Виктор Стариков

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛОС

Рассказы

Дорогие читатели!

Когда вы берете в руки новую книгу, вам хочется знать, о чем в ней рассказывается, кто ее герои.

О чем эта книжка?

В рассказе «Серебряный голос» вы прочитаете об уральских ребятах, которые любят свой край, изучают его богатства, охраняют природу от браконьеров. Вы познакомитесь с природой Урала, красивыми берегами Чусовой, богатствами недр этого края. Другой рассказ «В автобусе» — поможет вам решить вопросы, которые часто встают перед вами: о честности, об уважении к людям.

Написал эти рассказы Виктор Александрович Стариков. Родился он в 1910 году в Москве, в рабочей семье. Свою деятельность начал как журналист, сотрудничая в газетах «Московский комсомолец», «Комсомольская правда», «Известия». В 30-х годах писатель переехал жить на Урал. В это время появляются в печати его первые произведения.

Повести и рассказы В. Старикова печатались в журналах «Новый мир», «Звезда», «Огонек», выходили отдельными изданиями.

Ребята, напишите, понравилась ли вам книга.

Свои отзывы присылайте по адресу: Москва. А-47. ул. Горького, 43. Дом детской книги.

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛОС

Смеркалось… Лесу конца не было. Это нас беспокоило, и мы невольно убыстряли шаги. Из-под елки, опустившей мохнатые ветки до самой земли, вдруг вылетела большая черная птица и крылом задела по лицу моего спутника — художника Ильина. Он шарахнулся в сторону и налетел на мальчика, стоявшего у сосны.

— Ой! — вскрикнул мальчик.

— Извини, брат… Ушиб? — встревоженно спросил Ильин.

— Не… — протянул мальчик и засмеялся. — Здорово вы напугались! Это ворона сидела.

— А я думал — это рысь кинулась, — буркнул Ильин.

— Рысь в лицо не прыгает. — Мальчик опять засмеялся. — Она сзади кидается.

— Разве?.. — притворно удивился Ильин. — До Зябловой далеко?

— Так это же назад… — Мальчик опять засмеялся. — Километра четыре. Дорогу вы спутали. Не там свернули.

— Чего ты смеешься? — раздраженно спросил Ильин. — Что нашел смешного?

— Шли в Зябловую, а забрели в Зимник. Ворону за рысь приняли.

— Да, действительно смешно, — мрачно согласился Ильин. — От Зябловой сегодня придется отказаться. Ты, верно, из Зимника? Далеко до него?

— Не… Сейчас овраг будет, по нему влево — и Зимник.

— Проводишь?

— А тут одна дорога.

Мальчик пошел впереди по узкой тропинке.

— Ты что в лесу делал?

— А так… Следил тут.

— Что же выследил? Ворон, что ли, ловил?

Мальчик не ответил. Белая его рубашка мелькала среди кустов. Он шел уверенно, как человек, хорошо знающий дорогу, разводил руками гнутые кусты, обходил упавшие от старости деревья. Мы с трудом поспевали за ним.

Некоторое время шагали молча. Видно, наш неожиданный спутник обиделся на Ильина.

— Сам-то откуда идешь? — попытался завязать разговор художник.

— Целину поднимали.

— Ты, я вижу, — хороший шутник. Какая же в тайге целина? Это, брат, в степи целину поднимают.

— И у нас поднимают, — сердито возразил мальчик. — Поля наши маленькие, земля на них плохая и урожай дает тощий. А на Малиновом бугре пожар прошел, там только кустарник да малинник растут. А земли много богатой. Хороший урожай даст. Там и корчуем… Завтра два трактора придут.

Он замолчал и стал осторожно спускаться по крутому срезу в темноту оврага.

Минут через пятнадцать — двадцать овраг кончился и показались дома небольшой чусовской деревни Зимник. В окнах уже светились огни.

— Не посоветуешь, где переночевать? — спросил Ильин.

— Можно и у нас. Попросите папку.

В просторной и чистой избе на лавке сидел, шелестя газетой, высокий мужчина лет тридцати пяти, босой, в майке. На полу возле него играли маленькие девочка и мальчик. На столе лежала груда бумажных старых денег, еще царских времен. Их было очень много — несколько тысяч.

Мужчина перестал читать газету и спросил:

— Ты где отстал, Сашка?

— Кузьмич по лесу ходит. Следил за ним.

— Неужели опять к лебедям подбирался? Смотри, отвернет тебе башку Кузьмич.

— Не!.. А вредить ему не дадим. Это что? — показал он на деньги.

— Дед заходил, велел тебе отдать. Знает, что всем интересуешься. Перебирал он сегодня потолок на медпункте, вот и посыпались из-под стропил. Раньше там купец Чазов жил, лавку в нижнем этаже держал. Видно, копил и прятал купец. Революция ему этот капитал нарушила.

