителя. У меня не хватало решимости извлечь из коричневого портфеля кассету и услышать голос Свена. Это было все равно что подглядывать в замочную скважину, подслушивать у дверей или читать чужие письма. Словом, невыносимо. И вообще, я не хотел заниматься этим в одиночестве.

Я позвонил Эрику.

— Эрик, это Мартин. Можешь заехать ко мне сегодня вечером? Мне надо с тобой поговорить.

— Карен привезти тоже?

— Нет-нет! Ни в коем случае! Когда ты можешь приехать?

— Сейчас у меня деловое свидание, но думаю, что к восьми смогу быть у тебя.

Я набрал номер Карла Юргена.

— Я, кажется, кое-что нашел, Карл Юрген, и просил Эрика приехать, он будет к восьми. Тебя такое время устраивает?

— Вполне. Приеду в восемь.

— Ничего веселого не обещаю, — сказал я удрученно. И вдруг мне пришла в голову мысль. — Карл Юрген, пожалуй, я позову и Кристиана.

— Ты думаешь, под крылышком старшего брата тебе будет уютнее?

— Не в том дело. Кристиан неплохо разбирается в людях. И к тому же дружил со Свеном с самого детства.

— Знаю. Ну что ж, давай зови Кристиана. Сто лет его не видел.

Я позвонил в уллеволскую больницу и попросил к телефону заведующего третьим терапевтическим отделением. Мягкий голос с серланнским акцентом ответил, что заведующий отделением сегодня выходной, но его наверняка можно застать дома. Однако я хорошо знал своего брата Кристиана и его привычки и был совершенно уверен, что дома я его в такой погожий летний день не застану.

Я закрыл балконную дверь и даже запер ее. Потом запер в ящик письменного стола школьный портфель.

Потом несколько раз подергал входную дверь, чтобы убедиться, что она надежно закрыта. И отправился на поиски Кристиана. Я знал, что найду его без труда.

Заведующий третьим терапевтическим отделением в плавках лежал на спине на склоне зеленого пригорка на пляже в Ингиерстранде и загорал. Рядом с ним сидела золотисто-коричневая красавица с длинными черными волосами и смотрела на него обожающим взглядом. Она была мне незнакома, но уследить за всеми обожательницами Кристиана вообще не так просто. По мнению нашей общей матери, ему давно пора жениться.

— Кристиан, — произнес я, кашлянув. Приоткрыв один глаз, он посмотрел на меня.

— Привет, Мартин, — сказал он. — Садись и поздоровайся с Эвой.

Я сел и поздоровался с Эвой.

— Мне очень жаль, что я мешаю тебе купаться в такой чудный день, — заговорил я. — Но я пришел спросить, сможешь ли ты быть у меня сегодня в восемь вечера?

— Сегодня не могу никак, — ответил Кристиан, снова закрыв оба глаза.

Я помолчал, подыскивая нужные слова. Красавица Эва с распущенными волосами надулась.

— Придет Эрик, — сказал я. — И Карл Юрген.

Кристиан открыл оба глаза. Я не знаю никого, в чьем взгляде ленивая нега может так быстро смениться пытливым вниманием.

— Буду в восемь, — сказал он.

— Спасибо, — ответил я и стал карабкаться вверх по склону к машине.

Я ни минуты не сомневался в том, что он сумеет отделаться от золотисто-коричневой Эвы. Как уже сказано выше, я хорошо знал своего брата Кристиана. Эва пойдет домой и будет терпеливо ждать, когда он соблаговолит позвонить ей в следующий раз.

Остаток дня я просидел на балконе, пытаясь читать. Но больше смотрел на море и на лодки.

К пяти часам с берега задул ветерок, на воде все ожило. Парусники один за другим отчаливали от берега, исчезая за Бюгде.

Я продолжал сидеть на балконе. Мне не хотелось возвращаться в комнату, где в запертом ящике письменного стола лежала кассета. Я ждал, пока пробьет восемь.

Первым пришел Кристиан. Прежде чем сесть, он позвонил в больницу и сообщил, где его искать.

Окна и балконная дверь были по-прежнему открыты, и в комнату донесся гудок товарного поезда, который переводили на другой путь в Скиллебекке. А вообще вечер был по-летнему тих, потому, что ребятишки еще не вернулись после каникул.

Отметив про себя отсутствие привычного ребячьего гомона, я подумал, что вечером или завтра утром школьники вернутся, потому что послезавтра у них начинаются занятия.

— Почему бы нам не устроиться на балконе? — спросил Кристиан. — Я люблю смотреть на лодки.

Пришлось сказать, что это невозможно. Я ведь знал, что мы будем сидеть в комнате, может быть, даже при закрытых окнах, чтобы никто, кроме нас, не услышал раздобытую мной кассету.

Кристиан немного удивился, но послушно сел на стул в комнате. А вскоре пришел Эрик.

Так мы и сидели втроем — мы, соседи и друзья с тех давних пор, когда отец Свена и Эрика купил усадьбу по соседству с Бакке, купил всю целиком, с мебелью и портретами предков, чтобы у Эрика и Свена был «подходящий фон». Свен с Эриком не много смыслили в «фоне». Достигнув совершеннолетия, они устроили в холле бар, а в саду — бассейн. Моя мать с аристократическим презрением заявила, что ноги ее не будет у соседей. И, однако, ходила к ним, когда Свен или Эрик ее приглашали.

И вот мы сидели втроем и думали об одном и том же — о том, что Свена с нами нет.

Я достал бутылки и стаканы — что еще я мог сделать? И тут пришел Карл Юрген. Он поздоровался, потом они с Кристианом перекинулись парой слов о былых временах, о студенческих годах, сокрушаясь, что в последнее время совсем не видятся.

— Каждый наливает себе сам, — объявил я, откупорив бутылки.

Кристиан и Карл Юрген налили себе немного джина в большой стакан, наполненный тоником.

— В городе сейчас нет врачей, — оправдывался Кристиан. — Меня в любую минуту могут вызвать к больному.

— А меня могут вызвать когда угодно и куда угодно, — объяснил Карл Юрген.

Эрик смешал коньяк с сельтерской, а я никак не мог решить, что буду пить.

— Ты нервничаешь, — констатировал Кристиан тоном врача, ставящего диагноз. — Выпей неразбавленного виски.

Я так и сделал.

И снова мы сидели, и ясно было, что все ждут, когда я заговорю. Кристиан и Карл Юрген демонстрировали при этом присущую медикам и юристам способность ждать спокойно и невозмутимо, — ждать, если понадобится, до бесконечности. Эрик исподлобья уставился на темно-красную жидкость в своем стакане, который он непрерывно вертел в руках.

— Помнишь трамвайный билет? — спросил я Карла Юргена. — Тот, что выпал из кармана у Свена?

— Помню, — ответил он, улыбнувшись. — Мы проверили его в главной трамвайной диспетчерской Осло. Его продали в Энербаккене вечером 8 августа. Установить это было нетрудно. Правда, человек, который дал нам справку, был слегка раздражен: он сказал, что за последние два часа уже второй человек является к нему с тем же самым билетом.

— Ты что-нибудь предпринял?

— Да, я послал человека в Энербаккен. Это на другом конце города. Наверно, Свен подобрал его просто из любви к порядку, привитой, как ты мне объяснил сам, каждому игроку в гольф.

— Ну а если Свен сам ехал на трамвае?

Карл Юрген пожал плечами.

— Согласись, Мартин, что, даже если мы установили время и место продажи билета, это еще не значит, что мы выясним, где побывал тот, кто этот билет купил.

— Почему же? — возразил я. — В данном случае это оказалось не так сложно. Я понял, что Свен хотел одного — чтобы подумали, будто он некий господин Икс, который уезжает на трамвае в сторону от центра. И я решил, что он придумал эту уловку потому, что предполагал: кто-то следит за ним из окна. А на трамвайную остановку в Энербаккене выходят окна всего пяти или шести жилых домов.

— И ты решил, что Свен ходил к кому-то, кто живет в одном из этих пяти-шести домов? И что у него были причины сохранять инкогнито?

— Да, он ходил к обитателю одного из этих домов, — сказал я. — Почему он хотел сохранить инкогнито, я пока еще не знаю. Но думаю, что мы это узнаем сейчас.

Я начинал немножко гордиться собой. Я не стал рассказывать о том, что три дня просидел на городских скамейках с моим коричневым портфелем. Я приступил прямо к сути.

— Свен ходил к человеку по имени П. М. Хорге, — продолжал я. — Он содержит контору, которую именует «Советы и информация».

— Но почему, черт возьми?… — начал Эрик. — Адвокаты нашей фирмы — высококвалифицированные юристы. Я видел, что он испуган и смущен.

— Не знаю, — сказал я. — Пока не знаю. Но этот тип — этот П. М. Хорге — записал свои разговоры со Свеном на пленку.

— Интересно, — сказал Карл Юрген. — Я знал, что в нашем городе есть несколько мелких негодяев такого рода, но о П. М. Хорге прежде не слыхал.

Он добавил еще тоника в свое безвкусное питье.

— А как ты обнаружил эту пленку?

Я рассказал о письменном столе, который напомнил мне кафедру в моем 5-м «английском» классе, о лампе под зеленым абажуром, которая мне мешала. Потом рассказал о том, как взгляд П. М. Хорге не отрывался от лампы, как я обнаружил микрофон, и вообще о том, с какой неописуемой храбростью я себя вел.

— И что же оказалось на кассете? — спросил Карл Юрген. — О чем говорит Свен?

Храбрость моя испарилась. Из меня точно выпустили воздух.

— Не знаю, — смиренно сказал я. — Я не решился прослушивать ее в одиночестве. Для этого я и просил вас прийти.

Я закрыл балконную дверь и окна, несмотря на теплый летний вечер. Я жил на самом верхнем этаже, соседи еще не вернулись после летнего отдыха, но все равно — я смертельно боялся, как бы кто- нибудь не подслушал голос Свена.

— Я думаю, нам с Кристианом… можно…

— Можно, — сказал Карл Юрген. — Давай включай.

Я включил магнитофон. Загорелась зеленая лампочка. Я отпер ящик письменного стола, вынул коричневый портфель, извлек из него полученную от Ужа кассету и поставил ее на магнитофон.

Кассета стала медленно вращаться. Сначала мы не услышали ни звука. Я понимал почему. Уж включил магнитофон, как только услышал звонок в дверь, потом тихонько подкрался к глазку, потом вернулся на свое место за письменным столом.

И верно. На магнитофоне послышались первые звуки. Сначала звук торопливых, крадущихся шагов, потом к столу придвинули стул — П. М. Хорге уселся на свое место.

— Войдите! — крикнул он.

Дверь открылась, и вошел Свен.

— Добрый вечер. Меня зовут… Меня зовут Ханс Олсен.

— Милости прошу, господин Олсен. Садитесь, пожалуйста.

Под Свеном скрипнул стул. На короткое время водворилась полная тишина. В старых серых брюках и красной ковбойке сидел Свен в конторе П. М. Хорге. На умном грубоватом лице под копной светлых волос были, вероятно, написаны смущение и нерешительность.

— Чем могу быть вам полезен, господин… гм… Олсен? — спросил Уж, то есть П. М. Хорге.

— Вы занимаетесь сбором информации… Я увидел объявление вашей фирмы. Не знаю, сможете ли вы…

Свен умолк.

— Практически я могу все, господин Олсен, — заверил Уж своим пискливым, вкрадчивым голосом.

— Дело в том… — начал Свен и снова умолк.

— Сохранение тайны — первая заповедь такой фирмы, как моя, — заявил Уж. — Сбор и передача информации происходят совершенно конфиденциально. Вы, конечно, понимаете, что такая фирма, как моя, не могла бы существовать, не придерживайся я строжайшего соблюдения тайны. Все сказанное в этой комнате останется между нами… Все мои клиенты всегда были довольны… Я получал разного рода задания и, могу сказать, выполнял их всегда к совершенному удовлетворению клиентов. Именно потому, что, как я всегда повторяю, фирма, подобная моей, может существовать только при условии строжайшего сохранения тайны… Так что если вы чего-то хотите…

— Я хочу, чтобы вы проследили за одной дамой, — сказал Свен.

— За вашей женой? — немедленно подхватил Уж.

— Нет, — сказал Свен. — Я не женат, я…

— Отлично, — сказал Уж. — Мы можем это сделать. К сожалению, должен вас предупредить: такое поручение обойдется недешево. Это я к тому, чтобы узнать, хотите ли вы, чтобы за ней следили несколько часов в день, целый день или круглые сутки?

Свен, очевидно, весь съежился.

Я посмотрел на Эрика. Он поник на стуле, от него словно бы осталась половина. Мой брат уставился в свой стакан, а Карл Юрген смотрел в дальний угол на потолке. Меня так и подмывало разбить проклятый магнитофон. Но ведь кто-то убил Свена. Не зря Свену пришлось сидеть на стуле перед П. М. Хорге, «Советы и информация».

— Круглые сутки, — сказал Свен. — Хотя вообще-то… — Казалось, он обращается прежде всего к самому себе… — Может, это и ни к чему… Ладно, пусть будут круглые сутки…

— Гонорар… — начал Уж.

— Это роли не играет, — сказал Свен. — Какой вы хотите получить задаток?

Уж пытался прощупать почву.

— Работа будет изнурительная… Ну, скажем, тысяча крон… О, большое спасибо…

По-видимому, Свен тотчас извлек деньги из кармана брюк.

Он всегда распихивал деньги просто по карманам. Возможно, это как-то было связано с его комплексами. Впрочем, не знаю, я не психолог.

— Имя дамы и ее адрес? — спросил Уж.

И опять возникла небольшая пауза.

— Фру Карен Холм-Свенсен, — сказал Свен. — Она живет на Мадсерюд-Алле, дом 225.

Эрик привстал со стула, похоже было, его сейчас хватит апоплексический удар.

— Сядь, Эрик, — спокойно произнес Карл Юрген.

— Мы дослушаем пленку до конца. Потом поговорим.

Эрик сел. Он налил себе еще коньяка. Руки у него дрожали так, что бутылка стукнулась о стакан.

— Давай дальше, Мартин.

Я перевернул кассету и снова включил магнитофон, мне было очень скверно.

Опять послышались крадущиеся шаги, потом к столу придвинули стул.

— Войдите. — Дверь открылась.

— Добрый вечер, это опять я, — помедлив, сказал Свен.

— Садитесь, господин Олсен, садитесь… — заговорил Уж. На этот раз он был гораздо любезнее.

— Так вот, господин Олсен, я целую неделю работал по вашему заданию, но, к сожалению, могу сообщить вам очень немногое. Не скажу, что обнаружил что-нибудь особенно интересное в отношении упомянутой дамы.

«Упомянутая дама!» — сказал он. Он установил слежку за моей Карен. Или, вернее, за Эриковой Карен. И снова во мне вспыхнуло неукротимое желание разбить магнитофон на мелкие куски, словно заодно с ним я мог уничтожить Ужа и всю его грязную лавочку.

— Минуточку, господин Олсен, сейчас вы получите точные данные…

Он пошуршал бумажками.

— Итак, чередуясь с двумя моими сотрудниками, я следил за фру Холм-Свенсен, как мы уговорились, днем и ночью. Я уже упомянул, что ничего особенно интересного не обнаружил. Я сказал бы, что это была неделя, типичная для… хм… для жизни так называемых высших слоев общества. Она дважды устраивала обед — один раз для друзей, другой раз для деловых партнеров мужа. Он, разумеется, оба раза на них присутствовал. Один раз утром в компании других дам она посетила собрание общества Красного Креста. Один вечер она с мужем и с американской супружеской парой провела в ресторане «Дроннинген «и там танцевала. Два раза утром она играла с подругой в теннис на собственном корте и два раза вечером в гольф на трассе в Богстаде. В первый раз она играла с мужем, второй раз с подругой. Я все записывал, день за днем. Единственное, что, может быть, выпадает из общей картины, — это два свидания…

— Свидания?… — переспросил Свен.

— Впрочем, вряд ли их можно так назвать. К сожалению.

Тон был такой, словно Уж считал, что не заслужил своего гонорара.

— В прошлую среду она завтракала в ресторане «Телле» вместе с господином Пребеном Рингстадом. Он заехал за ней, и они отсутствовали около двух часов. В четверг, то есть назавтра, он опять заехал за ней, и они отправились на его машине в сторону Экеберга. На вершине Экебергского плато возле стадиона они минут десять проговорили, не выходя из машины. Потом он отвез ее домой. Вся поездка продолжалась не более получаса — оба раза он к ней в дом не заходил.

Уж сделал паузу.

— К сожалению, господин Олсен, это все, что мне удалось узнать. Желаете ли вы, чтобы я продолжил свою работу?

— Не знаю… Впрочем, да, на всякий случай… для верности… пожалуй, еще неделю. В следующую пятницу я зайду к вам снова.

Но в следующую пятницу Свен не зашел. Уже в среду утром я обнаружил его в песчаном карьере в Богстаде с простреленным правым виском.

П. М. Хорге не узнал его по снимку в газетах. Это была формальная фотография Свена, к тому же десятилетней давности.

Уж не связал своего клиента Ханса Олсена, который сел в трамвай на остановке в Энербаккене, с судовладельцем, застреленным на трассе для гольфа.

Но теперь он знал. Я сам рассказал ему, кто такой на самом деле Ханс Олсен.

И я вдруг испугался, что сделал что-то не так. По спине у меня опять пробежал холодок. Взяв на себя роль сыщика-любителя, я навел Ужа на то, чего он не знал. И, может быть, причинил вред Карен, а уж Карен я ни в коем случае не хотел бы навредить.

Карл Юрген угадал мои мысли — он начинал меня пугать.

— Не жалей о том, что рассказал П. М. Хорге, кто такой Свен, — сказал он. — Он и так дрожит за свою шкуру, вряд ли ему захочется быть замешанным в деле об убийстве. Кроме того, если бы ты не рассказал ему о Свене, ты бы не выманил у него кассеты.

Я почувствовал себя скаутом, заслужившим поощрение от командира.

— Я займусь П. М. Хорге и его конторой, блюдущей тайны клиентов. Может быть, за ним ничего не числится. И он просто мелкий негодяй, который зарабатывает свои жалкие кроны на чужом несчастье.

Карл Юрген помолчал.

— Но почему… — сказал он потом, — почему Свену понадобилось идти к такому человеку? И почему он просил его собрать сведения о твоей жене, Эрик?

Эрик был похож на человека, которому снится дурной сон. Он не ответил.

— Эрик, — сказал Кристиан. — Может, ты хочешь, чтобы мы с Мартином ушли? Может, тебе лучше остаться наедине с Карлом Юргеном? Может, и Карл Юрген тоже считает, что мы тут лишние?

— Если Карл Юрген сказал, что вы можете остаться, я тоже не хочу, чтобы вы уходили, — проговорил Эрик. — Вы мои самые близкие друзья. Единственные мои друзья…

Голос его сорвался. Может, это алкоголь привел его в такое состояние, когда начинает казаться, что никто тебя больше не любит и тот, кто в эту минуту рядом, — единственный, кто тебя понимает. Но я не укорял Эрика за то, что он опрокинул один за другим несколько стаканов коньяка. У него были для этого веские причины.

— Пусть Кристиан с Мартином останутся, — сказал Карл Юрген. — Может, при них тебе будет легче.

— Начинай, — сказал Эрик. — Ты представляешь полицию. Спроси, кто такой Пребен Рингстад.

— Олл райт, — сказал Карл Юрген. — Кто такой Пребен Рингстад?

— Он рецензирует книжные новинки в «Моргенависен». Это сноб-интеллектуал, двоюродный брат Карен. Я его не переношу.

— Твое мнение, Мартин?

— Пребен из тех критиков, чьи рецензии представляют собой очень субъективные, так называемые иронические заметки о писателях, — сказал я. — Я тоже его не выношу.

— А ты, Кристиан?

Я и забыл, что мой брат Кристиан профессор на кафедре внутренних болезней в университете. Он заговорил вдруг холодным, бесстрастным и в то же время более громким голосом. Очевидно, именно таким голосом он описывал пациента своим студентам.

— Пребен Рингстад на редкость красивый мужчина, — сказал Кристиан. — Весьма самоуверен, что обычно не нравится женщинам. А мужчинам не нравится никогда. Как уже сказали Эрик и Мартин, он рецензирует книги, и, может быть, не так плохо, как они хотят представить. Он очень недурной пианист, он интересный собеседник и страстный путешественник. Полагаю, что в светских кругах Осло на него был когда-то большой спрос. Он хорошо фехтует и в свое время был чемпионом Норвегии по рапире.

В недрах моего мозга зашевелилось воспоминание. Оно касалось чего-то еще, что хорошо умел делать Пребен. Это воспоминание, казалось, вот-вот всплывет на поверхность, но мне никак не удавалось его ухватить, и оно снова кануло в забвение.

— Если бы мне пришлось описывать его характер, — продолжал холодный профессорский голос, — я сказал бы, что в нем есть некая зыбкость.

Вероятно, Пребену часто приходилось чувствовать себя ущемленным. Он умеет делать очень многое, но все — как дилетант. При его способностях заурядная работа его не удовлетворяет. Однако этих способностей недостаточно, чтобы он мог достичь того, чего хотел бы. Моя мать сказала бы, что у него уйма «дарований», но все они какие-то ущербные. Он во всем был и остается на уровне «почти».

Профессор машинально покосился на часы — лекция явно была окончена. Меня Кристиан слегка раздражал, но Карл Юрген, похоже, был доволен.

— Была ли причина следить за фру Карен на основании того, что П. М. Хорге называет «ее свиданиями»?

— По-моему, вообще не может быть причин устраивать слежку за женщиной, — раздраженно сказал Эрик. — Это грязное занятие. Тем более когда речь идет о Карен. И если уж на то пошло, насколько я помню по всевозможным романам, в подобных случаях слежку организует муж. С чего, черт возьми, вздумал Свен этим заниматься?

— Я согласен с Эриком, — заявил я. — И тем более, как он уже сказал, когда речь идет о Карен. Карен — самая красивая, милая и добрая из всех женщин, когда-либо ступавших по улицам этого города. Она не взглянула бы ни на одного мужчину, кроме своего мужа…

Я разозлился тоже.

— Откуда тебе это известно? — быстро спросил Карл Юрген.

Я стал красным как рак. А впрочем — пусть!

— Ладно, — заявил я. — Скажу. Все равно рано или поздно ты узнаешь. Мне это известно потому, что я сам был влюблен в Карен задолго до того, как она встретила Эрика, и она ни разу даже не… Я хочу сказать, мы… я… Словом, я знаю ее лучше, чем многие другие…

— Жена Цезаря, — заметил Кристиан.

Ох, как мне хотелось вздуть моего брата Кристиана!

— Знаю я вас, врачей, — сказал я. — Для вас вообще нет ничего святого. Тебе и в голову не приходит, что есть на свете женщины, которые живут в соответствии с добрыми старомодными идеалами и правилами игры.

— Женская добродетель зависит лишь от того, насколько велико искушение, которому ее подвергли, — сказал Кристиан.

— Иди ты к… — начал было я, но осекся. Мне вдруг пришло в голову, что, может быть, Кристиану тоже известна тактика Сократа. Если правильно задать вопрос, на него непременно получишь нужный ответ.

— Извини, что мы таким образом обсуждаем твою жену, — обратился Карл Юрген к Эрику. — Но ты знаешь сам: в последний вечер перед смертью Свен сказал, что ее надо защитить. Совершено убийство, а теперь на сцене появился Пребен Рингстад.

— Понимаю, — устало сказал Эрик. — Но надеюсь, ты сам получил о моей жене какое-то представление.

— Да, — ответил Карл Юрген. — Получил. Но позволь задать тебе еще один вопрос. Твоя жена тратит много денег?

— Нет, — ответил Эрик. — По сравнению с моими доходами мало, даже очень мало. Каждый месяц она получает определенную сумму, но я должен сказать, что она на редкость скромна.

Я представил себе мою простую, сдержанную Карен. Ее узкие пальцы, на которых нет колец. Единственную нитку жемчуга, которую она всегда носит. Я открыл было рот, но промолчал. Сам Сократ не вытянул бы из меня больше ни слова.

— Ладно, — сказал Карл Юрген. — На сегодня хватит. — И он встал.

— Но разве… — начал я. — Я хочу сказать… Разве ты ничего не предпримешь?

— Можешь быть спокоен, мы все время что-то, как ты выражаешься, предпринимаем. Завтра одна газета напишет, что мы напали на определенный след, а другая — что вообще никаких следов не обнаружено. Но мы работаем, можешь мне поверить. Кассету я беру с собой. Спасибо, что ее раздобыл.

Мы все одновременно встали.

— Я подвезу тебя, Эрик, — сказал Кристиан.

Эрик не ответил. Уходя, он даже не попрощался.

Я снова открыл окна, вытряхнул пепельницы и вынес на кухню пустые бутылки и стаканы. С улицы опять доносились привычные звуки — шум включенного двигателя, дребезжанье вагонов в Скиллебекке.

Потом я уселся в одиночестве со стаканом неразбавленного виски. «Развей тоску» — так называла одинокую выпивку моя мать. На сей раз я и в самом деле чувствовал потребность развеять тоску. Я попытался восстановить в памяти события минувшего дня.

Но меня мучило смутное, неуловимое воспоминание о том, что еще хорошо умел делать Пребен. «Недурной пианист, — сказал Кристиан. — И в свое время был чемпионом Норвегии по рапире». Но мне не удавалось вспомнить что-то еще. К тому же, как уже сказано, мне было страшно.

Я выкурил сигарету, потом снял трубку и позвонил Карлу Юргену.

— Извини, Карл Юрген, я тебе, наверно, надоел. Но я вот о чем подумал. Свен сказал, что кто-то должен защитить Карен… И Свена убили. Ты не считаешь… что Карен в самом деле надо защитить?

— Мы приглядываем за ней, — ответил спокойно голос Карла Юргена. — К тому же сейчас, ночью, дома ее муж.

— Спокойной ночи, Мартин.

— Спокойной ночи, — ответил я.

Конечно, это была гадкая мысль, но все же по той или иной причине меня не успокаивало, что защищать ее будет Эрик. На какую-то минуту я даже подумал: меня отнюдь не успокаивает, что она вообще остается с Эриком наедине.

5

Школьные занятия начинались 18 августа — для 5-го «английского» это был последний школьный год. Летом они станут выпускниками, сдадут экзамен на аттестат зрелости и навсегда простятся со школой. Детство и игры останутся в прошлом. И может быть, у моих учеников уже появилось смутное предчувствие, что нечто полное мечтаний и сказочных надежд навсегда уйдет из их жизни.

Я со страхом думал о предстоящей встрече с ними.

Они, конечно, читали газеты и обсуждали прочитанное и наверняка сделали свои выводы. Их учитель, которого они считали славным и порядочным парнем, нашел убитого человека. Их учитель был последним, кто видел этого человека. И полиция пока не вышла на след преступника.

Тридцать физиономий уставились на меня с новым, необычным интересом.

Я держался как ни в чем не бывало. Дал им расписание уроков, рассказал о новых учебниках и произнес непременную краткую проповедь, которую полагается произносить в начале учебного года. О том, что я надеюсь и уверен, год пройдет хорошо, и как важно, чтобы в этот последний год они были особенно прилежными. На всякий случай я еще порассуждал о том, что школа, может быть, лучшее время нашей жизни и прочая, и прочая.

Они слушали меня вежливо и невнимательно.

— На сегодня все, — объявил я и ринулся к двери. — У меня назначена встреча, — добавил я, чтобы никто не подумал, что я боюсь разговора с ними. И, конечно, все поняли, что именно этого и боюсь.

Я поступил глупо — судьбы не избежать никому, в том числе и мне. И поскольку на другой день я вел у них последний урок, я решил сразу взять быка за рога. Не мог же я каждый день оправдываться тем, что у меня назначена встреча. К тому же ученики привыкли, что я остаюсь поговорить с ними после последнего урока, когда возникают какие-нибудь проблемы.

— Вчера я торопился, — сказал я. — И не мог поговорить с вами, узнать, как вы провели лето.

В ответ я услышал вежливое, но невнятное бормотанье.

— Может, кто-то из вас пережил летом что-нибудь необычное?

Вопрос был опасным — я понял это в ту самую минуту, когда его задал.

Какими бы необычайными ни были их впечатления, они меркли в сравнении с моими — мертвецом, найденным в песчаном карьере в Богстаде.

В классе воцарилась тишина.

Она царила так долго, что сделалась невыносимой. Я смотрел на тридцать знакомых физиономий — физиономий, в которых после летних каникул всегда появлялось что-то новое и чужое.

Пятнадцать разных рожиц учеников: искренних, озорных, дерзких и застенчивых. Пятнадцать одинаково нахальных, коротко стриженных мальчишек в узких холщовых брюках и в ковбойках. Чтобы их различать, надо хорошо их знать. Я их друг от друга отличал и любил каждого. Под стандартной одеждой и физиономиями, под копирку отражающими всю сумятицу юношеских чувств, уже просвечивала личность, которой в один прекрасный день предстоит стать мужчиной.

Девочки резче отличались друг от друга.

Большинство подражало Брижит Бардо, но все же у нас была и одна Франсуаза Саган, две Одри Хепберн и одна Бетт Дэвис. Последнее сходство могло быть и случайным. Девочки были прелестны — я вспомнил утверждение Лизы, что все они в меня влюблены. Эта мысль доставила мне удовольствие.

Но ясно было, что никто из них не пережил летом ничего примечательного.

— Ну что ж, — сказал я. — Даже если вы не пережили ничего особенного, я надеюсь, вы хорошо провели каникулы. Мне же пришлось пережить даже слишком много, но вы, наверно, читали об этом в газетах.

Я шел напролом.

Тридцать юных физиономий преобразились. Все Брижит Бардо и Франсуаза Саган, хирург с железными нервами, Одри Хепберн, лучший в мире саксофонист и рассерженные молодые люди исчезли. Передо мной сидели тридцать одушевленных знаков вопроса.