Саша подошел к столу и стал с интересом перебирать радужные старинные деньги. Мальчику было лет двенадцать. Худенький, загорелый, с белыми мягкими выцветшими волосами, ничем не приметный сельский мальчик. Привлекательна была манера держаться — спокойно, ровно, самостоятельно. К нам Саша относился холодно и равнодушно.

Вошла миловидная хозяйка с ведром молока.

РИС. 3.

Мы быстро договорились о ночлеге и ушли спать в сарай на сеновал, набитый пахучим сеном. Через некоторое время туда же поднялся и Саша и лег несколько в стороне. С нами он не заговорил. Да и нам было не до разговоров, так умаялись за день.

Третью неделю бродили мы по чусовским берегам в благодатную летнюю пору. У Ильина, театрального художника, были некоторые причуды. Очень неохотно говорил он о живописи, искусстве, избегал в среде, художников споров о мастерстве. Не очень охотно показывал свои картины на выставках. Но живописи, безусловно, был предан. Обычно на все лето, пользуясь отпуском, покидал город, чтобы запастись «материалом» для зимней работы в театре. На Чусовой он проводил второе лето. Его привлекали скалистое берега, виды деревень и сел, старинные постройки, остатки заводских строений. Меня он уговорил провести с ним летний отпуск.

Прав Саша: забавно у нас получилось — шагали в Зябловую, а попали в Зимник. Где пропустили нужный поворот? Но не беда — поживем и в Зимнике. Ведь собирались и сюда заглянуть.

Утром возле дома оглушительно зашумели два трактора, послышались голоса. Саша вскочил и быстро спустился с сеновала. Ильин покряхтел-покряхтел, но встал. Пошел на Чусовую рисовать туман.

Никого из хозяев в доме не было. Да и вся деревня в этот день пустовала. Мальчик говорил правду — колхоз поднимал большой участок лесной нетронутой земли, очищал ее от кустарников, готовил к осенней вспашке. Я весь день провел один. Ильин так увлекся, что пробыл на реке до заката солнца.

Хозяева появились еще позже. Мы сидели с Ильиным на лавочке у ворот.

К дому подошел высокий старик. На длинной шее с выступающим кадыком держалась маленькая узкая голова. На ней еле сидела драная, с клочьями желтой вылезающей ваты шапчонка, на ногах — калоши, подвязанные веревкой, в руке — суковатая палка. Старик был небрит и грязен. Он постучал в окно палкой и крикнул тонким голоском:

— Прокофий! Покажись-ка!

Хозяин вышел на улицу.

— Сын дома? Ты скажи Сашке, что отверну ему башку и на воротах повешу. Попадется он мне!

— Сам с ним поговори, — равнодушно отмахнулся хозяин и позвал: — Сашка!

Саша появился с воинственным видом.

Старик петухом кинулся к нему, замахнулся палкой:

— У, рицдивист! Опять охоту устроил. Шпиен паскудный! А ну, верни силки!

— Не верну, — решительно отказал Саша. Он стоял, наклонив голову, как молодой бычок. — Не позволим лес зорить.

— У, сопля несчастная! — Старик трусовато взмахнул палкой, глаза его злобно блестели. — Рицдивист!

— А ты Култышка! — бросил мальчик.

— Саша! — гневно крикнул отец.

— А он чего ругается! Сам виноват… Будем следить, шагу не дадим ступить. И силки не отдадим. Зачем правила нарушает?

— Шпиены! — закричал пронзительно старик. — Попадетесь мне на дороге! — Он выразительно погрозил толстой палкой.

— Отстать бы тебе от этих дел, Кузьмич, — спокойно посоветовал хозяин. — По-хорошему тебя предупреждаем. Вызывал ведь тебя сельсовет…

Старик закричал бранные слова, хрипя от злости, брызгая слюной.

— Слушать тебя тошно, — сказал пренебрежительно хозяин, махнул рукой и пошел вместе с Сашей в дом.

Старик погрозил обоим вслед палкой и, продолжая кричать, побрел по улице.

Мы хотели пробыть в Зимнике один день. Однако нам так понравилось в этой небольшой лесной деревушке, что мы зажились. Все дни проводили на берегах Чусовой. Сашу видели редко. Он не проявлял к нам никакого интереса. Зашли чужие люди, живут, ну и пусть живут. Да и хозяевам тоже было не до нас — все в деревне работали на расчистке целины.

Однажды Саша появился в середине дня, очень возбужденный.

Я был один.

— Ваш товарищ — художник? — спросил Саша.

— Художник, театральный.

Мальчик постоял, о чем-то думая, потом сорвался с места и убежал.