— Валяйте, — сказал я. — Вы, конечно, понимаете, что мне не слишком приятно говорить на эту тему. И в то же время многие знают, что я ваш классный руководитель, и, конечно, задают вам вопросы, так что я готов с вами поговорить.

Сначала они притихли. Потом беспокойно заерзали. Но никто не начинал разговора.

Первой открыла рот одна из девочек. Девочки в таких случаях всегда храбрее.

— Мы понимаем, что тебе это неприятно. Мы не хотим быть чересчур любопытными, но нам, конечно, интересно. Мы уже придумали несколько версий.

Я в этом не сомневался.

— Конечно, это убийство не на сексуальной почве, — сказал один из мальчишек. — Судовладельцы не бывают жертвами сексуальных маньяков.

— А кто же, по-твоему, может стать жертвой сексуального маньяка? — спросил я.

— Все девочки в классе, — сказал он, широким жестом обведя парты, на которых сидели девочки. — Все дети, да и вообще любая женщина до ста лет.

Я слегка растерялся. И внимательней пригляделся к нему. Веснушчатый рыжий мальчишка в рубашке с зеленым цветочным рисунком. В будничной жизни носит имя Уле. Очевидно, лето он провел за чтением Хэвлока Эллиса[5].

— А клюшки-то не нашли, — сказала одна из девочек.

Я удивился, услышав ее голос, обычно она была молчаливой и робкой. Ее круглые, как яблочко, щеки покраснели, но смотрела она мне прямо в глаза.

— Как-то это странно насчет клюшек, — продолжала она. — Очень странно. Ну понимаете, если зарыли труп, почему не зарыли вместе с ним клюшки?

— Потому что убийца был в панике, — заметил «Хэвлок Эллис».

— Нет, — возразила девочка с круглыми щечками. Она покраснела еще гуще, но не сдавалась. — Убийство совершено хладнокровно и расчетливо. Это же видно.

Меня не на шутку заинтересовало, что думает эта девочка.

— Почему ты так считаешь? — спросил я.

— Сначала я тоже решила, что преступник был в смятении, — объяснила она. — Но вдруг вспомнила, как действовал всегда мой младший брат. Преступник напомнил мне моего младшего брата.

«Ты тоже мне кое-кого напоминаешь, — подумал я. — Ты же вылитая мисс Марпл. Мисс Марпл тоже делала свои умозаключения, сравнивая убийц со знакомыми ей людьми».

— Когда мой брат был маленький, если он хотел затеять драку, никто заранее не мог этого предположить. Он как ни в чем не бывало подходил к тому, с кем собирался драться, спокойно и мирно с ним разговаривал и вдруг наносил удар. Он очень хитрый. И очень гадкий. Но об этом трудно догадаться. — Она помолчала. — Полиция говорит, что судовладельца Холм-Свенсена застрелил кто-то, кого он хорошо знал. Кто-то, кто мог подойти к нему вплотную и заговорить с ним, и он ничего не заподозрил. И вдруг убийца выхватил револьвер и застрелил его с расстояния в один метр.

— А почему, по-твоему, его засыпали песком?

— Все потому же — паники тут не было и в помине. Убийца действовал хладнокровно и обдуманно. Это ясно как день. Он хотел, чтобы тело обнаружили как можно позже. Я не бывала в Богстаде, но, насколько я поняла, в карьер спускаются редко.

Твой мяч упал на труп, можно сказать, по чистой случайности.

Я содрогнулся.

— Так вот, на руках у убийцы остались клюшки. Но плевать он на них хотел… Ой, извини! — испуганно осеклась она. И тут же поправилась: — Они ему не мешали. Ведь чего проще — выйти с трассы в Богстаде с набором клюшек в сумке через плечо, сначала сунуть их в свою машину, а потом утопить в море или где-нибудь спрятать.

Стало быть, перед нами возникал образ хладнокровного и расчетливого убийцы. Что ж, теория маленькой мисс Марпл была не хуже всякой другой.

— Ну а мотив? — спросил я. — Какой, по-вашему, мог быть мотив?

Настала короткая пауза. «Хэвлок Эллис» смотрел в окно. С той минуты, как мы отбросили версию сексуального маньяка, разговор интересовал его уже гораздо меньше.

Где-то хлопали двери, по лестницам стучали каблуки последних из тех учеников, кто задержался в школе после занятий. Но в 5-м «английском» никто не обращал на это внимания. Да я и сам тоже не обращал на это внимания.

— Деньги, — сказал Пер со второй парты. Он уже начал жевать принесенные из дома бутерброды. — Конечно, деньги, — повторил он. — Людей убивают только по двум причинам. Или из-за любви — тут варианты бывают разные. Из-за ревности, например, или на сексуальной почве, как сказал Уле.

А вторая причина — деньги. Здесь наверняка именно этот случай. Разве убитый не был богачом? Если б меня просили найти убийцу, я стал бы искать того, кому досталось больше всего денег после смерти судовладельца Холм-Свенсена.

Мне стало не по себе.

— Ну а что думает мисс Ма… Гм… Что думаешь ты, Осе?

— Я согласна с Пером. Его убил из-за денег кто-то, кто хорошо его знал, кто ничего не боялся и у кого не было совести, а может, и вообще никаких человеческих чувств. Кроме, конечно, страсти к деньгам. Правда, тут есть еще одно: интересно, что убийца будет делать с деньгами?

— Как что? — с презрением отозвался «Хэвлок Эллис». — Просто у него будет куча денег. Кто любит деньги, просто хочет, чтобы они у него были.

— Не уверена, — возразила Осе. — Ты забываешь, что на деньги можно что-то приобрести. Если Пер прав и Холм-Свенсена убили из-за денег и если я права тоже и деньги пойдут в ход… — она перевела дыхание, — тогда мне хотелось бы знать, на что убийца их потратит.

Как и настоящая мисс Марпл, моя юная Осе с круглыми, как яблоки, щечками поставила правильный и самый важный вопрос. Но в тот жаркий августовский день, сидя в классе с учениками 5-го «английского», я этого не понял.

И все же она мне помогла. Потому что много позже я вновь увидел перед собой ее круглую мордашку и услышал, как она спрашивает, на что могли убийце понадобиться деньги. А к тому времени обстоятельства сложились так, что, вновь услышав внутренним слухом ее голос, снова задающий этот вопрос, я нашел ответ. Но, когда я беседовал со своими учениками, такой ответ показался бы мне настолько абсурдным и невозможным, что он никак не мог прийти мне тогда в голову.

Мне надо было подумать. Я не мог сразу переварить версии 5-го «английского». Я решил пройтись.

С тех пор как начались школьные занятия, облик города изменился.

Большинство туристов разъехались по домам, только изредка какие-нибудь запоздалые гости прохаживались по улице Карла Юхана, с непременными фотоаппаратами, подсиненными кудряшками перманента на голове и чудовищными бриллиантами на морщинистых руках. Вдоль всего Стрипа скамейки заполонили завсегдатаи: пожилые мужчины, смотревшие на молодежь, молодые влюбленные, смотревшие друг на друга, а порой усталые, нагруженные свертками домохозяйки, которые не смотрели ни на кого.

Двое мальчонок украдкой плескались в пруду в Студенческом парке, искоса поглядывая, не потянется ли к ним длинная рука Закона.

Но, по счастью, руки Закона поблизости не оказалось, так что они могли плескаться вволю. Потом они уселись на лестнице возле скульптурных фигур Арне Дурбана[6], изображавших как раз мальчишек, — так что их можно было принять за натурщиков, усевшихся рядом с готовым изображением.

Я расположился за столиком в «Пернилле», заказал бутылку пива и стал смотреть, как за окном струится уличная жизнь. 5-й «английский» дал мне пищу для размышлений.

Судя по наброскам разыгравшейся перед нами драмы, действующих лиц в ней было немного. Эрик ведь недаром сказал: «Морские перевозки — бизнес честный, врагов у нас нет». Я считал, что убийцу, совершившего преступление корысти ради, искать среди посторонних почти бессмысленно. Да и вообще Свен был не из тех людей, у кого есть то, что так романтически зовется «враги».

По сути, действующих лиц — раз и обчелся. Эрик, Лиза, Карен и я сам. И где-то на периферии Пребен Рингстад, да еще Уж.

Положение Лизы было скверным. Фактически именно ей была выгодна, и даже весьма, смерть Свена. Она получала в собственность половину одного из крупнейших в Норвегии пароходств и огромное личное состояние. А что я, собственно, знал о Лизе?

Что она высокая, стройная, что у нее серые глаза и морщинка над переносицей. Что ее духи напоминают запах сухой гвоздики и у нее забавная манера ошарашивать неожиданными прямыми вопросами. И еще мужской инстинкт подсказывал мне, что она очень привлекательная девушка. Не похожа она на убийцу. Но я должен был признаться самому себе, что обычно убийцы вовсе не похожи на убийц.

А на кого вообще похож убийца?

На Эрика? Достойного, надежного Эрика, честного и прямого, со всеми его недостатками и внушающей уважение самооценкой. Он сам себя назвал «богатым пролетарием». Какая выгода Эрику от смерти Свена? Он теряет компаньона, лучше которого ему никогда не найти. А Карен?

Если бы в песчаном карьере в Богстаде лежал Эрик, положение Карен было бы хуже. Но у нее вообще нет, да и никогда не было интереса к материальным благам.

Пребен Рингстад для меня загадка. И всегда был загадкой. Он выступил на сцену потому, что состоял в родстве с Карен и всегда был ее близким другом. Он так никогда и не женился. Но Карен была в него когда-то сильно влюблена и вдруг два года назад вышла за Эрика. В чем дело: она ли не захотела выйти за Пребена или он не захотел жениться на ней?

Конечно, больше всего подозрений внушал Уж, П. М. Хорге, «Советы и информация». При одной мысли о нем кровь бросалась мне в голову. Уж он-то наверняка жаждал денег, много денег.

Правда, я не мог увязать его с сюжетом драмы. Однако он в ней присутствовал — закрывать глаза на этот факт нельзя.

А я сам? Мой брат Кристиан? Мы всю жизнь дружили со Свеном и Эриком. Насчет себя я знал точно: я Свена не убивал. Кристиана деньги тоже никогда не интересовали. Он был слишком занят своей наукой и красивыми девушками.

Я заказал еще одну бутылку пива.

Я заметил, что мысли мои работают только в одном направлении. 5-й «английский» решил, что убийство было совершено из-за денег. «Из-за денег или из-за любви», — сказал Пер со второй парты. И мы остановились на деньгах.

Мои мысли зашли в тупик. Я не мог сдвинуться с места. И все время меня не покидало странное чувство, что где-то рядом, совсем рядом, есть что-то, что я должен вспомнить.

Я сдался. Расплатился за пиво, сунул под мышку коричневый портфель и пошел домой. Днем меня ждали к обеду Карен и Эрик.

Еще не отперев входную дверь, я услышал в квартире телефонный звонок. Звонила моя мать.

— Мартин, сынок, я хотела попросить тебя оказать мне услугу.

Меня рывком возвратили к действительности.

— Слушаю, — сказал я. — Какую?

— Пойди, пожалуйста, на аукцион в доме покойного консула Халворсена. Сделай это ради меня. Я терпеть не могу аукционов.

— А я не слышал, что там будет аукцион.

— Обязательно будет. Его русские изумруды меня, конечно, не интересуют. Можешь ты объяснить мне, зачем старому холостяку нужны изумрудные украшения?

— Не могу.

— Но меня интересует маленькая картина, которая висела в его гостиной справа от камина. Голубой Боннар.

— У Боннара все работы голубые, — сказал я раздраженно.

— Не придирайся, мой мальчик. Сделаешь это для меня?

— Сделаю.

— У тебя все в порядке, ты хорошо питаешься?

— Да, спасибо.

— Будь здоров. Когда увидишь Кристиана, передай ему привет. До свиданья, сынок.

— До свиданья, мама.

Я пошел пешком по Драмменсвайен, потом свернул на Мадсерюд-Алле.

От этой улицы веет элегантным спокойствием, и, однако, в ней таится напряжение. Мадсерюд-Алле изгибается ровно настолько, чтобы ты никогда не мог увидеть сразу большой отрезок улицы, и тебя волнует, что же прячется там, куда глазу мешает проникнуть ее изгиб.

Свен и Эрик жили в домах под номерами 275 и 277. Вернее, Свен уже больше там не жил. Дом номер 275 был пуст, Лиза не захотела в него переехать, она поселилась у Карен и Эрика.

Я уже несколько раз в последние дни обедал у Карен по ее приглашению. Нельзя сказать, что это были приятные трапезы и разговоры. Но мне казалось, что Карен нуждается во мне, да и все мы, участники этой драмы, ощущали потребность быть вместе. Мысленно я часто сравнивал нас с потерпевшими кораблекрушение — горсточка людей на плоту, отрезанных от мира и объединенных общим горем, страхом, неуверенностью.

На обеде каждый раз присутствовал Пребен Рингстад. Хотя я и не любил его, его присутствие в каком-то смысле немного отвлекало. Его наглость, самоуверенность, высокомерное пренебрежение чужими мнениями и взглядами все время напоминали мне о том, что Кристиан сказал о его ущемлённости, о том, что Пребен во всем был и остался «почти».

Кристиан сказал также, что Пребен недурной пианист. Тут я с моим братом был не согласен. По-моему, Пребен был просто замечательным пианистом. Конечно, он всегда пижонил, независимо от того, играл он Глюка или Хачатуряна, и все-таки играл он замечательно.

Пребен меня раздражал, но в то же время я должен был признать, что музыка умиротворяла наши издерганные нервы.

«Музыка — это морфий проклятых», — сказал Фрейд. Может, «проклятые» сказано слишком сильно, но так или иначе в эти дни на исходе лета, в дни после смерти Свена, мы были кучкой глубоко несчастных людей.

Когда я пришел, Карен сидела с книгой в саду. Просто видеть ее, любоваться ее тихим, веющим прохладой обликом было бальзамом для моей души. Она была оазисом, возле которого можно отдохнуть от трезвых рассуждений 5-го «английского».

— Зайдем в дом, выпьем чего-нибудь, — предложила она. — Пребен уже пришел, но Эрик будет не раньше чем через четверть часа.

Позднее я задавал себе вопрос: что было бы, если бы мы не сразу вошли в дом? Если бы мы немного задержались в саду, Лиза и Пребен уже сидели бы каждый на своем стуле. А так мы застали Лизу в объятиях Пребена — он пылко ее целовал.

К счастью, я отметил, она отбивалась. Отметил я также и то, что меня это обрадовало. Вообще в том, что Пребен ее целовал, не было ничего предосудительного — только время и место выбраны были, по-моему, несколько бестактно.

Но тут я увидел лицо Карен: она была бледна как мел, вся кровь словно сбежала с ее щек. Она была в шоке.

— Пребен, — произнесла она, и это прозвучало как стон.

Пребен выпустил Лизу. Лиза с негодующим видом приглаживала волосы. Но Пребен не был бы Пребеном, если бы не улыбнулся наглой улыбкой и мгновенно не овладел ситуацией.

— Прости, — сказал он. — Я не всегда соблюдаю все триста тридцать три правила хорошего тона. Мною на секунду овладела сентиментальность, и мне захотелось поцеловать свою старую любовь.

— Что ты говоришь? — спросила Карен.

— А ты разве не знала? — спросил он с наглым добродушием. — Не знала, что мы с Лизой были когда-то помолвлены?

Так вот оно что. Это еще больше усложняло картину, я понимал, что теперь долго буду пытаться разложить по полочкам свои впечатления. Но пока что мы все четверо застыли на месте.

— Карен, — сказал я. — Ты предложила мне выпить. Карен, ты для этого позвала меня в дом.

Наконец до нее дошли мои слова.

Обед никак нельзя было назвать удавшимся.

Пребен Рингстад лез из кожи вон. Он нас развлекал, он был остроумным и изящным — словом таким, каким всегда был Пребен Рингстад.

Лиза хмурилась. На ее щеках горели красные пятна. Карен была бледна. Эрик, который ничего не знал о только что происшедшей сцене, почти все время молчал. Лишь изредка ронял два-три слова о том, что произошло за минувший день в пароходстве.

Да, обед не удался. К тому времени, когда подали кофе, обстановка не разрядилась. Я понимал, что дальше будет еще хуже. И обдумывал, как бы поскорей уйти.

Вошла горничная Карен.

— Пришел комиссар полиции Халл. — На лице у нее была написана смесь негодования и любопытства.

— Пригласите его войти, — сказал Эрик.

Карл Юрген вошел. Ему предложили кофе, но он отказался. Он выбрал себе удобное место, закурил сигарету и обвел нас всех по очереди своими пронзительными, как рентгеновские лучи, глазами. В первую минуту, когда он появился, я почувствовал даже облегчение — так тяжело дался мне этот обед. Но облегчение длилось всего минуту.

— Я звонил вам, господин Рингстад, и тебе, Мартин, и узнал, что вы приглашены сюда на обед. Тем лучше, таким образом…

Я подумал, он скажет: «Одним ударом я убью сразу пятерых зайцев».

Но он не закончил фразы.

— Я хотел поговорить со всеми вами вместе, — сказал он вместо этого. Мы ждали.

— Фру Холм-Свенсен, когда вы в последний раз видели вашего деверя Свена?

— Я ведь уже говорила… Это записано в показаниях, которые я дала в управлении полиции. Наверно, дня за два до его смерти.

— Фру Холм-Свенсен, вы были в конторе у вашего деверя утром в тот день, когда его убили.

Это был не вопрос, а констатация факта.

— В тот день, когда его уби… Не помню. Возможно, да, наверно, это было в тот день…

— Вы с ним ссорились.

Еще одна констатация.

Откуда, черт возьми, он мог это знать? Ах да, конечно, фрекен Хансен, сидевшая в приемной перед кабинетами Свена и Эрика.

— Вы ссорились, фру Холм-Свенсен. Можете вы мне рассказать, из-за чего вы ссорились?

«Стало быть, этого ты не знаешь, — подумал я. — Я почти рад, что ты чего-то не знаешь».

Вид у Карен был страшно испуганный.

— Мы ссорились… из-за сущего пустяка. Это личное дело.

— Из-за такого пустяка, что вы о нем забыли. Не странно ли — утром в среду забыть, что накануне вы были в конторе своего деверя и ссорились с ним? В особенности если учесть, что он был убит.

— Я понимаю, — сказала она. — Вам должно казаться странным.

Этого-то я и боялась — боялась, что вы так на это посмотрите. Поэтому я вам солгала. Конечно, я помнила, что была у него накануне…

Вид у нее был глубоко несчастный.

— Понимаете, инспектор Халл, мне казалось так глупо, так неуместно вспоминать о том, что я поссорилась с ним в последний день его жизни. Я солгала вам, но это правда, мы ссорились из-за пустяка. Просто я повела себя глупо.

Карл Юрген выждал.

— Фру Холм-Свенсен, ваш деверь считал, что вам грозит какая-то опасность.

Мгновение она смотрела на него, словно что-то обдумывая.

— Да… Раз уж вы знаете, я могу вам сказать — из-за этого мы и ссорились. Мне казалось, что это так нелепо, — я сама могу себя защитить.

— А он не сказал, от чего, по его мнению, вас надо защитить?

— Нет. Он говорил загадками. Я рассердилась… Теперь мне так горько об этом думать…

— Вы не заметили, никто не следил за вами в последние недели?

— Следил?… Конечно нет. Вы меня просто пугаете.

Стало быть, Уж свое ремесло знает.

— Не пугаю, — сказал Карл Юрген, — а просто спрашиваю: не заметили ли вы чего-нибудь подобного?

Он растер в пепельнице сигарету. Потом переменил тему.

— Я не люблю, когда мне лгут, — сказал он. — В особенности если я расследую убийство. А в этом деле по меньшей мере трое из вас солгали мне в весьма важных вопросах.

— Трое, то есть почти все. По меньшей мере трое, — сказал он.

— Эрик, — произнес Карл Юрген.

Я начал нервничать. Стало быть, это его тактика — выкликать всех по очереди, одного за другим.

— В показаниях, которые ты дал полиции, записано, что ты весь вечер провел дома. Да, не помню, сообщил ли я вам: убийство совершено между десятью пятнадцатью и десятью сорока пятью. Тебя в это время не было дома, Эрик. В десять часов ты вывел машину из гаража и уехал.

— Откуда ты знаешь?… — начал Эрик.

— Знаю, и все. Впрочем, могу тебе сказать. Тебя видел автослесарь в районе Фрогнера. Он говорит, что было ровно десять минут одиннадцатого, потому что как раз начали передавать новости.

— Я… я нервничал, я плохо сплю. Я решил немного проветриться.

— Куда ты ездил?

— По городу… По Моссевайен — я доехал почти до Ингиерстранда.

— Это правда?

— Да.

— Но ты не упомянул об этой поездке в своих показаниях полиции.

Эрик не ответил. Казалось, он опять ушел в себя.

— Мартин?

— Ты же знаешь, я высадил фрекен Линд у стоянки такси на Хегдехеугсвайен в начале одиннадцатого и поехал прямо домой. Я как раз успел прослушать новости.

— Доказательства у тебя есть?

— Конечно нет. Я живу один. Но не думаешь же ты, что я…

Стандартный ответ. И вдруг мне пришла в голову мысль.

— Впрочем, доказательства есть, — заявил я. — В тот день после новостей объявили об угоне машины. Я запомнил потому, что у меня цепкая память на цифры. Частная машина марки «Шкода«, серого цвета. Номер 26931. Я всегда запоминаю такие вещи. Конечно, это мальчишество, но назавтра я всегда вглядываюсь во все машины в надежде найти угнанную… Ты можешь позвонить на радио и проверить мои слова.

— Могу, — сказал Карл Юрген. — Господин Рингстад?

— Я ведь очень подробно рассказал обо всем, что я делал. Это нетрудно, потому что в тот день я был на девятичасовом сеансе в «Росенборге». Кассирша меня знает. Неужели вы еще не проверили мои показания, инспектор Халл?

— Проверили. Кассирша действительно помнит, что в этот вечер вы были на девятичасовом сеансе. Он закончился не раньше десяти сорока пяти.

Стало быть, у Пребена было несокрушимое алиби. Мое, по-видимому, тоже было достаточно надежным.

— Фру Холм-Свенсен, вы солгали также и насчет того, что вы делали вечером во вторник 12 августа. Вы сказали, что были дома. На самом деле вы вывели машину из гаража и уехали из дома чуть позже половины десятого.

Карен стала еще бледнее, чем была в течение всего этого напряженного обеда.

— Вам это известно или вы хотите обманом у меня что-то выведать?

— Мне это известно, — сказал Карл Юрген. — Потому что кое-кто следил за вами.

Конечно, П. М. Хорге. Карлу Юргену достаточно было зайти к нему и посмотреть подробные записи негодяя о каждом движении Карен.

— Значит, вы знаете, где я была?

— Нет, — сказал Карл Юрген. — Тот, кто за вами следил, потерял ваш след уже на пересечении улиц Нильса Юэля и Бюгде-Алле. Вы поехали на желтый свет на слишком большой скорости, сказал этот человек, сам он дожидался зеленого. За это время вы скрылись на улице Нильса Юэля. Куда вы поехали?

— Никуда конкретно, я просто нервничала.

— Стало быть, вы оба нервничали, — сказал Карл Юрген. — Как раз в тот самый вечер, когда Свена убили, вы оба нервничали, оба уехали на машине, и ни один из вас не может точно указать, где он был. И оба вы раньше утаили это в своих показаниях.

Он закурил новую сигарету. Напряжение было осязаемым. Все сидели как-то странно выпрямившись.

— Кто из вас первым вернулся домой?

— Карен, — быстро ответил Эрик. Слишком быстро, на мой взгляд. — Ее машина уже стояла в гараже, когда я вернулся.

— А когда ты вернулся?

— Очень поздно. Наверно, около полуночи.

— На вашем месте, — заявил Карл Юрген, переводя взгляд с Карен на Эрика, — я постарался бы как можно скорее найти внятное объяснение, зачем вам понадобилось уехать из дома в этот вечер и где вы были.

Я всегда восхищался Карлом Юргеном, но теперь стал его бояться. Оказывается, мир устроен сложнее, чем я думал. Полиция может допрашивать моих лучших друзей в их собственном доме. Мало того, оказывается, мои лучшие друзья лгут.

— Фрекен Линд?

Я совсем забыл о Лизе. Она сидела на диване, держа в руке кофейную чашку. Но я знал, что она делала в тот вечер, ведь я сам высадил ее на стоянке такси на Хегдехеугсвайен, и она на моих глазах села в такси, чтобы ехать домой.

Но тут я увидел ее лицо. Лиза смотрела на Карла Юргена, как птичка смотрит на змею. И выражало это лицо одно-единственное чувство — непритворный и откровенный страх.

— Фрекен Линд, — повторил Карл Юрген. — Вы рассказали сначала доценту Бакке, а потом мне, что в начале одиннадцатого взяли машину на стоянке в Хегдехеугсвайен и поехали прямо домой. Вы поступили глупо: ведь у полиции налажено сотрудничество с шоферами городских такси. Доцент Бакке заказал такси, которое должно было заехать в половине одиннадцатого за судовладельцем Свеном Холм-Свенсеном к гольф-клубу. Водитель такси номер 5331, стоявшего в Сместаде, получил заказ от центральной диспетчерской и поехал к гольф-клубу. Он прождал на стоянке почти двадцать минут, но никого не дождался и поехал на ближайшую стоянку.

Кофейная чашечка в руках Лизы задребезжала. Лиза отставила ее на стол.

— Но в тот вечер к гольф-клубу подъехало не только такси номер 5331, - продолжал Карл Юрген. И в голосе его послышались отголоски Судного дня. — Туда приехало и такси номер 5368. Вы сели в него, как вы сказали, на Хегдехеугсвайен. Но вы поехали не домой. Вы попросили водителя везти вас прямо к трассе для гольфа, и он высадил вас там ровно в двадцать минут одиннадцатого.

6

Лиза молчала.

Она застыла, как в столбняке. Да и на всех остальных будто столбняк нашел. Уверенно чувствовал себя один только Карл Юрген. Ну и конечно, Пребен Рингстад. Пребен вообще никогда не терялся. К тому же он смотрел фильм в кинотеатре «Росенборг» как раз в те самые критические полчаса, когда, судя по всему, все остальные разъезжали по городу.

Достав из кармана пиджака смятую пачку сигарет, Пребен вынул одну, закурил и стал расхаживать по комнате. Его хождение меня раздражало. Но в то же время оно вывело нас из оцепенения.

— Господин Халл, — начал Пребен своим хорошо поставленным голосом, — я уверен, что вы не нуждаетесь в подсказках, но все же: не кажется ли вам, что оба шофера такси также могут быть заподозрены в убийстве?

Карл Юрген пропустил его слова мимо ушей. Он не сводил глаз с Лизы.

— Вы солгали, фрекен Линд, вы лгали сознательно и преднамеренно с первого же нашего разговора. Я вынужден просить вас сказать мне правду, ибо вы понимаете сами, ваше положение весьма щекотливо. Это вы наследуете судовладельцу Холм-Свенсену, и это вы вернулись вечером к гольф-клубу.

Лиза понурила голову.

— Если бы я искал убийцу, я построил бы совсем другую схему, — заявил Пребен Рингстад, — я взялся бы за дело с другого конца…

Никто его не слушал. Но меня вдруг поразило, что он всячески старается отвлечь внимание Карла Юргена от Лизы. Однако Пребен Рингстад, видимо, плохо знал людей. Отвлечь внимание Карла Юргена было так же невозможно, как отвлечь внимание игрока в бридж, когда он редублировал объявленный им «большой шлем» в пиках.

Так что же, Пребен пытается защитить свою «старую любовь»?

Эрик опять поник на своем стуле. Я заметил, как часто в последние дни стала вдруг поникать крупная фигура Эрика. Словно бойцовский дух покинул его. Видно, я раньше не понимал, как много значил для него Свен. Мне вдруг захотелось, чтобы здесь рядом оказался Кристиан.

Взгляд ученого-аналитика, который так часто раздражал меня, иногда мог внести и успокоение.

— Вы солгали в самом важном вопросе, фрекен Линд, — продолжал Карл Юрген. — Я хотел бы знать почему.

Лиза овладела собой. Она метнула быстрый взгляд в сторону Карен, но Карен ответила ей ненавидящим взглядом.

— Мне очень жаль… — заговорила Лиза. — Ужасно жаль. Но вы сами сказали. Я понимала, как подозрительно выглядит, что я поехала назад к гольф-клубу. В то первое утро, когда вы пришли в контору, я просто испугалась. К тому же это был такой удар… — добавила она тихо и жалобно. — Я любила Свена.

Карл Юрген выждал.

— Хорошо, раз вы признались, что поехали к гольф-клубу, фрекен Линд, я хотел бы знать, зачем вы это сделали.

Она была в полном смятении.

— Я… я беспокоилась о Свене — он был сам не свой в последние дни. Что-то его угнетало. Я спрашивала его, но он не захотел рассказать мне, в чем дело. И вот… в тот вечер, когда мы с доцентом Бакке оставили его на трассе для гольфа, мне показалось, что он нервничает больше обычного. Я словно предчувствовала, что что-то случится… — Она тихонько заплакала. — И я оказалась права. Только я никогда не думала о таком ужасе…

И вот я сидела там… И то, что случилось… очевидно, случилось, пока я сидела там и ничего не заметила. Чувствовала только, что боюсь… Очень боюсь…

— А такси?

— То, которое взяла я, сразу уехало назад в город. А другое, то, что прислал доцент Бакке, появилось в одиннадцать с минутами.

— Вы говорили с водителем?

— Нет, у него в машине работало радио, и я чувствовала запах трубки, которую он курил, но я с ним не говорила, я боялась, что он сердится, ведь Свен не пришел. Я слышала, как он уехал в сторону города четверть часа спустя.

— Водитель вас не видел?

— Нет.

— Где вы сидели, фрекен Линд?

— С западной стороны клуба, на скамейке, где обычно сидят кэдди, у самого входа в магазинчик в подвальном этаже.

— Оттуда, где вы сидели, вы могли видеть трассу между семнадцатой и восемнадцатой лунками?

— Нет… я… нет, оттуда трассы не видно…

— Как долго вы там сидели?

— Почти до половины двенадцатого, а потом я дошла пешком до церкви Pea и там села на трамвай.

— И это правда? — спросил Карл Юрген.

Дурак, подумал я, ты что, не видишь, что это чистая правда, что она все это пережила?

— Правда, — ответила Лиза.

Карл Юрген закурил новую сигарету. Кажется, он хотел что-то сказать, но передумал.

— На сегодня достаточно, — объявил он.

Обстановка после его ухода не разрядилась.

Минут десять мы сидели и слушали, как Пребен разглагольствует о маленькой серебряной китайской шкатулке, которая стояла перед ним на столе. То есть, собственно говоря, никто его разглагольствований не слушал — просто всех успокаивал благозвучный, хорошо поставленный голос, рассуждавший на нейтральную тему. Наконец Пребен встал, намереваясь уйти. …

Прежде чем проститься, он постоял посреди комнаты. Как известно, я его не люблю, но я должен был признать, что мой брат Кристиан прав: Пребен на редкость красивый мужчина. К тому же он был прекрасно одет — элегантно, с крупицей небрежности. «Сколько же ему лет? — думал я, глядя на него. — Определить трудно. Но он должен быть старше нас всех — наверно, ему сорок с хвостиком». Пребен стоял, иронически улыбаясь и глядя попеременно то на Карен, то на Лизу.

И тут я вдруг подумал: а ведь он дурной человек. В тот момент, когда все мы терзаемся горем и страхом, он нашел уместным целовать Лизу, а теперь стоит и наслаждается реакцией Карен. Точь-в-точь петух, который заставил кур передраться.

Но тут Пребен простился и ушел. Эрик вышел его проводить.

Вскоре ушел и я.

Я отправился прямо домой на Хавсфьордсгате и вывел машину из гаража. Была половина десятого. Я поехал в Богстад к гольф-клубу.

Я не был там с того утра, когда нашел Свена.

Я знал, что никогда больше не буду играть в гольф. Согласно психологическим построениям, я должен был отправиться на трассу на другой же день после того, как обнаружил тело Свена, сыграть раунд и даже спуститься в карьер.

Но я этого не сделал. Даже теперь, много времени спустя после окончания всей этой истории, теперь, когда я пишу эти строки, я больше не бываю в гольф-клубе в Богстаде. Пусть психологи говорят что угодно.

В моей дружбе со Свеном психология была ни при чем, и мою скорбь о нем я тоже не хочу подвергать научным изысканиям. Мои клюшки стоят теперь в шкафу в подвале и так и будут там стоять невостребованные.

Но в тот вечер, после обеда в доме Карен и Эрика, я, как уже сказано, поехал к гольф-клубу. Я снова хотел увидеть трассу — может, она наведет меня на какой-нибудь след? А потом я хотел съездить в Энербаккен.

«Допрос» Карла Юргена меня потряс, продемонстрировав, с какой легкостью могут лгать мои друзья. Солгал Эрик, солгала Лиза, и солгала Карен. И все лгали по очень важным вопросам. А ведь еще неделю тому назад я без колебаний поклялся бы, что ни один из них не способен даже на самую невинную ложь.

Мне трудно было понять, трудно поверить, как они могут говорить неправду полиции при таких серьезных, трагических обстоятельствах. Еще недавно я бы решительно отмел такое предположение. Но уголовная полиция города Осло не отмела его. Мало того, уголовная полиция города Осло обнаружила, что они лгут, и доказала, что они лгут. Я не знал в точности, какую работу она для этого проделала, но работа полиции внушала мне уважение.

И все же я не мог сидеть сложа руки, передоверив дело одной полиции. Я знал, что не буду знать покоя, пока не доберусь до подоплеки этой трагедии. Я думал о ней днем и ночью. Наверно, эти мысли преследовали меня даже во сне. Правда, утром я забывал, что мне снилось, но подсознание продолжало свою работу.

И вот теперь я ехал к гольф-клубу — без всякой конкретной цели, просто чтобы посмотреть на трассу, что-то интуитивно почувствовать, уловить какой-то намек, поймать искорку света, которая укажет мне путь из кромешной тьмы.

Припарковав машину у клуба, я с минуту постоял в раздумье.

Собственно говоря, я не знал, что я буду делать. Поэтому я пошел и сел на скамейку — на ту самую скамейку, на которой сидела Лиза, скамейку у западной стены клуба. Вынув из пачки сигарету, я решил, что посижу порассуждаю.

И вот сидя так и собираясь закурить сигарету, я вдруг увидел, что вдоль карьера у восемнадцатой лунки идут два игрока.

Я забыл поднести к сигарете зажженную спичку и заметил это только тогда, когда горящая спичка обожгла мне пальцы.

«Я сидела на скамейке у западной стены клуба… Я ничего не видела… Оттуда, где я сидела, трасса возле восемнадцатой лунки не видна…»

Так сказала Лиза.

«Это правда?» — спросил ее Карл Юрген. «Да», — ответила она.

И снова солгала.

Я сидел и смотрел на двух игроков, шедших к восемнадцатой лунке. Они были очень хорошо видны. Собственно говоря, я видел даже гораздо дальше — я видел весь край от песчаного карьера до семнадцатой лунки. Я посмотрел на часы. Ровно десять.

Вечер был очень ясный — в прошлый вторник было облачно и пасмурно. И все же, если в прошлый вторник вечером кто-то прошел вдоль карьера, Лиза должна была его увидеть с того места, где теперь сидел я. А она ведь точно указала, что сидела как раз на этом месте.

Она наверняка кого-то видела. И по какой-то причине не захотела рассказать Карлу Юргену, кого именно, хотя не могла не понимать, насколько важно установить, кто прошел по краю песчаного карьера в тот вечер, когда убили Свена.

Но теперь я знал инспектора полиции Халла. Это просто вопрос времени: он приедет в Богстад, сядет на эту самую скамейку и посмотрит в сторону восемнадцатой лунки. Впрочем, насколько я его знаю, он мог уже и побывать здесь. Или едет сюда. Мне не хотелось встретиться с ним у клуба.

Мне надо было поразмыслить. В частности, поразмыслить о Лизе. Но прежде всего мне надо было убраться подальше от гольф-клуба, прежде чем Карл Юрген явится сюда, увидит меня на скамейке и поймет, что я обнаружил то, что он сам непременно обнаружит тоже.

Завернув за угол клуба, я почти бегом бросился к стоянке, где оставил машину.

И поехал через весь город в сторону Энербаккена. О Лизе я подумаю потом. У меня появилось ощущение, что нельзя ни на минуту упускать из виду ни одного из участников этой драмы. На мой взгляд, они что-то слишком хитрят. И наверняка на взгляд Карла Юргена — тоже.

Мне хотелось наведаться к П. М. Хорге, «Советы и информация».

Но как раз в то мгновение, когда я свернул на улицу, где он жил, он вышел из своего дома. У дома его ждало такси, и прежде, чем я притормозил, он уже назвал шоферу адрес, и такси тронулось с места. Я сделал запрещенный разворот и поехал следом.

Я часто читал об этом в книгах и видел в кино. В книгах и в кино это казалось легче легкого. Главное, соблюдай, чтобы между тобой и тем, за кем ты следишь, были одна-две машины, тогда преследуемый никогда не заметит хвоста.

На самом же деле это было далеко не просто. Потому что машина Ужа проезжала на зеленый свет, а я, стоявший на две машины позади, должен был дожидаться у светофора, на котором успевал загореться красный. По счастью, Ужу попался осторожный водитель, который ни разу не превысил законных сорока километров, так что мне удавалось не терять их машину из виду.

Я был уверен, что Уж время от времени оборачивается. Не потому, что он меня заметил, а просто наверняка, сидя в машине, он всегда время от времени оборачивался. Слежка ведь была его профессией, а поскольку вор убежден, что все кругом воры, Уж на всякий случай наверняка держался настороже.

Такси проехало Пилестредет, свернуло на Киркевайен, проехало Мариенлюст и продолжало путь к Виндерен. Сюда транспорт заезжал редко, и мне уже не удавалось устроить так, чтобы нас отделяли друг от друга две машины.

Я включил фары — вообще-то говоря, сумерки были настолько светлыми, что в фарах нужды не было, но зато, если бы Уж обернулся, они его ослепили бы.

Интересно, куда он держит путь?

Он выехал на Холменвайен, теперь я следовал прямо за ним. И вдруг на Трокка такси затормозило — затормозило так резко, словно Уж внезапно попросил его высадить. Мне ничего не оставалось, как на полной скорости промчаться мимо. Я проехал метров двести, свернул в открытые ворота, остановился во дворе и погасил фары. После чего пулей выскочил из машины и бросился к воротам. И тут спрятался за массивным воротным столбом.

Уж спокойно шел вниз по улице.

Улица была тихая, дома прятались в глубине больших садов. И в то же время здесь было не настолько пустынно, чтобы опасаться подозрительных встреч. Словом, идеальное место для свиданий. Интересно, кому назначил свидание Уж?

И тут я ее увидел.

Она шла навстречу ему по Холменвайен, шла очень быстро, и я, спрятавшись за воротами, видел их обоих. По-моему, у меня ноги вросли в землю, как бывает только в сказках. Так или иначе, я совершенно растерялся. Они остановились и, как мне показалось, обменялись всего двумя-тремя словами. Потом Уж пошел дальше в сторону Сместада, а она вверх по Холменвайен.

В два прыжка я оказался у машины и, развернувшись, выехал на улицу. Поравнявшись с ней, я затормозил и выскочил из машины.

— Карен! — окликнул я.

Она задрожала и уставилась на меня, бледная и смертельно испуганная. На мгновение мне показалось, что сейчас она бросится бежать, она даже успела повернуться и сделать два шага в сторону.

— Карен! — повторил я. Потом взял ее за руку, открыл дверцу и помог ей сесть в машину. Она двигалась механически, как деревянная кукла. Я сел в машину с другой стороны.

— Мы едем ко мне, — распорядился я.

Она не ответила. Она неподвижно застыла на сиденье. И не проронила ни слова до самой Хавсфьордсгате. Остановив машину перед домом, я повел Карен к себе. И все время не мог отделаться от ощущения, что передо мной кукла — заводная кукла. Мы поднялись на лифте на верхний этаж, я отпер дверь и ввел ее в свою квартиру.

Она села на диван, до странности неподвижная, все с тем же белым, перепуганным лицом.

— Карен, — сказал я. Я только и делал, что повторял ее имя. — Карен, он вымогает у тебя деньги? Она не ответила.

— Карен, — продолжал я, — если ты не скажешь мне, чего от тебя хочет П. М. Хорге, я иду прямо к инспектору Халлу и расскажу ему, что я сегодня видел.

Ее глаза слегка расширились.

— Если ты это сделаешь, Мартин, я тебя убью, — спокойно сказала она.

Она была перепугана сильнее, чем я думал. Я пожалел, что рядом нет Кристиана.

— Карен, выслушай меня. Я хочу тебе помочь, пойми это. Но ты чего-то боишься, а П. М. Хорге вымогает у тебя деньги.

— У тебя есть деньги, Мартин? — вдруг спросила она. Я не верил своим ушам.

— Есть, — сказал я.

— Ты не можешь дать мне взаймы? — спросила она все тем же странным, спокойным голосом, а с белого лица смотрели все такие же расширенные глаза.

— Сколько тебе нужно? — спросил я. Я чувствовал себя актером, который подает нужную реплику. Может, таким способом удастся вывести Карен из апатии, в которую ее вверг страх.

— Все, что ты сможешь достать. Но в первую неделю я обойдусь десятью тысячами.

У меня зародилось подозрение, что она потеряла рассудок.

— Посиди спокойно, — сказал я, — а я кое-чего принесу из кухни. Хотя, впрочем, можешь пойти со мной.

Я не решался оставить ее одну. Я жил на шестом этаже, а окна были открыты.

Как послушная кукла, она встала и пошла за мной на кухню.

Я взял поднос, стаканы, кусочки льда и пару бутылок. И, только что не подталкивая ее перед собой, повел обратно в комнату. Она снова села на диван, на то самое место, где сидела прежде, и опять застыла без движения.

Я налил ей неразбавленного виски. Она проглотила его, не поморщившись. И снова я пожалел, что рядом нет Кристиана.

Она сидела не шевелясь и не глядя на меня. Руки неподвижно лежали на коленях.

— Карен, — опять заговорил я. — Разве ты не можешь попросить нужные тебе деньги у Эрика?

— Эрик скупой, — сказала она.

Она все так же смотрела в пространство остановившимся взглядом.

— Ты не должна так говорить, Карен, — возразил я. — Уверен, ты всегда имела все, что тебе хотелось. У Эрика уйма денег, и вряд ли он тебе в чем-нибудь отказывает.

— В повседневных расходах нет. Но я никогда не просила ни о чем, что выходит за рамки повседневного. Вещи меня не интересуют. И украшения тоже.

Я посмотрел на ее простое темное льняное платье с квадратным вырезом.

— Ты продала свои жемчуга?

— Да.

— И деньги отдала П. М. Хорге? И собираешься продолжать давать ему деньги?

— Да.

Мне самому чертовски захотелось хлебнуть неразбавленного виски. Но я воздержался.

— Карен! Выслушай меня! Пожалуйста, выслушай. Ты знаешь, ради тебя я готов сделать все что угодно, ты ведь знаешь, я всегда любил тебя. Но я не могу смотреть, как ты себя губишь. Какая такая беда стряслась, что Уж… то есть П. М. Хорге может тебя шантажировать? За себя ведь ты не боишься, ты никогда…

— Нет, — сказала она. — За себя я не боюсь.

— Значит, ты кого-то покрываешь, Карен. Если ты объяснишь мне, в чем дело, обещаю тебе, что никому не расскажу.

— Ты не сможешь. Ты будешь считать, что твой долг — рассказать инспектору Халлу.

Она говорила со мной, как с малым ребенком, который никак не может уразуметь то, что на самом деле так ясно и просто. И все это время лицо ее оставалось белым как мел, а в широко раскрытых глазах застыл страх.

Зазвонил телефон.

Я почувствовал едва ли не облегчение. И слегка передвинулся, чтобы дотянуться до трубки.

— Мартин, это Лиза. Могу я зайти к тебе, чтобы поговорить? Это очень важно.

— Сейчас я занят, — ответил я. — Может быть, позднее. Я тебе перезвоню.

И положил трубку.

— Это Лиза, — объяснил я.

Эти два слова произвели поразительное действие. Кровь прихлынула к щекам Карен, а широко открытые глаза, смотревшие в пространство, сузились в щелочки.

— Лиза… — сказала она. — Ненавижу — убила бы ее…

— Карен, — повторил я в сотый раз, — ты не должна твердить, что хочешь кого-то убить. Особенно теперь. Тебя или арестуют за убийство, или упрячут в сумасшедший дом.

И вдруг она отвернулась, прижалась лицом к спинке дивана и заплакала.

Слава богу, наконец-то реакция, которую я узнаю и понимаю. Я подсел к ней поближе и обнял ее.

Она плакала неудержимо, она всхлипывала и уронила голову мне на плечо. Немного погодя она пошарила рукой по моему пиджаку, вытащила носовой платок и высморкалась. Потом выпрямилась. И так и сидела, теребя уголок моего носового платка. Я опять пересел на стул.

— Прости меня, Мартин. Ты прав, я сегодня не в себе. Но это пройдет. Не беспокойся обо мне.

Она меня не убедила. Совсем не убедила.

— Хорошо, что я смогла поговорить с тобой, — продолжала она. По правде сказать, говорила она не очень много, беседу почти все время поддерживал я один.

— Я стала очень нервная, Мартин, сам знаешь, эта история со Свеном.

То, что случилось, непостижимо — я так любила Свена…

Она избегала главного. Но так легко она от меня не отвертится.

— А как ты собираешься поступить с П. М. Хорге? — спросил я.

Тут она в первый раз улыбнулась.

— Не принимай всерьез то, что я сказала, Мартин. Все это не так опасно, как кажется. С ним я все улажу.

Поворот на сто восемьдесят градусов.

— Мартин, садись поближе, — она похлопала по дивану рядом с собой. Я опять пересел на диван.

Она обняла меня за шею и прижалась головой к моему плечу. В другое время я отдал бы все на свете ради того, чтобы она прижалась ко мне, — никогда прежде она этого не делала. Но я человек подозрительный — думаю, меня провести труднее, чем других мужчин. Недаром я много лет подряд ежедневно общаюсь в школе с маленькими женщинами — я знаю, какими очаровательными они становятся, когда хотят чего-нибудь добиться.

— Мартин, — повторила она, — забудь обо всем. И обещай, что никому ничего не расскажешь. Обещаешь, Мартин? Тогда и я обещаю тебе, что все уладится лучшим образом.

Я не ответил. Она поставила меня в труднейшее положение.

— Мартин, я знаю, ты считаешь, что должен рассказать обо всем инспектору Халлу и Эрику.

Но если я пообещаю тебе, что все уладится в течение двух недель… Можешь ты подождать две недели, Мартин? И тогда я сама все расскажу Эрику, а ты можешь рассказать инспектору Халлу. Обещаешь, Мартин? Потому что если ты не…

Она чмокнула меня в щеку. Я сидел как истукан.

— Обещаешь, Мартин?

— Хорошо, Карен, но только две недели.

Она нашарила свою сумочку. Извлекла из нее пудреницу и напудрилась. Мои ноздри защекотал легкий запах гардении. Я вспомнил о солнечных лучах. Она встала.

— Ты закажешь мне такси, Мартин?

— Нет, — сказал я. — Я сам отвезу тебя домой. Я хочу быть уверен, что ты отправилась прямехонько к Эрику.

В машине она непринужденно болтала о пустяках. Глядя на нее, невозможно было представить, что она способна потерять самообладание. Если бы я не видел собственными глазами, я бы никогда в это не поверил.

— Я могу захватить с собой Лизу, — сказал я, высадив ее у ворот. — Она хотела поговорить со мной.

— Лиза здесь больше не живет, — совершенно спокойно заявила Карен.

Мне начали надоедать женские фокусы.

— По крайней мере два часа назад она здесь жила, — сказал я.

— Ты совершенно прав, милый Мартин. Но права и я: она здесь больше не живет. Я вышвырнула ее вон. Спокойной ночи, Мартин.

Я развернул машину и рванул с места так, что из-под колес полетел гравий. Впервые в жизни я рассердился на Карен.

Немного остыв, я сообразил, что даже не знаю, где живет Лиза. Раньше она снимала какую-то квартирку, но после смерти Свена перебралась к Карен и Эрику. Придется ехать домой и ждать ее звонка.

Звонок раздался, едва я вошел в квартиру. В трубке тикало: она звонила из автомата.

— Теперь я могу зайти, Мартин?

— Конечно. Заехать за тобой?

— Спасибо, не надо — я говорю из автомата на углу.

И вскоре она уже сидела на моем диване — как раз там, где только что сидела Карен.

Это меня немного отвлекло. Красивые девушки всегда садятся на диван. Девушки ничем не примечательные выбирают удобный стул. Испуганные девушки — стул неудобный. Мой брат Кристиан мог бы порассуждать на эту тему: подсознание, мотивы, кто куда садится и почему.

— Ты так странно смотришь на меня, Мартин.

— Д-да… Я просто кое о чем подумал.

— Надеюсь, ни о чем плохом?

— Нет, Лиза, ни о чем плохом.

— Ну и хорошо, — сказала она и поджала под себя ноги.

Рано или поздно она попросит меня сесть с ней рядом. Я уселся на безопасном расстоянии на стул.

— Кто здесь был? — вдруг спросила она.

— Здесь была Карен.

— Ах да, конечно… Гардения. Терпеть не могу гардению. А ты?

— А я терплю, — ответил я. — И даже охотно.

— Чего она хотела?

— Этого я тебе не скажу. Но ты сама, Лиза, чего хочешь ты?

Она взяла сигарету из коробки на столе. Я поднес ей спичку. Она посмотрела на часы.

— Уже двенадцатый час, — с испугом сказала она. — Мы не погубим твою репутацию?

— К счастью, да, погубим, — ответил я.

Она улыбнулась. И тут же стала серьезной. Улыбка появлялась на ее лице так же внезапно, как исчезала. Мне нравились эти мгновенные переходы. Она не обдумывала, как себя вести, не готовилась заранее. Она на все реагировала непосредственно.

— Мартин, сегодня днем я сболтнула ужасную ерунду. И уверена, что инспектор Халл это обнаружит.

Я ждал.

— Я сказала ему, что сидела на скамейке кэдди у западной стены гольф-клуба от десяти двадцати почти до половины двенадцатого. И сказала, что оттуда невозможно увидеть край песчаного карьера…

— А на самом деле можно, — сказал я. — Я сам был там сегодня вечером и убедился в этом.

— Вот это-то меня и мучает. Инспектор Халл сразу это обнаружит… Понимаешь, Мартин, я видела кое-кого на краю карьера. И я так боюсь, что инспектор Халл это поймет. Впопыхах я ухватилась за дурацкую ложь, будто оттуда ничего нельзя увидеть. А потом я готова была откусить себе язык. Ты не представляешь, Мартин, какой несчастной я себя чувствую из-за этой лжи.

Вид у нее действительно был удрученный.

— Я сидела там, закрыв лицо руками, а когда такси, ожидавшее Свена, уехало, я подняла голову. И тут вдруг увидела на краю песчаного карьера какую-то фигуру.

— Было слишком темно, — в отчаянии сказал я. — Ты не могла разглядеть, кто это был.

— Нет, Мартин, было не так темно. Мне кажется… Я почти уверена, что это была Карен.

— А что было дальше?

— И вдруг она исчезла. Словно сквозь землю провалилась.

Я закурил сигарету. Просто чтобы выиграть время.

— Похоже на сказку о привидениях, — сказал я.

— Да, это меня и поразило. Только что она была здесь — и вдруг исчезла. Мартин, я чувствую, что должна рассказать это инспектору Халлу. А как считаешь ты: я должна?

— Мне надо подумать, — пробормотал я. — Подожди, не рассказывай ему сразу. Мне надо подумать.

— Ты уже это сказал.

И вдруг я разозлился. Меня охватила страшная усталость. Хорошо бы оказаться в 5-м «английском» классе и решать его понятные проблемы. С какой это стати одна красивая женщина за другой являются ко мне, садятся на мой диван и обрушивают на меня все свои сложности? Я решил защищаться.

— Почему ты съехала от Карен? — спросил я.

Глаза Лизы сузились, в точности как раньше у Карен.

— Ей не понравилось, что Пребен поцеловал меня. Ее персональный протеже Пребен, полубог Пребен, ее кузен Пребен, красивый, остроумный, одухотворенный и элегантный Пребен. Хочешь знать, что я думаю о нем? Я не дам за Пребена Рингстада ломаного гроша.

— Ты, однако, когда-то была с ним помолвлена.

— Ты когда-нибудь жил в Лиллехаммере? — спросила она. — Я была слишком молода, чтобы оценить по заслугам эту весьма специфическую атмосферу, — я скучала. А тут появился Пребен.

Он собирался писать книгу о музеях Майхаугена[7].

Очаровывать он умеет. Но это оказалось чудовищным недоразумением.

— И ты приехала в Осло. И устроилась на работу в одну из крупнейших пароходных компаний к Свену и Эрику. А через четыре месяца обручилась с шефом и теперь стала его наследницей.

Это был злой выпад. Я ждал, что она расплачется и мне придется подсесть к ней на диван, утешать ее и одалживать ей носовой платок.

Но она спокойно сидела, глядя мне прямо в глаза. Я ее недооценил.

— А ты сам, Мартин Бакке? Допустим, в один прекрасный день ты влюбишься в меня. И, допустим, я отвечу тебе взаимностью. Тогда ты женишься на девушке с большими деньгами.

Я онемел. Я уже знал ее манеру называть вещи своими именами, но к такой прямоте я все же не привык.

— Подумай об этом, — сказала она. — И подумай о том, что твой друг Карл Юрген, который, возможно, тоже не лишен воображения, станет удивляться, если утопия, схему которой я набросала, станет действительностью. Может, ему покажется странным, что именно ты — а ты последним видел Свена — проявляешь интерес к богатой наследнице Свена…

— Боже мой, Лиза, но я ведь даже не знал тебя до того, как Свен погиб…

— Дорогой Мартин, это, наверно, как раз и будет очень трудно доказать Карлу Юргену Халлу. И представь себе, что он начнет выяснять, правду ли ты сказал насчет угнанной «шкоды». Ты ведь мог позвонить на радио на другой день и спросить, не был ли объявлен накануне какой-нибудь розыск. Ты мог сделать это, чтобы обеспечить себе алиби…

Она встала и сама заказала по телефону такси.

— Спокойной ночи, — промолвила она и ушла.

А я остался стоять посреди комнаты.

Я думал о том, что она не попросила меня подсесть к ней на диван.

И понял, что никогда не научусь разбираться в женщинах.

7

Никогда Осло не бывает так хорош, как в первые дни сентября. Словно женщина, которую ты сотни раз видел, но не обращал внимания, — самая обыкновенная женщина. И вдруг в один прекрасный день ты ее увидел. Во взгляде ее застенчивость и знание, в улыбке — грусть и мудрость, она движется с какой-то особенной мягкой грацией, а волосы ее блестят и живут своей отдельной жизнью. И бедняга мужчина думает: «Где, черт возьми, были мои глаза? Что тебя так изменило?»

Осло, милый мой Осло, где были мои глаза? Что тебя так изменило?

«Твоя влюбленность, — отвечает город. — Посмотри же на меня».

В лучах сентябрьского солнца ратуша кажется бархатной, деревья в Студенческом парке убраны ярко-зеленой листвой бабьего лета, а до неба рукой подать — оно низкое и синее.

И на лестнице, ведущей к Ауле, в этот ясный осенний день поют студенты и ректор произносит речь. Праздничное представление, фраки, нарядные платья, и на старых и юных головах черные шапочки.

«Помнишь? — шепчет город. — Помнишь, во что мы верили, о чем мечтали, на что надеялись?»

Что-то мы получили, чего-то нет, а что-то кажется нам утраченным навсегда.

И все-таки все это по-прежнему здесь.

Все это здесь, в складках ректорской мантии, в звуках, снова гремящих под колоннадой, в зелени и цветах, в деревьях и свечах, в серых улицах и старых домах, — это наша юность.

Наша прекрасная влюбленная юность.

Осло, мой милый Осло, прости меня. У меня выдалась пара свободных часов, и вот я брожу по твоим улицам, но в этом году мне недосуг влюбиться в тебя. Мысли мои заняты другим. Я думаю о Свене, о моем старом друге Свене, который шел по этим улицам рядом со мной пятнадцать лет назад, в тот день, когда мы стали студентами.

А потом мы пошли в контору отца Свена и выпили сладкого шампанского. Дед Свена тоже был там. Он как-то особенно трогательно гордился внуком. Честный старик, все учение которого свелось к народной школе в маленьком поселке Серланна, глядел на Свена так, словно в нем воплотились вся ученость и мудрость мира.

И вот теперь, пятнадцать лет спустя, я шел по улицам и думал о Свене, который лежал в песчаном карьере в Богстаде. Он просил, чтобы ему не приносили цветов.

И цветов не принесли.

На гроб положили один-единственный букет красных роз — от Лизы. Она сидела тогда между Эриком и Карен. Кроме них присутствовали только мы с Кристианом. Я был последним, кто видел Свена живым. Я и убийца.

О нет, у меня не было ни малейшего соблазна участвовать в осенних празднествах.

Вечером я пошел в кино. В «Сентруме» крутили боевик — может, он отвлечет меня часа на два.

И в самом деле отвлек.

Я не видел таких картин с самого детства. Это был добротный старый сценарий: красивая девушка должна выйти за богатого фермера, он, конечно, негодяй, а она, конечно, любит благородного и бедного шерифа. За протекшие годы сценарий претерпел кое-какие косметические изменения, но технический прогресс вдохнул в него новую жизнь.

Мое место оказалось с самого края, но фильм так захватил меня, что я не замечал неудобства. Если бы не сосед, который решил уйти посреди сеанса и, выбираясь из ряда, наступил мне на ногу, я бы вообще не заметил, где сижу.

На два часа я позабыл все свои горести и тревоги.

Но когда на обратном пути к дому я оказался на улице Карла Юхана, в Национальном театре как раз окончилось праздничное представление. И теперь уже я забыл о шерифе и богатом фермере. Хорошо бы поскорей добраться до дому и попытаться уснуть.

Печальным было это 1 сентября. К счастью, я тогда еще не знал, какими окажутся два следующих праздничных дня.

Погода была такой же золотистой, влюбленной и праздничной. Возвращаясь мыслями в эти дни, я цепляюсь воспоминаниями за погоду. Потому что все остальное было кошмаром, долгим сплошным кошмаром, таким же необъяснимым, как тот, что снится по ночам.

На второй день празднества я с самого утра опять был в подавленном настроении, как накануне. Еще ни разу со времени смерти Свена я не вспоминал его так отчетливо, с таким глубоким чувством. То он шел рядом со мной по улицам, то сидел на уроках в 5-м «английском». Казалось, он пытался мне что-то сказать — меня охватило какое-то суеверное чувство. Конечно, виноваты были эти шумные празднества: я видел перед собой Свена в черной шапочке, и я видел Свена, лежащего в карьере в Богстаде.

И тут во время большой перемены в школу позвонил Эрик и пригласил меня на обед. Пригласил — это, пожалуй, вежливое преувеличение, теперь, вспоминая наш разговор, я выразился бы иначе: он почти приказал мне прийти на обед.

— Приходи ровно в четыре, — распорядился он. — В темном костюме. Я пригласил Лизу. И Пребена тоже.

— Но ведь Лиза… — начал я. — То есть я хочу сказать… По-моему, Лиза и Карен сейчас не особенно дружат.

— Мне плевать на женские капризы, — сказал Эрик.

Его дед сказал бы «на бабью дурь». Слова были разные, но смысл один. И думаю, не многие осмелились бы перечить, когда дед-шкипер или Эрик что-нибудь приказывали.