Ильин вернулся домой, как и обычно, после заката солнца. Он сел на крылечко и стал перебирать новые этюды.

Появился Саша с двумя сверстниками. Мальчуганы молча, стараясь не помешать художнику, уселись рядом и уставились на этюды. Ильин занимался делом, не обращая внимания на юных зрителей. Он привык к любопытству сельских ребят, и оно его мало трогало. Заговаривали — он отвечал, молчали — это тоже устраивало. Саше явно хотелось заговорить. Затаив дыхание с восхищением смотрел он на картины. Странно — он был смелым мальчиком и вдруг оробел.

За ужином Саша решился:

— Я знаю места еще красивше.

— Это где же? — спросил Ильин и отставил кружку с молоком.

— Патрушевский рудник… Крепостная копушка… Ну, знаете, такая маленькая шахта. У нас их копушками зовут. Эх, какая там скала!

— Далеко?

— Не… Часа полтора ходьбы.

— Саша! — позвала мать. — Дай людям спокойно покушать.

— Он не мешает, — успокоил Ильин.

— Гоните вы его, — попросила мать. — Он мне вашими картинами уши прожужжал, теперь вам покоя не дает.

— Пусть говорит. Хорошее, значит, место? Не обманываешь?

— Не… Сами увидите.

— Как твои лебеди живут? — вмешался в разговор отец. — Когда в последний раз видел?

— Позавчера.

— Лебеди на Урале? — удивился Ильин.

— Саша говорит, что на Песчаном озере лебеди живут.

— Ну да, лебеди, — нахмурившись, подтвердил Саша.

— Журавли, наверное, — не поверил Ильин, но, заметив, что Саша обиделся, замолчал. — Завтра проводишь на эту шахту, где скала красивая? Вот и хорошо! А что у тебя, брат, с этим стариком Кузьмичом произошло?

— С Култышкой? Вредный! Везде силки ставит, никого не пропускает, всех давит без всякого разбора: птиц, зверя, птенцов даже губит. А мы не даем ему хищничать. Установили дежурство. Он — в лес, мы — за ним, глаз с него не спускаем.

— Ловко, — одобрил Ильин. — Только почему Култышка?

— Фамилия такая — Култышев.

— Никак с ним справиться не можем, — сказал отец. — Привык легко жить, вольными заработками. То на базаре спекулировал, года два назад тайком лес плотил да по Чусовой на Каму сплавлял. А теперь новый заработок нашел — дичь и зверя выбивает, на базар таскает.

Долго говорили в этот вечер. Художник покорил Сашу своими картинами, и душа мальчика распахнулась.

Утром Саша пошел с нами к крепостному руднику — Патрушевской копушке.

Многие в своей жизни в дальних и близких походах испытывали удивительное чувство радости, встречая красивые уголки нашей Родины. Кажется, что ты первый открываешь эти земли. Такое чувство не покидало нас в этот день.

Когда-то эти лесные угодья входили в огромные строгановские владения. Демидов хозяйничал по восточному склону Каменного пояса, Строганов — по западному.

На берегах Чусовой дымили многочисленные металлургические заводы.

Железная руда для этих заводов добывалась руками крепостных. Каждая семья должна была поставить к домнам по две тысячи пудов руды. Множество крестьянских небольших шахт, копушек по-местному, появилось в тайге. Их называли по именам владельцев или по названиям лесных рек — Ивановский, Степановский, Фроловский, Ракитянский, Серебрянский… По бесчисленным лесным дорогам текла руда к заводам.

Саша рассказывал, что знает не меньше тридцати старых крестьянских рудников. Он с ребятами все их обошел. Даже карту составили, везде собрали образцы пород. Многие из этих рудников действовали двести и больше лет тому назад. К ним теперь никаких дорог нет. Самым недавним рудникам было не меньше полувека. Заводы Кыновский, Староуткинскии, Висимо-Шайтанский и многие другие получали руду, добытую крепостными из этих копушек.

Старинный Кунгурский тракт, по которому мы двигались, проходил заповедными лесами. В них сохранились столетние плакучие березы.

Вскоре с широкого наезженного пути мы свернули на еле приметную лесную тропинку, а потом и она пропала. Саша уверенно шагал впереди.

— Зачем же тебе эта карта рудников? — спросил мальчика Ильин.

— Пошлем в Горный, письмо напишем. Пусть к нам геологи приедут. Может быть, у нас рудник построят. Для тагильских домен руду по всему Уралу ищут. У нас в тайге железа много. Тут так все говорят…

Патрушевский рудник оказался глубоким провалом на зеленой лесной поляне. По краям копушка обвалилась, но виднелось сгнившее деревянное крепление. С бревен свисали корни берез. Сохранились кучи пустой породы, крупные куски руды. Эти тяжелые камни, нагретые солнцем, пахли металлом.

Красивое место над рекой. За крутой срез скалы не могли зацепиться даже сосны. Выступали угловатые острые камни. Чусовая выбегала из скал, делала широкую петлю и опять уходила в узкое ущелье. Под нами проплывали легкие летние облака, парили коршуны, делая широкие круги. Они держались на высоте человеческого роста.

Ильин долго молча стоял на самом краю вздыбленной скалы, всматриваясь в прозрачные дали.

— Да, брат, величественно… — задумчиво сказал он и начал устраиваться, чтобы тут поработать.

Домой возвращались вечером. У самого Зимника нам встретился Кузьмич. Он стоял на дороге и подозрительно глядел на нас, держа палку так, словно готовился ударить. Мы молча обошли его. Старик не сказал ни слова, но злой блеск его зеленых глаз был выразительнее самых крепких слов.

— Не очень вы с ним дружно живете, — усмехнувшись, заметил Ильин.

— А кто с таким дружно жить будет, — презрительно произнес Саша и шмыгнул носом. — И ни капельки мы его не боимся, это он нас боится. У нас охотников много, а он хищник. Только его никак застать не могут. В прошлом году лося у нас убили. Подозревают, что это Кузьмич… Он тогда сразу куда-то на две недели уехал. Наверное, лосиным мясом торговал.

Дома Саша вывалил на стол перед Ильиным целую груду пестрых камней.

— Вы геологию знаете? — нетерпеливо спросил он. — Мы не все камни определили. Вот это медный блеск, хрусталь, пирит. Даже графит нашли. А это что такое? Может быть, алмаз? Смотрите, как стекло режет! В Якутии нашли алмазы. У нас тут тоже искали, да почему-то бросили. А может, рано бросили? И этот камень не знаете?

— В геологии, брат, слабоват, — огорченно признался Ильин, перебирая камни. — Где же вы это насобирали?

— Да все в наших местах. У нас и уголь есть. Прямо на Чусовую выходит. А если в ручье нефтяные пятна плавают — где-то нефть есть?

— Возможно, — неуверенно ответил Ильин.

— Скорее бы геологи к нам приезжали. Разве им не интересно?

Все крепче завязывалась дружба художника и Саши.

— Много ты, брат, о своем крае знаешь, — задумчиво заметил как-то Ильин. — Очень много… А в Коноваловке бывал?

— Не…

— И ничего о ней не знаешь? — удивился Ильин.

Саша потряс головой.

— Э! — даже обрадовался Ильин. — Выходит, что не все еще тебе известно. Ну, брат, это такое удивительное место! Надо тебе обязательно посмотреть Коноваловку. Я там в прошлом году побывал, хочу и теперь заглянуть.

Глаза у Саши загорелись.

— А что там?

— Уж позволь ничего не рассказывать. Хочешь, вместе сходим? Все узнаешь.

Как Саша ни приставал с расспросами, Ильин остался тверд и не добавил о Коноваловке ни слова.

В Коноваловку решили выйти на следующий день. Ночью хлынул дождь и задержал нас. Несколько суток не выпускал из дома.

Наконец опять наступила хорошая погода. С вечера условились выйти пораньше — как только начнет светать.

Мы еще спали, когда услышали за дверью сарая возбужденные ребячьи голоса.

— Эх, вы! — презрительно упрекнул Саша. — Как же прозевали?

— Тихонько ушел, — смущенно ответил кто-то из ребят.

— Что ж, он шуметь должен? Тебе поручили, а ты!.. Что теперь делать будем? Когда ушел?

— Днем вчера.

— Днем! — возмущенно воскликнул Саша. — Смеется теперь над нами Култышка. Всех перехитрил! Эх, понадеялись на тебя… Куда же он мог пойти? Может, опять на Песчаное?

Мы с Ильиным вышли из сарая.

Ребята смущенно замолчали.

— Готовы в путь? — спросил Ильин.

Саша посмотрел на товарищей, товарищи — на своего вожака.

— Култышка утек, — мрачно сообщил Саша.

— Как это утек?

— Силки пошел ставить.

— А может, по другим делам отлучился?

— Не, — убежденно возразил Саша. — Он зря не ходит, свои ноги жалеет. Заметил, что мы все с вами, вот и утек.

— Значит, в Коноваловку не пойдете?

Мальчуганам очень хотелось пойти с нами в таинственную Коноваловку. Они переминались с ноги на ногу, не зная, как поступить. Ильин молча ждал, что они решат.

Ребята договорились: двое побывают у Песчаного озера и если не обнаружат Кузьмича, то нагонят нас в пути. Они метнули жребий, кому идти, и двое мальчуганов тотчас отправились на поиски старика.