— Приду, — ответил я. — Ты сказал, в темном костюме?

А сам подумал: «В такую-то жару?»

— В темном костюме, — подтвердил Эрик. — Пока.

— Пока, — сказал я в умолкшую телефонную трубку. Эрик уже давно положил свою.

Позднее я удивлялся, почему он так настойчиво просил меня прийти в тот день на обед. Почему вообще он вел себя именно так, а не иначе? Мало того, мне пришлось припомнить, как проходил обед, и вообще припомнить весь тот день, эпизод за эпизодом, минута за минутой, вместе с Карлом Юргеном.

— Что вы делали?

— Обедали.

— Начни сначала.

— Меня пригласили к обеду.

— Кто тебя пригласил, когда ты пришел, кто был на месте, когда ты пришел, ну и так далее.

Он пронизывал меня своими светлыми, похожими на рентгеновские лучи глазами. Я очень хотел ему помочь, ведь, помогая Карлу Юргену, я помогал самому себе. У меня уже не было сил выносить этот кошмар.

— Меня пригласил Эрик. Он позвонил во время большой перемены и просил меня быть у него ровно в четыре в темном костюме.

— Тебя не удивил этот темный костюм?

— Сначала, конечно, удивил, но потом я понял, зачем он понадобился.

— А дальше?

— Ну так вот, я пришел. Ровно в четыре, как договорились. Он просил меня не опаздывать. Мог бы и не просить: видел ты когда-нибудь учителя, который не был бы точен? Лиза и Пребен уже были на месте. Сам Эрик тоже. Все сидели в саду и пили аперитив.

— Настроение?

— Соответственное — сам можешь представить. А потом мы пошли к столу. Была, я думаю, уже четверть пятого.

— Что вы ели? Я хочу знать подробно.

— Отварную лососину под соусом из петрушки. Салат из огурцов. Отварной картофель с укропом. Рейнское вино, — перечислил я. А про себя думал, что отныне отварная лососина не полезет мне в горло. — Сыр, печенье и десерт, — продолжал я.

— Кто подавал?

— Горничная Карен. Она живет в доме много лет, ее наняли задолго до того, как Эрик женился. Она сестра поварихи. Ты наверняка говорил с ними, когда погиб Свен.

— Да. Продолжай.

— Потом мы вышли на веранду и пили там кофе. Сахар, сливки. Тут же стоял кувшин с ледяной водой.

— Вы все время сидели на веранде? Или кто-нибудь перемещался, уходил, приходил?

— Все мы время от времени перемещались.

— Это важно, Мартин. Вспомни.

— Я выходил за газетой — услышал, как принесли вечернюю почту, потому что хлопнула крышка почтового ящика. А остальные… Дай подумать…

— Ну?

— Карен ходила в комнаты за ножницами. Потом они с Пребеном спустились в сад нарезать роз для Пребена. Эрик раза два уходил позвонить по телефону. Ты же знаешь, какая жизнь у судовладельцев. Лиза принесла кофе. А под конец Эрик ушел переодеться в парадный костюм.

— Словом, все понемногу ходили туда-сюда?

— Именно. Впрочем, наверно, не так уж и часто, ведь прошло-то от силы часа полтора. Но, как ты сказал, все понемногу ходили туда-сюда. Может, кто-то выходил еще куда-нибудь — я не помню. В общем, не произошло ничего такого, чему можно было бы придать какое-то особенное значение.

— Понятно.

Нет, не произошло ничего такого, чему можно было бы придать особенное значение. И, однако, случилось нечто существенное, нечто связанное с жизнью и смертью.

Эрик пошел переодеться и вернулся в темном костюме.

— Мы с Мартином ненадолго уедем, — заявил он остальным.

— Вы уезжаете? — спросили в один голос Карен и Лиза. На мгновение я испугался, что одна из них добавит: «Жаль нарушать такую славную компанию!»

— Мы скоро вернемся, — заявил Эрик. — Идешь, Мартин?

Они проводили нас взглядом. Все трое притихли. Даже Пребен на сей раз отчасти утратил свою небрежную самоуверенность. Я не имел представления, куда мы едем. Эрик не удосужился ни о чем меня предупредить. Он вообще стал на себя не похож. Все чаще бывал угрюм и неприветлив.

Он вывел машину из гаража, я сел с ним рядом. Прежде чем нажать на стартер, он вытащил портсигар. Портсигар был золотой, не меньше двадцати сантиметров в длину, а замочком служил огромный сапфир. Эрик вынул сигарету. Было что-то патетическое в его крупных руках, державших этот чудовищный портсигар.

Мы тронулись с места.

— Может, теперь расскажешь мне, куда мы едем?

— Прости меня, Мартин, со мной теперь не слишком-то приятно общаться. Вообще, по-моему, это вздор. Но я должен.

Я ничего не понял. Я поглядывал на него сбоку. На его грубоватое упрямое лицо, на светлые волосы. Меня вдруг поразило, что, наверно, я до конца не понял, как глубоко страдает Эрик. Он никогда ничего не говорил. И было невозможно понять, какие мысли теснятся под его широким лбом.

— Мы едем в чилийское посольство, — пояснил он. — Мне должны вручить орден. Идиотизм, конечно… Впрочем, это я уже сказал. Но знаешь, как это бывает…

Я понятия не имел, как это бывает.

— Приходится принимать такого рода знаки благосклонности.

— Но почему, скажи на милость, ты взял с собой меня? Почему не Карен?

— Сам не знаю. У нас с Карен в последнее время как-то не очень ладится, понимаешь, что-то нас гнетет.

Это проявляется во всем. А с тобой мне спокойнее. — Он задумался. — А может, я хочу самоутвердиться в глазах Карен, — сказал он потом. — Плюю на то, что мне дают орден, не беру ее с собой. Наверно, у меня больше комплексов, чем я думал.

И снова я восхитился тем, как беспощадно он судит сам себя. Эрик молча вел машину.

— Ладно, — сказал я. — Так или иначе, мне приятно, что ты захотел взять меня с собой. А в здание чилийского посольства я не заглядывал с тех пор, как дом перестал быть собственностью старого судовладельца Хансена, — помнишь, мы однажды были на балу у его внуков? Забавно побывать там вновь.

Дом стоял на Драмменсвайен, вдали от тротуара, но теперь он не показался мне таким огромным, как тогда, когда я смотрел на него глазами десятилетнего мальчугана.

— Консул Хермансен тоже должен получить орден, — сказал Эрик. — Он наверняка явится со всей семьей. В обычных обстоятельствах я поступил бы также. Какая дьявольская жара! — добавил он вдруг.

— Как раз в меру, — возразил я. — Хорошо бы такая погода продержалась до Рождества.

— По-моему, слишком жарко, — повторил он.

Я посмотрел на него. Лицо было напряженным и бледным.

Но, когда мы подошли к дому, к нему возвратилась крупица его обычного юмора. Лестница, которая вела к входной двери, наверху раздваивалась. И мы поступили так, как почти четверть века тому назад: каждый поднялся по своей лестнице. И, встретившись наверху у входа, мы отвесили друг другу церемонный поклон. Эрик улыбнулся. Потом я вспомнил, что тогда в последний раз видел его улыбку.

Посол вместе с супругой стоял в большой гостиной, двери которой открывались в холл. Посол был маленький, щупленький, с остроконечной бородкой — в точности такой, какими чилийских послов изображают в фильмах и в других произведениях искусства. Мы поздоровались по очереди со всеми выстроившимися в ряд сестрами, а может быть, невестками, а может быть, дочерьми посла, а потом с его секретарями, а может быть, зятьями или братьями.

После чего мы обменялись приветствиями с консулом Хермансеном, который и в самом деле явился со всеми своими домочадцами.

Гостиная была в точности такой, какой она мне запомнилась, только потеряла масштабы моего детства. Мебель была расставлена в точности так, как стояла во время нашего детского бала. Единственное, чего наверняка здесь не было в ту пору, когда мы с Эриком были детьми, — это большой портрет чилийского президента в серебряной раме на письменном столе.

Президент смотрел прямо на меня.

В открытую дверь библиотеки рядом с гостиной виднелись корешки кожаных переплетов — это были книги старика Хансена. Просто удивительно, насколько все осталось как было. Эта неожиданная встреча с детскими воспоминаниями взбодрила меня.

Я стоял и размышлял о том, как жаль, что все красивые старые дома превращены в посольства или в конторы промышленных фирм и пароходств.

— Правда, жаль… — обратился я к Эрику, который стоял со мной рядом. Но осекся. Вид у Эрика был совсем больной. В машине он жаловался на жару, хотя жарко не было. Тем более не было жарко здесь, за толстыми стенами дома. — Ты болен, Эрик?

Он не ответил. Только помотал головой. Глаза его были странно расширены и неподвижны.

В это время заговорил первый секретарь посольства. Все умолкли и стали слушать.

Первый секретарь прочел по бумажке какие-то официальные данные. Он говорил на плохом французском. Потом он отступил на два шага назад, и слово взял посол, говоривший по-английски. Посол воздал хвалу Эрику за его заслуги, за интерес, который он неизменно проявляет к сотрудничеству между Чили и Норвегией, сказал о том, какое значение имеют для Чили норвежские суда, и т. д. и т. п.

Поэтому ему, мол, очень приятно вручить судовладельцу Эрику Холм-Свенсену орден «За заслуги«.

Обернувшись к первому секретарю, посол взял у него орден на узкой шелковой ленте. Потом потянулся к Эрику, чтобы надеть ленту ему на шею.

Я обратил внимание на руки Эрика. Они тряслись.

И вдруг меня почему-то охватил жуткий страх.

Я слегка передвинулся, чтобы лучше видеть лицо Эрика. Оно изменилось до неузнаваемости. Эрик был смертельно бледен, по лбу струился пот, вокруг рта залегли глубокие складки. Посол напряженно моргал. Наконец ему удалось нацепить ленту на шею Эрику так, что орден сверкал теперь как раз на узле Эрикова галстука.

В громадной гостиной, где в детстве мы с Эриком танцевали вальс и влюбились во внучку судовладельца Хансена, стояла мертвая тишина. Тишина была такая, что ощущалась кожей. Меня пробрала дрожь.

Но тут посол приподнялся на цыпочки и по латиноамериканскому обычаю прижался щекой к щеке Эрика. Эрик покачнулся. Посол слегка отстранился, потом прижался другой щекой к левой щеке Эрика. На мгновение у меня мелькнуло дурацкое воспоминание, что во Франции генералы целуют награждаемых ими солдат.

Казалось, Эрик налег всем своим весом на правую щеку хрупкого темноволосого посла. Посол поднял обе руки и уперся ими в грудь Эрика, словно инстинктивно пытаясь удержать навалившуюся на него громадную тяжесть.

Потому что теперь было совершенно очевидно: Эрик, пошатываясь, прислонился к послу.

И вдруг он с грохотом рухнул на пол. У посла был такой вид, словно он увидел привидение, а чилийский президент непонимающим взглядом таращился на нас с портрета в серебряной раме на письменном столе.

Серая машина «скорой помощи» неслась по улицам с включенной сиреной. Я сидел в кабине, опять охваченный странным ощущением, что я в кошмарном сне.

Свет, проникавший сквозь матовые стекла, окрашивал крошечную кабину в странные молочные тона. Рядом со мной лежал Эрик.

Он лежал беспокойно, тяжело дыша, с мертвенно-бледным лицом. Он был без сознания. Я пытался следить за маршрутом «скорой помощи». Казалось, мы целую вечность добирались от Драмменсвайен до поликлиники «скорой помощи».

Единственное, чем я мог помочь Эрику, — это развязать галстук и расстегнуть на шее воротничок. Орден «За заслуги» упирался в расстегнутый воротничок, я снял его и сунул себе в карман.

В поликлинике мы пробыли недолго. Молодой дежурный врач приставил к сердцу Эрика стетоскоп, потом велел сделать ему укол.

— Что с ним? — спросил я

— Не знаю. Я распорядился, чтобы его немедленно доставили в уллеволскую больницу, если он доедет.

Но Эрик не доехал. Сидя рядом с ним в освещенной молочным светом кабине «скорой помощи», я понял, что он мертв.

Я ждал Кристиана в коридоре третьего терапевтического отделения. Вынул сигарету, закурил.

— Здесь курить нельзя, — произнес ласковый голос. Передо мной стояла черноволосая сестра в белом.

— Почему нельзя?

— Это больница, — дружелюбно пояснила она.

— Да-да, конечно. Я жду Кристиана… доктора Бакке, — поправился я. — Это мой брат, другая сестра обещала ему позвонить…

— Я знаю.

— Доктор Бакке мой брат… а я…

— Понимаю, — все так же дружелюбно сказала она. — Может быть, вы пройдете в кабинет заведующего отделением и там подождете? Там вы сможете курить.

Она провела меня в кабинет Кристиана. Я сел возле его письменного стола. Сестра пододвинула мне пепельницу.

— Доктор Бакке обязательно скоро придет, — сказала она и ушла.

Я курил и ждал. И ни о чем не думал.

Вдруг в дверях появился Кристиан.

Сняв пиджак, он надел белый халат, висевший возле умывальника.

— Сейчас вернусь, — сказал он. — Посиди здесь пока, я только осмотрю Эрика.

Я не ответил. Я ни о чем не думал.

Я докурил сигарету, закурил другую, а вскоре вернулся Кристиан.

— Он умер, — сказал Кристиан. И сел.

— Знаю. Он умер в машине, когда мы ехали из поликлиники «скорой помощи», — я был рядом с ним.

Кристиан хотел что-то сказать. Может быть, о чем-то спросить.

— Я должен вернуться к Карен, — сказал я. — Я сегодня у нее обедал — надо ей сообщить как можно скорее. Я заеду к тебе завтра сразу после уроков. Можно?

Кристиан с минуту глядел на меня.

— Можно. Но если тебе что-нибудь понадобится, сегодня вечером я дома.

— Нет, — сказал я. — Сегодня вечером мне ничего не понадобится. Я зайду завтра.

— Отвезти тебя к Карен?

— Нет, спасибо, я лучше пройдусь.

Я лучше пройдусь, мне надо подумать, сказал я.

Я понимал, что мне пора начать думать.

Но думать было слишком страшно. Я шел по Киркевайен в сторону Фрогнера и всеми силами старался не думать ни о чем. Или думать о погоде.

Дни становятся короче. Сегодня еще только 2 сентября, но дни становятся короче и темнее. С 15 сентября мы опять вступим в зимнее время. День вдруг станет на целый час короче и темнее. Но пока еще только 2 сентября. Студенческий праздник в разгаре. Сегодня наш класс собирается у Эллен. Интересно, огорчатся ли мои однокашники, что меня не будет и не будет Све…

…Сегодня хорошая погода. Но уже смеркается… Вообще пахнет осенью… Вот и площадь Фрогнер, наискосок музей Вигеланна[8], до Мадсерюд-Алле рукой подать, скоро я буду у Карен…

Нет, обманывать себя бесполезно. Бесполезно пытаться себя одурманить.

Еще в саду я услышал, что Пребен играет на рояле. Это было самое благоразумное с его стороны. Ведь этой троице вряд ли было легко найти тему Для разговора.

Пребен и его бывшая невеста Лиза. Пребен и его Двоюродная сестра Карен, которая всегда так неумеренно им восхищалась.

Лиза видела Карен у песчаного карьера, Карен дала деньги П. М. Хорге.

И обе взяли с меня слово молчать. А я, дурак, согласился. И вдруг я почувствовал, что ненавижу обеих. Пребен несмотря ни на что все-таки мужчина — мужчина никогда не бывает таким увертливым и коварным, как женщина.

Они услышали, как я вошел, только когда я оказался на пороге гостиной. Я закрыл за собой дверь, и все трое уставились на меня.

— А где Эрик? — сразу спросила Карен.

— Вот и я, — сказал я.

— А где Эрик?

— Карен… Постарайся не волноваться… Понимаешь…

— Где Эрик?

Она была напугана, теперь я это видел. Смертельно напугана.

Я шагнул к ней. Она встала. Лиза подошла ближе. Пребен застыл у рояля. Нет, я был не на высоте положения.

— Карен, — опять начал я. — Эрик заболел…

— Кто его… — сказала она.

Я не ослышался: она сказала именно эти слова. Хотя на мгновение я не поверил своим ушам. «Кто его…»

— Ему стало плохо в чилийском посольстве, — сказал я. — И…

— В чилийском посольстве? — переспросила Лиза. — Но каким образом вы…

— Мы с Эриком были в посольстве. Ему должны были вручить орден.

Но ему стало плохо. Вызвали «скорую». Машина приехала тут же. Потом мы повезли его в поликлинику «скорой помощи» и в уллеволскую больницу…

В комнате воцарилась зловещая тишина.

— Когда мы приехали в больницу, он уже был мертв.

Ну вот, слово произнесено. А потом полицейский инспектор Карл Юрген Халл будет просить меня, чтобы я подробно описал ему эту сцену. Он так и сказал: «эту сцену».

— Представь, что ты в театре, — сказал он. — Представь, что ты сидишь в первом ряду партера и видишь на сцене гостиную Карен, а трое присутствующих в ней — актеры. Ты ведь, кажется, отличаешься наблюдательностью?

— Отличаюсь, — подтвердил я. — Но это, черт возьми, большая разница — сидеть в театре и наблюдать за тем, что происходит на сцене, или стоять перед тремя друзьями и сообщать им об убий… Гм… О смерти и при этом наблюдать за ними.

— Подумай хорошенько, — сказал Карл Юрген. «Подумай хорошенько» — его любимое выражение.

— Как выглядит гостиная, ты знаешь. Ты сам много раз в ней бывал, — начал я.

— Ты понимаешь, что я не это имею в виду. Я имею в виду, какой вид был у актеров, которые стояли перед тобой.

— Мне не нравится, что ты называешь их «актерами».

Словно они играли роль. А они были глубоко несчастны.

— А тебе не приходит в голову, что один из них и в самом деле, как ты говоришь, играл роль? Разыгрывал представление?

Вопрос попал в цель.

— Об этом я не подумал. Но ты прав: один из них, конечно, играл роль. Однако, насколько мне известно, ни один из них никогда не был хорошим актером, вообще не был актером.

— Вот именно, — подтвердил Карл Юрген. — Насколько тебе известно, ни один из них актером не был. Но один из них может оказаться актером, хотя это тебе и неизвестно.

— В таком случае это выдающийся актер, — сказал я. — Странно, мне это никогда не приходило в голову.

— Мы плохо знаем своих ближних, — сказал Карл Юрген. — Это банальнейшая из всех прописных истин, однако мы все постоянно о ней забываем.

Я молчал. Неужели в тот теплый праздничный сентябрьский вечер передо мной был актер?

— Я обращался к Карен, — наконец заговорил я. — И беспокоился о ней. Я шел пешком от уллеволской больницы, старался идти медленней и ни о чем не думать, так страшно мне было сообщить ей, что Эрик умер. Ее я и увидел сразу, как вошел, на нее смотрел, когда рассказывал о смерти Эрика.

— Ты хочешь сказать, что на двух других ты внимания не обращал?

— Не знаю. Хотя… Если бы один из них реагировал как-то по-особенному, я бы, наверно, все-таки заметил. Сам знаешь, что такое учитель. Даже когда я слушаю одного ученика, я поглядываю, чем заняты остальные.

— Так я и думал, стало быть, и тут ты поглядывал на остальных. И что же ты увидел?

— Прежде всего я видел Карен. Она была бледна как смерть. И все время повторяла: «Где Эрик?», словно знала: что-то должно было с ним случиться. А когда я сказал, что он умер, она стала ломать руки. Она в буквальном смысле слова ломала их. У нее очень красивые руки — на них нельзя не обратить внимания. И еще: пока я говорил, она заплакала. Не как обычно плачут: она не всхлипывала, не рыдала, просто по щекам беззвучно катились слезы.

— А что она сказала?

— Что сказала? Гм, что же она сказала?… Очень странную фразу: «Все получилось так ужасно!»

— Что же, по-твоему, тут странного? Ведь для нее и в самом деле все получилось ужасно!

— Ты, конечно, прав. Но само выражение — не знаю, не могу объяснить, но почему-то оно показалось мне странным.

Карл Юрген рассматривал свою сигарету.

— Ну а как вели себя остальные? Что подметил взгляд учителя, привыкшего следить за остальным классом?

— Он подметил Пребена, — сказал я. — Конечно, Пребен оказался не в фокусе, он стоял чуть левее, возле рояля. И все же я хорошо его видел. Ничего особенного в его поведении не было, но, если б мне надо было охарактеризовать его реакцию, я сказал бы, что он страшно перепугался.

— Стало быть, он перепутался, — повторил Карл Юрген. — Что ж, эта характеристика достаточно выразительна. А Лиза?

— Когда я вошел, Лиза сидела на стуле между Карен и роялем. Вначале она продолжала сидеть, но, когда я начал рассказывать и она поняла, что случилось, она встала и подошла к Карен, словно хотела ее поддержать.

— А какое у нее было выражение?

— Никакого, — ответил я. — Она словно бы не поняла до конца, что я сказал. И заботило ее только одно — как поддержать Карен.

Значит, я все-таки обратил внимание на всех троих. В ту минуту, когда я вошел в гостиную, чтобы сообщить ужасную новость, я не отдавал себе в этом отчета. И, однако, неосознанно наблюдал за ними по многолетней привычке школьного учителя.

Из глаз Карен катились слезы. А Лиза стояла рядом с ней.

— Расскажи, как это случилось, Мартин.

Я как мог рассказал.

— Ты бы села, Карен, — проговорил вдруг Пребен. Она посмотрела на него.

— Спасибо, — сказала она. И села. Мгновение все молчали.

— Садись, Мартин, — произнесла она. Я сел.

— Почему Эрик не сказал мне, что ему надо уехать? — спросила она. — Почему Эрик не сказал мне, что ему надо уехать? Если бы я знала…

— Что знала, Карен?

— Что ему надо уехать. Я бы поехала с ним. Я…

— Не укоряй его за это, Карен. У него были причины. Я их не знаю. Но он вовсе не хотел тебя обидеть.

— Нет, — сказала она. — Конечно нет…

Вдруг она встала.

— Я хочу, чтобы произвели вскрытие, — сказала она.

Не знаю сам почему, меня это до смерти перепугало.

И тут я увидел Лизу. Она была так же испугана, как я.

— О нет, Карен, — сказала она. — Не надо. Я не могу даже подумать об этом.

Она взяла Карен за локоть, словно хотела помешать ей подойти к телефону.

Казалось, и Пребен вдруг очнулся.

— Подумай хорошенько, Карен, — сказал он. Но она подошла к телефону и набрала номер уллеволской больницы.

И, пока ее соединяли, смотрела на меня.

— Какое отделение?

— Третье, — ответил я. — Третье терапевтическое. Спроси Кристиана. Он сейчас там.

И вскоре мы услышали, как в больнице сняли трубку.

Карен удивительно владела собой. Она коротко объяснила, чего она хочет. Что отвечал Кристиан, не знаю. Но он врач, на него ее желание не могло подействовать так, как оно подействовало на нас.

Вернувшись, Карен села на стул, на котором сидела прежде.

— Я хотела бы, чтобы вы все ушли, — сказала она.

— Не могу ли я… — начали мы все трое хором.

— Нет, спасибо. За мной заедет Кристиан. Я хочу видеть Эрика. Очень прошу вас, уходите.

Мы стояли в растерянности, не зная, как быть.

— Я на машине, — сказал наконец Пребен. — Если кто хочет, могу подвезти.

— Спасибо, — согласилась Лиза.

Я предпочел пойти пешком.

Всего за несколько минут я проделал короткий путь до Хавсфьордсгате.

Дома я запер дверь и посмотрел на часы. Десять вечера 2 сентября — в это время мы со Свеном должны были справлять свой пятнадцатилетний студенческий юбилей.

Я позвонил Карлу Юргену. Его не было дома. Я позвонил в полицию, но мне ответили, что инспектор Халл на выезде. С кем бы мне еще хотелось поговорить?

Нет, ни с кем. Эрик умер естественной смертью. Такой смертью часто умирают люди его комплекции при такой нагрузке. Я убеждал себя, будто верю в это.

Сунув руку в карман пиджака за сигаретой, я нащупал орден «За заслуги» на узкой шелковой ленточке. И несколько мгновений сидел, уставившись на него.

Не хочу я ни о чем думать. Подожду до завтра, пока не поговорю с Кристианом. Проглотив две таблетки снотворного, я лег. Только сначала открыл окно.

Внизу по улице, пошатываясь, брели трое немолодых юбиляров.

Пьяными, счастливыми и фальшивыми голосами они пели «Гаудеамус игитур».

8

— Авраам Линкольн родился, как известно, в 1809 году. Помните, в маленькой деревянной хижине лесоруба в Пенсильвании? — сказал я.

Однажды мы со Свеном жили в маленькой хижине у истоков Усты, и тогда…

— …Это был великий год. В том же самом году родились Гладстон и Теннисон.

Эрик часто говорил, что вообще в стихах не разбирается, но все же английская поэзия…

Нет, так нельзя. Что бы я ни говорил, что бы ни делал, о чем бы ни думал, мысли, как маленькие ручейки, сливались воедино, исчезая в мощном потоке воспоминаний под названием «Свен и Эрик».

— Ты позабыл о Дарвине, — сказал Уле.

Я вздрогнул. Ну да, я сижу на кафедре в 5-м «английском» классе и должен рассказать об Аврааме Линкольне и о Гражданской войне в Америке.

Представляю, какими долгими были паузы после каждой моей фразы. Уж если Уле, которого я не вызывал, заговорил сам… Обычно с ним такое не случалось.

И тут меня осенило: Уле хотел мне помочь. И, обведя взглядом класс, я увидел тридцать пар глаз, которые смотрели на меня без малейшего любопытства. Лица были просто озабоченными. К счастью, мои ученики не подозревали о том, что накануне умер Эрик и я просто считаю минуты до конца занятий, чтобы мчаться в больницу к Кристиану.

— Дарвин тоже родился в 1809 году, — сказал Уле. — По-моему, он был самым великим из всех.

— Извините меня, ребята, — обратился я к классу. — Не за то, что я забыл о Дарвине, а за то, что я сегодня такой рассеянный. Вы знаете, чем это вызвано, мы с вами говорили на эту тему. Надеюсь, скоро все пройдет и я опять смогу спокойно работать, иначе это было бы нехорошо с моей стороны.

Класс не ответил. Ребята отвернулись и стали смотреть в окно.

Я никогда не забуду этих ребят.

В течение пяти лет я видел их каждый день, кроме выходных и праздников. Они были заносчивыми и застенчивыми, обидчивыми и дерзкими. Но в трудную минуту они проявили такт и готовность помочь.

Они не ударят в грязь лицом, когда им придется держать экзамен в школе жизни.

Уле оторвал взгляд от окна.

— Может, мы придумаем что-нибудь, что тебя отвлечет, — сказал он. — Тебе вовсе не обязательно читать нам лекцию об Аврааме Линкольне. Про него легко выучить по книжке. Все, кто были уби…

Уле побагровел.

— Кха-кха, — закашлялись ребята и опять уставились в окно. Положение спасла малышка Осе с круглыми щечками.

— Давайте проведем дискуссию, — предложила она. — Темой будет тезис Уле «Дарвин более велик, чем Линкольн, Гладстон и Теннисон». По-моему, нельзя сравнивать двух государственных деятелей, поэта и ученого и говорить про одного из них, что он самый великий. Сначала надо выявить какое-то их общее свойство, только тогда и можно спорить, кто из них самый великий. Иначе я не понимаю, что Уле имеет в виду.

Она прекрасно изложила свою мысль.

— Олл райт, — сказал я. — Разберемся с Дарвином. Начинай ты, Уле.

Уле выскользнул из-за парты и выпрямился. Сегодня на нем был полосатый хлопчатобумажный свитер; джинсы с двумя узкими трубками штанин держались на самой нижней линии его узких бедер.

— Линкольн, Теннисон и Гладстон были люди способные, — сказал он. — А Дарвин… — Он помолчал, подыскивая слова. — Дарвин был явлением редким. Редким потому, что у него была своя идея…

Благослови тебя Бог, Уле. Ты сумел меня отвлечь. Не надолго, всего лишь на какой-нибудь скудный час школьного урока. И все же это помогло.

Кристиан в белом халате сидел за письменным столом у себя в кабинете.

Белый халат всегда внушает мне особое почтение. В почтении к белому халату Кристиана смешивались детский страх перед врачами и детский же страх перед старшим братом, который может тебе наподдать. Я смотрел на Кристиана, на две тесемки вокруг запястий, на стетоскоп, торчащий из его левого кармана, вообще на все, что стояло за словом «врач».

— Почему ты носишь стетоскоп в левом кармане? — спросил я.

— Удобней доставать его правой рукой.

— Странно. Револьвер, например, всегда носят на правом боку. Только вчера я был в «Сентруме» и смотрел вестерн. И в фильме револьвер у всех был справа.

— Вот уж не думал, что тебя потянет смотреть вестерн. Не в обиду тебе будь сказано, не хватит ли тебе того, что произошло в жизни?

— Вот именно что хватит, — сказал я. — Потому-то я и хотел отвлечься. Но сам понимаешь, надолго это помочь не могло.

— Не могло, — подтвердил Кристиан. С минуту он молча глядел на меня. — Что тебя так напугало, Мартин?

— Разве ты не понимаешь, — сказал я, — Эрик же умер так…

— Расскажи подробней.

Я рассказал как сумел.

— Ты, пожалуй, скажешь, что я спятил, — сказал я. — Но хочешь верь, хочешь нет, а вчера вечером, придя домой, я со всех сторон осмотрел проклятый орден. Не знаю, чего я искал — что острие булавки обмакнули в кураре или еще что-нибудь в этом роде.

— А почему ты думаешь, что Эрик не мог умереть естественной смертью?

— Не знаю… Наверно, у меня где-то под ложечкой притаился добрый старомодный страх. И теперь он вдруг ожил.

— Повторю еще раз, — сказал Кристиан, помолчав. — Нет никаких оснований считать, что Эрик умер насильственной смертью. Хотя всю жизнь был здоровяком. И, если отбросить твои теории о кураре и страх под ложечкой, нам придется удовлетвориться этим утверждением.