Через час наша небольшая группа уже пересекала росистый луг, вброд перешла обмелевшую летом Чусовую и углубилась в молчаливый лес.

Весь день мы шли лесными тропами вдоль реки. Несколько раз переходили Чусовую.

Хороша эта уральская река. Стремительно несется вода по каменному ложу, кидается от одного крутого берега к другому. Отвесные скалы заросли глухими красными лесами.

— Горы высокие, а кругом дрема, — говорят на Чусовой.

Саша знал эти места. Он называл камни — Чертово городище, Кобыльи ребра, Плакун…

Меткие названия. Стоит высокий камень, испещренный беловатыми прожилками. Вглядишься внимательнее — и впрямь кобыльи ребра. Или такое дикое нагромождение скал, плит, в таком беспорядке они наложены — действительно Чертово городище. Уперся на повороте реки крутой, остроребристый темный камень, вода с гулом летит на него, кипит в пене. В старое время немало поразбивалось о него барок — конечно, Плакун.

Ночевали мы в лесу, возле Чусовой. Тут нас нагнали двое ребят и огорченно сообщили, что Кузьмича не нашли. Теперь нас стало семеро.

— Наверное, в новые места Култышка ушел, — решил Саша.

Река шумела на каменном переборе. Недалеко всю ночь зловеще ухал филин.

— Завидую вам, ребята, — говорил Ильин. — В экой лесной благодати живете! Леса кругом нетронутые, богатств всяких полно…

— Такие, как Култышка, все могут растащить, ничего не оставят, — заметил Саша.

Маленький хозяин этих лесов никак не мог примириться с тем, что Кузьмич так ловко обманул их и, пока они идут в таинственную Коноваловку, где-то безнаказанно совершает свое черное дело.

— По Чусовой пароходы ходить будут? — спросил Саша, прислушиваясь к голосу реки.

— Есть такой план — перегородить Чусовую плотинами, поднять воду. Тогда и по вашей реке пойдут пароходы.

Утром опять тронулись в путь.

Снова вброд перешли быструю Чусовую и по низкому берегу углубились в молодую березовую поросль.

Вдруг Саша остановился и растерянно спросил:

— Что это?

Среди леса виднелось странное сооружение — высокий мост из плотных каменных плит, переброшенный через заболоченный участок. Каменные бока этого сооружения уже позеленели от времени.

Мы подошли ближе и поднялись на крутую насыпь. Юркие ящерицы во множестве разбегались во все стороны. Конечно, это был железнодорожный мост узкоколейки. Земляная насыпь уходила в глубь леса, кое-где ее размыло. В остальных местах она густо заросла лиственным лесом. На самом мосту молодые березы корнями выворачивали камни.

Продираясь сквозь заросли березы и малинника, по этому мосту мы пересекли болото и, пройдя по суше с километр, увидели другие сооружения.

Справа стояло железнодорожное депо. Сохранилось пять лучеобразно расположенных путей. Несколько больших зданий просвечивали сквозь зелень листвы. Все они были без крыш — только каменные стены и пустые проемы окон и дверей.

— Вот она, Коноваловка, — сказал Ильин, оглядывая знакомые ему места.

Мы расположились лагерем возле паровозного депо.

Ильин сказал:

— Об этой Коноваловке я от отца в детстве слышал. Был в царском правительстве министр промышленности Коновалов. Решил он на Чусовой большой лесокомбинат построить. Получил крупные кредиты, создал акционерное общество и начал дело. Шум об этом по всему Уралу прошел. А потом разом все кончилось, вдруг закрыли строительство. Темная тут история произошла. Кто-то, видно, хорошо нажился на этом лесокомбинате.

— А достроить завод не могли? — спросил Саша.

— Наши инженеры проверяли — говорят: неподходящее для лесного завода место.

Раздался ружейный выстрел. Саша поднял голову и прислушался. Вскоре на таком же расстоянии прозвучали еще два выстрела.

— Мы думали, что попали в необитаемые края. — удивленно заметил Ильин. — А люди — рядом!

Саша о чем-то перешептывался со своими товарищами.

— Мы скоро придем, — сказал он, и мальчуганы исчезли в кустах.

Ильин в этот день много рисовал.

Солнце уже спускалось к закату, стали острее запахи нагретой за день травы и земли.

Неожиданно показалась странная процессия. Впереди шагал нахохлившийся Кузьмич, за ним, держась в некотором отдалении, — наши спутники. Они медленно приближались к нам.

Саша нес охотничье ружье. Очевидно, выстрелы этого «охотника» мы и услышали.

— Добро пожаловать! — с искренним весельем приветствовал его Ильин.

— Вот куда утек! — с торжеством крикнул Саша. — Ишь, где вздумал скрываться.

— Отдай ружье, рицдивист! — зашипел Кузьмич диковато озираясь, пораженный тем, что и тут его проследили мальчуганы. — Не смеешь чужое имущество хапать. Я на тебя в суд подам, шпиен проклятый.

— Ты бы, отец, перестал ругаться, — сурово заметил Ильин. — Что? Много настрелял?

Один из мальчуганов приподнял тяжелую связку птиц.

— Придется, Кузьмич, составить на тебя протокол, — сказал Ильин. — Факты, как говорят, налицо.

— Кто тут эту дичь считает, — заныл Кузьмич, поняв, чем это ему грозит. — Господи, не в городе живем… Для человека дичи пожалели, а сколько ее всякая нечистая лесная сила губит. Не казнокрад я…

Ильин молчал.

— Что же, товарищи хорошие, делаете? Птичек жалеете, а человека сгрызть хотите?

Он долго топтался возле нас, все в тех же калошах, подвязанных веревками, все ныл о необходимости любви к человеку, требовал вернуть ему ружье.

Потом вдруг попросил закурить. Ильин дал ему папиросу. Кузьмич выкурил папиросу, сидя на корточках и ненавидящими глазами оглядывая нас. Решительно поднялся и громко сказал:

— Все вы рицдивисты! Ответите, что ружье у свободного человека забрали, — и медленно зашагал к реке.

Вскоре и мы тронулись в обратный путь. Ребята несли трофеи — убитую Кузьмичом дичь и двустволку.

По дороге зашли в сельсовет и составили акт о браконьерстве Кузьмича. Подписали его пятеро свидетелей. Председатель сельсовета похвалил ребят:

— Ловко вы его поддели. Ишь, куда утек — в Коноваловку. Оштрафуем его и лишим права охоты. Хватит дичь для базара переводить. Нашел себе доходное дело!

Мы уже готовились к отъезду. За эти дни привыкли к хозяевам, да и для них стали своими людьми. Жаль было покидать Зимник.

Как-то вечером Ильин вдруг спросил мальчугана:

— Саша, есть у тебя такое место — самое любимое?

Тот ответил не сразу. Видно, вопрос застал его врасплох.

— Есть… Песчаное озеро.

— Это где лебеди живут?

— Да.

— Далеко?

— Не…

— Пойдем туда завтра. Нарисую для тебя это Песчаное озеро — на память.

Саша просиял.

Я знал, что Ильин редко дарит свои рисунки. Значит, он очень полюбил за эти дни Сашу, коли решил сделать ему такой подарок.

Опушкой соснового леса мы шли на озеро Песчаное. Утро стояло сырое, туманное.

— Вот! — сказал неожиданно Саша и остановился.

Мы стояли на каменистом холме. Перед нами в чаще скалистых берегов и густого сосняка лежало Песчаное озеро. Туман, чуть колыхаясь, розовея, скрывал дальние берега. Кругом все спало. С сосновых иголок капала роса. Правее выделялся желтый мысок, чуть краснел костер — наверное, рыбацкий.

Саша, волнуясь, спросил:

— Можно нарисовать?

Ильин не ответил. Он стоял и слушал тишину, всматриваясь в краски утреннего тумана.

На миг туман разорвало, и проступил дальний красноватый берег, легкая рябь прошла по воде. Чуть колыхнулся тростник.

Чей-то рокочущий голос пронесся над озером и смолк. Словно кто-то взял несколько низковатых ноток на серебряной трубе.

Ильин поднял голову вслушиваясь.

— Кто это?

— Лебеди, — шепнул Саша.

— Откуда тут лебеди?

— Не знаю… Наверное, перелетные остались. Птенцов вырастили.

Опять пронесся над спящей водой лебединый крик.

— Хорошо!.. — вырвалось у Ильина.

— Култышка весной прознал о них, — прошептал Саша. — Сгубить хотел, да мы не допустили. По очереди озеро сторожили. Он походил, походил и бросил…

Подул ветерок, и туман поплыл прядями. Розоватые волны заиграли у берега. Все разом ожило. И опять над водой, над лесами пронесся лебединый крик.

Я взглянул на Сашу.

Он стоял, вскинув голову, — маленький, заботливый и неутомимый хозяин этих лесов и озер, ревниво оберегающий свои богатства от вредных людей.

В АВТОБУСЕ

Сорокаместный автобус отходил с часовым опозданием. Пассажиры, утомленные ожиданием под солнцем, на пыльной площади, торопились занять свои места. Все были немного раздражены, нервничали.

Молодая женщина в простеньком сером платье, нарушая порядок посадки и расталкивая всех, пробиралась к входной двери.

— Не успеете? Никто вашего места не займет! — заворчали в очереди.

— У меня больной ребенок, — негромко ответила она.

Перед ней расступились.

Женщина поднялась в автобус, тотчас высунулась в окно и раздраженно прикрикнула на замешкавшегося мальчика лет двенадцати:

— Что ты стоишь? Шевелись!..

Мужчина помог мальчику, прижимавшему к груди большой сверток, перевязанный веревкой, подняться на ступеньку.

Следом в автобус вошли две девушки-туристки с большими продолговатыми мешками из зеленого брезента, добродушная компания рыбаков с удочками, горняки в форменных тужурках, металлурги, профессию которых выдавали слегка подпаленные огнем скулы, колхозницы с ворохами покупок. Один из пассажиров бережно внес в картонной упаковке большой радиоприемник.

Трасса автобуса проходила по одной из живописных лесных дорог Среднего Урала, мимо старых заводов и рудников, мимо многочисленных озер. Только двадцать шесть пассажиров имели нумерованные мягкие места, а четырнадцати надо было разместиться в проходе, выстоять на ногах длинный путь.

Последним в машину поднялся пожилой мужчина в соломенной шляпе, белой, расшитой по вороту рубашке, с двумя тяжелыми связками книг, тетрадей — учитель. Его нумерованное место оказалось занятым мальчиком. Мать стояла возле него.

— Это мое место, — сказал опоздавший пассажир, показывая билет.

— Тут будет сидеть ребенок, — твердо сказала женщина и повернулась спиной к пассажиру, загораживая мальчика.

— Вы полагаете, что мне стоять легче, чем мальчику? — спокойно спросил пассажир.

— У ребенка туберкулез позвоночника! Он едет в санаторий! У вас сердце есть? Ничего с вами не будет — постоите.

Все прислушивались к этому разговору.

Мужчине стало неловко, он сконфуженно улыбнулся и примирительно заметил:

— Напрасно вы шумите. Могли бы спокойно попросить, чтобы ему уступили место.

— Кто же это уступит? А больной ребенок имеет право сидеть… Не смей, Юрик! — повелительно крикнула она, заметив попытку мальчика подняться. — Ты больной ребенок и едешь в санаторий. А тут все здоровые. Постоят!

— Странная манера — заняли чужое место и еще грубите…

Мужчина вздохнул и опустил на пол книги. Ему казалось, что все в автобусе враждебно смотрят на него.

Мальчик сидел молча, низко опустив стриженую голову, прижимая к груди свой сверток, не слушая, казалось, что торопливо шепчет ему мать.

Девушки-туристки положили мешки в проходе. Инженер-горняк, узнав, что девушки — ленинградские студентки, расспрашивал, что они успели повидать на Урале. Между пассажирами налаживались обычные отношения попутчиков.

Вошла женщина-кондуктор, пересчитала пассажиров:

— Это почему же у нас сорок один пассажир? Кто не взял билета?

— У меня нет билета, — отозвалась женщина. — Провожаю больного ребенка.

— Сходите, сейчас отправляемся.

Женщина торопливо зашептала что-то упрямо отодвигавшемуся от нее сыну, потянулась его поцеловать, но мальчик отвернулся, и поцелуй пришелся возле мочки уха.

Дверь за ней закрылась, автобус тронулся.

Больной мальчик привлек всеобщее внимание. Знаменитый санаторий находился на полпути, в красивой местности, — в сосновом бору на берегу большого озера. Там подолгу лечились дети, страдавшие костным туберкулезом.

Автобус миновал окраину города и катил по асфальтированному шоссе. Сосняк плотной стеной подступал с двух сторон к дороге. В открытые окна вливался свежий воздух, густо пахнущий смолой.

Пожилой пассажир — он был действительно учителем — сидел в проходе на пачках книг, в неудобной позе, и сочувственно поглядывал на своего юного соседа.

У мальчика были большие серые глаза, полные затаенной, недетской печали. И уж очень встревоженно вел он себя: посмотрит быстро и внимательно на пассажиров и опять потупит стриженую голову.

«Бедняга! — думал о нем учитель. — В таком возрасте лишиться детских радостей! В санатории не побежишь свободно по лесу, не прыгнешь с каменного берега в озерную воду. Возьмут твое тело в тугой корсет или твердый панцирь гипса и уложат на долгие недели в постель».

— Что же тебя мама одного отпустила? Некому проводить? — спросил учитель.

Мальчик замялся.

— Мама и папа работают…

Учитель понимающе кивнул головой.

Всем хотелось чем-нибудь выразить сочувствие мальчику. Колхозница, сидевшая рядом, развернула на коленях платок и стала завтракать. Она протянула Юре большую румяную ватрушку и похвалила:

— Домашняя, вкусная! Возьми, Юра!

Он застенчиво отказался.

Девушки-студентки, порывшись в одном из многочисленных кармашков, нашитых по длине мешка, протянули пачку открыток.

— Любишь открытки? Бери! Ленинградские, товарищам покажешь.

От красивых открыток он не мог отказаться и, взяв их с заискрившимися глазами, тихо поблагодарил.

— Ты в каком классе учишься? — спросил учитель.

— В шестой перешел, — быстро ответил мальчик.

— Отметки хорошие?

Юра кивнул головой.

— А двойки хватал?

— Не-ет…

Проезжали мимо широкого поля учебного аэродрома. Кто-то из пассажиров крикнул:

— Смотрите! Смотрите!..

Высоко в небе летел самолет, из которого только что двое совершили прыжок. Купола парашютов крохотными белыми пятнышками сверкали в голубом небе.

Юра порывисто вскочил и потянулся к окну. Он оглянулся на учителя, возбужденно блестя глазами.

— Садись к окну, — предложила Юре свое место колхозница.

— Нет-нет, — испуганно отозвался Юра, сел на свое место, кинул быстрый взгляд на учителя, на соседей и опять опустил голову.

Учитель, сидевший на связках книг, никак не мог найти удобного положения для ног. Он вставал, разминая затекающие ноги, снова садился.

— Садитесь на мое место, — предложил учителю пожилой мужчина. — А я — на ваших книгах, потом поменяемся…

— Давайте я сяду на книги, — робко попросил Юра.

— Нет-нет, — остановил его учитель.

Колхозница спросила Юру, знает ли он, в какой из двух санаториев у него путевка, как доберется он до них от автобусной остановки — ведь до одного два, а до другого четыре километра, встретит ли его кто-нибудь.

Мальчик ответил что-то быстро и невнятно.

Колхозница сочувственно покачала головой.

Учитель все присматривался к мальчику и никак не мог понять, что с ним. То весь раскроется, засверкает хорошей детской улыбкой, то вдруг словно сожмется внутренне. Что его так гнетет? Болезнь? Расставание с домом?

Начался участок, где ремонтировалось шоссе. Автобус, тяжело колыхаясь, свернул на обочину и запрыгал на корневищах. Ветки хлестали по стеклу.

Мальчик поспешно встал, ухватившись за сиденье впереди.

Кто-то с переднего места позвал:

— Юрик! Иди сюда! Здесь меньше трясет.

Он отрицательно мотнул головой.

— Иди, иди, Юрик! — посоветовал учитель, вспомнивший о наказе матери.

Но Юрик упрямо нагнул голову и не отвечал.

Больше настаивать не стали, да и автобус уже миновал неисправный участок и снова выбрался на асфальт.

— Ты давно заболел? — осторожно спросил учитель.

Мальчик задумался, словно захваченный врасплох этим вопросом.

— Не знаю… — неуверенно ответил он.

— Ничего, поправишься… Там все поправляются. Найдешь хороших товарищей, весело жить будете. Главное, быстрее подружись с ребятами.

Автобус неожиданно остановился.

На дороге, подняв руку, стояла женщина с грудным ребенком и тяжелой сумкой. Юное существо махало полными ручонками, радуясь солнцу.

Дверь открылась, и женщина вошла. Казалось, что в узком проходе никому больше не поместиться, но все потеснились, давая ей пройти, а трое мужчин разом предложили свои места. Вскочил и мальчик.

— Садитесь на мое место! — попросил он женщину.

Учитель строго сказал ему:

— Сиди, Юрик! Место найдется.

Но мальчик не слушал его и настойчиво повторил, чуть ли не со слезами в дрогнувшем голосе:

— Садитесь, пожалуйста!..

Учитель мягко взял его за плечи, собираясь усадить на место. Гибким движением Юра уклонился от его рук и громко сказал в лицо учителю:

— Я к бабушке в гости еду. Совсем я не больной… — (Все обернулись к мальчику). — Мама всем сказала неправду!..

Женщина опустилась на уступленное ей место. Автобус тронулся. Юра от толчка качнулся, роняя свертки, которые он держал в руках, упал на свое место и заплакал, спрятав лицо в ладони.

В автобусе стало очень тихо, слышался только горький плач мальчика.

Учитель почувствовал, что он побледнел.

Колхозника глядела на Юру и качала головой. Учитель, помедлив, осторожно положил руку на стриженую горячую голову мальчика, погладил его по волосам, о чем-то задумавшись. Потом взял Юру за подбородок и поднял его лицо, все в слезах. Мальчик доверчиво смотрел на него.

— Перестань плакать, Юра! Вытри глаза… Ты хороший мальчик. Понял, что плохо поступил. Ну, вытри слезы!

Content

Виктор Стариков
СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛОС
Рассказы

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛОС

В АВТОБУСЕ