Тут мне пришло в голову, что и Кристиан может ошибаться.

Он словно бы и сам был не вполне удовлетворен собственным выводом, словно бы пытался что-то нащупать.

— Здоровяком — это как посмотреть, — заметил Я. — У него все-таки был сахарный диабет.

Кристиан уставился на меня.

— Что ты сказал?

— Сахарный диабет, — повторил я. — Разве ты не знал?

Кристиан не ответил. Он все так же пристально смотрел на меня.

— Разве ты не знал? — повторил я.

— Нет. Даже не подозревал. Я же не был его лечащим врачом. — Кристиан выпрямился на стуле, потом слегка подался ко мне.

— Мартин, — сказал он, — подумай хорошенько…

— Теперь и ты тоже…

— Подумай хорошенько и опиши подробно все, что произошло с той минуты, когда вы с Эриком выехали из дома. Как Эрик выглядел? Как дышал… Какой у него был цвет лица… Не дрожали ли у него руки?…

— Сразу десяток вопросов, — сказал я. — А я и так нервничаю. По-моему, я уже все тебе рассказал. Ради бога, не пугай меня, скажи, что тебе пришло в голову?

Кристиан обернулся назад, взял карандаш и уставился на него, словно в нем заключалось решение всех проблем.

— Мне самому страшно, — сказал он.

Он и впрямь испугал меня. Потому ли, что он был врач, потому ли, что старший брат, — не знаю. Но услышать, что и ему страшно, было уже слишком.

— Мне страшно с тех самых пор, как убили Свена, — сказал Кристиан. — Особенно потому, что, по словам Карла Юргена, это сделал кто-то из тех, кого мы хорошо знаем. А вчера… когда сюда принесли Эрика… И теперь еще ты… Значит, у него был сахарный диабет?

— Я уже повторил это дважды, — сказал я. — Могу повторить в третий раз. Да, у него был сахарный диабет.

Кристиан посмотрел в окно.

— Тогда вполне возможно, что Эрика тоже убили, — сказал он.

Голос его звучал сухо и как-то особенно бесстрастно. Но мне показалось, что он громоподобным эхом отразился от стен тихого кабинета заведующего третьим терапевтическим отделением уллеволской больницы.

Я вскочил. И навис над Кристианом.

— Ты сказал «убили»? Убили? — голос у меня срывался. Во мне бушевали страх и ярость, казалось, еще минута — и меня разорвет на куски.

— Сядь, — приказал Кристиан.

— Убили… — хрипел я. — И я при этом присутствовал…

— Сядь.

— Я всегда присутствую. Когда кого-то из моих друзей убивают, они падают к моим ногам, — теперь я и сам услышал, что кричу.

— А ты, мой родной брат, преспокойно заявляешь… Ты утверждаешь, что…

— Сядь, — приказал Кристиан.

Я сел. Или, вернее, рухнул на стул. Силы меня оставили. Не знаю, как долго просидел я таким образом. Кристиан ждал.

— Олл райт, — наконец произнес я. — Говори…

Мгновение брат разглядывал меня.

— Больному сахарным диабетом нужен инсулин, — наконец сказал он.

— Знаю.

— В определенных дозах.

— Понятно.

— Превышение дозы смертельно, — сказал Кристиан. — Смерть бывает именно такой, как ты описал, и, если инъекция сделана внутримышечно, смерть наступает спустя некоторое время после укола. При внутривенной инъекции смерть наступила бы мгновенно.

Я шарил в карманах в поисках сигареты. Нашел и попытался закурить. Кристиан отобрал у меня спички.

— Я человек миролюбивый, — начал я. — Классный руководитель 5-го «английского» класса в школе Брискебю. Я…

— Знаю, — сказал Кристиан, поднося спичку к моей сигарете. — Давай покурим.

Мы помолчали.

Я несколько раз затянулся сигаретой. Перед глазами у меня все плыло. Но какое это теперь имело значение!

— Немедленно звони в полицию, — сказал я. — Вызови Карла Юргена. — И вдруг меня осенило. — А вскрытие… — сказал я. — Ну конечно же… Патологоанатомы наверняка уже все знают. Может, они уже сами звонили в полицию.

Кристиан посмотрел на меня.

— Я говорил с прозекторской еще до твоего прихода. Вскрытие завершено. Ничего криминального не обнаружено. Дежурный врач подписал протокол вскрытия: смерть наступила от паралича сердца.

Я уставился на Кристиана.

— Может, дежурный патологоанатом не способен устано…

— Нет, это хороший специалист. Но видишь ли, инсулин обладает специфическим свойством. Его нельзя обнаружить. Ни один прозектор в мире — при уровне современных знаний — не обнаружит в организме умершего следов инсулина. — Кристиан помолчал. — Если Эрику ввели смертельную дозу инсулина, этого никогда нельзя будет доказать.

Скорость, с какой я пролетел расстояние между уллеволской больницей и Виктория-Террасе, намного превышала дозволенную.

На перекрестке Майорстювайен я поехал на желтый свет, смутно отметив, что едущие мне наперерез машины сигналили и тормозили. Я помчался вниз по Майорстювайен мимо старинного дома Амальдуса Нильсена[9], где в школьные годы мы со Свеном бродили по опавшим листьям каштана.

Я пытался сообразить, который сегодня день. Но мне не удавалось собраться с мыслями.

Две недели, сказала Карен.

Сидя на диване, она обвила меня руками за шею и попросила ничего не говорить Карлу Юргену Халлу. Не говорить о том, что гнусный П. М. Хорге, «Советы и информация», вымогает у нее деньги. Ей требовалось две недели, чтобы избавиться от него.

А я, идиот, пообещал ей это. Я, круглый идиот, сдержал свое слово.

Но теперь Карл Юрген узнает все. Чтобы нарушить данное слово, мне нет нужды пить для поддержания духа, хотя я всегда кичился тем, что свое слово держу. Теперь это не имеет никакого значения, ничто теперь не имеет значения. Мной владело единственное безумное желание — наверстать упущенное время. Мне казалось, что какая-то лавина увлекает меня за собой и я должен остановить обвал, пока мы все не рухнули в бездну. И в самой глубине сознания сквозь ярость, горе, отчаяние пробивался тонкий голосок.

Он настойчиво спрашивал: «Почему?… Почему?… Почему?…»

Будто мчишься по железной дороге, отсчитывая каждую шпалу: «Почему?… Почему?… Почему?…»

Карл Юрген обязан это узнать. В этом состоит его работа. Но пока что он справляется с ней из рук вон плохо. Что он себе воображает? Что воображает себе вся эта компания, засевшая в управлении на Виктория-Террасе? Только и умеют, что прилеплять красные штрафные квитанции на машины, припаркованные не там, где положено. «Но почему? — стучало в моем мозгу. — Почему?… Почему?… Почему?…»

Мне было как-то даже легче оттого, что я мог излить свою ярость на уголовную полицию города Осло. Словно я снова стал мальчишкой и, грохнувшись с трамплина, кляну на чем свет стоит лыжные крепления.

Я поставил машину у самого входа. Как раз под знаком «стоянка запрещена».

— Катись к черту! — сказал я табличке с запретительным знаком.

Проходившая мимо дама испуганно шарахнулась.

— Я не вам, — объяснил я даме. — Я этой штуке. Я сказал ей: «Катись к черту!»

— Да-да, — пробормотала дама. — Конечно… Понимаю…

На ней была лиловая шляпа. Хенрик Серенсен[10] сказал, что лиловый цвет непристоен. К тому же взгляд у нее был скользкий, как у змеи.

«Я понимаю… Конечно…»

Я ее ненавидел.

Если бы вахтер в окошечке нижнего этажа попытался меня остановить, я бы учинил драку. Но он меня знал.

— Сейчас спрошу, на месте ли инспектор, — сказал он. И стал набирать номер на диске внутреннего телефона.

Пальцы у него были толстые и плохо гнулись. Поудобнее устроившись на стуле, он старательно набирал цифры. Его я ненавидел тоже.

— Инспектор занят. Не могли бы вы немного подождать?…

— Нет! — рявкнул я.

— Доцент Бакке говорит, что нет… — невозмутимо сообщил он.

Ответа Карла Юргена я не услышал.

— Можете подняться, — сказал вахтер и положил трубку.

Но, очутившись перед Карлом Юргеном, я не знал, с чего начать.

— Карл Юрген, я сам не знаю…

— Сядь, — сказал он.

Закон и Медицина пользовались в разговорах со мной одними и теми же словами.

«Сядь», «подумай хорошенько».

Я сел.

— Я уже подумал, — сказал я. По крайней мере, этой фразой я его опередил. Я был зол на всех, я ненавидел всех и вся.

Карл Юрген молчал. Он был слегка удивлен. Холодные серые глаза с минуту глядели поверх моей головы, потом их взгляд устремился куда-то в сторону. Но Карл Юрген не произносил ни слова.

Он, очевидно, решил, что у меня истерический припадок, и, в общем, у него были основания так подумать. Но сам-то я не видел себя, сидящего в этот злосчастный день в управлении полиции на Виктория-Террасе. И меня страшно злило, что Карл Юрген считает себя вправе зачислять меня в истерики. Он ведь не имеет представления о том, что я пережил. Он вообще ни о чем не имеет представления. Сидит себе и смотрит умным, холодным и самоуверенным взглядом. Но я сейчас разрушу эту самоуверенность. Сейчас, сию минуту от твоей самоуверенности и твоего самообладания не останется и следа, злорадно думал я.

— Вчера вечером убили Эрика, — сказал я. Сказал медленно, с расстановкой и, кажется, даже улыбнулся.

В лице Карла Юргена не дрогнул ни один мускул.

Инспектор сидел и спокойно смотрел на меня.

— Эрик мертв?

Я рассмеялся.

— Мертв? — переспросил я. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы убитый был жив? Такое не удавалось даже Агате Кристи.

И я рассмеялся еще громче. Но я был не так глуп, чтобы не понимать, что это за смех.

— Истерическая реакция, — пояснил я. — Очень жаль, но ты, конечно, понимаешь…

— Я только что вернулся в управление, — сказал Карл Юрген. — Со вчерашнего дня я был в Тенсберге. Ты что, пытался мне дозвониться?

— Я звонил тебе вчера поздно вечером.

Задребезжал телефон. Карл Юрген снял трубку и мгновение слушал.

— Пусть сразу же поднимется сюда.

— У тебя что, нет времени поговорить со мной? — спросил я.

— Это Кристиан, — коротко ответил Карл Юрген.

Вот как! Значит, старший брат поехал за мной следом. Врач поехал следом за мной. Ну что ж, очевидно, я вел себя так, что он счел это необходимым. А вот и он…

— Ты пулей вылетел из моего кабинета и не слышал, что я тебе говорил. Но я был уверен, что ты поедешь сюда. Вот и приехал следом. Добрый день, Карл Юрген.

Карл Юрген кивнул и пододвинул Кристиану стул.

— Вы, наверно, еще не успели ничего обсудить, — сказал Кристиан. — Я приехал так быстро, как только смог.

— Ты приехал, конечно, не ради Эрика, — заявил я. Злость все еще бушевала во мне.

— Мертвому помочь нельзя, — сказал Кристиан.

— О! Какая оригинальная мысль! Особенно в устах доктора медицины…

Карл Юрген и Кристиан внимательно смотрели на меня. Каждый из них поставил свой диагноз, но результаты совпадали. На мгновение в комнате воцарилась полная тишина.

— Ладно, — произнес я. — Извините меня. Я уже сказал Карлу Юргену, что у меня истерика, а теперь скажу и тебе, что сам это понимаю. Но думаю, что любой, и даже вы оба, привычные к темным сторонам жизни, были бы потрясены, если бы ваших ближайших друзей одного за другим убили, можно сказать, почти у вас на руках.

Они обменялись взглядом.

— Мы это понимаем, — сказал Карл Юрген. — И даже очень хорошо. Ты не первый, у кого мы наблюдали такую реакцию. Удивительно другое — что ты отдаешь себе в этом отчет. А теперь давай перейдем к делу.

— Ладно, спасибо, перейдем к делу, — пристыженно сказал я.

— Начни с самого начала, — попросил Карл Юрген.

И я снова рассказал все что мог.

Как Эрик позвонил мне и пригласил на обед. О темном костюме, который надо было надеть, несмотря на жару. О том, как прошел обед. О том, что было в посольстве, о машине «скорой помощи» и о дежурном враче.

Карл Юрген сидел и слушал. Когда я кончил, он заставил меня повторить все сначала. И вот тут-то пошли в ход его излюбленные фразы. «Подумай хорошенько…» «Ты что-нибудь заметил?» «Представь, что кто-то разыгрывал роль. Подумай хорошенько». «Что уловил твой учительский взгляд? Подумай хорошенько».

Кристиан выкурил несколько сигарет. В разговор он не вмешивался.

Покончив с описанием того, что произошло накануне, я изложил то, что полчаса назад сказал Кристиан. Брат ни разу меня не перебил, значит, изложение было точным.

— Но это еще не все, — продолжал я. — Я должен поступить так, как не поступал ни разу в жизни и, надеюсь, никогда больше не буду вынужден поступить. Я должен пересказать тебе мой разговор с Карен, хотя обещал ей до поры до времени молчать.

Ни один из них не произнес ни слова. Они как бы давали мне возможность передумать. Но я не передумал.

— П. М. Хорге вымогает у Карен деньги, — сказал я. Я говорил холодным, отчужденным и безличным тоном. Так я, по крайней мере, надеюсь.

Взгляд светлых, похожих на рентгеновские лучи глаз Карла Юргена был все так же невозмутим.

— Я знаю это, — сказал он.

— Знаешь?

В дверь постучали — вошел полицейский сержант. Он положил на стол перед Карлом Юргеном какие-то бумаги и удалился.

— Да, знаю. Я не могу посвящать тебя в методы нашей работы. Но зато могу тебе сообщить, что доказать это совершенно невозможно. Он, разумеется, будет все отрицать. Да и она, если я заговорю с ней об этом, тоже не признается.

Я помолчал, подумал.

— Это все? — спросил Карл Юрген.

Мне стало не по себе, мать недаром сравнила его глаза с лучами рентгена.

— Да. Я, собственно…

Я решил сделать все, чтобы остановить обвал. Чего бы мне это ни стоило.

— Фрекен Линд думает, что видела кого-то на краю песчаного карьера в тот вечер, когда застрелили Свена, — сказал я. Я все-таки не смог заставить себя сказать, кого она видела. Пусть Карл

Юрген выясняет сам, я ведь и так ему столько открыл.

— Фрекен Линд мне уже рассказала.

— Рассказала?… Рассказала, кого она видела?… Кого, ей кажется, она видела?

Я не верил своим ушам. Лиза заставила себя рассказать это Карлу Юргену!

— Почему тебя это коробит? — спросил Карл Юрген. — Фрекен Линд поступила совершенно правильно. Ей было очень неприятно явиться ко мне с таким признанием, что она всячески подчеркивала. Но она сочла это своим долгом. И, смею тебя уверить, полиции было бы гораздо легче работать, если бы все вели себя так же ответственно, как фрекен Линд.

— Понятно… Понятно… — промямлил я.

Наверно, Карл Юрген был прав.

Карл Юрген обернулся к Кристиану.

— Мартин считает, что Эрика убили. Но можно ли считать это фактом? Исключена ли возможность того, что он действительно умер от паралича сердца?

— Не исключена, — сказал Кристиан.

Мне это не приходило в голову.

— Ты прав, Карл Юрген, — сказал я. — Конечно, может быть, он умер естественной смертью. И все таки очень уж странно, что он умер при таких драматических обстоятельствах, и как раз сейчас.

В самый разгар наших тщетных усилий распутать то, другое, дело Эрик вдруг возьми и умри естественной смертью. Не верю я в это. Я чувствую, что это не так.

— Но если он убит чрезмерной дозой инсулина, стало быть, кто-то сделал ему укол?

— Ты же сам допрашивал меня о том, как мы все вели себя вчера днем, кто выходил из комнаты, кто входил и где кто находился, — сказал я. — Любой из нас мог сделать укол Эрику.

— Разве он не сам себя колол? — спросил Кристиан.

— Нет, — сказал я. — Как ни странно, Эрик безумно боялся тоненькой иголки. Впрочем, кажется, уколов боятся многие мужчины.

— Верно, — подтвердил Кристиан.

— Поэтому, если кто-то был рядом, он всегда просил ему помочь. Я сам много раз делал ему укол.

— Наверно, чаще всего ему помогала жена?

Об этом я не подумал.

— Да, — сказал я. — Чаще всего она. Но Эрик был в этом отношении очень неосторожен. Он мог попросить об этом всякого, кто подвернулся под руку.

— Так что с таким же успехом он мог обратиться к Лизе или к Пребену Рингстаду?

— Нет, — сказал я, подумав, — невозможно представить, чтобы он попросил Пребена. Но невозможно только по одной причине: Эрик не любил Пребена.

А то он и его попросил бы.

— А ты ему в этот раз укола не делал? — спросил Карл Юрген.

Я не верил своим ушам.

— Я? Не думаешь же ты, что я…

— Я обязан спросить, — заявил Карл Юрген.

— Да, конечно, — сказал я. — Ты обязан спросить.

Небо за окном заволокло облаками. Погожие сентябрьские деньки кончились. Кончились праздники. Воздух был пропитан серым предчувствием осени.

— Думаю, нам придется призвать на помощь время и поразмыслить, — сказал Карл Юрген. — Потому что, если Эрика и впрямь убили, как утверждаешь ты, и доказать это, как утверждает Кристиан, невозможно, не в наших силах что-нибудь предпринять. Если Эрику ввели смертельную дозу инсулина, стало быть, убийца принял меры, чтобы смерть выглядела как естественная смерть. Если преступник заподозрит, что у нас на этот счет есть сомнения, мы рискуем его спугнуть.

— А что если, спугнув, мы заставим его признаться? — предположил я.

— Скорее всего, спугнув, мы толкнем его на кое-что другое, — сказал Карл Юрген.

Мы помолчали.

— Пока что у нас нет никакого следа, — сказал Карл Юрген. — В деле об убийстве Свена нам не на что опереться.

Конечно, теперь уже каждая газета знает все подробности, но не грех повторить их еще раз. Итак, сумку с клюшками, принадлежавшую Свену, мы не нашли, правда, нашли мяч, за которым он спустился в карьер. Револьвер не обнаружен. Следы на сухом песке исследовать практически невозможно. Приходится признать, что убийце неслыханно повезло. Что до убийства Эрика, то это всего лишь гипотеза и, как утверждает Кристиан, доказать ее невозможно. Думаю, надо призвать на помощь время и надеяться… Да, надеяться…

— …Что выманим кого-то из его логова? — спросил Кристиан.

— Да, — подтвердил Карл Юрген. — Знать бы только, как это сделать. Но мы все время думаем над этим, это наша постоянная цель.

И как раз в эту самую минуту я вспомнил вдруг одну фразу. И в подсознании медленно начала складываться цепочка умозаключений.

9

И вот, как выразился Карл Юрген, мы призвали на помощь время.

Иногда время работает на убийцу. Иногда — на полицию. В эту осень время работало на полицию. Странно только, что, работая на полицию, оно действовало через меня.

Сам я этого не сознавал.

Но теперь, когда я оглядываюсь назад, на эти два осенних месяца, я вижу, как формировался ход моих мыслей, как выявлялись в них очертания того рисунка, благодаря которому в конце концов сошелся пасьянс. Или, как часто пишут в детективных романах, разрозненные кубики головоломки легли на свои места.

Рисунок этот складывался в моем подсознании. Оброненное кем-то замечание, сказанное вскользь слово, что-то, что я знал, но давно забыл. Все это хранилось в моем подсознании, идеально подогнанное одно к другому, в точности как кубики головоломки.

Только всему этому надлежало подняться на уровень сознания.

И в конце концов оно поднялось: решение головоломки всплыло из загадочной, туманной глубины, именуемой «подсознанием», которое так никому и не удалось изучить до конца. Из этой глубины всплывали кубики, извлеченные ассоциацией, которую породило оброненное кем-то замечание, сказанное невзначай слово. Кто-то что-то сказал — бульк, на поверхность всплыл один кубик. Он мог некоторое время полежать без дела, ведь я не знал, что он означает или как его использовать. Кто-то что-то заметил — бульк, из глубины, как пузырек, на поверхность воды всплыл еще один кубик. Кубики подбирались один к другому, и по мере того, как их становилось все больше, они все быстрее тянули за собой новые мысли. Под конец кубики появлялись уже с такой быстротой, что наскакивали друг на друга, торопясь занять свое место в головоломке.

И первому пузырьку, который всплыл на поверхность сознания и превратился в кубик головоломки, дали толчок слова, сказанные Карлом Юргеном в его кабинете. Тогда я этого не понял. Пузырек просто всплыл. Но позднее он соединился с другими пузырьками, которые только и ждали толчка, чтобы всплыть.

И под конец я понял все.

Странная это была осень.

К тому же она настала как-то внезапно. 15 сентября мы вступили в зимнее время, день стал на час короче, и темнеть стало на час раньше.

Прежде я всегда думал об осени как о празднике. «Прощальный бал» — называл я ее. Красота умирания. Пылающее, переливающееся яркими красками умирание, еще искрящееся упрямой, опаляющей жаждой жизни.

Но эта осень была серой, печальной, туманной и тихой. Листья опадали с деревьев, как вялые тряпицы, без сопротивления, без борьбы.

5-й класс вел себя образцово. И дело было не в том, что перед ними маячил экзамен на аттестат зрелости. Класс просто-напросто понимал мое состояние. А я все больше укреплялся в доверии к моим ученикам. Они могли на радость любому психологу быть дерзкими сорванцами, но в трудную минуту они способны были проявить душевную тонкость.

За весь осенний семестр они ни разу меня не огорчили, хотя я уделял им слишком мало внимания и большую часть времени был непростительно рассеян. Такой вот необыкновенный феномен.

Я обсудил его с Лизой. Тема, слава богу, была нейтральная. А говорить с Лизой было приятно. В эту печальную осень мы несколько раз совершали небольшие прогулки, иногда она приглашала меня к себе выпить чашечку кофе или чего-нибудь покрепче.

Она жила в маленькой квартирке в одном из новых домов на Майорстювайен.

В первый раз, когда я шел к ней, меня разбирало любопытство. Значит, в эту самую квартиру она и должна была вернуться в тот вечер, когда я впервые познакомился с ней. В тот августовский вечер, когда убитый Свен лежал в песчаном карьере в Богстаде.

Квартира была похожа на самое Лизу. Домашняя обстановка всегда очень много говорит о человеке. Дело не в том, сколько денег в нее вложено, — по счастью, вкус и индивидуальность от денег не зависят.

Я сказал бы, что от обстановки, окружавшей Лизу, веяло покоем, прохладой и свежестью. Я не разбираюсь в тканях и расцветках. Я только обратил внимание, что все отличается удивительной простотой. Впрочем, удивляться, наверно, было нечему. Лиза жила на свое конторское жалованье. Хотя теперь, сообразил я вдруг, теперь она практически могла бы жить где ей угодно и на широкую ногу, если ей заблагорассудится.

У Лизы было много книг. Это меня не удивило. Но на столе лежали еще и ноты.

— Что ты с ними делаешь? — спросил я. — Ведь у тебя нет никакого инструмента.

— Я их читаю, — ответила она. — Но, конечно, мне не все удается разобрать, и тогда я жалею, что мне не на чем их сыграть. Я всегда мечтала иметь пианино, но у меня не было…

Она не закончила фразу. Видно, подумала о том, о чем только что подумал я.

— Поедем как-нибудь на уикенд в Бакке, — предложил я. — Моя мать страшно гордится тем, что у нее есть музыкальная гостиная.

— С удовольствием.

Лиза поворошила угли в печи.

— Пребен замечательно играет, — сказала она, не оборачиваясь ко мне. — Но у него тоже нет инструмента, — добавила она.

Я смотрел со спины на ее изящную фигуру. Светлые волосы против света казались почти седыми. Вот, значит, как: она хочет, чтобы с ней поехал Пребен.

— Можно как-нибудь захватить с собой и Пребена, — сказал я. — Но, честно говоря, я предпочел бы поехать с тобой вдвоем.

Она не ответила. И мы поехали в Бакке с ней вдвоем.

Октябрьским днем в субботу после уроков я заехал за ней на Майорстювайен. И мы отправились в Берум — езды туда было три четверти часа.

Моя мать устремилась к ней, как жаждущий к воде. Она поступает так всегда, когда Кристиан или я привозим домой знакомую девушку. Мать, бедняжка, спит и видит себя в роли бабки.

Но к Лизе она отнеслась с какой-то особенной сердечностью.

И, похоже, это было взаимно. Они сидели, сдвинув головы и рассматривая самый толстый из материнских семейных альбомов. Я сделал вид, что не обращаю на них внимания и погружен в чтение газеты. Мне известно, как любят женщины рассматривать детские фотографии всех знакомых и выискивать мельчайшие приметы сходства со взрослыми.

После того как они покончили с альбомом, мать пожелала продемонстрировать Лизе какое-то особенное кухонное оборудование. Я поплелся было за ними, мне хотелось быть поближе к Лизе.

— Можешь читать свою газету, Мартин, — заявила мать. — Ты же не разбираешься в таких вещах. Через полчаса получишь Лизу обратно, тогда вы сможете прогуляться.

Лиза ничего не сказала. Только улыбнулась своей неожиданной улыбкой.

И мы пошли прогуляться. Если бы мать могла дать мне на дорогу парочку добрых напутствий, она с удовольствием сделала бы это. Но на сей раз даже моя мать сумела удержаться от советов.

Я показал Лизе усадьбу. Бакке — усадьба великолепная, в ней есть на что посмотреть. Я, как мальчишка, горжусь, когда могу продемонстрировать ее кому-нибудь. А демонстрировать ее Лизе было особенным удовольствием. Все равно как в детстве показывать свою новую заводную железную дорогу приятелю, которым ты особенно восхищаешься.

Около часа мы бродили по усадьбе, потом поднялись на лесистый холм за домиком арендатора и постояли там, любуясь окрестностями. Потом сели на поваленную ель, я предложил Лизе сигарету.

— Не понимаю, как это вы с Кристианом, имея такую… — она осеклась, щеки ее вспыхнули. Я сделал вид, что ничего не заметил.

— Ты удивляешься, почему мы с братом стали, соответственно, врачом и учителем, вместо того чтобы оставаться так называемыми землевладельцами? Я расскажу тебе, как это вышло. Отец наш был снобом. Благослови его за это Бог. Я бы ни за что не хотел сменить профессию, думаю, что и Кристиан ни на что не променял бы свою.

С нагорья повеял легкий ветерок. Лиза придвинулась ко мне ближе. Я потерял нить мыслей.

— Мы… — начал я.

Она улыбнулась.

— Ты говорил о своем отце, — напомнила она.

— Ах да, так вот об отце. Мой прадед был епископом, ты, наверно, о нем слышала, Кристиан назван в его честь. Это тот, который написал длинный ученый труд об акантовом орнаменте. Прадед был идеалом моего отца. Сын епископа пошел по дипломатической части — по мнению отца, это уже было началом семейной деградации. А сделавшись сам директором Норвежской энергетической компании, он счел деградацию, так сказать, окончательной.

Проходя мимо портрета своего пращура, который и сейчас висит в гостиной, отец стыдливо отводил глаза…

Лиза засмеялась.

— Как известно, представления, полученные в детстве, налагают отпечаток на всю жизнь, — сказал я. — Мой отец неутомимо внушал нам с Кристианом свои идеи и мнения и, конечно, повлиял на нас. Кристиан стал студентом-медиком, я филологом. Таким гордым, как в день, когда Кристиан защитил диссертацию на безбожную тему о почках, я никогда отца не видел. Фамильная честь была, так сказать, восстановлена.

Лиза опять засмеялась. Смех ее напоминал звон серебряного колокольчика.

— Вслед за этим я сдал экзамен на учителя, и отец сошел в могилу счастливым человеком.

— Собираешься ли ты продолжать? Есть ли у тебя уже тема для докторской? Вообще, о чем ты мечтаешь?

Я покосился на нее. Но она не смотрела на меня. Она разглядывала окрестности Бакке.

— Я в самом деле кое о чем мечтаю.

Она встала.

— Становится прохладно, — сказала она. — Пойдем домой к твоей матушке.

Я тоже встал и пошел за ней следом. По дороге к дому мы не произнесли ни слова. Лиза принадлежала к той редкой породе женщин, с которыми приятно помолчать.

В оставшиеся вечерние часы моя мать нежилась в нашем обществе, как змей на припеке, и даже не пыталась это скрыть. Внуки уже тешили ее внутренний взор.

Мы сидели, болтая обо всем понемногу. Время шло, я наслаждался ощущением безграничного блаженства. Оно пропитало весь мир, оно сочилось из леса и с пашен вокруг усадьбы, оно проникало в дом, как в фокусе собираясь в образе тоненькой девушки с пепельными волосами.

Я вдруг обнаружил, что не ведаю никакого горя. И хотя я знал, что на самом деле мог бы от горя почернеть, в этот вечер я забыл обо всем. Мы выслушали десятичасовые новости, после чего мать пожелала нам спокойной ночи и отправилась спать.

— Свет выключают в одиннадцать, — предупредила она. — У нас здесь экономят электроэнергию, она нормирована. И к сожалению, Лиза, я страдаю навязчивой идеей. Я безумно боюсь пожара. Поэтому в доме запрещено пользоваться свечами. На твоем ночном столике лежит карманный фонарик. Спокойной ночи, дети, приятного сна. Завтрак будет подан в десять.

— Спокойной ночи, фру Бакке. Спасибо за сегодняшний день.

— Спокойной ночи, мама.

И мать удалилась.

— Трудно поверить, что твоя матушка может чего- то бояться, — заметила Лиза.

— Она заразилась этим страхом от отца, — объяснил я. — Тот всегда боялся пожара. Поэтому он и построил эту безобразную крутую лестницу прямо из музыкальной гостиной. Это запасной выход, хотя, по сути дела, в случае пожара воспользоваться этой лестницей смог бы только я один, поскольку только моя комната выходит на ее площадку.

— Надеюсь, у тебя не будет нужды в запасном выходе.

— Будем надеяться, — согласился я.

Пробило половину одиннадцатого.

— Пожалуй, я тоже пойду спать, — сказала Лиза. — Спокойной ночи, Мартин. Мы славно провели сегодняшний день.

Она протянула мне руку. Я сжал ее в своих ладонях. Рука была узкой и прохладной.

— Спокойной ночи, Лиза, и спасибо тебе. Очень славно, что ты здесь.

Она улыбнулась, потом склонила голову набок и подставила мне левую щеку. Я нагнулся и поцеловал ее куда-то около виска. Нос мой ткнулся в ее волосы, я уловил сухой, легкий запах духов. И она ушла.

Я постоял, глядя на дверь, за которой она скрылась.

А потом спохватился и начал гасить лампы.

Теперь, много времени спустя, набрасывая эти строки, я вспоминаю серые, печальные осенние месяцы после смерти Свена и Эрика, и мне кажется, что я жил тогда словно в бреду. И еще я думаю о том, как странно, что мы, ближайшие друзья покойных и, уж во всяком случае, люди, замешанные в обеих трагедиях, так мало говорили о них.

Во всех детективных романах, которые мне довелось прочитать, герою всегда известна уйма разных обстоятельств, которые он обсуждает с героиней.

Но я не знал уймы обстоятельств, я вообще ничего не знал. И к тому же я не был героем.

Мало того, я начал сомневаться в том, а кто же, собственно, героиня. Сколько я себя помню, ею всегда была Карен. Но ее образ становился для меня все более тусклым и расплывчатым. А в фокусе все отчетливей возникала Лиза. Лиза, всегда опиравшаяся спиной о дверцу машины, чтобы смотреть прямо на меня, когда я сидел за рулем. Лиза с задумчивой морщинкой над переносицей. Светловолосая Лиза, задававшая прямые вопросы, Лиза, чей смех напоминал звон серебряного колокольчика. Лиза, у которой не было денег, чтобы купить пианино, но которая слышала музыку, читая ноты. Лиза, которая по-прежнему жила в маленькой, скромной квартире.

А моя Карен — так я всегда мечтал ее назвать — все больше уходила в свою раковину.

— Ты не должна сидеть взаперти, Карен, — говорил я ей. — Пойдем в кино или поедем покатаемся. А хочешь, спокойно пообедаем вдвоем в «Бломе» или в «Гриллен».

— Мне так плохо, Мартин.

— Знаю, Карен, но я хочу помочь тебе. Пойдем куда-нибудь.

— Я скучаю по… — она осеклась. Она тоже не хотела говорить об этом.

Никогда еще кучка людей, живших под гнетом разыгравшейся трагедии, не говорила о случившемся так мало.

— Пойдем со мной, Карен, — настаивал я. — Вот твое пальто. Попудри нос, он у тебя блестит.

Но толку от этих вылазок было мало. Карен неподвижно сидела в машине, отвечая мне, лишь когда я к ней обращался. Она сидела и смотрела прямо перед собой — совсем не так, как Лиза. И все же между ними было какое-то внешнее сходство, я подметил его при первой же встрече с Лизой.

— Заметил ты, как похожи друг на друга Карен и Лиза? — спросил я как-то раз Кристиана.

— Нет, — сказал он. — Мне это и в голову не приходило.

— Странно, — удивился я. — Волосы, фигура, даже лицо — прямо сестры.

— На неискушенный взгляд, — снисходительно улыбнулся Кристиан. — На самом деле они разные, как день и ночь.

— Катись к черту, — сказал я.

— Спасибо, — отозвался мой брат Кристиан. — Каждый раз, когда ты посылаешь меня к черту, я понимаю, что мои слова попали в точку.

У меня вошло в привычку колесить в свободные часы по улицам города. Вечерами, покончив с проверкой письменных работ 5-го «английского», я выводил машину из гаража и медленно разъезжал по городу, словно нерадивый полицейский на патрульной машине. И всякий раз меня тянуло в сторону Энербаккена, где проживал П. М. Хорге. Очень уж мне хотелось еще разок встретиться с ним.

Но поездки мои были бесплодны.

Пока не настал вечер, когда мне пришло в голову, что простейший и самый легкий способ встретиться с Ужом — это подняться по лестнице и позвонить ему в дверь.

Я оставил машину на улице и поднялся по ступенькам до его квартиры.

Но, остановившись у двери и увидя глазок, я сообразил, что Уж никогда не откроет, если увидит, что за дверью стою я.

Конечно, я мог бы позвонить и отойти в сторону, чтобы Уж меня не увидел. Но тогда он обязательно заподозрит неладное и тем более не откроет.

И вдруг меня осенило. У него наверняка есть тайные осведомители, и каждый из них звонит каким-нибудь условным образом. Что если я испробую один из вариантов? И я дал три коротких звонка.

Я угадал.

В квартире послышались шаги, и дверь сразу же открыли. Прежде чем Уж меня разглядел, я просунул ногу в щель. А потом проскользнул мимо него в квартиру. Он так растерялся, что даже не сделал попытки меня остановить.

— Вы позвонили три раза, доцент Бакке, — сказал он с упреком, глядя на меня своими желтыми, как у козы, глазами.

— Три звонка — хороший сигнал, — ответил я. — Недаром вы мне сразу открыли.

На это он не ответил.

— Я очень занят, — заявил он.

— А я нет, — сказал я нахальным тоном превосходства. Я был очень горд уловкой, с помощью которой проник в его квартиру.

— Я могу быть вам чем-нибудь полезен?

Я стоял у его письменного стола. Зеленой лампы на столе не было. Видно, Карл Юрген хорошенько его припугнул.

— Да, — ответил я. — Вы можете сказать мне, по-прежнему ли вымогаете деньги у фру Карен Холм-Свенсен?

— Я ни у кого ничего не вымогаю, — заявил он с видом оскорбленного достоинства.

— Я сам это видел. Я ехал за вами в тот раз, когда вы встретились с нею на Холменвайен.

— Фру Холм-Свенсен сказала вам, что я вымогаю у нее деньги?

— Конечно, — заявил я. — Она рассказала мне об этом в тот же вечер.

— Спросите ее еще раз.

— Она наверняка подтвердит это снова.

— И вы думаете, она захочет подтвердить это в полиции, доцент Бакке?

— Нет, думаю, что не захочет.

— Тогда ваши слова придут в противоречие с тем, что скажет фру Холм-Свенсен, — заявил Уж, не скрывая торжества. — А теперь, как я уже сказал, доцент Бакке, я очень занят, так что если это все, что вы хотели мне…

В эту минуту в дверь позвонили. Три коротких звонка. Уж круто повернулся к двери, потом снова ко мне. Желтые глаза мигали.

— Я по-прежнему здесь, — сообщил я. — Так что за дверью кто-то другой. Я не умею раздваиваться.

Он шагнул к двери и открыл ее. Но открыл только узкую щелку. Я не мог рассмотреть, с кем Уж говорит. Он наполовину высунулся за дверь и что-то шептал своему гостю. Воспользовавшись минутой, я окинул быстрым взглядом его письменный стол.

Посреди стола лежала книга большого формата, она была открыта. Эту книгу я хорошо знал. И, увидев ее здесь, слегка растерялся.

Но тут я услышал шаги, спускающиеся по лестнице. П. М. Хорге вернулся в свой кабинет.

— Сожалею, доцент Бакке, но…

— Не беда, я уже ухожу, — утешил его я. Мне хотелось увидеть, кто же это пользуется индивидуальным сигналом — тремя короткими звонками, чтобы без помех проникнуть в кабинет Ужа.

Я сбежал по лестнице, прыгая через две ступеньки. Уйти далеко посетитель не мог. Я выскочил на улицу.

И сразу увидел его. Он стоял на противоположном тротуаре с подчеркнуто беспечным видом. На меня он не глядел. Но зато я хорошо его рассмотрел. Толстый белобрысый коротышка с красным одутловатым лицом. Свет рекламы какого-то магазина ярко освещал его — этакая воплощенная невинность.

На улице не было ни души, только толстый коротышка на противоположном тротуаре. Конечно, я не мог быть совершенно уверен, что именно он звонил в дверь к Ужу. Но я был почти уверен в этом.

Мне пришлось увидеть коротышку снова, и тогда уж я не усомнился, что это он звонил в дверь к П. М. Хорге, «Советы и информация».

Не включая зажигания, я закурил сигарету и задумался. Книга на письменном столе Ужа поставила меня в тупик, и все же это, несомненно, был один из кубиков головоломки.

Я не мог решить, что мне делать. Я гадал, не взял ли П. М. Хорге книгу у Пребена Рингстада. Потому что, если он взял книгу у Пребена…

Я ломал себе голову слишком долго и внезапно решил поехать прямо к Пребену и посмотреть.

Было всего только начало одиннадцатого. Прежде я у Пребена Рингстада не бывал. Раза два в год он пытался пригласить меня к себе, но я каждый раз уклонялся под благовидным предлогом. У меня никогда не было желания подружиться с Пребеном Рингстадом. Но я знал, что он живет неподалеку от меня в новом доме на Драмменсвайен.

От Энербаккена до Скейена я добирался почти четверть часа, и все же для Пребена наверняка было еще не поздно. В моем представлении Пребен был ночной птицей — щеголеватой, надменной и обидчивой. Такие, как он, бодрствуют по ночам, красивые, одинокие, разочарованные, раздумывая над загадками своей судьбы.

Пребен сразу открыл на мой звонок. Он похудел. Очевидно, минувшие месяцы отразились и на нем, мне это как-то не приходило в голову. И меня поразило что-то трагическое в его облике. Или, вернее, патетическое. Я вспомнил, как его охарактеризовал Кристиан: «Он многое делает неплохо, но ничего по-настоящему хорошо. Он во всем был и останется "почти"».

Мне показалось, что Пребен обрадовался моему приходу.

— Заходи, Мартин, заходи… Выпьешь чего-нибудь?

— С удовольствием… Только чего-нибудь послабее. Сам понимаешь, за рулем…

— Возьми пока сигарету.

Он вышел за бутылками и стаканами. Я сел и огляделся вокруг.

У Пребена был хороший вкус. Безусловно хороший. На мой взгляд, гостиная была, быть может, чуть слишком подчеркнуто артистична, но при этом отличалась изысканной простотой. Пребен вошел с подносом и приготовил нам обоим коктейли, болтая при этом о разных разностях.

Я впервые оказался с ним наедине и подумал, что, пожалуй, был к нему несправедлив. Он вовсе не так невыносим, как мне хотелось себе внушить. Тут Пребен вынул из кармана мятую пачку сигарет и закурил.

И я снова вспомнил об Эрике, об Эрике, который, сидя в машине, вынул продолговатый золотой портсигар с громадным сапфиром. Жуткий портсигар, символ всех комплексов Эрика.

А Пребен, аристократичный, воспитанный Пребен, извлек из кармана мятую пачку сигарет.

Надо было переходить к делу.

— Собственно, я приехал, чтобы попросить тебя одолжить мне на время одну книгу, — сказал я.

— Пожалуйста. Бери любую.

Вся короткая стена гостиной была заставлена книжными полками. И, однако, в книгах было легко разобраться. Я сразу обнаружил, что «в этом безумии есть своя система», как сказано в «Гамлете». Книжные полки явно свидетельствовали о том, что владелец не просто знает толк в книгах, но и читает их.

Найти на полках группу нужных мне книг было делом минуты.

Ту книгу я увидел сразу. Значит, Пребен не одалживал ее Ужу.

— Вот эту, — сказал я, протянув ее Пребену.

— А у тебя самого такой нет?

— Есть, но не здесь в городе. Она дома, в Бакке. Я не слишком часто в нее заглядывал. Она все-таки рассчитана прежде всего на специалистов.

— Не знаю. По-моему, она может быть поучительна и полезна для всякого.

— Пожалуй, — подтвердил я, чувствуя себя профаном.

Я посидел еще минут пятнадцать. Мы продолжали болтать обо всем и ни о чем. Но ни один из нас не заговаривал о том, что занимало его больше всего. В общем, ни один из нас не вел себя по правилам детективного романа.

Стало быть, вот как оно бывает на самом деле. Люди бродят вокруг да около. Бродят в потемках.

Но время работало на нас.

И тишина безвоздушного пространства, которая, как мне казалось, окружала нас последние три месяца, была затишьем перед бурей. А когда буря разразилась, она оказалась страшнее, чем я ожидал.

Я сунул книгу под мышку, поблагодарил Пребена за коктейль и поехал домой.

Дома я запер дверь и уселся в гостиной с книгой на коленях. Я стал ее листать, но мне не удавалось сосредоточиться: я думал об одном — о том, что я видел эту книгу на столе у П. М. Хорге.

Я долго сидел и гадал, почему на неопрятном столе Ужа лежал Большой энциклопедический словарь Беккера по искусству.

10

Отложив Энциклопедический словарь Беккера по искусству, я стал расхаживать по комнате.

Пробило полночь, потом час, потом два, а я все ходил и ходил из угла в угол. В моей ходьбе было что-то символическое: я словно пытался выбраться из тумана, из безвоздушного пространства необъяснимости, в котором так долго жил.

Время от времени я садился и вновь открывал словарь. Быть может, именно сейчас Уж тоже просматривает эту самую книгу. Что он в ней ищет? Что ищу я сам? В чем разгадка тайны? Я должен ее найти!

И я снова принимался расхаживать по комнате. Окурки я один за другим бросал в камин — не знаю, сколько сигарет я выкурил. За окном поднялся ветер, на оконный карниз ложились первые хлопья мокрого зимнего снега. А я все ходил и ходил.

Фрагменты раздробленной на мелкие части отгадки хранились в моем подсознании — я знал это так же точно, как то, что я существую. И у этих дробей был общий знаменатель — ключ к разгадке.

Я вот-вот найду этот ключ, я нашариваю его в тумане, который начинает рассеиваться. В сознании смутно проступает путь к решению головоломки: кто-то что-то сказал, что-то я видел собственными глазами, что-то я знал, да забыл. Я должен вспомнить, должен! Вспомнить все! И это все должно занять свое место в расплывчатом рисунке, который, кажется, начинает проясняться.

Пробило четыре. Я чувствовал, что изнемогаю. Мысли бегали по кругу без остановки.

Было начало ноября. В комнате было холодно, управляющий скупился и еле-еле подтапливал. Он еще не переключился «на зиму». Я пошел на кухню, согрел воду в чайнике и заварил крепчайший кофе. Он отдавал порохом. Потом я вынул из почтового ящика вечернюю газету, вернулся в гостиную и сел в кресло.

Пять минут отдохну, подумал я.

Газетные шапки расплывались у меня перед глазами, двоились, строчки сливались одна с другой. Может, дело было в усталости, а может, просто меня мало интересовали события внешнего мира. Я перевернул страницу.

Объявление я увидел сразу.

Можно было подумать, что его обвели сверкающей зеленой рамкой, потому что именно оно, и только оно, бросилось мне в глаза на однородно-серой газетной полосе.

«Большая распродажа коллекции живописи консула Халворсена».

Я пробежал глазами

«Сера… Гоген… Моне…»

У меня рябило в глазах.

«…Сезанн… Писарро… Ренуар… Ван Гог… Дега…»

Мать просила меня купить для нее голубого Боннара, который висел… Где, черт возьми, он висел? А-а, не все ли равно!

Свен был на похоронах старого консула Халворсена…

Уж читал Энциклопедический словарь Беккера по искусству.

— Свен! — громко сказал я. И вздрогнул от звука собственного голоса. — Свен, я найду того, кто застрелил тебя и засыпал песком, найду…

Я вскочил. Газета упала на пол. Закурив очередную сигарету, я включил радио. Мне казалось, я схожу с ума. На коротких волнах передавали какой-то шлягер. Я достал бутылку виски и налил себе пол стакана. Руки у меня дрожали. Я осушил стакан двумя глотками и сделал глубокий вдох.

«Сделайте глубокий вдох», — говорят обычно зубные врачи.

На этот раз помогло. По крайней мере в сочетании с виски.

Снова усевшись в кресло, я поднял с пола газету. И стал просматривать ее дальше: об этом аукционе наверняка сообщаются еще какие-нибудь подробности. И точно. Я нашел их на четвертой полосе.

ГЛАВНОЕ КУЛЬТУРНОЕ

СОБЫТИЕ ГОДА

«Консул Стиан Халворсен, умерший в начале августа, был самым крупным у нас в стране собирателем произведений французских импрессионистов. На протяжении многих лет ходили легенды об этом собрании, хотя видели его от силы человек двадцать.

Консул Халворсен долгие годы прожил во Франции. Единственным интересом и страстью его жизни было коллекционирование. Он обладал небольшим состоянием и при этом поразительным, обостренным чутьем на новые имена в искусстве. Он никогда не был знатоком в том смысле, чтобы судить о живописной технике, валерах или перспективе — его гениальный дар состоял в умении «делать ставки», в способности угадать, какие художники по-настоящему «стоящие», на кого из них будет расти спрос, так же как и цена.

Он был совсем еще молодым человеком в те годы, когда Гоген рад был продать свою картину за корку черного хлеба. И не секрет, что консул Халворсен приобрел большинство своих картин по дешевке, а продал с огромной выгодой. На полученные деньги он покупал новые картины. Мы уже упоминали, что его собрание видели от силы человек двадцать. Консул был большим оригиналом, и вся его жизнь, все его чувства были отданы этим великолепным картинам, которые он берег — не побоимся такого сравнения — как ревнивый любовник.

В годы между двумя мировыми войнами консул начал прихварывать, ему пришлось прекратить свои путешествия и обосноваться в Осло.

Хозяйство в его доме вела старая экономка. Консул жил своими картинами, которых он никому не показывал. Мы неоднократно пытались взять у него интервью, но всегда безуспешно. Только теперь, после его смерти, сможем и мы наконец увидеть его собрание целиком.

Консул Стиан Халворсен распорядился, чтобы его коллекция была продана с аукциона, а полученные деньги поровну разделены между четырьмя благотворительными организациями Норвегии.

Но он до конца остался оригиналом. Потому что в завещании особо оговорено, что ни одна картина не может быть вывезена за пределы страны.

Это существенно понизит цены, хотя они, конечно, все равно будут очень высоки.

Аукцион картин из коллекции консула Стиана Халворсена доставит наслаждение многим зрителям, а кто-то сможет и приобрести шедевры мирового искусства по относительно умеренной цене. Мы предвкушаем, что завтрашний аукцион станет интересным и волнующим событием».

Интересным и волнующим? Ха!

Я видел картины консула Халворсена. Да, мы с моими родителями и Кристианом входили в те «человек двадцать, которые удостоились этой чести». Было это года за два до войны, и помню, меня картины не особенно интересовали. В большом старом доме на Ураниенборгвайен было слишком темно. И еще я помню, мне казалось, что повсюду царит ужасный беспорядок. Но мои родители с консулом Халворсеном потягивали херес и были очень довольны.

А завтра я пойду на аукцион. Только это одно и было для меня совершенно очевидно. Я не знал, что я рассчитываю увидеть, собственно, я вообще не знал, зачем я туда иду, — и, конечно, аукцион не обязательно должен иметь какое-то отношение к двум убийствам.

Но у меня было какое-то необъяснимое, суеверное чувство, что связь тут должна быть.

Газета выскользнула у меня из рук. Я побрел в спальню, завел будильник на семь утра и рухнул головой в подушку. Заснул я мгновенно. Выключить радио я забыл.

Мне снилось, что я танцую чарльстон.

О да! Умница-журналист из газеты «Афтенпостен» был прав: атмосфера вокруг предстоящего аукциона была пропитана интересом и волнением.

На улице Кристиана Августа перед зданием, где ожидался аукцион, стояла не просто очередь, вход осаждала целая толпа. Пробило еще только половину шестого, но полиция уже с трудом очищала улицу от машин. Было сумеречно, стоял густой туман, сеялся мелкий дождь со снегом.

Чтобы получить билет на аукцион, мне пришлось обратиться к матери. А ей, в свою очередь, пришлось обратиться к адвокату покойного консула Халворсена — мать была с ним знакома, а тот знал, что она была знакома с консулом Халворсеном.

По какому принципу распределялись билеты на аукцион, я не знаю, вероятно, прежде всего их вручали судовладельцам и крупным промышленникам — словом, самым богатым людям в стране. Само собой, это были воротилы не международного и, слава богу, даже не общескандинавского масштаба, но зато сословие отечественных богачей прислало сюда многих своих представителей.

Присутствовали здесь и посланцы музеев, хотя при скудных ассигнованиях, которые музеи получают, шансы их были невелики. Несколько известных актрис также украшали аукцион своим присутствием. Словом, это было блистательное сборище знаменитостей.

Я вел себя без всякого стеснения: я не просто хотел, я должен был видеть, кто сюда явился. Беда была лишь в том, что я не знал, кого мне высматривать. На всякий случай я несколько раз прошелся по залу и, останавливаясь поболтать со знакомыми, обшаривал взглядом собравшихся.

Не знаю, кого я ожидал увидеть. Может быть, Пребена, но его не было. Надеяться встретить Ужа, П. М. Хорге, «Советы и информация», было бы слишком. Впрочем, здесь не было и его.

И все же я был совершенно уверен, что неявный след, ведущий к аукциону картин, был не просто миражом, который привиделся моему воспаленному сознанию.

Я сел на место, которое мне указали. Прямо передо мной восседали каракуль и норка.

И тут я его увидел.

Он сидел на три ряда впереди меня. Вчерашний белобрысый толстяк, приятель Ужа. Тот, кто позвонил три раза и был так хорошо известен хозяину дома, что его впустили сразу после условного сигнала. Он сидел впереди меня в безупречном выходном костюме и, конечно, меня не узнал.

Вчера он совершил оплошность, не взглянув на меня. Зато я хорошо его разглядел.

Я начинал выбираться из тумана.

Только по окончании аукциона я понял, что забыл вступить в борьбу за голубого Боннара, о котором меня просила мать. Я смотрел на эту картину, не видя ее, и не заметил, кто ее приобрел. Мысли мои были заняты совсем другим.

Аукционист предлагал картины одну за другой.

Конечно же, они были великолепны. Старый консул Халворсен и в самом деле, как выразилась «Афтенпостен», обладал чутьем. Много лет назад, когда бедных неизвестных художников презирали, осмеивали и отвергали, он скупал их картины. И теперь их показывали нам, и холодным, серым ноябрьским вечером норвежскую столицу озарял, ослеплял удивительный свет французского солнца.

На цены я внимания не обратил. Я вообще не видел ничего, кроме безупречной спины толстяка, приятеля Ужа. По счастью, мое лучшее «я» присутствовало в зале и все-таки обратило внимание на великолепные картины.

Приятель Ужа наверняка явился сюда не зря. Но он сидел, не подавая признаков жизни.

— Дамы и господа, у нас на очереди одна из знаменитых картин Моне с изображением Руанского собора.

Картину выставили на обозрение зала.

— В картинах, на которых изображен Руанский собор, — сказал аукционист, — нашла, быть может, особенно яркое выражение любовь Моне к свету. Он писал собор в пасмурную погоду, под дождем, на солнце и в тумане. Перед вечером и на закате дня. Дамы и господа, несомненно, знают, что Клемансо разбил соборы Моне на четыре группы: серые, белые, голубые и радужные. Этот, как вы видите, принадлежит к группе серых.

Лично я не такой уж большой поклонник картин Моне, изображающих эту старую церковь, — по-моему, на них видна лишь церковная стена, слишком плоская, на мой вкус. Впрочем, я не знаток… Но тут мое внимание привлекла шея толстого приятеля Ужа. Она изменила цвет. Из белой сделалась красной и пошла пятнами.

Стартовая цена в 100 тысяч крон быстро подскочили до 200 тысяч. На этом предложения прекратились.

— Кто больше? — спросил аукционист. Мгновение все молчали.

— 205 тысяч, — произнес вдруг толстый приятель Ужа. Голос был интеллигентный и звучал внятно и четко.

Цены опять поползли вверх. Национальная галерея давно уже отступилась, битва шла между судовладельцем из Сандефьорда и толстым приятелем Ужа.

И толстый приятель Ужа заполучил картину. За 240 тысяч крон. Я чуть не лопнул от волнения. Я оказался в «сердцевине» головоломки. Отгадка здесь, где-то здесь…

Толстый приятель Ужа поманил к себе одного из помощников аукциониста. Потом вынул чековую книжку и расплатился за картину. Наверняка хочет сразу ее увезти. Аукцион продолжался. Напряжение в зале нарастало, а может, оно нарастало во мне самом. Сердце у меня лихорадочно колотилось. Но толстый приятель Ужа опять притих. Его не интересовали ни Сислей, ни Берта Моризо.

— А теперь, дамы и господа, мы увидим одну из лучших картин собрания. Это Дега, и, как видите, это группа его знаменитых танцовщиц.

Картину выставили перед залом.

И я на мгновение забыл о толстом приятеле Ужа.

На сцене стояли четыре танцовщицы, увиденные в перспективе из ложи. Свет рампы, направленный на них, придавал кисейным пачкам прозрачность, подернутую дымкой, словно их танец поднял с пола легкое облачко пыли. Танцовщицы устало стояли не на пуантах, а опираясь на всю стопу, и утратили воздушную легкость, которую придавал им танец.

Я был очарован так же, как когда-то, впервые увидев эту картину и с тех пор навеки полюбив Дега.

Когда впервые увидел эту картину…

Это была единственная картина, которую я запомнил с того раза, когда четырнадцатилетним подростком увидел собрание старого консула Халворсена.

Но почему я так хорошо запомнил картину?

Ну прежде всего, потому, что она отвечала моим личным художественным пристрастиям. Но еще и потому… Старый консул Халворсен что-то сказал об этой картине.

И вдруг — двадцать лет спустя — я вспомнил, что он сказал!

Но Уж это помнил тоже.

Хотя это было совершенно невозможно, потому что Уж никоим образом не мог присутствовать при том, как мои родители потягивали херес со старым консулом Халворсеном, а мы с Кристианом ходили по комнатам, рассматривая картины. Тем не менее, если Уж и не помнил, что сказал консул Халворсен, он это знал.

Размышлять было некогда. Некогда расставлять по местам кубики головоломки. Надо было следить. Уж знал, что сказал о картине консул Халворсен, потому что он послал своего приятеля-толстяка предложить за нее цену.

Стартовая цена была 250 тысяч крон. Борьба опять завязалась между судовладельцем из Сандефьорда, каким-то торговцем картинами, неизвестной дамой и толстым приятелем Ужа.

И получил ее толстяк, приятель Ужа. Получил за 750 тысяч крон!

— Просто удивительно, на что люди тратят деньги, — прошептала сидевшая передо мной норка, обращаясь к каракулю.

И я вдруг вернулся в 5-й «английский» класс. Я сидел за своей кафедрой и слушал Осе — мою маленькую персональную мисс Марпл.

«Мне хотелось бы узнать, на что будут потрачены деньги».

Милая Осе, теперь я знаю, на что потрачены деньги. На них купили две картины из собрания французских импрессионистов старого консула Халворсена.

Уж оказался куда опасней, чем я предполагал. Он обладал феноменальной памятью. Но хуже другое: у него, по-видимому, была прямо-таки дьявольская интуиция. Это сочетание делало его смертельно опасным.

Бедная, милая Карен: ничего удивительного, что она перепугалась до смерти, когда я увидел ее вместе с Ужом.

Меж тем аукцион закончился, и собравшиеся начали расходиться. Кто-то ушел сразу. Кто-то расплачивался за купленные картины, у некоторых из этих счастливчиков журналисты брали интервью. Они подступились и к белобрысому приятелю Ужа, но не тут-то было: толстяк оставался улыбчивым, вежливым и загадочным, как Сфинкс.

У выхода из зала стояло двое полицейских в форме.

Толстый приятель Ужа пожелал не откладывая взять картины с собой.

Картины тщательно упаковали, и один из помощников аукциониста понес их следом за толстяком. У дверей толстяка ждала машина. Не такси, а, судя по всему, обыкновенная частная машина темного цвета. За рулем сидел ничем не примечательный человек — молодой парень с самой заурядной внешностью. Журналисты даже не поглядели вслед машине. «Щенки, — подумал я. — За какой-нибудь несчастной супружеской парой они будут гоняться по всей стране, а за этими картинами…»

Но потом я сообразил, что журналистов ведь эти две картины не могут интересовать так, как они интересуют меня. Зато они успели узнать, что купил судовладелец из Сандефьорда, что — упомянутая выше дама и Национальная галерея.

А темная машина скрылась в вечерней тьме ноября. Было девять часов вечера.

Не все ли равно, который час. Мне надо подумать. Мне казалось, я знаю, куда поехала машина.

На плите кипел кофейник. Наверно, он кипел уже давно — вся плита была заляпана брызгами. Я налил себе чашку кофе и снова уселся в гостиной с чашкой в руке.

Я пытался думать.

Слишком много впечатлений за слишком короткий срок.

Кубики головоломки с такой скоростью низвергались на меня, что я не успевал понять, как они связаны друг с другом, и расположить их в правильном порядке.

Мне не хватало доказательства. Веского доказательства. Я обдумывал, каким способом добыть его. Способ был только один.

Я прекрасно понимал: то, что я собираюсь сделать, противозаконно. Если меня накроют, меня накажут. Посадят в предварилку, а может, и в тюрьму. Но поскольку я впервые нарушаю закон, может быть, я отделаюсь условным наказанием. Однако нельзя, чтобы меня накрыли. Нельзя, чтобы мне помешали.

Я должен его получить. Доказательство того, что моя смутная гипотеза верна.

Закон этого не сможет, а стало быть, звонить Карлу Юргену смысла нет. Закон ведь не может произвести самый обыкновенный взлом. А я могу. Надеюсь, что смогу.

Пробило половину одиннадцатого. Я спустился к управляющему и попросил дать мне ключ от подвала, где хранятся инструменты. «Мне нужен кое-какой инструмент», — объяснил я, и это была правда. Только управляющему было совершенно незачем знать, для чего мне понадобился инструмент. Управляющий сразу же дал мне ключ. Я спустился в подвал и заперся изнутри.

В подвале я нашел два обрезка стальной проволоки — каждый примерно в метр длиной, две отвертки и длинный острый нож. Я надеялся, что нож мне не понадобится: он оставляет следы.

Мне нужен был еще кусочек мягкого кожаного ремешка, но такого кусочка я не нашел. Я возвратил ключ управляющему, а сам вернулся к себе. Я отрезал от своей перчатки полоску кожи длиной сантиметров десять и шириной сантиметра два. Ее я прикрепил к концам проволоки.

Проволока была слишком длинной и не помещалась в портфеле — я согнул каждый кусок вдвое. Вынув из портфеля школьные сочинения, я уложил в него два куска проволоки с ремешком на концах, нож и отвертки.

И позвонил Лизе.

Она долго не снимала трубку. Решив, что ее нет дома, я уже собрался повесить трубку, но тут она подошла к телефону. Подошла, совершенно запыхавшись.

— Лиза, это Мартин. Я решил, что тебя нет дома.

Я тебя разбудил?

— Нет, — ответила она. — Я… я принимала ванну. Мне холодно, говори покороче.

У нее была удивительная способность отвлекать мои мысли — даже по телефону.

— Что тебе нужно, Мартин?

— Что мне нужно? Хм… в самом деле… Лиза, слушай меня внимательно, потому что это важно. Ты можешь оказать мне большую услугу.

— Какую?

— Позвони Пребену и попроси его прийти к тебе или попроси его заехать за тобой и куда-нибудь отправиться вдвоем.

— Скоро одиннадцать, Мартин.

— Знаю. Поэтому ты должна что-нибудь придумать, солги, скажи что хочешь. Например, что у тебя какие-то неприятности и тебе нужен совет или просто что он один может помочь — ему это польстит… Но задержи его, ты должна любой ценой задержать его на час. Сможешь что-нибудь придумать?

— Не надо ничего особенного придумывать, — раздался ее спокойный голос. — Я привыкла, что мои друзья являются по моему зову.

— Еще бы, — сказал я. — Я в этом уверен, я сам примчался бы пулей. Но понимаешь, Лиза, быть может, именно сегодня он не захочет выходить из дому. Лиза, это очень важно, ты должна поверить мне.

— Я все сделаю. Мне нужно только несколько минут, чтобы накинуть платье.

— Позвони мне после разговора с ним, Лиза.

Минут пять я сидел, кусая большой палец. Тут раздался звонок.

— Все в порядке, Мартин. Он будет у меня через пятнадцать минут.

— Лиза, ты чудо!.. Любой ценой задержи его на час.

— До свиданья, — сказала она.

— До свиданья, — отозвался я. — Лиза, — закричал я, торопясь успеть, пока она не повесила трубку. — Лиза… Только не любой ценой…

— Дурень! — сказала она и повесила трубку.

Она мне верила.

Только потом я сообразил, что не задал себе вопроса, а могу ли я сам верить ей.

На улице шел дождь. Но асфальт промерз, и дорога была скользкой, как мыло.

Улицы были почти безлюдны. Я мог бы пойти пешком, но не стоило терять время. Я ведь не знал, как быстро смогу управиться. Поэтому я сел за руль. Я был очень рассеян. На перекрестке я чуть не врезался в трамвай, и меня заслуженно «облаяли».

Оставив машину на стоянке, последний квартал до дома Пребена я прошел пешком. Свой учительский портфель я держал под мышкой. Если бы кто-нибудь и увидел меня, он принял бы меня за того, кем я был на самом деле, — учитель Мартин Бакке из школы в Брискебю идет с портфелем под мышкой. Правда, содержимое портфеля в образ не вписывалось. Хотел бы я знать, что бы сказали ученики 5-го «английского», узнай они, чем я собираюсь заняться.

Они навсегда потеряли бы ко мне уважение. А может быть, наоборот. На сей счет у меня были некоторые сомнения. Но так или иначе, они никогда не узнают, что я проделал.

Пребен жил в новом очень красивом четырехэтажном доме — на каждом из этажей помещалось по две квартиры. Пребен жил на самом верхнем, в квартире с балконом и видом на море. На мгновение у меня мелькнула мысль, что для того, кто умеет карабкаться по стенам, в его квартиру наверняка легко попасть с балкона. Но во мне все-таки сидел школьный учитель. Мне больше подходил обыкновенный взлом входной двери.

Для верности я сначала позвонил в квартиру Пребена, нажав кнопку домофона. Но, как я и надеялся, короткий зуммер — знак того, что Пребен открыл мне дверь парадного, — не прозвучал. Пришлось позвонить соседям. Я нажал кнопку квартиры на третьем этаже. Раздался зуммер, дверь отворилась.

Осторожно просунув ногу в дверную щель, я замер в ожидании. Так я простоял, наверно, минут десять, чтобы жильцы с третьего этажа, открывшие дверь, решили, что ослышались. Потом я нырнул в подъезд.

Мимо третьего этажа я постарался проскользнуть невидимкой, на случай если соседи все-таки выглянут, чтобы проверить, кто звонил. Но никто не выглянул. И я без помех поднялся на верхний этаж.

Теперь мне грозила другая опасность: вдруг кому-нибудь из обитателей квартиры, расположенной рядом с Пребеном, понадобится выйти из дома? Стало быть, мне необходимо поспешить.

Дверь в квартиру Пребена была из тикового дерева, крепкая и красивая. Но с большой и широкой щелью для почты, именно такой, о какой я мечтал. Видно, Пребен не опасался взломщиков — черта сама по себе симпатичная. Ведь в газетах постоянно писали о взломщиках, которые открывают английские замки через щель почтового ящика. Значит, мне не придется пользоваться ножом, чтобы вскрыть замок. Теперь, если повезет, никто не обнаружит, что я побывал в квартире.

Я открыл портфель и извлек из него две стальные проволоки, соединенные ремешком. Потом согнул проволоку, чтобы было удобней держать, а концы просунул в щель для почты. Стоя на коленях перед дверью Пребена, я пытался проволокой поддеть замок на внутренней стороне двери. И все время слышал какой-то странный стук. Это стучало мое сердце.

Мои ладони, сжимавшие проволоку, были совершенно мокрые.

И тут я почувствовал, что кожаный ремешок зацепился за круглую шишечку замка. Я потянул проволоку к себе, произнеся короткую молитву, чтобы ремешок не сорвался. Проволока в моих руках натянулась. Зажав оба конца левой рукой, я сделал вращательное движение правой. И что же — ремешок и впрямь повернул шишечку замка. Дверь открылась вовнутрь.

Я прижал проволоки друг к другу так, чтобы ремешок провис, освободив замок, потом осторожно извлек мое приспособление через ту же щель для почты.

Потом поднял портфель с пола и с проволоками в руке вошел в квартиру Пребена, осторожно прикрыв за собой дверь. Только здесь, в прихожей, я засунул проволоку обратно в портфель и мгновение постоял в нерешительности.

Свет был зажжен. Но меня поразил едва уловимый странный запах. Я не мог определить, чем пахнет.

Открыв дверь, я вошел в холл. Здесь было темно, но странный запах ощущался сильнее. Я направился дальше, в гостиную. Дверь в нее тоже была закрыта. И, когда я ее открыл, странный резкий запах ударил мне в нос с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я повернул выключатель.

В ярко вспыхнувшем свете предо мной предстала элегантная гостиная Пребена, его книжные полки, старинный голландский шкаф, на письменном столе одна-единственная орхидея.

Я пришел сюда, чтобы увидеть две картины: серую стену собора Моне и четырех изумительных танцовщиц Дега. При первом взгляде с порога я их не заметил. Я прошел на середину гостиной.

И тут я увидел обе картины.

Я ждал примерно того, что увидел, и все-таки испытал шок. У меня даже мелькнула мысль, что в квартире Пребена Рингстада побывал маньяк.

11

На другой день рано утром я позвонил матери.

— Мартин, сынок, ты меня напугал. Почему ты не в школе, что случилось?

— Все в порядке, мама, у меня сегодня третий урок. Я звоню, чтобы сказать, что приеду к тебе сегодня пообедать. Но мне нужно кое о чем спросить тебя сейчас же.

— О чем же?

— Помнишь, мама, когда вы с отцом однажды были в гостях у старого консула Халворсена и взяли с собой нас с Кристианом?

— Конечно, помню, — с негодованием ответила моя мать.

— Я спросил когда, мама. Когда это было?

— Это очень легко вспомнить, мой мальчик. Это было той весной, когда у тебя сняли гипс со сломанной ноги.

— Весной какого года, мама? — с отчаянием спросил я.

— Той самой весной, когда мы Пасху провели в Копенгагене, — заявила моя удивительная мать. — Разве ты не помнишь, мы еще отмечали восемнадцатилетие Кристиана?

— Мама, — взмолился я. — Послушай. Может быть, ты назовешь точную дату? Я не в состоянии сейчас сосчитать, когда Кристиану исполнилось восемнадцать. Пожалуйста, назови мне год.

— Пожалуйста — ответила довольная собой мать. Услышав ответ, я облегченно вздохнул.

— Еще одно, мама. Я хотел пригласить Карен, Лизу и Пребена на уикенд в Бакке. И еще Карла Юргена. Ты его, конечно, помнишь. Ты не против?

— Конечно нет, сынок. А Кристиан?

— Я едва не забыл о нем. Но я ему позвоню. Об остальном поговорим сегодня после обеда, — сказал я. — Мне надо еще кое-что успеть до начала уроков.

Я поехал прямиком в редакцию «Афтенпостен» и попросил показать мне интересующие меня номера за март и апрель названного матерью года. Я был знаком с одним из сотрудников, и потому мне разрешили просмотреть газеты в его кабинете, пока он съездит по редакционному заданию в город.

Я искал совершенно конкретную заметку. Через три четверти часа я ее нашел. Я привык читать газеты по диагонали.

Потом я позвонил Карен, Лизе и Пребену и пригласил их на уикенд в Бакке. Все поблагодарили и приняли приглашение. Потом я позвонил Кристиану — он сказал, что как раз собирался съездить завтра домой.

Карлу Юргену я звонить не стал. Я зашел к нему после уроков.

— Что-нибудь случилось? — сразу спросил он, увидев меня.

— Неужели по мне заметно? Да, случилось, и много чего. Конечно, на первый взгляд все это не так значительно по сравнению с тем, к чему мы привыкли за последнее время. Но я уверен, все это жизненно важно для разрешения загадки. Думаю, мы разгадаем ее в ближайшие два дня.

И я рассказал ему, как я ходил к Ужу, рассказал о его приятеле-толстяке, который трижды звонил в дверь, об аукционе и о двух картинах Моне и Дега.

Под конец мне пришлось рассказать Карлу Юргену и о том, как я проник в квартиру Пребена.

— Но если ты привлечешь меня к суду, я откажусь от своего признания, — заявил я.

Потом я рассказал ему, как ездил в «Афтенпостен», и о маленькой заметке.

— Я это знал, — сказал Карл Юрген. — Я хочу сказать, знал о том, что сказано в этой заметке.

— Ты знал? — воскликнул я, потрясенный.

— Конечно, — подтвердил он. — Но согласись, в той маленькой газетной заметке нет решительно ничего криминального.

— Если рассматривать ее вне контекста — нет, но если посмотреть на нее в свете того, что мне пришлось увидеть вчера… Впрочем, я готов признать, что и в этом тоже нет криминала. Но разгадка, без сомнения, как-то связана со старым консулом Халворсеном и его картинами. У меня на этот счет есть теория.

— Все это прекрасно, — сказал Карл Юрген. — Но, по-моему, ты забыл одно важнейшее обстоятельство. Допустим, мы в ближайшие дни установим, кто убил Свена и Эрика, если Эрик в самом деле был убит, но все это надо доказать. А доказать мы не сможем никогда.

Я понимал, насколько он прав.

— Верно, — признал я, — доказать это невозможно. Единственное, что остается, — заставить признаться…

Карл Юрген рисовал на клочке бумаги палочки и кружочки.

— Мартин, — сказал он, — а ты подумал о том, что устраиваешь засаду на своих ближайших друзей? Что ты едешь в Бакке со мной, Кристианом, Карен, Лизой и Пребеном? Что одного из поименованных близких тебе людей ты собираешься выманить из логова?

— Да, Карл Юрген, — ответил я. — Я подумал об этом. И, если вдуматься как следует, это ужасно. Но дело в том, что вдуматься как следует я не в состоянии — для меня это сейчас не имеет значения, я как бы не ощущаю больше, что все эти люди мои друзья. Единственное и главное — это Свен и Эрик и то, что с ними сделали. Свен и Эрик, только они важны сейчас для меня. Что бы мы ни обнаружили, это станет страшным потрясением. И все же никакое потрясение не может сравниться с тем ужасом, который сотворили со Свеном и Эриком. Чего бы мне это ни стоило, я хочу дойти до конца и найти виновного.

— Я тебя понимаю, — сказал Карл Юрген.

— У меня своя теория насчет того, кто убил Свена и Эрика, я уверен, что прав, и знаю, почему совершено убийство. Я даже составил план, как получить доказательства.

— Ты можешь рассказать мне, в чем состоит этот план?

— Нет, — сказал я, — потому что не верю, что ты хороший актер. И кроме того…

— Что кроме того?

Я подумал.

Нет, я не могу открыть мой план Карлу Юргену. Он никогда не согласится в нем участвовать.

— Карл Юрген, — сказал я. — Я счастлив, что моя мать может быть великолепной актрисой, ее я и посвящу в часть своего плана.

Она даст сигнал. Ты поймешь. Но тебе покажется, что ее слова абсурдны… И ты станешь протестовать. Карл Юрген, обещай мне, что, несмотря ни на что, ты подчинишься ее требованию, что ты предоставишь мне быть режиссером этого вечера. Можешь ты мне довериться?

Он долго смотрел на меня. Казалось, он изучает мое лицо. Не знаю, что он в нем обнаружил.

— Ладно, Мартин. Я подчинюсь словам, которые будут произнесены, и предоставлю тебе на этот вечер выступить в роли режиссера.

В Бакке, когда мы с матерью пили послеобеденный кофе, я рассказал ей все, что, по моему мнению, ей следовало знать.

Вообще-то говоря, я понятия не имел о том, что она думает о разыгравшейся этой осенью трагедии. Она избегала разговоров на эту тему. Вообще не проявляла к ней никакого интереса. Мне даже начало казаться, что она в какой-то мере разделяет позицию тех, кто считает, что, если о неприятном не думать, его как бы и нет. Но сейчас моей матери предстоит оказаться в гуще событий. Я даже собираюсь отвести ей в них весьма важную роль.

— Мама, — сказал я, — завтрашний вечер не обещает быть приятным.

Она посмотрела на меня, но промолчала. Это само по себе значило очень многое.

Словно мать сразу поняла, что роковой час пробил.

— Мне нужна твоя помощь.

— Понимаю, сынок.

Она была вовсе не так безучастна, как я думал

— Мы никогда не говорили с тобой о том, что произошло осенью, — сказал я. — Разве что обменялись двумя-тремя фразами. Однако мы никогда не обсуждали случившееся. Но я, мама, все это время ни о чем другом не думал.

— Я тоже почти все время думала об этом, Мартин. Но я ничем не могла помочь, вот и считала, что нет смысла во время твоих редких приездов в Бакке тревожить тебя разговорами об этой трагедии.

Я закурил сигарету и подумал, что был несправедлив к матери. Нет, в ней отсутствовал не интерес, а жажда сенсаций.

— Но завтра ты можешь мне помочь, мама.

— Дай мне сигарету, мой мальчик, и объясни, что надо сделать. Только не спеши и по порядку.

За окнами выл ветер, но большая голландская печь гудела от жара. Мы сидели в музыкальной гостиной, где все годы с тех пор, как я был мальчишкой, собирался семейный совет. Теперь гостиная была уже не такой уютной, как прежде, ее портила бетонная лестница запасного выхода. Но по старой привычке мы все-таки именно здесь обсуждали свои проблемы.

— Мне кажется, я знаю, почему убили Свена, — сказал я. — Мне кажется, я знаю также, кто его убил. Но я не вполне уверен. Я должен добыть доказательства.

Мать молчала.

— Добыть доказательства практически невозможно. Карл Юрген Халл сделал все что мог. Он прочесал всю трассу для гольфа в Богстаде, взял отпечатки обуви практически всех членов гольф-клуба. Все друзья и близкие Свена были подвергнуты тщательной проверке. Более того, вчера я узнал, что Карл Юрген проверил даже сведения двадцатилетней давности. Практически он знает о нас все — кроме того, кто же убил Свена. Что касается Эрика… — продолжал я.

— …То он умер от сердечного приступа, — закончила мать.

Я уже собрался рассказать ей об Эрике, но передумал.

— Мама, может быть — слышишь, может быть, Эрик тоже умер насильственной смертью.

— Но как же вскрытие?…

— Кристиан объяснит тебе как-нибудь в другой раз. Я не хотел тебе говорить, Кристиан сказал это только нам с Карлом Юргеном. Но поскольку завтра мы соберемся здесь все вместе и правда о смерти Эрика может всплыть наружу, я хотел бы на всякий случай тебя подготовить.

— Все это будет невесело, Мартин.

— Нет, возможно, это будет чертов… ужасно.

Она помолчала.

— Расскажи, что я должна делать, — наконец произнесла она.

— Видишь ли, мама, — начал я, — я составил план.

— В чем он заключается?

— Я не могу рассказать тебе подробности, мама. Но ты должна сыграть роль.

— Что за роль?

— Заботливой матери.

— Кажется, я и в самом деле заботливая мать, сынок, — сказала она, вздохнув.

— Знаю, — ответил я. — Вот почему от тебя не потребуется больших усилий. Так вот, мама. Свет выключают в 11 часов, верно?

— Да, и я хочу, чтобы вы отправились спать до того, как его выключат. Я не хочу, чтобы в доме жгли свечи.

— Вот-вот! В этом и состоит вся твоя задача, мама. Тебе надо будет настоять на том, чтобы мы шли спать. Ты должна следить за часами — впрочем, ты делаешь это всегда, когда отключают свет. Но в этот раз ты должна быть особенно бдительной. Ровно без четверти одиннадцать ты должна произнести свою обычную тираду. Почти наверняка тебе станут возражать…

— …Но я не стану обращать внимания.

— Вот именно, мама. Что бы мы ни говорили, пусть даже я или Кристиан, ты будешь настаивать, чтобы мы шли спать сию же минуту, но — это очень важно — чтобы я остался и погасил все лампы. Что бы ни говорилось, мама, даже если речь будет идти о жизни и смерти, даже если сам Закон, я имею в виду Карла Юргена, попросит тебя немного подождать, ты должна быть непреклонна. Все, кроме меня, должны разойтись не позднее чем в десять пятьдесят. Сможешь ты этого добиться, мама?

— Мне удавалось добиться этого прежде, Мартин, добьюсь и сейчас.

— Уверен в этом, только помни, кто бы и что бы ни говорил.

Ноябрьский день был серым и туманным. Мы с Кристианом ехали по дороге в Бакке. В машине с нами был Карл Юрген. Ночью подморозило, на дорогах был гололед.

Мы поддерживали незначащий разговор. О погоде, о 5-м «английском» классе, о третьем терапевтическом отделении уллеволской больницы и об управлении полиции. Потом поговорили о хозяйстве в Бакке. Просто удивительно, как умело мы обходили главное. Впрочем, главного нам не миновать — рано или поздно настанет вечер.

Возле Берумской электростанции мы нагнали маленькую машину Пребена. С ним была Лиза. Мы помахали им и помчались дальше. В ту минуту, когда мы въехали во двор, у ворот появилась машина Карен.

Странная штука — как ни в чем не бывало сидеть за обеденным столом с ближайшими родственниками и друзьями и знать, что среди них сидит убийца. Трудно сказать, в который раз я подумал об этом, но меня пронзила мысль, что, по сути, не так уж важно, кто именно этот убийца. Главное — Свена и Эрика больше нет.

То, что я сделаю в этот вечер, на всю жизнь оставит рану в моем сердце. А как сильно будет болеть эта рана, зависит от того, что вскроется этим вечером.

Что бы ни вскрылось, удар будет тяжелым. Но все равно, я сам выбрал этот путь — отступать некуда.

— Я немного вздремну после обеда, — сказала мать. Карен и Пребен пошли прогуляться, Лиза с книгой свернулась клубком в кресле. Кристиан устроился неподалеку от нее. Карл Юрген был не прочь осмотреть усадьбу, и я увел его с собой. Потом мы все вернулись в дом, чтобы выпить кофе.

После кофе моя мать, Карл Юрген, Карен и Лиза затеяли играть в карты. А Пребен подсел к роялю.

Сначала он сыграл одну из рапсодий Дохнаньи[11], потом менуэт Генделя соль-минор.

Выбор пьес был слишком изыскан, как все и всегда у Пребена. И, как всегда, вызвал у меня раздражение. Поэтому я сам занял место у рояля, а Пребен возвратился туда, где сидел прежде. Я сыграл вальс из «Веселой вдовы» и «Где фьорды синеют», надеясь, что Пребен страдает от моего исполнения так же, как я от его.

Пробило десять. Я повернулся на табурете.

— Мне хотелось бы кое о чем поговорить со всеми вами, — заявил я. Голос прозвучал слишком громко и жестко.

Все уставились на меня.

— У нас игра в самом разгаре, — возразила моя мать.

— Извини, мама. Ничего не поделаешь.

Они отложили карты — отложили довольно неохотно. Я оглядел всех присутствовавших в гостиной. Четверо за карточным столом обернулись в мою сторону. Кристиан и Пребен расположились на диване. За спиной Карла Юргена, сидевшего за картами, висели старинные часы.

— Мы все участвуем в игре, — начал я. — В игре не на жизнь, а на смерть.

Это прозвучало довольно напыщенно, но как-то надо было начать.

— Говорили мы об этом немного, но, уверен, этой осенью никто из нас ни о чем другом и не думал.

На табурете у рояля сидеть было неудобно, но стратегически место было выбрано правильно: циферблат за спиной Карла Юргена был все время у меня перед глазами.

— Должен признаться, я пригласил вас в Бакке не для того, чтобы приятно провести вечер, — боюсь, вечер будет далеко не приятным. Но я хотел, чтобы мы собрались все вместе и вы услышали, что я скажу.

Все заерзали на своих местах, но я не мог уловить ничего необыкновенного в выражении шести обращенных ко мне лиц. Я рассчитывал на рентгеновские глаза Карла Юргена. Потому что я вовсе не был так уверен в себе, как старался показать. Я вообще ни в чем не был уверен. Кое-что я знал, но я не знал самого главного. Однако я составил план, как это узнать.

— Свена застрелили 12 августа, — продолжал я. — В тот самый день он побывал на похоронах старого консула Халворсена. Свен был в плохом настроении, он сказал мне, что кто-то должен защитить Карен.

— Я сама могу себя защитить, — возразила она.

— Я тоже так думал, Карен, — вначале. Но, как оказалось, Свен считал угрожающую тебе опасность настолько серьезной, что нанял специального человека следить за тобой. Вначале я не мог понять, что за опасность он имеет в виду. Потом мы узнали, что у тебя со Свеном в его кабинете вышла ссора. Карл Юрген обнаружил это почти сразу.

Я подумал, это сообщила ему фрекен Хансен, которая сидела в приемной у Свена и Эрика.

Я сделал паузу. Мне было трудно дышать.

— Но вчера мне вдруг пришло в голову, что не фрекен Хансен рассказала об этой ссоре Карлу Юргену. Вначале я подумал о ней потому, что наутро после убийства Свена, когда мы пришли в контору, в приемной сидела она. Но это ты, Лиза, находилась в приемной в тот день, когда Карен поссорилась со Свеном, и, хотя плотные двери были закрыты и ты не разобрала, из-за чего они ссорились, услышала ссору ты. И ты рассказала о ней Карлу Юргену.

Лиза молча смотрела на меня.

— Лиза, — сказал я. — Ты вызвала очень серьезное подозрение против Карен. Зачем ты это сделала?

— Я считала, что должна была рассказать, — упрямо заявила она. — Инспектор Халл спросил меня, я ответила. Я не виновата, что ты подумал, будто фрекен Хансен каждый день сидит в приемной.

— Из-за чего вы ссорились, Карен?

— Из-за пустяка, — ответила Карен. — Я уже говорила об этом.

— Говорила, — подтвердил я. — Но Свен умер и не может рассказать, из-за чего вышла ссора. А твои слова противоречат словам Лизы. Она сказала, что слышала бурную ссору.

Последнее утверждение было моей догадкой.

Лиза уставилась в пол, на щеках ее выступили два красных пятна.

— Позднее, Лиза, ты рассказала мне, что видела Карен на трассе для гольфа в тот вечер, когда застрелили Свена. Это ты тоже рассказала инспектору Халлу.

— Конечно. Я и это должна была рассказать.

— Понимаю, — сказал я. — Ты могла смотреть на дело именно так. Если это правда.

— Ты что же, думаешь, я лгу?

— Да, Лиза, думаю, что лжешь.

Пребен наклонился вперед, уронив голову на руки.

— Я думаю, ты видела не Карен, я думаю, ты видела Пребена.

Все молчали.

— Пребен сказал, что в тот вечер, когда убили Свена, он был в кино на девятичасовом сеансе и кассирша, продавшая ему билет, может это подтвердить, потому что она его знает. И только много позже я сообразил, что Пребен тоже мог солгать.

Я закурил сигарету. Потом секунд пять помолчал, чтобы привести в порядок мысли.

— В начале сентября я пошел посмотреть фильм в «Сентруме», — сказал я. — Фильм был очень увлекательный. На какое-то время я забыл обо всем, в том числе и о нашей трагедии. Но была минута, когда меня возвратили к действительности: человек, сидевший в том же ряду, что я, встал и вышел.

У меня было крайнее место, и, выходя, он наступил мне на ногу. Пребен тоже мог купить крайнее место в кинотеатре в тот вечер, когда убили Свена. Он мог преспокойно встать, выскользнуть в боковую дверь в темноте, и ни одна душа этого бы не заметила.

— Но я этого не сделал, — вставил Пребен.

— К этому мы еще вернемся, — сказал я. — А потом умер Эрик. Ему стало плохо в чилийском посольстве, и он умер в машине «скорой помощи» по пути в больницу. Мы считали, что он умер естественной смертью…

— Мартин, — произнесла Лиза. Лицо ее посерело.

— Но он умер насильственной смертью. Ему впрыснули чрезмерную дозу инсулина… А это смертельно.

— Нет… — вырвалось у Карен, и она поднесла руку ко рту, словно пытаясь заглушить крик.

Я выждал. Это было тяжелее, чем я предполагал.

— Эрик всегда просил помочь ему, когда нужно было сделать инъекцию, он боялся укола. Кто-то сделал ему инъекцию — я знаю, кто и почему…

— Это, конечно, тебе объяснил Кристиан, — сказал Пребен. Голос его дышал ненавистью.

— Да, — подтвердил я.

— А тебе не пришло в голову, что Эрик мог сам сделать себе укол? И вообще, Кристиан никогда не сможет доказать, что Эрику ввели слишком большую дозу инсулина.

— А откуда вы знаете, что доктор Бакке не сможет это доказать? — мгновенно откликнулся Карл Юрген. Пребен побледнел.

— Я… я… Так ведь всем известно, что инсулин в организме обнаружить нельзя. Разве не все это знают?

— Нет, — ответил Карл Юрген. — Это знают далеко не все. Но вы, стало быть, это знали.

Пребен не ответил.

— Но почему, по-твоему, убили Свена? — спросил Карл Юрген. — И Эрика…

— Сейчас расскажу. Но сначала ненадолго вернемся в прошлое. К старому консулу Халворсену.

Я не отличаюсь особенной чуткостью, но даже я ощутил напряжение, возникшее в комнате. Словно воздух вокруг меня уплотнился. Я посмотрел на циферблат за спиной Карла Юргена. Было половина одиннадцатого.

— Итак, вернемся в далекое прошлое. Консул Халворсен собирал картины, это знают все. У него была лучшая в стране коллекция картин французских импрессионистов. Она стоила кучу денег — впрочем, вы, конечно, читали об этом в газетах. Он составлял коллекцию сам, начав еще на рубеже столетия. Консул был большой чудак — картины были его единственной страстью, единственным наслаждением. Он не хотел их ни с кем делить. Практически коллекцию почти никто не видел.

Я перевел дыхание.

— Но я их видел, — сказал я. — Однажды, двадцать с лишком лет тому назад. Кристиан видел их тоже, и они не произвели на нас особого впечатления. Помню, только одна картина показалась мне изумительно прекрасной — это были танцовщицы Дега. С той поры я навсегда полюбил Дега. Консул Халворсен что-то рассказывал об этой картине, но я забыл что. С тех пор как разыгралась нынешняя трагедия, я все время знал, что должен что-то вспомнить, но вспомнить не мог. А позавчера вдруг вспомнил…

Часы показывали десять тридцать восемь.

— Пребен, — сказал я.

Он вздрогнул.

— Ты пишешь хорошие рецензии, — сказал я. — Однажды ты написал даже целую книгу. Ты замечательно играешь на рояле. Такой прекрасной игры у непрофессионалов мне слышать не приходилось. Но есть одна область, в которой ты достиг еще больших успехов…

Если бы на пол в этот момент упала иголка, всем, наверно, показалось бы, что прогремел гром.

— Пребен, ты не только большой знаток искусства — пожалуй, не многие у нас в стране разбираются в живописи так, как ты. Ты к тому же был и хорошим художником.

Он наклонил голову, снова закрыл лицо руками. Но мне его не было жаль.

— Но тем, что ты лучше всего знаешь, лучше всего умеешь, ты заниматься перестал.

За двадцать лет ты ни разу не притронулся к кисти — ты постарался сделать так, чтобы все забыли, что когда-то ты был хорошим художником.

Сигарета обожгла мне пальцы. Я раздавил окурок.

— Когда в детстве мы с Кристианом были в гостях у консула Халворсена, он был уже стариком, семидесяти с лишним лет. И ему самому уже трудно было заниматься поисками шедевров. Но он слышал о тебе. И ты даже выполнил его поручение. Об этом и рассказал нам консул Халворсен — ты как раз купил для него в Париже две картины…

Лиза беззвучно заплакала.

— …Он рассказал, что это за картины, и показал их нам. Это были Руанский собор Моне и танцовщицы Дега. Не знаю, сколько заплатил за них консул Халворсен, но думаю, сумма была огромной.

Я вытащил из пачки новую сигарету.

— Эти картины были подделкой. Их написал ты.

Он не ответил ни слова, я видел только его склоненную голову и закрытое руками лицо.

— Ты знал, что консул Халворсен не был знатоком живописи в прямом смысле этого слова. И ты знал, что он бережет свою коллекцию от постороннего, как ревнивый любовник, — не было никакого риска, что при жизни консула картины попадутся на глаза какому-нибудь эксперту. Но вот старый консул заболел, и картины оказались в опасности.

Тебе надо было заполучить их, пока подделку не обнаружили. Потому что не составило бы труда выяснить, что покупал их ты. Вчера я просматривал «Афтенпостен» и прочел заметку об этой сделке. А инспектор Халл, который проверил все данные о каждом из нас, прочел эту коротенькую заметку уже давно. Но, как он справедливо сказал, в этой заметке нет ничего криминального. Правда, оговоримся: если бы картины были подлинными. Но картины были подделкой, и тебе надо было их заполучить обратно во что бы то ни было. А денег у тебя не осталось. Ведь прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как ты выманил целое состояние у консула Халворсена, — эти деньги растрачены. И ты пошел к Карен, зная, что она любит тебя, ты ее двоюродный брат, она постарается тебе помочь. Но она не могла. Потому что Эрик при всей его доброте никогда не дал бы ей таких громадных денег, какие были нужны для покупки картин. Поэтому она обратилась к Свену — к Эрику она обратиться не решилась. Но братья были похожи друг на друга: Свен пришел в ярость, это и услышала Лиза. Он не мог понять, зачем Карен понадобились такие бешеные деньги. Он решил, что она стала жертвой какого-то вымогательства, и нанял Ужа… П. М. Хорге, чтобы выяснить, в чем тут дело.

Пребен был бледен как мертвец.

— Но если бы Эрик умер, Карен унаследовала бы громадное состояние и ты смог бы рассчитывать на ее помощь. Ты хотел заполучить картины, чтобы никто не смог доказать, что они подделка.

— В том числе и ты, Мартин.

— Отчего же, — возразил я. — Я это доказать могу. Неизвестный человек купил упомянутые две картины на деньги Карен.

Часы показывали десять сорок одну.

— Позавчера он отвез их к тебе. А через полчаса после того, как их тебе доставили, ты ушел к Лизе… Пока тебя не было, Пребен, я проник в твою квартиру. Я пробыл в ней всего пять минут, но мне этого хватило. Я решил, что в твоем доме побывал маньяк. Ты разрезал холсты на сотни кусочков и начал сжигать их в камине, но ты не успел покончить с ними, когда позвонила Лиза. И ты ушел, ведь ты считал, что опасность тебе больше не грозит. Но она тебе грозит, Пребен, я взял с собой доказательства… Я взял два обрезка холста, потому что ты не успел сжечь все. Я взял большой обрезок изображения собора. Но особенно мне повезло с Дега: я прихватил кусок холста, на котором стояла подпись — фальшивая подпись.

Часы показывали десять сорок пять.

— Оба куска у меня с собой в моем портфеле, — сказал я. — Сейчас я их принесу…

— Извини, Мартин, — вдруг вмешалась моя мать.

Все испуганно обернулись к ней. Я испугался сам, хотя и знал, что это произойдет.

— Время без четверти одиннадцать, — продолжала она. — Мне очень жаль, но я панически боюсь свечей. А ровно в одиннадцать электричество отключают. К сожалению, на сегодня разговор придется закончить.

— Но, мама… — начал я. — Это очень важно. Мы будем осторожны…

— Фру Бакке, — поддержал меня Карл Юрген, видно было, что он в отчаянии оттого, что разговор прервали, — я гарантирую, что все мы будем соблюдать осторожность. Вон там на столе стоят два больших подсвечника с семью рожками…

— Эти подсвечники декоративные, — холодно возразила мать. — Я уже сказала, мне очень жаль, но этот дом мой. В комнате у каждого из вас на ночном столике лежит карманный фонарик. — Она встала. Остальные были вынуждены последовать ее примеру.

— Мартин, будь добр, потуши за нами свет. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — пробормотали все. И стали расходиться. Но у Карла Юргена вид был такой, словно его сейчас хватит апоплексический удар.

— И вы идите спать, инспектор Халл. Завтра с раннего утра вы можете продолжить разговор.

Мгновение он смотрел на нее, потом вдруг повернулся и ушел. Я делал вид, что его не замечаю.

Под конец ушла и мать. Она оказалась еще более талантливой актрисой, чем я предполагал.

Я слышал, как все по очереди поднялись по большой лестнице, находящейся в холле перед музыкальной гостиной. Одна за другой открылись и закрылись двери комнат. Потом все стихло. Было без десяти одиннадцать.

Я не стал гасить свет, я просто сел на первый попавшийся стул. Я чувствовал себя совершенно разбитым. Сердце колотилось так, что стук, казалось, разносился по всему дому.

Десять минут показались мне вечностью. Мне нужно добыть доказательство, и сейчас я его получу. Я вдруг понял, что могу поплатиться за это жизнью.

Как только эта мысль пришла мне в голову, я успокоился. Наверно, так бывает на войне, подумал я. И вообще когда настает решительная минута. Ожидая ее, ты боишься, но она приходит, и страх улетучивается. И эта минута настала. Свет погас. Ощущение в буквальном смысле было такое, словно тебе на голову надели черный мешок. Нигде не пробивалось ни лучика света. Дом погрузился в полную темноту. К тому же мы были в деревне — в ночной ноябрьской тьме за окном не брезжило ни единого огонька. Я встал и пошел к лестнице. Я знал, где она находится, и все же по пути наткнулся на стул.

Но вот я нащупал ногой первую ступеньку в кромешной тьме стал медленно подниматься. Здесь, наверху, на маленькой площадке, была дверь в небольшую прихожую, которая вела в мою комнату. Все знали, что я буду подниматься по этой лестнице.

Но я-то не знал, кто придет в мою комнату искать два куска холста или будет поджидать меня в темноте.

Я считал ступени. Я помнил, что их восемнадцать. И вот я дошел до площадки. Нашарил дверь, ухватился за ручку и потянул ее к себе. Мне надо было отступить на два шага, потому что дверь открывалась наружу в сторону лестницы.

Я был готов, я предчувствовал, что произойдет.

В ту самую секунду, когда дверь открылась в полной темноте, меня с силой отшвырнули назад к крутой бетонной лестнице. Но в потемках я двигался с вытянутыми руками и схватил того, кто меня толкнул.

Правая рука у меня оставалась свободной, и я успел ухватиться за перила. Удержаться с помощью одной руки мне не удалось, но мне удалось смягчить падение. И мы покатились по лестнице вдвоем. На меня пахнуло слабым ароматом духов. Мы катились по ступеням вниз, и я знал, что держу в руках убийцу.

12

Что спасло наши жизни, не знаю.

Но я был готов к тому, что произойдет, и это, очевидно, оказалось решающим. Если бы я стоял на площадке не подготовленный к встрече с убийцей и ни о чем не подозревая, я бы мешком свалился вниз. А теперь моя правая рука, на мгновение уцепившаяся за перила, самортизировала падение.

Возможно, она тоже в какой-то миг схватилась за перила, потому что была секунда, когда мне показалось, что мы повисли в воздухе. Она, вероятно, до смерти испугалась — она готовила могилу мне, а теперь ей предстояло последовать туда вместе со мной. В те секунды, что мы катились по ступенькам, я не замечал ничего, кроме слабого запаха духов и кромешной тьмы. Я не почувствовал, что ударился, вообще не чувствовал физической боли.

Видимо, слишком сильно был потрясен. Мелькнула даже мысль, что ее приятно держать в объятиях.

И тут она закричала. Непрерывный долгий вопль — меня прямо дрожь пробрала. Наверно, я все-таки ударился головой, потому что на короткий миг мне показалось, что я теряю сознание. И тут безудержное падение прекратилось: мы оказались у подножия лестницы в кромешной тьме.

Не знаю, сколько мы так пролежали, — головокружение мешало мне следить за временем, я только сознавал, что крепко сжимаю ее обеими руками. И вдруг комната наполнилась людьми. Это было похоже на кошмар.

Плясали лучи карманных фонариков, вспыхнувшие со всех сторон — из двери в холл, из двери на верхней площадке, со ступенек. Лучи света обшаривали комнату, натыкались на нас, лежавших на полу, скользили по роялю, скрещивались, освещая лица тех, кто держал фонарики.

Я по-прежнему не ощущал времени — может, прошло всего несколько секунд. Но лучи перестали вдруг метаться. Ровный золотистый свет разгорался все сильнее. Это зажгли два больших семисвечника.

Единственный раз в жизни моей матери пришлось смирить свою нелюбовь к свечам и боязнь пожара.

И тут, выпустив ее из рук, я встал.

Ее нельзя было узнать. Она, как кошка, вскочила с пола — я было подумал, что сейчас она кинется на меня. Но вместо этого она ухватилась за спинку стула и приподняла его, словно собираясь швырнуть.

Но нет — она со стуком поставила его на пол, вцепившись в него с такой силой, что узкие пальцы побелели. Потом она уронила голову на спинку стула и на свои руки. В большой комнате, освещенной четырнадцатью свечами, воцарилась мертвая тишина.

Я понимал, что все остальные должны быть здесь, но, очевидно, они были потрясены настолько, что лишились дара речи. Первой пришла в себя моя мать.

— Мартин, у тебя на виске кровь.

Я машинально вынул из кармана платок и приложил к виску. Но я не сводил глаз с той, другой.

Голова ее была по-прежнему опущена на стул, волосы торчали во все стороны, словно заряженные электричеством. Я подумал о голове Медузы. И тут, рывком выпрямившись, она взглянула на меня.

Такой откровенной ненависти, какая сверкала в ее расширенных глазах, я еще никогда не видел.

— Кровь! — воскликнула она. — Кровь на виске!.. — И она расхохоталась. И хохот этот был ужасен. — Ты должен был разбиться насмерть, Мартин…

Я надеялась, что я тебя убью. О Мартин, если бы ты знал, как я тебя ненавижу… — Голос ее сорвался на хрип.

— У тебя нет причин меня ненавидеть, — сказал я. Мои слова прозвучали на редкость бесцветно и банально.

— Ты хотел погубить Пребена… Ты… ты… жалкий… жалкий учителишка!

По-видимому, более крепкого ругательства она подыскать не сумела.

— Нет, — сказал я. — Губить Пребена я не хотел никогда. Я хотел найти того, кто погубил Свена и Эрика. А это сделала ты. Ты убила Свена и Эрика.

— Свена и Эрика! — она буквально выплюнула их имена. — Да какое значение имели Свен и Эрик? Два обывателя-толстосума с их распроклятыми деньгами. Я убивала бы их снова и снова… Они стояли на дороге у Пребена…

— Неправда, — возразил я.

— …У них были деньги, которые могли спасти Пребена, но они не желали с ними расстаться. Деньги… Деньги… У них они были, а Пребен должен был жить под вечным гнетом, вечно бояться… Пребен, который в тысячу раз лучше Свена и Эрика, лучше вас всех вместе взятых, лучше…

Она размахивала руками. С губ брызгала пена.

— Вы все ничтожества, плоские, как ползающие по земле черви… Без полета, без фантазии, а Пребен…

— Карен, — вмешался Пребен.

Голос его был ровным и тусклым.

— Карен, замолчи. Твои слова сведут меня с ума. Я не стою ни гроша, я ничтожество.

Ее лицо вдруг сразу преобразилось, смягчилось. Но глаза по-прежнему были странно расширены.

— Нет, Пребен, ты для меня все, весь мир…

— Прошу тебя, Карен, замолчи… Замолчи. Целую осень я прожил в адских муках, подозревая о том, что ты наделала. Но я не верил… Не хотел верить, я все надеялся, все надеялся, что это сон. Спросить тебя я не решался. Но потом… Когда мне привезли эти картины, я понял, что ты натворила. Я разрезал их на кусочки, и мне казалось, я режу на части самого себя. Мне хотелось, чтобы это был я сам…

Казалось, мы, все остальные, просто не существуем. В целом мире были только они двое, две заблудшие, проклятые души.

— …Ради меня ничего не надо было делать — я ведь сказал тебе это еще тогда, в августе, когда ты решила купить картины. Я всего лишь заурядный обманщик. И пусть бы люди узнали, что я фальсификатор, мне все равно.

— Тебе все равно? Если бы люди узнали, что ты… что ты, Пребен, который стоишь больше…

— Хватит! — оборвал он вдруг грубо и жестко. — Говорю тебе, мне все равно. Я ничто, ничто, слышишь ты, ничто. И всегда был ничтожеством. Я бездарный художник-неудачник, я всегда останавливался на полпути.

Я изо всех сил старался это скрыть, всю свою жизнь старался скрыть, что никогда ничего не мог довести до конца. Я не смел признаться в этом, изображая из себя этакого непонятого гения, который и лучше, и значительней других, с большим, как ты выражаешься, полетом. Нет у меня никакого полета. Была просто жалкая попытка добиться признания во всем — во множестве областей, где я так ничего и не достиг. Я ничтожество, говорю тебе, ничтожество…

В глубине души я снял шляпу перед Пребеном Рингстадом.

— Ничтожество… И я это сознавал всегда. Вся моя жизнь была сплошной обман, и к чему он привел? Я даже не смею подумать об этом. Если бы только ты оставила меня в покое…

— Пребен, — сказала она. Это прозвучало как стон.

— Если бы ты оставила меня в покое! Твое обожание сводит меня с ума. Обожание, обожествление издали. Если бы ты была как другие женщины, если бы ты еще могла… или захотела… Не знаю… Но ты хотела спрятаться в башне из слоновой кости, а меня вывесить на стене этакой иконой, на которую должны молиться, только молиться.

Она терла себе глаза.

— Ты думаешь, я стал бы горевать, если бы все узнали, что я совершил когда-то? Да, может быть, я наконец смог бы разделаться с образом непризнанного гения.

Я не стал бы горевать, даже если бы мне пришлось просидеть года два в тюрьме. Наоборот. Может, я наконец смог бы стать человеком. И потом… — Он сухо, коротко усмехнулся. — Я смог бы написать картины, на которые потом нашлись бы покупатели. Подлинный Пребен Рингстад, тот, что сидел в тюрьме за подделку картин Моне и Дега. Бывают такие чокнутые коллекционеры.

— Пребен! — снова простонала она. Стоном больного животного. Это было страшно, ничего подобного я и представить себе не мог. — Я любила тебя, Пребен, любила всегда. Однажды много лет назад ты рассказал мне про эти две картины. Я была тогда еще совсем юной — я пережила самый настоящий шок. Почему я, по-твоему, вышла за Эрика? Почему, ответь мне. Да чтобы накопить денег и купить эти картины. Но мне не удалось. Поэтому…

И вдруг Пребен сел. Уронил голову на стол и заплакал. Я ни разу не видел, как плачет мужчина. Мне хотелось проснуться — проснуться и узнать, что все это был сон.

— Пребен… — взмолилась она.

— Не говори со мной. Я не в силах тебя слышать. Я желал бы никогда…

К счастью, он не договорил. И все же она поняла.

Она подняла голову. У нее был вид лунатички. Лицо сморщилось и увяло, стало лицом постаревшего ребенка.

— Мне хочется спать, — сказала она. — Забиться в темную норку в земле… и чтобы она была выстлана черным бархатом.

Кристиан нагнулся к ней.

— Ты устала, Карен. Я тебе помогу.

— …В маленькую норку… Я хочу домой. К себе домой. Мой дом выстлан черным бархатом. Ведь я вдова. А у вдовы все вокруг должно быть покрыто черным. Все должны одеться в черный бархат… кроме четырех танцовщиц… Они такие бледные, голубые, если на них дунуть, они улетят на небо… взовьются в небо…

— Принесите ее пальто и теплое одеяло, — распорядился Кристиан.

Я принес вещи. Кристиан надел на нее пальто. Потом поднял ее на руки.

— Возьми фонарь, Мартин, проводи меня к машине.

Он вынес ее из дома, осторожно посадил на переднее сиденье и старательно укутал одеялом.

— Мне поехать с вами, Кристиан?

— Не нужно. Теперь это моя работа. Сделаю все, что смогу, хотя думаю, ей уже никто не поможет.

Она застыла на переднем сиденье. Потом вдруг слегка повернулась закрыла глаза, устало, по-детски вздохнула. И мы увидели, что она спит. Машина Кристиана двинулась по дороге в город. Я долго смотрел ей вслед.

Карен исчезла из моей жизни. Когда-то я любил ее.

Любил издали, выдуманной, нереальной любовью. Ведь я никогда не знал ее по-настоящему. Да и она сама была не настоящей, а выдуманной.

Когда я вернулся в дом, Пребен сидел в прежней позе. А Лиза и Карл Юрген стояли там, где стояли все это время. Я словно бы только теперь вспомнил об их существовании.

Но моя мать вышла. И вскоре вернулась с виски и стаканами. Она всегда стояла обеими ногами на земле.

Карл Юрген наполнил стаканы. Но Пребену стакан подала моя мать.

— Возьми, Пребен, тебе это необходимо.

Он встал, пытаясь улыбнуться.

— Нет, фру Бакке, спасибо, я не хочу пить. Я хотел бы сразу вернуться в город, если можно.

— Конечно, только веди машину осторожнее — на дорогах гололед.

— Спасибо, — сказал он. Потом обвел нас всех взглядом. — Простите меня, — сказал он. — И прощайте.

— Прощай, — хором ответили мы.

— Я провожу тебя, — добавил я.

Я вышел с ним на крыльцо и постоял там, глядя вслед и его машине. А потом возвратился в дом.

Они так мирно сидели втроем — мать, Лиза и Карл Юрген.

И я вдруг почувствовал, что сильно ушиб голову. Пощупав лоб, я убедился, что с одной стороны он вдвое увеличился в объеме. Кровь, натекшая за ухо, запеклась.

— Тебе надо сделать примочку, — сказала Лиза.

— Пустяки. Успеется. Сначала я хочу рассказать…

— А я хочу послушать, — поддержал меня Карл Юрген.

— Все началось с того, что старый консул Халворсен собирал французских импрессионистов…

Странно представить, как далеко в прошлое тянутся нити. Знал бы старый консул, к чему приведет его интерес к живописи. Впрочем, так, чего доброго, ударишься в философию. Лучше я буду придерживаться фактов…

Так вот, когда консул был уже стариком, он услышал о Пребене Рингстаде. Впрочем, весьма вероятно, он знал его и прежде. Старому консулу было трудно скитаться по свету самому, и он попросил Пребена купить для него в Париже две-три картины. Работы Моне у него уже были — я заметил это на аукционе, а Дега не было.

Пребен поехал в Париж. А он ведь был художник. Что происходило тогда в душе Пребена, не знаю, но, так или иначе, он взял и написал одну картину Моне и одну Дега. Это не были копии, просто он написал две картины на излюбленные сюжеты двух художников, и, конечно, у него были перед глазами другие оригинальные работы Дега и Моне — их много в парижских музеях, они репродуцируются в альбомах…

Думаю, Пребен без больших усилий написал эти два полотна. Он знал, что консул Халворсен не принадлежит к числу знатоков живописи, да к тому же — и это очень важно — он никому не показывает свою коллекцию. Словом, обмануть консула Халворсена не составило труда, как не составило труда обман скрыть.

Началась война. Пребен забросил живопись. Выслушав то, что он сказал сегодня вечером, я уже не думаю, что он просто хотел заставить нас забыть о том, каким хорошим художником он когда-то был. Скорее сам Пребен — его лучшее «я» — хотел отмежеваться от этого мошенничества, пытался его забыть.

Но однажды он признался в содеянном Карен. Ей он мог довериться, а ему нужен был кто-то, на кого он мог переложить хотя бы часть бремени…

Карен, по ее словам, испытала шок. Вы слышали, что она говорила. Вряд ли я сумею описать, что она передумала и перечувствовала, лучше, чем она сама…

Она вышла замуж за Эрика и пыталась накопить денег, чтобы однажды приобрести эти две картины. Но, конечно, не смогла. Оказалось, у Эрика сохранились добрые старые представления о том, что жена должна распоряжаться только деньгами, выделенными на хозяйство.

К тому же Эрик терпеть не мог ее обожаемого Пребена, и Карен справедливо полагала, что, если она попросит денег у мужа, у него зародится вполне обоснованное подозрение, что деньги предназначены именно Пребену!

Поэтому она обратилась к Свену, вероятно даже, обратилась не в первый раз. Но Свен разделял старомодные взгляды своего брата. И стал гадать, зачем Карен понадобились деньги сверх той суммы, какую ей дает Эрик. Но Свен был плохим психологом, он поступил так, как ему было проще, — нанял П. М. Хорге, чтобы тот проследил за Карен. П. М. Хорге наверняка навострил уши: какой-то неизвестный господин Олсен просит его следить за женой судовладельца Холм-Свенсена. И перед Ужом возникло имя Пребена Рингстада. Он ведь обнаружил, что Карен несколько раз встречалась с Пребеном.

Между тем Свена мучило, что он обратился к П. М. Хорге, видно, об этом он и хотел поговорить со мной в тот вечер на трассе для гольфа. Но не решился.

История с П. М. Хорге его смущала.

Как раз в это время умер консул Халворсен. И я представляю себе, что Карен пришла в отчаяние. Она знала, что остается очень короткий срок: после смерти консула Халворсена до распродажи его коллекции должно пройти три месяца. По истечении этих трех месяцев картины консула так или иначе будут проданы.

И она снова пошла к Свену, вот тогда-то их ссору и услышала Лиза. Видимо, Карен пришлось многое ему рассказать — думаю, она рассказала ему практически все. Наверно, она надеялась, что Свен даст ей денег, он ведь не был ее мужем, у него не было причин с какой-то особенной, может быть, даже ревнивой неприязнью относиться к Пребену. Но Свен пришел в ярость. Он в известной мере разделял отношение Эрика к Пребену, и то, что Карен пришлось… Словом, можно себе представить реакцию Свена. Он, несомненно, потребовал, чтобы Карен отказалась от своих планов, и пригрозил все рассказать Эрику.

Он не знал Карен. Никто из нас не знал ее. Потому что, пригрозив все рассказать Эрику, Свен, как говорится, подписал свой смертный приговор.

Карен взяла с собой револьвер, хотя вряд ли она имела на него разрешение, не так ли, Карл Юрген?

— Конечно нет. Вы не поверите, сколько оружия, на которое нет разрешения, хранится в норвежских домах.

— Очевидно, она позвонила Свену, и его старая экономка сказала, что он уехал играть в гольф. Ты не проверял это, Карл Юрген?

— Проверял. Экономка рассказала, что вечером 12 августа Свену звонила какая-то дама. Но голоса она не узнала.

— И Карен поехала к гольф-клубу, — продолжал я. — Не знаю, какой у нее был план. Она поставила машину в стороне от клуба, и, с ее точки зрения, ей повезло. Она вышла на трассу и увидела, что, кроме Свена, там никого нет. Вероятно, она прошла с ним рядом несколько лунок, но вот его мяч упал в песчаный карьер, и тогда…

Впрочем, вы знаете сами. Потом Карен выбралась из карьера, и вот тут-то, как и рассказала Лиза, она ее увидела, но и Карен заметила Лизу. Лиза говорила, что Карен вдруг точно сквозь землю провалилась. Почти так оно и было — я сам видел, что к тому месту, где лежал Свен, словно бы сошел оползень. Карен практически погребла его под этим оползнем. Ну а потом — потом уже не составило труда взять клюшку и засыпать его совсем…

Не знаю, долго ли она лежала на песке, ожидая, пока уйдет Лиза, но уверен, что домой она вернулась очень поздно.

И тут в дело вмешался я. Я разыскал Ужа. И думал, что проявил большую ловкость. Но я недооценил Ужа. Потому что П. М. Хорге и так уже ломал себе голову над загадкой, связанной с семьей Холм-Свенсенов и с Пребеном Рингстадом, ведь это сулило большие деньги. А Уж почуял крупную дичь.

Учитывая феноменальную память Ужа, неудивительно, что в ней всплыло имя Пребена Рингстада, и он вспомнил то, что мы все забыли, он вспомнил, кем был Пребен когда-то.

Самое опасное свойство П. М. Хорге в том, что он наделен дьявольской интуицией. Очевидно, он явился к Карен и заявил ей, что знает: две картины, о которых писали в газетах, — подделка. Он выпустил стрелу наугад, но она попала в цель. Карен потеряла голову от отчаяния, и вот тут-то Хорге и в самом деле стал вымогать у нее деньги. Ирония судьбы: человек, которого Свен нанял, чтобы охранить Карен от воображаемого вымогательства, стал и в самом деле ее шантажировать. Остальное нам известно. Карен сделала Эрику инъекцию инсулина. Естественно, он попросил сделать ему укол не кого-нибудь другого, а жену. Но Карен не знала, что Эрик собирается в чилийское посольство. Она рассчитывала, что он умрет дома и мы все окажемся свидетелями. Что ж, свидетели у нее нашлись. Она знала, что доказать ничего нельзя. Был только один способ — заставить ее признаться.

Я все время чувствовал, что должен что-то вспомнить, — продолжал я. — А вспомнить я должен был, что Пребен художник. Но мне не удавалось оживить в памяти забытое. И однако, оно все время сидело во мне — сидело и зудело в подсознании.

И вдруг, благодаря сложному сплетению обстоятельств и случайных совпадений, я понял, о чем забыл. Уж рассматривал Энциклопедический словарь Беккера по искусству, сообщник Ужа купил две картины из коллекции консула Халворсена. А потом, проникнув в квартиру Пребена, я нашел и доказательства.

Но все же я не знал в точности, кто убил Свена и Эрика. И я созвал вас всех сюда… и до последней минуты считал, что убийца Свена и Эрика — Пребен, что он воспользовался любовью Карен, чтобы выманить у нее деньги, когда она получила громадное наследство.

— Ты едва не обвинил и меня, — сказала Лиза.

— Нет, Лиза, — огорчился я. — Но я нарочно все обострил. Я должен был всех довести до крайности, для этого я взял в союзницы маму и заставил ее погнать вас всех идти спать в самую критическую минуту. Я же должен был остаться один. Я рассчитывал, что убийца отправится в мою спальню, чтобы завладеть двумя кусками холста, а может, и нападет на меня.

— Это был очень рискованный поступок, Мартин, — сказала мать.

— Да, — согласился я, ощупав шишку на виске. Шишка становилась все больше.

— Но что теперь будет с Пребеном Рингстадом? — спросила Лиза.

— Ничего, — ответил Карл Юрген. — С тех пор как он продал консулу Халворсену две поддельные картины, прошло более двадцати лет. Закон покарать его уже не может. Но мне хотелось бы знать, Мартин, неужели ты и впрямь держишь два обрезка холста в портфеле у себя в комнате?

— Конечно нет, — сказал я, снова чувствуя себя большим хитрецом.

— Они у меня дома, на Хавсфьордсгате. Вернувшись домой, я собственной рукой их сожгу.

Карл Юрген встал.

— Мне надо вернуться в город, фру Бакке. Меня ждет работа: я должен написать рапорт. Я поеду на машине фру Карен.

— Понимаю, — сказала мать. — Но надеюсь, вы еще приедете к нам, и тогда… тогда мы проведем более приятный вечер.

— Большое спасибо, фру Бакке. И всего доброго.

— Я провожу тебя, — сказал я.

— Прямо как в песенке про десять негритят, — вздохнул я, вернувшись в дом. — Все по очереди исчезают.

— Вот и я сейчас пойду и лягу, — сказала мать. — Только сперва найду что-нибудь, чтобы сделать тебе примочку.

И, взяв фонарик, она исчезла.

Но вскоре возвратилась с бинтом, свинцовой примочкой и компрессной бумагой. Я встал.

— Примочку сделает Лиза, — заявила мать. У ее ног уже резвилась почти осязаемая стайка внуков. — Спокойной ночи, дети, — сказала она.

— Спокойной ночи, — сказали мы. И она ушла. В доме все стихло. Лиза начала разматывать бинт. А я стоял и смотрел на нее.

— Но ты, Лиза… Ты ведь останешься, правда? — спросил я.

— Да, Мартин, — ответила она, посмотрев на меня своим серьезным взглядом.

И вдруг улыбнулась своей неожиданной улыбкой.

— Я останусь, — сказала она.

Примечания

1

Эдвард Мунк (1863–1944) — норвежский живописец и график (Здесь и далее прим. пер.)

2

В Норвегии студенты университета, прежде чем быть допущенными к выпускным экзаменам, сдают предварительный экзамен, который может быть общим для студентов разных специальностей.

3

Трупное окоченение (лат.)

4

Кай Фьелль — норвежский живописец (р. 1907).

5

Хэвлок Эллис (1859–1939) — английский писатель и ученый, автор множества трудов, в том числе «Мужчина и женщина», «Исследования психологии пола».

6

Арне Дурбан — норвежский скульптор (р. 1912).

7

Майхауген — комплекс историко-культурных, этнографических и проч. музеев под открытым небом в Лиллехаммере.

8

Адольф Густав Вигеланн (1869–1943) — норвежский скульптор.

9

Амальдус Нильсен (1838–1932) — норвежский художник-пейзажист.

10

Хенрик Серенсен (1882–1962) — норвежский художник.

11

Эрне Дохнаньи (1877–1960) — венгерский композитор, пианист и дирижер. С 1949 г. жил в Америке. Писал в стиле позднего романтизма.

Content

Герд Нюквист
Покойный просил цветов не приносить

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания