Джон Ирвинг

Дорога тайн

John Irving

AVENUE OF MYSTERIES

Copyright © 2015 by Garp Enterprises, Ltd.

All rights reserved

Серия «Большой роман»

Перевод с английского Игоря Куберского

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© И. Ю. Куберский, перевод, 2020

© И. В. Стефанович, примечания, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Мартину Беллу

и Мэри Эллен Марк.

То, что мы начали вместе,

давайте вместе и закончим.

Также Минни Доминго

и Рику Данселу

и их дочери Николь Дансел

в благодарность за то,

что показали мне Филиппины.

И моему сыну Эверетту,

моему переводчику в Мексике,

а также Карине Хуарес,

нашему гиду в Оаксаке, —

dos abrazos muy fuertes[1]

Брось напрасные скитанья,

Все пути ведут к свиданью…

Уильям Шекспир.

Двенадцатая ночь

(перев. Э. Линецкой)

1

Потерянные дети

При случае Хуан Диего говорил: «Я мексиканец – я родился в Мексике, я вырос там». Позднее он взял за правило говорить: «Я американец – я прожил в Соединенных Штатах сорок лет». Или же, дабы уйти от темы национальности, Хуан Диего любил говорить: «Я со Среднего Запада, – вообще-то, я из Айовы».

Он никогда не говорил, что он мексикано-американец. Дело было не только в том, что Хуану Диего не нравился такой ярлык, а это, по его мнению, и был ярлык, что ему действительно не нравилось. Хуан Диего полагал, что принято считать, будто для американцев с мексиканским прошлым характерно нечто общее, а он не мог найти общий язык со своим собственным прошлым; по правде говоря, он и не искал его.

Хуан Диего говорил, что у него было две жизни – две отдельные и совершенно разные жизни. Мексиканский опыт был его первой жизнью, когда он был ребенком и подростком. После того как он покинул Мексику – куда никогда не возвращался, – у него была вторая жизнь, с американским, то есть жителя Среднего Запада, опытом. (К тому же не заявлял ли он, что, грубо говоря, во второй жизни у него было не так уж много событий?)

Хуан Диего всегда утверждал, что в своих мыслях, то бишь в воспоминаниях, а также и в мечтах, он жил и переживал две свои жизни на «параллельных путях».

Близкий друг Хуана Диего – она же его врач – подтрунивала над ним по поводу так называемых параллельных путей. Она постоянно говорила ему, что он либо ребенок из Мексики, либо взрослый из Айовы. Хуан Диего мог, когда нужно, поспорить, но тут он с ней соглашался.

До того как бета-блокаторы вмешались в его сны, Хуан Диего говорил своему дорогому врачу, что прежде он просыпался даже от самого «безобидного» из своих повторяющихся кошмаров. Кошмар, о котором шла речь, по сути, был обязан тому памятному утру, когда Хуан Диего стал калекой. Честно говоря, только начало этого кошмара или воспоминания было безобидным – само же несчастье произошло в Оахаке (Мексика), в районе городской свалки, в 1970 году, когда Хуану Диего было четырнадцать лет.

В Оахаке он был тем, кого называли «дитя свалки» (un niño de la basura); он жил в лачуге в Герреро, поселении для семей, которые работали на свалке (еl basurero). В 1970 году в Герреро проживало всего десять семей. В то время в городе Оахака жило около ста тысяч человек; многие из них не знали, что сбором и сортировкой мусора на basurero занимались в основном дети свалки. Детям был поручен отбор стекла, алюминия и меди.

Те, кто знал, чем занимаются дети свалки, называли их los pepenadores – «мусорщики». В четырнадцать лет таким мусорщиком был Хуан Диего: дитём свалки и мусорщиком. Но мальчик также был читателем; говорили, что un niño de la basura сам научился читать. Как правило, дети свалки не самые заядлые читатели, и среди юных читателей любой крови, где бы они ни родились, редко бывают самоучки. Эти разговоры и привели к тому, что иезуиты, которые так высоко ставили образование, услышали о мальчике из Герреро. Два старых священника-иезуита из храма Общества Иисуса называли Хуана Диего «читателем свалки».

– Надо принести читателю свалки хорошую книгу, а то и две, – бог знает, что за чтиво может попасться мальчику на basurero! – говорил либо отец Альфонсо, либо отец Октавио. Когда один из этих двух старых священников говорил: «надо» что-то сделать, – именно брат Пепе всегда был тем, кто всегда это и делал. А Пепе был заядлым читателем.

Во-первых, у брата Пепе была машина, и, поскольку он приехал из города Мехико, передвигаться по Оахаке было для него, в общем, несложно. Пепе был учителем в иезуитской школе; эта школа уже давно преуспевала – все знали, что среди действующих школ «Общество Иисуса» на хорошем счету. С другой стороны, иезуитский приют был относительно новым учреждением (прошло менее десяти лет с тех пор, как под него переоборудовали бывший монастырь), и не все были в восторге от названия приюта – «Hogar de los Niños Perdidos» звучало для некоторых слишком длинно и отчасти сурово.

Но брат Пепе вложил свое сердце в школу и приют; со временем большинство из тех чутких душ, которые возражали против самого словосочетания «Дом потерянных детей», несомненно, признают, что, помимо всего прочего, иезуиты довольно хорошо вели и дела приюта. Кроме того, все уже сократили название этого места до «Потерянные дети». Лишь одна из монахинь, которая присматривала за детьми, не очень-то церемонилась с этим названием, но справедливости ради надо отметить, что, когда сестре Глории случалось цедить сквозь зубы: «Los perdidos», она, должно быть, имела в виду лишь парочку непослушных детей, а не всех сирот, – наверняка слово «потерянные» в устах старой монахини относилось лишь к нескольким детям из тех, кто доводил ее до белого каления.

К счастью, не сестра Глория приносила на basurero книги для юного читателя свалки; если бы Глория выбирала и доставляла книги, история Хуана Диего могла бы закончиться, так и не начавшись. Но брат Пепе ставил чтение книг превыше всего; он и иезуитом стал потому, что иезуиты приучили его к чтению и представили Иисусу, впрочем, не обязательно именно в такой последовательности. Лучше было не спрашивать у Пепе, в чем он обрел спасение – в вере или в чтении – и в чем больше.

В свои сорок пять лет он был слишком толстым. «Выгляжу как херувим, если не как небесное существо» – так описывал себя брат Пепе.

Пепе был сама добродетель. Он воплощал в жизнь изречение святой Терезы из Авилы: «От глупых молитв и святых с кислыми минами, Господи, избавь нас». Он сделал эти святые ее слова главными в своих ежедневных молитвах. Неудивительно, что дети любили его.

Но брат Пепе никогда прежде не был на basurero Оахаки. В те дни там, на свалке, сжигали все, что только можно; повсюду были костры. (Для разжигания годились и книги.) Когда Пепе вышел из своего «фольксвагена-жука», запах basurero и жар костров напомнили ему ад в его представлении – только он не представлял себе, что там работают дети.

На заднем сиденье маленького «фольксвагена» лежали очень хорошие книги – хорошие книги, которые в настоящий момент Пепе держал в руках, были лучшей защитой от зла. Разве удержишь в руках веру в Иисуса, а вот хорошие книги – вполне.

– Я ищу здесь читателя книг, – сказал Пепе работникам свалки, как взрослым, так и детям.

Los pepenadores, мусорщики, с нескрываемым презрением посмотрели на Пепе. Было совершенно очевидно, что чтение у них не в чести. Первым ему ответил один из взрослых, а точнее женщина, возраста Пепе или чуть моложе, вероятно мать одного или нескольких мусорщиков. Она сказала Пепе, что ему нужен Хуан Диего, которого следует искать в Герреро – в лачуге el jefe[2].

Брат Пепе был сбит с толку; возможно, он неправильно ее понял. El jefe был хозяином свалки – он был главным на basurero. Не сынок ли хозяина этот читатель? – спросил Пепе работницу.

Несколько детей свалки засмеялись, а потом отвернулись. Взрослым это не показалось смешным, а женщина только и сказала: «Не совсем». Она указала в сторону Герреро, который был расположен на склоне холма ниже basurero. Лачуги в поселении были собраны из материалов, найденных работниками на свалке, а лачуга el jefe находилась с краю – ближе к свалке.

Высоко над basurero стояли столбы дыма – черные колонны достигали неба. Над головой кружили стервятники, но Пепе видел, что падальщики есть и внизу; повсюду на basurero рыскали собаки, обходя стороной адские огни и неохотно уступая дорогу водителям в грузовиках, но едва ли еще кому, кроме них. Собаки были непростым соседством для детей, потому что и те и другие рылись в мусоре – разве что искали разное. (Собак не интересовали стекло, алюминий или медь.) Собаки на свалке были в основном бездомными, а некоторые там и дохли.

Пепе недолго пробыл возле basurero, иначе бы обнаружил мертвых собак или увидел бы, что с ними делают: их сжигали, но не всегда до того, как стервятники обнаруживали падаль.

В Герреро на склоне холма Пепе увидел еще собак. Это были домашние собаки, принадлежавшие тем, кто работал на basurero и жил в поселении. Пепе отметил, что собаки в Герреро выглядели упитаннее и более ревностно охраняли свою территорию, чем собаки на свалке. Они больше походили на обычных собак – были более резвыми и агрессивными, чем собаки на свалке, которые, как правило, вели себя приниженно и воровато, хотя у собак свалки были свои хитрые приемы контролировать территорию.

В общем, считал Пепе, не хотелось бы быть укушенным собакой с basurero или из Герреро. В конце концов, большинство собак в Герреро были взяты со свалки.

Брат Пепе отвозил больных из «Дома потерянных детей» на осмотр к доктору Варгасу в больницу Красного Креста на Армента-и-Лопес; Варгас сделал своим приоритетом лечение в первую очередь детей из приюта и детей со свалки. Доктор Варгас говорил Пепе, что дети-мусорщики на basurero больше всего подвергаются опасности из-за собак и из-за игл – на свалке было много выброшенных шприцев с использованными иглами. Un niño de la basura может легко получить укол старой иглой.

– Гепатит В или C, столбняк – не говоря уже о какой угодно форме бактериальной инфекции, – сказал доктор Варгас Пепе.

– Полагаю, – сказал брат Пепе, – что любая собака и на basurero, и в Герреро может оказаться бешеной.

– Просто детям свалки надо делать прививки от бешенства, на случай если одна из этих собак покусает их, – сказал Варгас. – Но эти дети больше всего боятся игл. Они боятся тех старых игл, которых и надо бояться, но из-за этого они боятся прививок! В случае собачьего укуса дети свалки больше боятся прививки, чем бешенства, а это неправильно.

Пепе считал Варгаса хорошим человеком, хотя Варгас был человеком науки, а не верующим. (Пепе знал, что с духовной точки зрения Варгас, мягко говоря, мог быть упертым до занудства.)

Размышляя об опасности бешенства, Пепе вышел из своего «фольксвагена» и направился к лачуге el jefe в Герреро; руки Пепе плотно обхватывали стопку хороших книг, которые он принес для «читателя свалки», и он настороженно поглядывал на всех этих лающих и недружелюбно настроенных собак.

– Hola![3] – крикнул толстяк-иезуит в сетчатую дверь хижины. – У меня книги для Хуана Диего-читателя – хорошие книги!

Из лачуги el jefe послышалось злобное рычание, и он отступил от двери.

Женщина, работавшая на basurero, что-то говорила ему про хозяина свалки – про самого el jefe. Она назвала его имя. «Вы без труда узнаете Риверу, – сказала женщина Пепе. – У него самый страшный пес».

Но брат Пепе не мог видеть пса, который так злобно рычал в лачуге за дверью с сеткой. Он отступил еще на шаг от двери, которая внезапно открылась, явив его глазам отнюдь не Риверу или кого-то похожего на хозяина свалки. Малорослая хмурая личность в дверях лачуги el jefe не была также и Хуаном Диего, а лишь темноглазой девочкой диковатого вида. Это была тринадцатилетняя Лупе, младшая сестра читателя свалки. То, что говорила Лупе, звучало совершенно непонятно – во всяком случае, было мало похоже на испанский. Только Хуан Диего мог понять ее; он был переводчиком своей сестры, ее толкователем. Странная же речь Лупе была не самой большой ее загадкой; девочка читала чужие мысли. Лупе знала, о чем вы думаете, – а иногда она знала о вас даже больше вас самих.

– Это какой-то тип с кучей книг! – крикнула Лупе в лачугу, вызвав тем самым целую какофонию грозных лающих звуков, издаваемых невидимой собакой. – Он иезуит и учитель – один из добротворцев «Дома потерянных детей». – Лупе сделала паузу, читая мысли брата Пепе, который пребывал в состоянии легкого замешательства. Пепе не понял ни слова из того, что она сказала. – Он думает, что я умственно отсталая. Он боится, что приют не примет меня – иезуиты посчитают меня необучаемой! – сообщила Лупе Хуану Диего.

– Она не умственно отсталая! – выкрикнул мальчик откуда-то из лачуги. – Она все понимает!

– Полагаю, я ищу твоего брата? – спросил иезуит девочку.

Пепе улыбнулся ей, и она кивнула; Лупе видела, что он вспотел от титанического усилия не уронить книги.

– Иезуит приятный – просто толстоватый, – доложила девочка Хуану Диего.

Она шагнула обратно в лачугу, придержав для брата Пепе дверь, в которую тот осторожно вошел; он искал глазами рычащую, но невидимую собаку.

Мальчик, тот самый читатель со свалки, был едва различим среди окружавших его книжных полок, которые выглядели лучше всего прочего, включая саму лачугу, – дело рук el jefe, догадался Пепе. Юный читатель явно не был плотником. Как и многие его однолетки, только серьезные и читающие, Хуан Диего производил впечатление мечтательного мальчика; он был очень похож на свою сестру, и оба они напоминали Пепе кого-то. В тот момент вспотевший иезуит не мог сообразить, кого именно.

– Мы оба похожи на нашу мать, – сказала ему Лупе, потому что знала мысли гостя.

Хуан Диего, лежавший на продавленном диване с открытой книгой на груди, на сей раз не перевел слова ясновидящей Лупе; юный читатель решил оставить иезуитского учителя в неведении.

– Что ты сейчас читаешь? – спросил мальчика брат Пепе.

– Нашу местную историю – можно сказать, церковную историю, – ответил Хуан Диего.

– Скукота, – сказала Лупе.

– Лупе говорит, что книга скучная, – я думаю, что да, скучноватая, – согласился мальчик.

– Лупе тоже читает? – спросил брат Пепе.

Роль стола возле дивана исполнял кусок фанеры на двух оранжевых ящиках, по виду довольно надежное сооружение. Пепе вывалил на него горку своих книг.

– Я читаю ей вслух – все подряд, – сказал Хуан Диего учителю и поднял свою книгу. – Эта книга о том, что вы пришли третьими, – объяснил Хуан Диего. – И августинцы, и доминиканцы пришли в Оахаку раньше иезуитов – вы оказались в городе третьими. Может быть, поэтому иезуиты не такие влиятельные в Оахаке, – продолжал мальчик. (Для брата Пепе это прозвучало поразительно знакомо.)

– И Дева Мария притесняет Богоматерь Гваделупскую – Дева Мария и Богоматерь Одиночества обирают ее, – непонятно забубнила Лупе. – La Virgen de la Soledad – это такая местная героиня в Оахаке, Дева Одиночества и ее дурацкая история про burro![4] Nuestra Señora de la Soledad также обирает Гваделупскую Деву. А я гваделупская девочка! – сказала Лупе, указывая на себя; похоже, ее это злило.

Брат Пепе посмотрел на Хуана Диего, который, казалось, был сыт по горло распрями Дев, но перевел все это.

– Мне знакома эта книга! – воскликнул Пепе.

– Ну, я не удивлен – это одна из ваших, – сказал Хуан Диего и протянул Пепе книгу, которую читал.

От старой книги сильно несло запахом basurero, и некоторые страницы опалил огонь. Это был академический том – из тех католических научных трудов, которые почти никто не читает. Книга попала на свалку из собственной библиотеки иезуитов в бывшем монастыре, теперь именуемом «Hogar de los Niños Perdidos». Многие из старых и нечитаемых книг оказались на свалке, когда монастырь был реконструирован, дабы принять сирот и освободить место на книжных полках иезуитской школы.

Без сомнения, это отец Альфонсо или отец Октавио решали, какие книги стоит отправить на basurero, а какие сохранить. История иезуитов, которые лишь третьими появились в Оахаке, возможно, не устраивала двух старых священников, подумал Пепе; кроме того, книга, видимо, была написана августинцем или доминиканцем – во всяком случае, не иезуитом, и уже одно это могло обречь ее на адский огонь basurero. (Иезуиты действительно уделяли главное внимание образованию, но никто никогда не говорил, что они не конкурентоспособны.)

– Я принес вам несколько книг, которые более читабельны, – сказал Пепе Хуану Диего. – Несколько романов, придуманные истории – то есть беллетристику, – ободряюще сказал он.

– Не знаю, что и думать о беллетристике, – с сомнением произнесла тринадцатилетняя Лупе. – Там не все истории такие, какими им следует быть.

– Не надо было с этого начинать, – сказал ей Хуан Диего. – История про собаку слишком взрослая для тебя.

– Какая история про собаку? – спросил брат Пепе.

– Не спрашивайте, – ответил мальчик, но было слишком поздно; Лупе уже вовсю рылась в книгах на полках – они были везде, книги, спасенные от огня.

– Это того русского, – с озабоченным видом сказала девочка.

– Она говорит «русского» – но ведь ты не читаешь по-русски, верно? – спросил Пепе Хуана Диего.

– Нет-нет, она имеет в виду писателя. Это писатель русский, – пояснил мальчик.

– Как ты ее понимаешь? – спросил его Пепе. – Иногда я не уверен, что она говорит по-испански.

– Конечно, это испанский! – воскликнула девочка. Она нашла книгу, которая заставила ее усомниться в придуманных историях и в беллетристике, и передала ее брату Пепе.

– Просто язык Лупе немножко особенный, – сказал Хуан Диего. – Я его понимаю.

– Ага, так вот какой русский, – сказал Пепе.

Это был сборник Чехова, „Дама с собачкой“ и другие рассказы».

– Там совсем не про собаку, – пожаловалась Лупе. – Там про мужчину и женщину, которые занимаются сексом друг с другом, хотя они не муж и жена.

Хуан Диего, конечно, перевел это.

– Ее волнуют только собаки, – пояснил мальчик иезуиту Пепе. – Я сказал ей, что для нее это слишком взрослая история.

Пепе затруднялся вспомнить «Даму с собачкой», не говоря уже, разумеется, о самой собачке. Это была история о непристойных отношениях – вот все, что он вызволил из памяти.

– Я не уверен, что вам обоим это подходит, – сказал учитель-иезуит и неловко хохотнул.

Именно в этот момент Пепе осознал, что перед ним английский перевод рассказов Чехова, американское издание; книга была опубликована в 1940-х годах.

– Но это же на английском языке! – воскликнул брат Пепе. – Ты понимаешь по-английски? – спросил он диковатого вида девочку. – Ты умеешь читать и по-английски? – спросил иезуит читателя свалки.

Мальчик и его младшая сестра пожали плечами. «Где я видел раньше, чтобы так пожимали плечами?» – подумал про себя Пепе.

– У нашей матери, – ответила ему Лупе, но Пепе не смог понять ее слов.

– Что насчет нашей матери? – спросил Хуан Диего сестру.

– Его заинтересовало, как мы пожимаем плечами, – ответила Лупе.

– Ты научился читать и по-английски, – медленно сказал Пепе мальчику, а из-за девочки его вдруг непонятно по какой причине пробрала дрожь.

– Английский просто немножко другой – я могу его понять, – ответил мальчик, как будто он все еще говорил о понимании странного языка своей сестры.

Мысли Пепе мчались, опережая одна другую. Это были необычные дети – мальчик мог читать все что угодно; возможно, он был способен понять любые книги. А девочка – ну, она была особенной. Заставить ее нормально говорить было бы непросто. Но разве они, эти дети свалки, не те одаренные ученики, которых искала иезуитская школа? И разве работница с basurero не сказала, что Ривера, el jefe, «не совсем» отец юного читателя? Кто же был их отец и где он? И никаких признаков матери в этой запущенной развалюхе, размышлял Пепе. Полки были сработаны как надо, но все остальное было ветхим хламом.

– Скажи ему, что мы не потерянные дети – он ведь нашел нас, верно? – заявила вдруг Лупе своему талантливому брату. – Скажи ему, что мы не сырье для приюта. И мне не нужно говорить нормально – ты меня и так прекрасно понимаешь. Скажи ему, что у нас есть мать, – он, наверное, знает ее! – крикнула Лупе. – Скажи ему, что Ривера нам как отец, только лучше. Скажи ему, что el jefe лучше любого отца!

– Не тараторь, Лупе! – остановил ее Хуан Диего. – Я ничего не смогу ему сказать, если ты будешь так тараторить.

Много чего тут можно было поведать брату Пепе, начиная с того, что Пепе, вероятно, знал мать детей свалки: она работала по ночам на улице Сарагоса, но также и на иезуитов; она была у них основной уборщицей.

То, что мать детей свалки работала ночами на улице Сарагоса, означало, что, скорее всего, она проститутка, и брат Пепе действительно знал ее. Эсперанса была лучшей уборщицей у иезуитов – понятно, в кого у детей темные глаза и эта привычка беззаботно пожимать плечами, хотя оставалось неясным, откуда в мальчике этот читательский гений.

Что характерно, мальчик не использовал выражение «не совсем», когда говорил о Ривере, el jefe, как о потенциальном отце. Как сказал Хуан Диего, хозяин свалки, «вероятно, не был» его отцом, однако Ривера мог бы и быть отцом мальчика – там еще прозвучало слово «возможно»; именно так Хуан Диего и выразился. Что касается Лупе, el jefe «определенно не был» ее отцом. По мнению Лупе, у нее было много отцов, «слишком много отцов, чтобы назвать всех», но мальчик и вовсе не стал останавливаться на этой биологической несуразности, быстро перескочив через нее. Он просто сказал, что Ривера и их мать «уже не были вместе в определенном смысле», когда Эсперанса забеременела Лупе.

Это был довольно неторопливый и пространный рассказ о том, какие были впечатления у читателя свалки и у Лупе о хозяине свалки, который «как отец, только лучше», и о том, что эти дети свалки считали себя обладателями собственного дома. Хуан Диего повторил вслед за Лупе, что они «не сырье для приюта». Чуть рисуясь, Хуан Диего высказался по этому поводу следующим образом:

– Мы никакие не потерянные дети, ни сейчас, ни в будущем. У нас здесь, в Герреро, есть дом. У нас есть работа на basurero!

Но это вызвало у брата Пепе вопрос, почему они не работают на basurero вместе с los pepenadores. Почему Лупе и Хуан Диего не роются в мусоре вместе с другими детьми? И как с ними обращаются – лучше или хуже, чем с детьми из других семей, которые работают на basurero и живут в Герреро?

– Лучше и хуже, – без колебаний сказал Хуан Диего учителю-иезуиту.

Брат Пепе вспомнил, какое презрение к слову «читатель» выразилось на лицах других детей свалки, и только Бог знал, за кого эти маленькие мусорщики принимали диковатую загадочную девочку, от которой у Пепе мурашки бежали по спине.

– Ривера не отпустит нас из лачуги, пока он с нами, – объяснила Лупе.

Хуан Диего не только перевел ее слова; он подробно остановился на этой теме.

Ривера действительно защищал их, сказал мальчик брату Пепе. El jefe был и как отец, и лучше, чем отец, потому что он содержал их и присматривал за ними.

– И он никогда не бьет нас, – перебила его Лупе; Хуан Диего послушно перевел и это.

– Понимаю, – сказал брат Пепе.

Но он только теперь начал понимать положение брата и сестры: действительно, лучше было то, что им не приходилось, как другим детям, копаться в хламе на basurero, отыскивая и сортируя нужное. А хуже было то, что Лупе и Хуан Диего вызывали в Герреро возмущение у мусорщиков и их семей. Эти двое детей свалки, возможно, получали защиту от Риверы (почему и вызывали возмущение), но el jefe был не совсем их отцом. А их мать, работавшая ночами на улице Сарагоса, была проституткой, которая на самом деле не жила в Герреро.

Везде своя неофициальная иерархия, с грустью подумал брат Пепе.

– Что такое иерархия? – спросила своего брата Лупе. (Только теперь Пепе начал понимать, что девочка знала, о чем он думает.)

– Неофициальная иерархия – это то, что другие niños de la basura считают себя выше нас, – сказал Хуан Диего сестре.

– Совершенно верно, – сказал Пепе, чувствуя себя не в своей тарелке.

Он явился сюда, чтобы встретиться с читателем свалки, мальчиком из Герреро, о котором было столько слухов, – встретиться и как хороший учитель передать ему правильные книги, а в результате оказалось, что ему самому, иезуиту Пепе, следует многому научиться.

Именно в этот момент и обнаружила себя постоянно скулящая, но невидимая собака, если так можно было назвать юркое маленькое существо, выползшее из-под дивана, похожее скорее на кого-то из грызунов, чем из псовых, подумал Пепе.

– Его зовут Грязно-Белый – он собака, а не крыса! – с возмущением сказала Лупе брату Пепе.

Хуан Диего объяснил это, но добавил:

– Грязно-Белый – маленький грязный трус, притом неблагодарный.

– Я спасла его от смерти! – крикнула Лупе.

Даже когда тощий, скукоженный песик подался к протянутым рукам девочки, он непроизвольно оскалился, обнажив острые зубки.

– Его следовало бы назвать Спасенным-от-смерти, а не Грязно-Белым, – смеясь, сказал Хуан Диего. – Она нашла его, когда он застрял головой в коробке из-под молока.

– Он всего лишь щеночек. Он голодал, – запротестовала Лупе.

– Грязно-Белый все еще голодает, ему чего-то не хватает, – сказал Хуан Диего.

– Замолчи, – велела ему сестра; щенок дрожал у нее на руках.

Пепе попытался скрыть свои мысли, но это было сложнее, чем он себе представлял; он решил, что лучше ему уйти, пусть даже резко, чем позволить ясновидящей девочке читать его мысли. Пепе не хотел, чтобы тринадцатилетнее невинное дитя знало, о чем он думает.

Он направился к своему «фольксвагену». Покидая Герреро, иезуитский учитель так и не обнаружил ни признаков Риверы, ни «самой страшной» собаки el jefe. Вокруг него над basurero поднимались шпили черного дыма, вроде самых черных мыслей добросердечного иезуита.

Отец Альфонсо и отец Октавио смотрели на мать Хуана Диего и Лупе – Эсперансу, проститутку, – как на «падшую». В представлении двух старых священников не было падших душ, которые упали бы ниже проституток; не было более жалких и потерянных созданий Божьих среди представителей человеческого рода, чем эти несчастные женщины. Иезуиты наняли Эсперансу уборщицей в якобы святой попытке спасти ее.

Но разве эти дети свалки также не нуждаются в спасении? – думал Пепе. Разве los niños de la basura не «падшие» или разве в будущем им не угрожает падение? Или просто в дальнейшем?

Когда этот мальчик из Герреро стал взрослым и жаловался своему врачу на бета-блокаторы, рядом с ним должен был бы стоять брат Пепе; Пепе дал бы свидетельские показания относительно детских воспоминаний Хуана Диего и его самых дерзновенных мечтаний. Брат Пепе знал, что даже кошмары этого читателя свалки стоили того, чтобы их сохранить.

Когда эти дети едва вошли в подростковую пору, самый повторяющийся сон Хуана Диего не был кошмаром. Мальчик часто летал во сне – хотя не совсем так. Это был своеобразный и неудобный вид воздухоплавания, мало походивший на «полеты». Сон всегда был один и тот же: люди в толпе смотрели вверх и видели, что Хуан Диего ходит по небу. Снизу – то есть с земли – казалось, что мальчик очень осторожно идет по небесам вниз головой. (Также казалось, что он считает про себя.)

В движении Хуана Диего по небу не было ничего непроизвольного – он не летал свободно, как птица; ему не хватало мощной, прямолинейной тяги самолета. Тем не менее в этом часто повторяющемся сне Хуан Диего знал, что он там, где ему и место. С его перевернутой с ног на голову небесной точки зрения, он мог видеть встревоженные, запрокинутые вверх лица в толпе.

Описывая Лупе свой сон, мальчик также говорил своей странной сестре:

– В жизни иногда наступает момент, когда нужно отпустить то, за что держишься обеими руками. «В жизни наступает момент, когда ты должен отпустить руки – обе руки».

Естественно, для тринадцатилетней девочки это оставалось непонятным – как было бы непонятным даже для нормальной девочки. Ответ Лупе звучал невразумительно даже для Хуана Диего.

Однажды, когда он спросил ее, что она думает о его сне, в котором он ходит вверх ногами по небесам, Лупе ответила, как обычно, загадочно, хотя Хуан Диего, по крайней мере, точно уловил ее слова.

– Это сон о будущем, – сказала девочка.

– О чьем будущем? – спросил Хуан Диего.

– Надеюсь, не о твоем, – еще более загадочно ответила его сестра.

– Но я люблю этот сон! – сказал мальчик.

– Это сон о смерти, – вот и все, что сказала Лупе.

Но теперь, уже пожилым, Хуан Диего из-за приема бета-блокаторов утратил свой детский сон, в котором он ходит по небу, и не мог заново пережить кошмар того давнего утра в Герреро, когда он стал калекой. Читателю свалки не хватало этого кошмара.

Он пожаловался своему врачу.

– Эти бета-блокаторы блокируют мои воспоминания! – воскликнул Хуан Диего. – Они крадут мое детство – они грабят мои сны!

Для его врача вся эта истерия означала, что Хуану Диего не хватало адреналина. (Бета-блокаторы действительно влияют на уровень адреналина.)

Его доктор, деловитая женщина по имени Розмари Штайн, была близким другом Хуана Диего в течение двадцати лет; она была знакома с его жалобами, которые относила к преувеличениям истерического свойства.

Доктор Штайн прекрасно знала, почему назначила бета-блокаторы Хуану Диего: ее дорогой друг рисковал получить инфаркт. У него было не только весьма высокое давление (170 на 100), но он был почти уверен, что его мать и один из его возможных отцов умерли от инфаркта; его мать – определенно от этого, еще молодой. У Хуана Диего не было недостатка в адреналине – гормоне «борьбы или бегства», который выделяется в моменты стресса, страха, бедствия и беспокойства, а также во время сердечного приступа. Кроме того, под действием адреналина кровь отливает от кишечника и прочих внутренностей и приливает к мышцам, чтобы вы смогли убежать. (Возможно, у читателя свалки было больше потребности в адреналине, чем у большинства людей.)

Бета-блокаторы не предотвращают инфаркт миокарда, объяснила доктор Штайн Хуану Диего, но эти препараты блокируют адреналиновые рецепторы и таким образом защищают сердце от потенциально разрушительного действия адреналина, выделяемого во время сердечного приступа.

– Где находятся мои чертовы адреналиновые рецепторы? – спросил Хуан Диего доктора Штайн (в шутку он называл ее «доктор Розмари»).

– В легких, в кровеносных сосудах, в сердце – почти везде, – ответила она. – Адреналин заставляет сердце биться быстрее. Дыхание затрудняется, волоски на руках встают дыбом, зрачки расширяются, сосуды сужаются – нет ничего хорошего, если у вас сердечный приступ.

– А что было бы хорошо, если у меня сердечный приступ? – спросил ее Хуан Диего. (Дети свалки настойчивы – они из разряда упрямых.)

– Чтобы сердце билось медленно, тихо и расслабленно, а не колотилось как сумасшедшее, – сказала доктор Штайн. – У человека на бета-адреноблокаторах медленный пульс; такой пульс, что бы ни случилось, не может увеличиться.

Снижение кровяного давления имеет свои последствия; человек на бета-блокаторах должен быть осторожен, не пить слишком много алкоголя, который повышает кровяное давление, но Хуан Диего и в самом деле не пил. (Ну, о’кей, он пил пиво, но только пиво – и не слишком много, подумал он.) И бета-блокаторы снижают циркуляцию крови в конечностях; руки и ноги холодеют. Тем не менее Хуан Диего не жаловался на этот побочный эффект своему другу Розмари – он даже как бы невсерьез отметил, что ощущение холода было роскошью для мальчика из Оахаки.

Некоторые пациенты на бета-адреноблокаторах жалуются на сопутствующую сонливость, усталость и непереносимость физических нагрузок, но в его возрасте – Хуану Диего было теперь пятьдесят четыре – какое это имело значение? Он был калекой с четырнадцати лет; его нагрузкой была хромота. За сорок лет он натерпелся хромоты. Хуан Диего больше не хотел никаких нагрузок!

Ему хотелось чувствовать себя более живым, а не таким «заторможенным» – слово, которое он использовал, чтобы описать действие на него бета-блокаторов, когда говорил Розмари об отсутствии у него сексуальных потребностей (в беседе с доктором Хуан Диего не использовал слово «импотент» – он ограничивался словом «заторможенный»).

– Я не знала, что у вас были сексуальные отношения, – сказала ему доктор Штайн; на самом деле она прекрасно знала, что у него не было таковых.

– Моя дорогая доктор Розмари, – сказал Хуан Диего. – Если бы у меня были сексуальные отношения, то, полагаю, я оказался бы заторможенным.

Она выписала ему рецепт на виагру – шесть таблеток в месяц, сто миллиграмм – и сказала, чтобы он экспериментировал.

– Не ждите встречи с кем-нибудь, – сказала Розмари.

Он и не ждал; он никого и не встретил, но он проверял себя.

Доктор Штайн ежемесячно возобновляла свой рецепт.

– Может, половины таблетки достаточно, – сказал ей Хуан Диего после своих проверок.

У него рос запас таблеток. Он не жаловался ни на какие побочные эффекты от виагры. Она вызывала у него эрекцию, он мог испытывать оргазм. Стоило ли отмечать, что при этом у него закладывало нос?

Еще одним побочным эффектом бета-блокаторов является бессонница, но Хуан Диего не находил в этом ничего нового или слишком удручающего; лежать и бодрствовать в темноте со своими демонами было для него чуть ли не утешительно. Многие из демонов Хуана Диего были знакомы ему с детства – он знал их так хорошо, как если бы они были его друзьями.

Передозировка бета-блокаторами может вызвать головокружение, даже обморок, но Хуана Диего не волновали ни головокружение, ни обморок.

– Калеки знают, как падать, падение для нас дело привычное, – говорил он доктору Штайн.

Однако даже больше, чем эректильная дисфункция, его беспокоила разрозненность его снов; Хуан Диего говорил, что его воспоминаниям и снам не хватает хронологической последовательности. Он ненавидел бета-блокаторы, поскольку, разрушая его сны, они отсекали его от детства, а детство имело для него большее значение, чем для других взрослых – для большинства других взрослых, как считал Хуан Диего. Его детство и люди, с которыми он встретился в ту пору, – те, кто изменил его жизнь или кто был свидетелем случившегося с ним в тот решающий момент, – заменяли Хуану Диего религию.

Доктор Розмари Штайн, хотя и была его близким другом, знала далеко не все о Хуане Диего – и очень мало о его детстве. Скорее всего, доктору Штайн была совершенно непонятна в общем нехарактерная для Хуана Диего резкость, с которой он говорил о бета-блокаторах.

– Поверьте мне, Розмари, если бы бета-блокаторы не отняли у меня мою религию, я бы не жаловался вам на них! Наоборот, я бы попросил вас всем назначать бета-блокаторы!

По мнению доктора Штайн, это лишь множило число преувеличений истерического свойства ее вспыльчивого друга. В конце концов, он обжигал руки, спасая книги от огня – даже книги по истории католичества. Однако Розмари Штайн были известны лишь отдельные куски и отрывки из жизни Хуана Диего – ребенка свалки; она знала гораздо больше о своем друге в его зрелые годы. Она и в самом деле не знала мальчика из Герреро.

2

Мария-монстр

Наутро после Рождества 2010 года по Нью-Йорку прокатилась метель. На следующий день неубранные от снега улицы Манхэттена были забиты брошенными автомашинами и такси. На Мэдисон-авеню, неподалеку от Восточной 62-й улицы, сгорел автобус; вращаясь в снегу, его задние шины воспламенились и подожгли это транспортное средство. Снег вокруг почерневшего корпуса был усеян пеплом.

Для гостей отелей, расположенных вдоль южной стороны Центрального парка, его нетронутая белизна, где несколько храбрых родителей с маленькими детьми играли на свежевыпавшем снегу, странно контрастировала с отсутствием какого-либо автомобильного движения на широких авеню и небольших улочках. В это ярко выбеленное утро даже на Коламбус-Серкл было пугающе тихо и пусто; ни одного проезжающего такси на обычно оживленном перекрестке, таком как угол Западной 59-й улицы и Седьмой авеню, – одни лишь застрявшие машины, наполовину погребенные в снегу.

Виртуальный лунный пейзаж Манхэттена утром того понедельника побудил администратора отеля, где остановился Хуан Диего, оказать специальную помощь инвалиду. Такой день был не для калеки, чтобы тот самолично останавливал такси и с риском для жизни куда-то ехал. Администратор предпочел компанию лимузинов – пусть и не из лучших, – чтобы отвезти Хуана Диего в Куинс, хотя поступали противоречивые сообщения относительно того, открыт Международный аэропорт Джона Ф. Кеннеди или нет. По телевизору говорили, что аэропорт закрыт, но, по неофициальной информации, борт «Катай-Пасифик» вылетал в Гонконг по расписанию. Сколько бы администратор ни сомневался в этом – он был уверен, что рейс задержат, если не отменят, – тем не менее он поддержал обеспокоенного гостя-калеку. Хуан Диего был озабочен тем, чтобы вовремя добраться до аэропорта, хотя после метели никаких вылетов еще не было и не намечалось.

Хуан Диего отправлялся вовсе не в Гонконг – там была лишь вынужденная пересадка, но несколько его коллег убедили его, что по пути на Филиппины ему стоит остановиться, чтобы увидеть Гонконг. Что там можно было увидеть? – спрашивал себя Хуан Диего. Хотя Хуан Диего не понимал, что на самом деле означают «аэромили» (или как их подсчитывать), он понимал, что рейс «Катай-Пасифик» для него бесплатный; его друзья также убедили его, что ему стоит проверить удобство мест в первом классе на рейсах «Катай-Пасифик» – явно в дополнение к тому, что он должен был увидеть.

Хуан Диего полагал, что все это внимание со стороны его друзей было вызвано его уходом из преподавателей. Чем еще можно объяснить то, что его коллеги настаивали на своей помощи в организации этой поездки? Но были и другие причины. Хотя он был молод для пенсионера, он был действительно «инвалидом» – и его близкие друзья и коллеги знали, что он принимает лекарства для сердца.

– Я не собираюсь бросать писать! – заверил он их. (Хуан Диего приехал в Нью-Йорк на Рождество по приглашению своего издателя.)

Хуан Диего сказал, что бросает одно лишь преподавание, хотя в течение многих лет сочинительство и преподавание были неразделимы; вместе они составляли суть всей его взрослой жизни. А один из его бывших учеников-писателей более чем включился в организацию поездки Хуана Диего на Филиппины, взяв ее под свой агрессивный контроль. Этот его бывший студент, Кларк Френч, и подготовил миссию Хуана Диего в Манилу, о чем многие годы думал Хуан Диего, – миссию под знаком Кларка. Писал Кларк с таким же напором и рвением, с каким взялся за подготовку поездки своего бывшего учителя на Филиппины, – так, во всяком случае, думал о его текстах Хуан Диего.

Тем не менее Хуан Диего не сделал ничего, чтобы воспрепятствовать помощи своего бывшего ученика; он не хотел ранить чувства Кларка. Хотя отправляться в путешествие Хуану Диего было нелегко и он слышал, что Филиппины – страна непростая, даже опасная. И все же он решил, что немного развеяться ему не помешает.

Он и оглянуться не успел, как тур по Филиппинам стал реальностью; его миссия в Манилу предполагала дополнительные поездки и разного рода приключения. Он беспокоился, что цель его поездки на Филиппины скомпрометирована, хотя Кларк Френч сказал бы на это, что горел желанием услужить своему бывшему учителю, поскольку восхищался благородной причиной, которая (издавна!) побуждала Хуана Диего совершить данную поездку.

Еще юнцом-подростком в Оахаке Хуан Диего встретился с американцем – уклонистом от призыва в армию; молодой человек сбежал из Соединенных Штатов, чтобы не попасть на войну во Вьетнаме. Отец этого уклониста был среди тысяч американских солдат, погибших на Филиппинах во Второй мировой войне – но не во время Батаанского марша смерти и не в жестокой битве за Коррехидор[5]. (Хуан Диего иногда забывал детали тех событий.)

Американский уклонист не хотел умирать во Вьетнаме; еще до своей смерти молодой человек сказал Хуану Диего, что хочет посетить Американское кладбище и Мемориал в Маниле, чтобы отдать дань памяти своему отцу, похороненному там. Но уклонившись от призыва и сбежав в Мексику, в этой стране он и закончил свои дни – он умер в Оахаке. Хуан Диего дал тогда себе слово отправиться на Филиппины ради умершего уклониста; это ради него он совершит путешествие в Манилу.

Однако Хуан Диего не знал имени молодого американца; антивоенно настроенный юноша подружился с Хуаном Диего и с его, казалось бы, умственно отсталой младшей сестрой Лупе, но они знали его только как «доброго гринго». Дети свалки познакомились с el gringo bueno до того, как Хуан Диего стал калекой. Поначалу молодой американец казался слишком дружелюбным, чтобы быть обреченным на гибель, хотя Ривера называл его «мескальным хиппи», а дети свалки знали мнение el jefe об американских хиппи, наводнивших тогда Оахаку.

Хозяин свалки считал грибных хиппи, приезжающих ради галлюциногенных грибов, «глупцами»; он имел в виду, что они искали нечто, по их мнению, запредельное, а по мнению el jefe, «нечто такое же смехотворное, как идея взаимосвязи всех вещей», хотя дети свалки знали, что сам el jefe поклонялся Деве Марии.

Что касается мескальных хиппи, они были умнее, говорил Ривера, но они занимались «саморазрушением». И к тому же мескальные хиппи не могли обойтись без проституток, – во всяком случае, так считал хозяин свалки. Добрый гринго «убивал себя на улице Сарагоса», говорил el jefe. Дети свалки надеялись, что это не так; Лупе и Хуан Диего обожали el gringo bueno. Они не хотели, чтобы их любимый юноша разрушал себя сексуальными желаниями или алкогольным напитком из ферментированного сока определенных видов агавы.

– Тут никакой разницы, – мрачно сказал Ривера детям свалки. – Поверьте мне, то, чего вы хотите, не совсем то, что вы получаете в результате. Эти низкие женщины и слишком много мескаля… под конец вам остается созерцать лишь червячка!

Хуан Диего знал, что хозяин свалки имел в виду червя на дне бутылки мескаля, но Лупе сказала, что el jefe также подразумевал свой пенис – как он выглядел после свидания с проституткой.

– Ты считаешь, все мужчины только и думают что о своих пенисах, – сказал Хуан Диего своей сестре.

– Все мужчины только и думают что о своих пенисах, – сказала ясновидящая.

С того момента Лупе, так или иначе, больше не позволяла себе обожать доброго гринго. Обреченный американец пересек воображаемую линию – возможно, линию пениса, хотя Лупе никогда бы так не сказала.

Однажды вечером, когда в лачуге в Герреро Хуан Диего читал вслух Лупе, с ними был и Ривера и тоже слушал. Возможно, хозяин свалки мастерил новый книжный шкаф, или что-то было не так с барбекю, и Ривера его чинил; может быть, он остался, чтобы посмотреть, не сдох ли Грязно-Белый (он же Спасенный-от-смерти).

Книга, которую читал Хуан Диего в тот вечер, была еще одним выброшенным академическим фолиантом, приговоренным к сожжению кем-то из этих двух старых священников-иезуитов – отцом Альфонсо или отцом Октавио.

Данная штудия, ошеломляющая свой ученостью и нечитабельной академичностью, по правде сказать, была написана иезуитом, и тема исследования носила как литературный, так и исторический характер, а именно – анализ повествовательного стиля Д. Г. Лоуренса по сравнению со стилем Томаса Гарди. Поскольку «читатель свалки» не читал ни Лоуренса, ни Гарди, научный анализ стиля Лоуренса в сравнении его со стилем Гарди даже на испанском языке производил бы мистическое впечатление. А Хуан Диего выбрал именно эту книгу, потому что она была на английском; он хотел побольше попрактиковаться в чтении по-английски, хотя его не очень-то восхищенная аудитория (в лице Лупе, Риверы и малоприятной псины по кличке Грязно-Белый), возможно, поняла бы его лучше en español.

Усложняло дело и то, что несколько страниц книги были сожжены и к тому же она была пропитана смрадом от basurero; Грязно-Белый все порывался ее понюхать.

Спасенный-от-смерти песик Лупе устраивал хозяина свалки не больше, чем Хуана Диего.

– Лучше бы ты оставила это существо в коробке от молока, – сказал ей el jefe, но Лупе (как всегда) возмущенно встала на защиту Грязно-Белого.

И именно тогда Хуан Диего зачитал им вслух неповторимый отрывок, касающийся чьей-то идеи фундаментальной взаимосвязи всех существ.

– Стой, стой, стой, остановись-ка здесь, – прервал Ривера «читателя свалки». – Чья это идея?

– Может быть, того, которого зовут Гарди, – может быть, это его идея, – сказала Лупе. – Или, скорее, этого типа Лоуренса – похоже на него.

Когда Хуан Диего перевел Ривере то, что сказала Лупе, el jefe тут же согласился.

– Или идея написавшего эту книгу – не важно кого, – добавил хозяин свалки.

Лупе кивнула в знак того, что и так тоже может быть. Книга была занудной и так и оставалась непонятной; казалось, ее автор настолько погрузился в детали своего исследования, что тема утратила конкретный смысл.

– Что за «фундаментальная взаимосвязь всех существ» – каких это существ, к примеру? – воскликнул хозяин свалки. – Это похоже на то, что сказал бы грибной хиппи!

Его реплика рассмешила Лупе, которая редко смеялась. Вскоре она и Ривера смеялись вместе, что случалось еще реже. Хуан Диего всегда помнил, как был счастлив, когда слышал смех своей сестры и el jefe.

И вот, спустя столько лет – а прошло уже сорок лет – Хуан Диего направлялся на Филиппины, в путешествие, которое он совершал в память о безымянном добром гринго. Тем не менее ни один из друзей Хуана Диего не спросил его, каким образом он собирается отдать почести убитому, отцу бывшего уклониста, – оба были безымянны: и павший на поле боя отец, и его умерший сын. Конечно, все друзья Хуана Диего знали, что он пишет романы; возможно, писатель-беллетрист совершал поездку в память об el gringo bueno в символическом значении.

Будучи молодым писателем, он действительно много путешествовал, и путешествия были лейтмотивом в его ранних романах, особенно в этом цирковом романе с громоздким названием, где действие происходит в Индии. Никто не смог отговорить его от этого названия, любил вспоминать Хуан Диего. «История, которая началась благодаря Деве Марии» – какое это было неуклюжее название, а к тому же какая длинная и сложная история! Возможно, самая моя сложная, думал Хуан Диего, пока лимузин катил по пустынным заснеженным улицам Манхэттена, решительно прокладывая путь к автомагистрали имени Франклина Рузвельта. Это был внедорожник, и водитель был преисполнен презрения ко все прочим транспортным средствам и прочим водителям. По словам водителя лимузина, другие транспортные средства в городе были плохо оснащены для движения по снегу и несколько автомобилей, которые были «почти правильно» оснащены, имели «неправильные шины»; что касается других водителей, они не умели ездить по снегу.

– Мы где, по-твоему, – в гребаной Флориде? – рявкнул в окошко водитель какому-то автомобилисту, которого занесло, и он застрял, заблокировав узкую центральную магистраль.

На автомагистрали Рузвельта какое-то такси перепрыгнуло через поребрик и оказалось по колеса в снегу на беговой дорожке, проложенной вдоль Ист-Ривер; таксист пытался откопать задние колеса, но не лопатой, а скребком для лобового стекла.

– Откуда ты взялся, придурок хренов, – из гребаной Мексики? – крикнул ему водитель лимузина.

– Вообще-то, я как раз из Мексики, – сказал Хуан Диего водителю.

– Я не имел в виду вас, сэр, – вы доберетесь до аэропорта вовремя. Ваша проблема в том, что вам просто придется ждать там, – не слишком приветливо сказал водитель. – Ничего не летает, если вы еще не заметили, сэр.

Действительно, Хуан Диего не заметил, что самолеты не летали; он просто хотел быть в аэропорту, готовый улететь, когда объявят посадку на его рейс. Задержка, если она и была, не имела для него никакого значения. Не могло быть и речи о том, чтобы пропустить этот рейс. За каждым путешествием стоит своя причина, подумал он, прежде чем осознал, что эта мысль у него уже записана. Это было то, на чем он более чем решительно настаивал в «Истории, которая началась благодаря Деве Марии». Теперь я снова здесь, путешествую – на что всегда есть причина, подумал он.

«Прошлое окружало его, как лица в толпе. Среди них было одно, которое он знал, но чье это было лицо?» На мгновение, среди окружающих снегов, испытывая неловкость в компании грубияна-водителя лимузина, Хуан Диего забыл, что и это он тоже уже писал. Чертовы бета-блокаторы, подумал он.

Судя по всему, водитель лимузина был человеком хамоватым и злым, но он знал свой путь через Джемейку в Куинсе, где широкая дорога напоминала бывшему «читателю свалки» Периферико – улицу в Оахаке, разделенную железнодорожными путями. На Периферико el jefe обычно покупал для детей свалки пищевые продукты; на рынке Ля-Сентраль можно было купить самые дешевые, на грани срока годности. Только в 1968 году, во время студенческих бунтов, когда Ля-Сентраль был занят военными, продовольственный рынок переехал на Сокало в центре Оахаки.

В ту пору Хуану Диего и Лупе было соответственно двенадцать и одиннадцать лет, и они впервые познакомились с районом Оахаки вокруг Сокало. Студенческие бунты длились недолго; рынок вернется в Ля-Сентраль на Периферико (с этим жалкого вида пешеходным мостом над железнодорожными путями). Тем не менее Сокало осталась в сердцах детей свалки; она стала их любимой частью города. Дети проводили на Сокало, подальше от свалки, все свое свободное время.

Почему бы мальчику и девочке из Герреро не заинтересоваться центром городской жизни? Почему бы двум niños de la basura не поглазеть на туристов в городе? Городская свалка не значилась на туристических картах. Разве кому-нибудь из туристов пришло бы в голову отправиться на экскурсию на basurero? Да от одной вони свалки и рези в глазах из-за нестихающих горений вы бы повернули обратно к Сокало; впрочем, для этого было бы достаточно и одного взгляда на собак свалки (или их взгляда на вас).

Разве удивительно, что примерно в эту же пору, во время студенческих беспорядков 1968 года, когда военные заняли Ля-Сентраль, а дети свалки начали болтаться в районе Сокало, Лупе, которой исполнилось всего одиннадцать лет, стала одержима этими ненормальными и спорными идеями по поводу различных Дев Оахаки? То, что ее брат был единственным, кто мог понять ее блекот, отсекало Лупе от любого вразумительного диалога со взрослыми. И конечно, это были религиозные Девы, чудотворные Девы – такие, которые оказывали влияние не только на одиннадцатилетних девочек.

Разве не было естественно, что Лупе прежде всего потянется к этим Девам? (Лупе умела читать мысли; она не знала, чтобы еще у кого-нибудь были такие же способности.) Тем не менее почему бы ребенку свалки не испытывать некоторое подозрение относительно чудес? Чем были заняты эти соперничающие между собой Девы, чтобы объявиться здесь и сейчас? Совершали ли в последнее время эти чудотворные Девы какие-нибудь чудеса? Не чересчур ли критично относилась Лупе к этим широко разрекламированным, но бездеятельным Девам?

В Оахаке был магазин Дев; дети свалки обнаружили его во время одной из своих первых вылазок в район Сокало. Такова была Мексика – страну захватили испанские конкистадоры. Разве прозелиты Католической церкви не торговали столетиями Девой? Оахака была центром цивилизаций миштеков и сапотеков. Разве испанские конкистадоры на протяжении веков не продавали Дев коренному населению? Начиная с августинцев и доминиканцев и кончая третьими, иезуитами, разве они не втюхивали всем свою Деву Марию?

Теперь там оказался еще кое-кто, кроме Марии, как отметила Лупе после посещения многих церквей в Оахаке, – но нигде в городе не было такого соперничества Дев, как на пестрой выставке-продаже в магазине Дев на улице Индепенденсиа. Там были Девы в натуральную величину и Девы больше натуральной величины. Достаточно назвать только трех, представленных по всему магазину в различных дешевых и аляповатых копиях: это, разумеется, Богоматерь Мария, а также Богоматерь Гваделупская и, естественно, Nuestra Señora de la Soledad, то есть Богоматерь Одиночества, которой Лупе пренебрегала как просто «героиней местного значения» – то есть сильно раскритикованной Девой Одиночества с ее «глупой историей про burro». (Ослик, маленький ослик, вероятно, был вне упреков.)

Магазин Дев также продавал в натуральную величину (и больше, чем в натуральную) копии распятого Христа; будь вы физически крепким человеком, то вполне могли бы отнести домой гигантского кровоточащего Иисуса… но основная цель магазина Дев, который функционировал в Оахаке с 1954 года, заключалась в том, чтобы обеспечивать проведение на Рождество праздничных мероприятий (las posadas).

На самом деле, только эти дети свалки называли торговую точку на Индепенденсиа магазином Дев; вообще-то, он считался магазином для отмечания Рождества. «La Niña de las Posadas» – вот фактическое название этого непрезентабельного заведения (буквально «Девушка с постоялого двора»). Она и была той самой Девой, которую вы выбирали себе домой; разумеется, что от одной из продаваемых Дев в натуральную величину было явно больше веселья на вашей рождественской вечеринке, чем от агонизирующего Христа на кресте.

Притом что Лупе серьезно относилась к Девам Оахаки, она вместе с Хуаном Диего потешалось над этим заведением для рождественских вечеринок. «Девица», как иногда называли дети свалки магазин Дев, была тем местом, куда они заходили посмеяться. Эти продаваемые Девы и наполовину не были столь реалистичны, сколь проститутки с улицы Сарагоса; девы-на-дом скорее относились к разряду надувных секс-кукол. А кровоточащие Иисусы были просто нелепы.

Существовала также (как сказал бы брат Пепе) неофициальная иерархия Дев, выставленных в различных храмах Оахаки, – увы, эта неофициальная иерархия и эти Девы глубоко затронули Лупе. Католическая церковь имела свои собственные магазины Дев в Оахаке; для Лупе эти Девы не были поводом для смеха.

Взять хотя бы эту «глупую историю про burro» и то, с какой брезгливостью относилась Лупе к La Virgen de la Soledad. Базилика Богоматери Одиночества была грандиозной – это до безобразия помпезное сооружение находилось между Морелос и Индепенденсиа, – и в первый раз, когда дети посетили ее, доступ к алтарю был перекрыт толпой паломников, устроивших кошачий концерт. Эти сельские жители (фермеры и сборщики фруктов, как догадывался Хуан Диего) не только молились, издавая вопли и крики, но демонстративно на коленях передвигались к сияющей статуе Богоматери Одиночества, чуть ли не ползком по всей длине центрального прохода. Молящиеся паломники оттолкнули Лупе, как это сделала и местная представительница Богоматери Одиночества – ее иногда называли «святой покровительницей Оахаки».

Если бы тут был брат Пепе, то этот любезный учитель-иезуит мог бы указать Лупе и Хуану Диего на их собственные заблуждения относительно неофициальной иерархии: разве позволительно детям свалки чувствовать себя выше кого-то; в маленьком поселении в Герреро los niños de la basurа считали себя выше сельских жителей. Поведение истошно молящихся паломников в базилике Одинокой Девы Марии и их несуразный внешний вид не оставили у Хуана Диего и Лупе никаких сомнений в том, что они, дети свалки, явно стояли выше этих вопящих коленопреклоненных фермеров и сборщиков фруктов (или кем еще они там были, эти неотесанные деревенщины).

Лупе также не нравилось, как была одета La Virgen de la Soledad; ее строгий, треугольной формы хитон был черным, с инкрустацией золотом.

– Она похожа на злую королеву, – сказала Лупе.

– Ты имеешь в виду, что она выглядит богачкой, – сказал Хуан Диего.

– Дева Одиночества не одна из нас, – заявила Лупе.

Она имела в виду – не из коренных жителей. Она имела в виду, что эта Дева – испанка, то есть европейка. (То есть белая.)

Дева Одиночества, по словам Лупе, была «бледнолицей тупицей в нарядном платье». Далее досаду Лупе вызывало то, что к Гваделупской Деве в базилике Богоматери Одиночества относились с меньшим почтением; ее святой образ был с левой стороны центрального прохода – всего лишь один неосвещенный портрет темнокожей Девы (даже не статуя). А Богоматерь Гваделупская была коренной; она была местной, индианкой; она была той, кого Лупе подразумевала под «одной из нас».

Брат Пепе был бы удивлен тем, как много прочел читатель свалки Хуан Диего и как внимательно слушала его Лупе. Отец Альфонсо и отец Октавио считали, что они очистили иезуитскую библиотеку от самых ненужных и крамольных текстов, но юный читатель со свалки спас много опасных книг от адских огней basurero.

Те труды, что были хрониками католической индоктринации коренного населения Мексики, не остались незамеченными; иезуиты сыграли свою интеллектуальную роль в испанских завоеваниях, и оба, Лупе и Хуан Диего, узнали много нового о иезуитах-конкистадорах Римско-католической церкви. Когда Хуан Диего, чтобы научиться читать, стал «читателем свалки», Лупе слушала и запоминала – с самого начала она была весьма прилежной ученицей.

В базилике Богородицы Одиночества была комната с мраморным полом и картинами, изображающими историю burro: крестьяне, встретив на дороге одинокого осла, который последовал за ними, принялись молиться. На спине у осла был длинный ящик, похожий на гроб.

«Почему у них не хватило ума заглянуть в ящик?» – всегда задавалась вопросом Лупе. Скорее, мозги этих глупцов просто лишились кислорода из-за их сомбреро. (По мнению детей свалки, эти неотесанные крестьяне были тупицами.)

Имел место так пока и не завершенный спор о том, что случилось с burro. Остановился ли он однажды и просто лег или упал замертво? На месте, где маленький ослик либо остановился на своем пути, либо просто сдох, была возведена базилика Богоматери Одиночества. Потому что только тогда и в том самом месте тупые крестьяне открыли ящик. В нем была статуя Богоматери Одиночества; но их насторожила фигура Иисуса, гораздо меньшего размера, на коленях Богоматери Одиночества – Иисус был обнажен, за исключением промежности, прикрытой тряпицей.

«Что там делает этот скукоженный Иисус?» – постоянно спрашивала Лупе. Больше всего настораживало расхождение в размерах фигур: Пресвятая Дева Одиночества была вдвое больше Иисуса. И это был не младенец Иисус, это был Иисус с бородой, только неестественно маленький и прикрытый лишь тряпицей.

По мнению Лупе, burro «оскорбили»; более крупная Богоматерь Одиночества с маленьким полуобнаженным Иисусом на коленях означала для Лупе «еще большее оскорбление», не говоря уже о тупости крестьян, которым не хватило мозгов, чтобы заглянуть для начала в ящик.

Таким образом, дети свалки отвергли святую покровительницу Оахаки и самую заморочистую Деву как мистификацию или надувательство – эту «сектантку», как назвала Лупе La Virgen de la Soledad. А что касается соседства магазина Дев на Индепенденсиа с базиликой Богоматери Одиночества, единственное, что Лупе сказала на эту тему, было «они друг друга стоят».

Лупе выслушала много (пусть не всегда хорошо написанных) книг для взрослых; ее речь, возможно, была непонятна для всех, кроме Хуана Диего, но благодаря специфике книг с basurero лексика Лупе была как у образованного человека и ничуть не соответствовала ни возрасту, ни жизненному опыту этой девочки.

В отличие от своего отношения к базилике Богоматери Одиночества, Лупе называла Доминиканскую церковь на Адкала «прекрасной экстравагантностью». Осуждая позолоченное одеяние Богоматери Одиночества, Лупе восхищалась золоченым потолком в Templo de Santo Domingo, то есть в храме Святого Доминика; ее абсолютно устраивало «это очень испанское барокко» в храме Санто-Доминго – «очень европейское». И Лупе нравился также инкрустированный золотом алтарь при Гваделупской Богоматери – притом что Дева Мария в Санто-Доминго не затмевала ее.

Считающая себя гваделупской девочкой, Лупе была чувствительна к тому, что Гваделупскую Богородицу затмевала эта «Мария-монстр». Лупе имела в виду не только то, что Мария завладела главным местом в «обойме» Дев Католической церкви; Лупе считала, что Дева Мария и сама была «Девой-властительницей».

И огорчало Лупе то, что этот изуитский Templo de la Compaña de Jesús на углу Магон и Трухано, то есть храм Общества Иисуса, сделал Деву Марию своей главной достопримечательностью. Когда вы входите, ваше внимание привлекают фонтан со святой водой – agua de San Ignacio de Loyola – и портрет грозного святого, самого Игнатия (согласно традиции, Лойола взирал на Небеса в ожидания наставления).

В укромном уголке, после того как вы миновали фонтан со святой водой, находился скромный, но привлекательный киот Девы Гваделупской; особое внимание было там уделено наиболее известным высказываниям темноликой Девы, надписи крупными буквами легко читались, если вы сидели на скамье или преклоняли колени на подставке.

«¿No estoy aquí, que soy tu madre? – молилась там Лупе, постоянно повторяя эту фразу. – Разве я не здесь, поелику я Матерь твоя?»

Да, можно сказать, что Лупе испытывала неестественную привязанность к Богоматери и к образу Девы, заменявшей Лупе настоящую мать, которая была проституткой (и уборщицей у иезуитов), – та женщина не очень-то походила на мать своих детей, она была матерью в отлучке, проживающей где-то там, отдельно от Лупе и Хуана Диего. И Эсперанса оставила Лупе без отца, если не принимать во внимание исполняющего его роль хозяина свалки, а также убеждение Лупе, что у нее множество отцов.

Но Лупе искренне поклонялась Пресвятой Деве Гваделупской и до отчаяния сомневалась в ней; сомнение Лупе было вызвано ее детским подозрением, что Дева Гваделупская подчинилась Деве Марии – что она по сговору позволила Богоматери Марии управлять собой.

Хуан Диего не мог вспомнить ни одной прочитанной вслух свалочной книги, которая навела бы Лупе на такую мысль; насколько мог судить читатель свалки, Лупе исключительно по собственной инициативе и верила темноликой Деве, и сомневалась в ней. По этому мучительному пути сознание слушательницы отправилось без книжных подсказок.

И, несмотря на достойное, отмеченное хорошим вкусом почитание Богоматери Гваделупской (храм иезуитов никоим образом не пренебрегал темноликой Девой), все же именно Дева Мария занимала в нем центральное место. Дева Мария подавляла. Она была огромна, для нее был возведен алтарь, перед ним высилась статуя Пресвятой Богородицы. Сравнительно маленький Иисус, уже претерпевший страдания на кресте, лежал, истекая кровью, у больших ступней Богоматери Марии.

– Что тут делает этот скукоженный Иисус? – спрашивала всегда Лупе.

– По крайней мере, на этом Иисусе хоть какая-то одежда, – говорил обычно Хуан Диего.

На трехъярусном постаменте, на который твердо опирались большие ступни Девы Марии, были изображены застывшие в облаках лица ангелов. (По непонятной причине постамент состоял из облаков и ангельских ликов.)

– Что это значит? – всегда спрашивала Лупе. – Дева Мария топчет ангелов… Вполне могу в это поверить!

А по обе стороны от гигантской Пресвятой Богородицы стояли значительно меньшего размера, потемневшие от времени статуи двух чуть ли не незнакомцев – родителей Девы Марии.

– У нее были родители? – спрашивала всегда Лупе. – Разве известно, как они выглядели? Кому это интересно?

Без сомнения, громоздящаяся над всеми статуя Девы Марии в иезуитском храме была Марией-монстром. Мать детей свалки жаловалась на трудности, которые она испытывала, чтобы протирать гигантскую Деву. Лестница была слишком высокой; ее не к чему было надежно или «правильно» прислонить, кроме как к самой Деве Марии. И Эсперанса бесконечно молилась Марии; лучшая уборщица у иезуитов, работающая по ночам на улице Сарагоса, была несомненной почитательницей Девы Марии.

Большие букеты цветов – числом семь! – окружали алтарь Богоматери Марии, но даже эти букеты выглядели крошечными рядом с гигантской Девой. Она не просто громоздилась – она, казалось, угрожала всем и вся. Даже Эсперанса, которая обожала ее, считала статую Девы Марии «слишком большой».

«Потому она и властительница», – повторяла Лупе.

– ¿No estoy aquí, que soy tu madre? – повторил Хуан Диего с заднего сиденья окруженного снегами лимузина, который теперь приближался к терминалу «Катай-Пасифик» в аэропорту Кеннеди.

Бывший читатель свалки пробормотал вслух, на испанском и английском языках, смиренное высказывание Божией Матери Гваделупской – более смиренное, чем пронзительный взгляд этой самоуверенной великанши, иезуитской статуи Девы Марии. «Разве я не здесь, поелику я Матерь твоя?» – повторил про себя Хуан Диего.

Двуязычное бормотание пассажира заставило гневливого водителя лимузина глянуть на Хуана Диего в зеркало заднего вида.

Жаль, что Лупе не была рядом со своим братом; она бы прочитала мысли водителя лимузина – она могла бы сказать Хуану Диего, о чем подумал этот злопыхатель.

А водитель лимузина уже вынес оценку своему пассажиру, этому выскочке-американцу мексиканской крови.

– Мы почти у твоего терминала, приятель, – сказал водитель: слово «сэр» он до того произносил с тем же пренебрежением.

Но Хуан Диего в этот момент вспоминал Лупе и время, проведенное ими в Оахаке. Читатель свалки пребывал в своих мечтах; он действительно не уловил пренебрежительного тона в голосе водителя. И без своей дорогой сестры рядом с ним, читающей чужие мысли, Хуан Диего не знал, о чем думает этот ксенофоб.

Дело не в том, что Хуан Диего никогда не сталкивался в Америке с расовой проблемой. Речь скорее шла о том, что подчас мысли его были где-то далеко – где-то в другом месте.

3

Мать и дочь

Этот человек «с ограниченными возможностями» не предполагал, что застрянет в аэропорту Кеннеди на двадцать семь часов. «Катай-Пасифик» отправила его в элитный зал ожидания «Британских авиалиний». У пассажиров экономкласса не было таких удобств – в буфетах закончилась еда, а общественные уборные использовались не так, как следует, – но рейс «Катай-Пасифик» в Гонконг, намеченный по графику на 9:15 утра 27 декабря, был отложен до полудня следующего дня, а Хуан Диего упаковал бета-блокаторы вместе с туалетными принадлежностями в сумку, которую сдал в багаж. Перелет в Гонконг занимал около шестнадцати часов. Хуану Диего предстояло обойтись без лекарств более сорока трех часов; то есть он почти на двое суток оставался без бета-блокаторов. (Как правило, дети свалки не паникуют.)

Поразмышляв, стоит ли звонить Розмари и консультироваться, насколько опасно ему оставаться без лекарств на такое время, Хуан Диего не стал этого делать. Он вспомнил, как доктор Штайн сказала: если ему по какой-либо причине придется когда-нибудь отказаться от бета-блокаторов, он должен прекратить их прием постепенно. (Необъяснимым образом слово «постепенно» привело его к мысли, что нет никакого риска в прекращении или возобновлении приема бета-блокаторов.)

Сидя в зале ожидания «Британских авиалиний» аэропорта имени Кеннеди, Хуан Диего знал, что ему не удастся поспать; он с нетерпением ждал возможности выспаться, когда в конце концов сядет на свой рейс, чтобы выспаться за шестнадцать часов полета в Гонконг. Хуан Диего не позвонил доктору Штайн, поскольку хотел побыть без бета-блокаторов. Если повезет, ему может присниться один из его старых снов; он надеялся, что к нему могут вернуться все его важные детские воспоминания – причем в хронологическом порядке. (Как писатель, он был слегка помешан на этой несколько вышедшей из моды хронологии.)

«Британские авиалинии» сделали все возможное, чтобы этому калеке было комфортно; по деформированной обуви на его поврежденной ноге прочие пассажиры первого класса догадывались, что Хуан Диего инвалид. Все проявляли исключительное понимание; хотя стульев для застрявших в зале первого класса не хватало, никто не жаловался, что Хуан Диего занял аж целых два, устроив из них нечто вроде кушетки, на которую он мог водрузить свою несчастную ногу.

Да, из-за хромоты Хуан Диего выглядел старше своих лет – по меньшей мере на шестьдесят четыре, а не на пятьдесят четыре года. И было еще кое-что: выражение явного смирения на лице придавало ему безучастный вид, как будто львиная доля переживаний в жизни Хуана Диего пришлась на его далекое детство и раннюю юность. В конце концов, он пережил всех, кого любил, – очевидно, это его и состарило.

Его волосы все еще были черными; только стоя рядом с ним и внимательно приглядевшись, можно было заметить рассыпанные в них нити седины. Он не терял волос, не лысел – волосы были длинными, что делало его похожим одновременно на бунтаря-подростка и на стареющего хиппи, то есть на того, кто был нарочито немоден. Его темно-карие глаза были почти такими же черными, как волосы; он все еще был красивым и стройным, но производил впечатление «устаревшего». Женщины – особенно те, кто помоложе, – предлагали ему помощь, в которой он не очень-то и нуждался.

Он был помечен аурой судьбы. Двигался медленно; часто казался потерявшимся в своих мыслях или в своем воображении – как будто его будущее было предопределено и он не сопротивлялся этому.

Хуан Диего считал себя не настолько знаменитым писателем, чтобы его узнавало большинство читателей, а незнакомые с его книгами и подавно его не знали. Хуана Диего примечали только те, кого можно было назвать его завзятыми фанатами. В основном это были женщины – пожилые женщины, разумеется, но среди пылких его поклонниц было и немало девушек из колледжей.

Хуан Диего не верил, что женщин привлекают темы его романов; он просто говорил, что именно женщины, а не мужчины – самые ревностные читатели художественной литературы. Он не предлагал никакой теории на этот счет; он лишь утверждал, что так оно и есть.

Хуан Диего не был теоретиком; он был не силен в праздномыслии. Он и стал в какой-то мере известен после своих слов, сказанных в интервью одному журналисту, когда тот попросил его порассуждать на конкретную довольно избитую тему.

– Я не рассуждаю, – сказал Хуан Диего. – Я просто наблюдаю, я только описываю.

Естественно, журналист – настырный молодой человек – настаивал на своем. Журналисты любят порассуждать; они всегда спрашивают романистов, умирает ли роман или уже мертв. Помните: первые романы, которые он прочел, Хуан Диего вызволял из адского пламени basurero; он обжег руки, спасая книги. «Читателя свалки» не спрашивают, мертв уже роман или умирает.

– У вас есть какие-нибудь знакомые женщины? – спросил Хуан Диего этого молодого человека. – Я имею в виду женщин, которые читают, – сказал он, повышая голос. – Поговорите с такими женщинами – спросите, что они читают! – В этот момент Хуан Диего уже разошелся вовсю. – День, когда женщины перестанут читать, будет днем смерти романа! – кричал «читатель свалки».

У писателей с хоть какой-то аудиторией больше читателей, чем они полагают. Хуан Диего был более известен, чем он думал.

На сей раз его заприметили две женщины, мать и дочь, – по примеру его самых страстных читателей.

– Я бы везде вас узнала. Вы не спрячетесь от меня, даже и не пытайтесь, – сказала Хуану Диего довольно агрессивная мать.

Она говорила с ним так, как будто он и в самом деле пытался спрятаться. И где же он видел раньше такой проницательный взгляд? Без сомнения, у громоздящейся над всеми внушительнейшей статуи Девы Марии – это у нее был такой взгляд. Именно подобным образом Пресвятая Дева свысока смотрела на вас, но Хуан Диего никогда не мог сказать, был ли взгляд Матери Марии сострадающим или неумолимым. (В случае с этой элегантного вида матерью, которая была одной из его читательниц, он также не имел определенного мнения на сей счет.)

Что касается дочери, которая также была его поклонницей, Хуан Диего подумал, что она считывается несколько легче.

– Я бы и в темноте вас узнала. Если бы вы заговорили со мной, я бы по нескольким словам догадалась, что это вы, – слишком уж искренно сказала ему дочь. – По вашему голосу, – произнесла она, задрожав, как будто не в силах продолжать.

Она была молода и пафосна, но довольно деревенского кроя; с толстыми запястьями и лодыжками, с дюжими бедрами и низко подвешенной грудью. Ее кожа была темнее, чем у матери; черты ее лица были более расплывчатыми, менее утонченными, особенно это касалось ее манеры говорить, – короче, она была попроще и погрубее.

Хуан Диего представил себе, что сказала бы о ней его сестра: «Она как одна из нас». (Внешне она, скорее, из коренных жителей, подумала бы Лупе.)

Хуан Диего разволновался, представив вдруг, какие разодетые в пух и прах копии статуй мог бы изготовить магазин Дев в Оахаке из этой парочки – матери и дочери. Это заведение для рождественских празднеств могло бы еще больше порастрепать наряд дочери. Но действительно ли она была одета несколько неряшливо, или же это была намеренная небрежность?

Хуан Диего подумал, что магазин Дев мог бы придать фривольную позу манекену дочери в натуральную величину, добавить броскости, как если бы мощь ее бедер таила в себе неудержимый вызов. (Или это были фантазии Хуана Диего насчет дочери?)

Магазин Дев, который дети свалки иногда называли между собой «Девица», не смог бы сотворить манекен, соответствующий матери из данной парочки. Мать была преисполнена утонченности и самоуверенности, и ее красота была классической; мать излучала высокий стиль и чувство собственного превосходства – будто она и родилась в ауре привилегированности. Если бы эта мать, которая только на мгновение задержалась в салоне первого класса аэропорта имени Кеннеди, была Девой Марией, никто бы не отправил ее в хлев; ей бы нашли место в гостинице. Вульгарный магазин на Индепенденсиа не мог по определению воспроизвести ее; у этой матери был иммунитет против стереотипов – даже секс-куклу не смог бы изготовить из нее магазин «Девица». Мать была скорее «единственной в своем роде», чем «одной из нас». В магазине для рождественских мероприятий этой матери не было места, решил Хуан Диего; она никогда не будет выставлена на продажу. И вам не захочется принести ее домой – по крайней мере, на потребу своих гостей или для развлечения детей. Нет, подумал Хуан Диего, вы захотите оставить ее себе.

Так или иначе, хотя он не сказал ни слова о своих чувствах к этой матери и ее дочери, обе женщины, казалось, знали о Хуане Диего все. И мать, и дочь, несмотря на очевидные различия между ними, действовали заодно, они были командой. Они быстро подключились к ситуации, которая, по их мнению, свидетельствовала о полной беспомощности Хуана Диего в настоящий момент, если не вообще. Хуан Диего устал, он без колебаний винил в этом бета-блокаторы. Он не очень-то сопротивлялся. В принципе, он позволил этим женщинам позаботиться о нем. К тому же это произошло после того, как они двадцать четыре часа прождали в салоне первого класса «Британских авиалиний».

Коллеги Хуана Диего, все его близкие друзья, из лучших побуждений запланировали для него двухдневную остановку в Гонконге; теперь же получалось, что у него будет только одна ночь в Гонконге, прежде чем ему придется рано утром отправиться в Манилу.

– Где вы останавливаетесь в Гонконге? – спросила его мать, которую звали Мириам. Она не ходила вокруг да около; при своем проницательном взгляде, она была прямолинейна.

– Где вы раньше останавливались? – спросила дочь, которую звали Дороти.

Она мало что взяла от матери, отметил Хуан Диего; Дороти была так же напориста, как Мириам, но далеко не так красива.

Что же такое было в Хуане Диего, что заставляло более напористых людей испытывать потребность в проворачивании для него его же дел? Кларк Френч, бывший студент, включился в подготовку поездки Хуана Диего на Филиппины. Теперь вот две женщины – две незнакомки – взяли на себя заботу устроить писателя в Гонконге.

Должно быть, Хуан Диего выглядел в глазах матери и ее дочери как начинающий турист, поскольку ему надо было заглянуть в памятку, чтобы узнать название своего отеля в Гонконге. Пока он еще выуживал из кармана пиджака очки, мать выхватила у него из рук памятку.

– Господи – зачем вам в Гонконге «Интерконтиненталь-Гранд-Стэнфорд»? – сказала ему Мириам. – Это же час езды от аэропорта.

– На самом деле это в Коулуне, – уточнила Дороти.

– В аэропорту есть адекватный отель, – сказала Мириам. – Вам лучше остановиться там.

– Мы всегда там останавливаемся, – со вздохом произнесла Дороти.

Хуан Диего начал говорить, что, насколько он понимает, тогда ему нужно будет отменить одно бронирование и заказать другое.

– Сделаем, – сказала дочь; ее пальцы запрыгали над клавиатурой ноутбука.

Хуану Диего казалось каким-то чудом то, как молодые люди пользовались своими ноутбуками, никуда их не включая. Почему у них батарейки не садятся? – думал он. (А когда они не были приклеены к своим ноутбукам, то как сумасшедшие переписывались на своих мобильных телефонах, которые, казалось, никогда не нуждались в подзарядке!)

– Я думал, что слишком далеко еду, чтобы брать с собой ноутбук, – сказал Хуан Диего этой матери, которая смотрела на него с крайней степенью сочувствия. – Я оставил свой дома, – робко сказал он энергичной дочери, которая ни разу не оторвала взгляда от постоянно меняющейся картинки на экране компьютера.

– Я отменяю ваш номер с видом на гавань – две ночи в «Интерконтиненталь-Гранд-Стэнфорд», конец. Мне все равно не нравится это место, – сообщила Дороти. – И я заказываю вам номер люкс в отеле «Регал»[6] в Международном аэропорту Гонконг. Он не такой безвкусный, как его название, несмотря на все это рождественское дерьмо.

– Одна ночь, Дороти, – напомнила мать молодой женщине.

– Понятно, – сказала Дороти. – В «Регале» есть одна особенность: там странно включается и выключается свет, – обратилась она к Хуану Диего.

– Мы покажем ему, Дороти, – сказала Мириам. – Я прочитала все, что вы написали, до последнего слова. – Она положила руку ему на запястье.

– Я прочитала почти все, – сказала Дороти.

– Есть две книги, которые ты не читала, Дороти, – возразила ее матушка.

– Подумаешь, две, – сказала Дороти. – Это ведь почти все, не так ли? – спросила девушка Хуана Диего.

Он, конечно, ответил:

– Да, почти.

Он не мог понять, флиртует с ним эта молодая женщина или ее мать; может быть, ни та ни другая и не флиртовали вовсе. И непонимание этого говорило, что Хуан Диего преждевременно постарел, но, если честно, сколько лет прошло с тех пор, как он играл в подобные игры. Уже довольно давно он ни с кем не встречался, да и прежде таких встреч было не много, что сразу же стало ясно таким двум завзятым путешественницам, как эти мать и дочь.

Что касается женщин, не решили ли они, что он получил свое увечье на войне? Не был ли он одним из тех, кто потерял любовь всей своей жизни? Что заставляло женщин думать, будто Хуан Диего никогда не сможет забыть кого-то?

– Мне очень нравится секс в ваших романах, – заметила Дороти. – Мне нравится, как вы это делаете.

– Мне еще больше нравится, – сказала ему Мириам, окинув дочь всепонимающим взглядом. – У меня есть возможность узнать, что такое действительно плохой секс, – заявила она своей дочурке.

– Пожалуйста, мама, только без подробностей, – сказала Дороти.

У Мириам не было обручального кольца, заметил Хуан Диего. Это была высокая, подтянутая женщина, с выражением напряженного нетерпения в глазах, в жемчужно-сером брючном костюме, который она носила поверх серебристой рубашки с коротким рукавом. Ее светло-русые волосы, конечно же, не были натурального цвета, и, вероятно, она уже вносила легкие поправки в свое лицо – либо вскоре после развода, либо спустя какое-то время после того, как овдовела. (Хуан Диего не знал о таких интимных вещах; за исключением его читательниц и женских персонажей в его романах, у него не было опыта общения с такими женщинами, как Мириам.)

Дороти, дочь, сказавшая, что впервые прочитала один из романов Хуана Диего, когда он был «адресован» ей – еще в колледже, – выглядела так, как будто все еще была студенческого возраста или чуть старше.

Эти женщины направлялись не в Манилу («Пока не туда», – сказали они ему), но, даже если они и сообщили, куда собирались после Гонконга, Хуан Диего этого не запомнил. Мириам не назвала ему своей фамилии, но у нее был европейский акцент. Иностранка, отметил про нее Хуан Диего. Но, конечно же, он не был экспертом по акцентам – Мириам могла быть и американкой.

Что касается Дороти, ей было далеко до красоты матери, но у девушки была угрюмая, неброская привлекательность – такая, которую эта явно тяжеловатая молодая женщина могла утратить через несколько лет. («Сладострастная» – это слово не всегда будет приходить на ум при виде Дороти, подумал Хуан Диего, сознавая, хотя бы для себя, что он писал именно о таких предприимчивых женщинах, даже если и позволял им помогать ему.)

Кем бы они ни были и куда бы они ни летели, эти мать и дочь были завзятыми путешественницами первым классом на «Катай-Пасифик». Когда самолет рейса 841 до Гонконга наконец заполнился пассажирами, Мириам и Дороти не позволили кукольнолицей стюардессе показать Хуану Диего, как надевать цельнокроеную пижаму от «Катай-Пасифик» и как управлять похожей на кокон спальной капсулой. Мириам помогла ему справиться с проблемой надевания этой детского фасона пижамы, а Дороти – дока по части техники в семье без мужчины – продемонстрировала механику самой удобной кровати, с какой только Хуан Диего сталкивался когда-либо в самолете. Обе женщины практически уложили его спать.

Наверное, они обе флиртовали со мной, засыпая, подумал Хуан Диего, дочь-то – без сомнений. Конечно, Дороти напоминала Хуану Диего студенток, которых он встречал на протяжении долгих лет; многие из них, понятно, только делали вид, что флиртуют с ним. Это были молодые женщины того же возраста – некоторые из них, писательницы-одиночки с хулиганскими замашками, поражали его лишь двумя известными им видами общения: умением флиртовать и умением выказывать безоговорочное презрение.

Хуан Диего уже почти спал, когда вспомнил, что у него незапланированный перерыв в приеме бета-блокаторов; он уже начал видеть сон, когда ему, пусть и ненадолго, пришла в голову отчасти тревожная мысль. Мысль была такой: я не очень понимаю, что происходит, когда временно перестаешь принимать бета-блокаторы. Но сон (или воспоминание) настигал его, и он позволил ему прийти.

4

Разбитое боковое зеркало заднего вида

Там был геккон. Он сжался от первых лучей солнца, цепляясь за проволочную сетку на двери лачуги. Не успел еще мальчик коснуться сетки, как в мгновение ока, за долю секунды, равной щелчку выключателя, геккон исчез. Сон Хуана Диего часто начинался с исчезновения геккона, подобно тому как многие утра мальчика из Герреро начинались с исчезновения этой ящерицы.

Ривера построил лачугу для себя, но переделал ее внутри для детей. Хотя он, скорее всего, не был отцом Хуана Диего и определенно – не был отцом Лупе, у el jefe была договоренность с их матерью. Даже в свои четырнадцать лет Хуан Диего знал, что договоренность между ними не имела большого значения. Эсперанса, несмотря на то что она была названа Надеждой, никогда не была источником надежды для своих собственных детей, и она никогда не угождала Ривере, насколько это было видно Хуану Диего. Трудно сказать, что четырнадцатилетний мальчик обязательно заметил бы такие вещи, да и тринадцатилетняя Лупе едва ли была серьезным свидетелем того, что могло иметь место между ее матерью и хозяином свалки.

Что касается «положительного» Риверы, то он был единственным человеком, на чью заботу об этих двух детях свалки можно было рассчитывать. Ривера и предоставил кров Хуану Диего и Лупе, обеспечив их не только жильем.

Когда el jefe Ривера отправлялся вечером к себе домой или куда бы то ни было, он оставлял свой грузовик и свою собаку Хуану Диего. В случае чего грузовик являлся для детей свалки вторым убежищем, – в отличие от лачуги, кабину грузовика можно было запереть, и никто, кроме Хуана Диего или Лупе, не смел приблизиться к собаке Риверы. Даже хозяин свалки с опаской относился к этому как бы оголодавшему с виду псу, помеси терьера и гончей.

По словам el jefe, пес был полупитбулем-полуищейкой, – следовательно, он был предрасположен сражаться и выслеживать добычу по запаху.

– Диабло биологически склонен к агрессии, – сказал Ривера.

– Я думаю, ты имеешь в виду, что он генетически склонен, – поправил его Хуан Диего.

Трудно оценить степень образованности ребенка свалки, усвоившего такой исключительный словарный запас; если не считать лестного внимания, проявляемого со стороны брата Пепе в иезуитской миссии в Оахаке к мальчику, который не ходит в школу, Хуан Диего не получил никакого образования, но мальчику удалось сделать больше, чем научиться читать. Он также чрезвычайно хорошо выражал свои мысли. Ребенок свалки даже говорил по-английски, хотя разговорный язык он слышал разве что от приезжих американцев. В Оахаке в то время экспатрианты из Америки представляли собой тех, кто мастерил на продажу поделки-сувениры, и обычных наркоманов. По мере того как Вьетнамская война затягивалась – в минувшем 1968 году Никсон, избранный президентом, обещал положить ей конец, – продолжало расти число потерянных душ («ищущих себя молодых людей», как называл их брат Пепе), то есть тех, кто в основном косил от армии.

Хуан Диего и Лупе едва ли общались с наркоманами. Грибные хиппи были слишком заняты расширением своего сознания с помощью галлюциногенов; они не тратили свое время на болтовню с детьми. Мескальные хиппи – пусть только когда они были трезвыми – любили поболтать с детьми свалки, и иногда среди них даже попадались читатели, хотя мескаль плохо влиял на память этих читателей. Довольно многие из косящих от призыва в армию были читателями; они давали Хуану Диего свои книги в мягкой обложке. Конечно, это были в основном американские романы; благодаря им Хуан Диего представлял тамошнюю жизнь.

И только через несколько секунд после того, как заутренний геккон исчез, за спиной Хуана Диего захлопнулась дверь лачуги, с капота грузовика Риверы взлетела ворона и залаяли все собаки Герреро. Мальчик наблюдал за полетом вороны – любой полет завораживал его, – в то время как Диабло, встав на безбортовом кузове пикапа Риверы, начал свое ужасное рявканье, от которого замолкали все другие собаки. Своим лаем Диабло, страшный пес Риверы, был обязан гену ищейки; бойцовый ген питбуля, представлявшего вторую половину Диабло, отвечал за отсутствующее верхнее веко налитого кровью и постоянно открытого левого глаза. Розоватый шрам, там, где было веко, придавал взгляду Диабло особую зловещесть. (Последствия собачьей схватки или чей-то нож; хозяин свалки не был свидетелем того случая, в котором участвовали то ли человек, то ли животное.)

Что касается зазубренного треугольного кусочка, едва ли удаленного из длинного уха собаки каким-нибудь ветеринаром, то, в общем, можно было догадаться, чьих это рук дело.

– Это ты сделала, Лупе, – сказал Ривера, улыбаясь девочке. – Диабло позволяет тебе делать с ним что угодно, даже кусать его ухо.

Лупе сложила идеальный треугольник из своих указательных и больших пальцев. То, что она сказала, как всегда, требовало перевода Хуана Диего, иначе Ривера не понял бы ее.

– Ни у животных, ни у людей нет зубов для такого укуса, – совершенно недвусмыленно сказала девочка.

Los niños de la basura не знали, когда (или откуда) каждое утро появлялся на basurero Ривера и каким образом el jefe спускался в Герреро по холму со стороны свалки. Хозяин свалки обычно оказывался дремлющим в кабине своего грузовика; его будил либо резкий, как пистолетный выстрел, хлопок закрывающейся двери с сеткой, либо собачий лай. Или его будило гавканье Диабло спустя полсекунды после исчезновения геккона или за столько же перед его появлением, так что почти никто не видел этого геккона.

– Buenos días, jefe, – обычно говорил Хуан Диего.

– Хороший день для добрых дел, amigo[7], – часто отвечал Ривера мальчику. Затем хозяин свалки добавлял: – А где гениальная принцесса?

– Я там, где всегда, – отвечала ему Лупе, с хлопком закрывая за собой дверь.

Этот второй пистолетный выстрел достигал адских огней basurero. В небо поднималось еще больше ворон. Раздавалась какофония лая; это начинали лаять собаки свалки и собаки Герреро. Затем следовал грозный и всеподавляющий рев Диабло, чей мокрый нос утыкался в голое колено мальчика, надевшего изодранные шорты.

Костры свалки уже давно горели – тлеющие груды слежавшегося, а также перебранного вручную мусора. Должно быть, Ривера разжигал костры с первыми лучами солнца, а потом дремал в кабине своего грузовика.

Basurero Оахаки была горящей пустошью; и рядом с ней, и издалека из Герреро можно было наблюдать высоко поднимающиеся в небо столбы дыма от огней. Выходя из двери, Хуан Диего уже ощущал резь в глазах. Недремлющий глаз Диабло всегда сочился слезой, даже когда пес спал – с открытым, но не видящим левым глазом.

Тем утром Ривера нашел еще один водяной пистолет на basurero; он бросил игрушку в кузов пикапа, где Диабло немного полизал ее, прежде чем оставить в покое.

– Я нашел для тебя один! – сказал Ривера Лупе, которая ела кукурузную лепешку с вареньем; на подбородке и щеке у нее было варенье, и Лупе, позволив Диабло облизать ей лицо, отдала псу оставшийся кусок тортильи.

На дороге два стервятника горбатились над мертвой собакой, и еще два кружили в небе над головой, опускаясь по спирали. Обычно на basurero каждое утро обнаруживалась по крайней мере одна мертвая собака. Если стервятники не находили ее или если падальщики быстро не расправлялись с нею, кто-нибудь бросал собаку в огонь. Там всегда что-нибудь горело.

В Герреро к мертвым собакам относились иначе. У этих собак, вероятно, были хозяева; нельзя было сжигать чужую собаку; кроме того, в Герреро были правила разведения огня. (Жильцы понимали, что такое маленькое поселение может запросто сгореть.) Мертвую собаку в Герреро не трогали – она обычно долго не лежала. Если у мертвой собаки был владелец, он сам избавлялся от нее или же в конечном итоге этим занимались падальщики.

– Я не знала эту собаку, а ты знал? – сказала Лупе Диабло, осматривая найденный el jefe водяной пистолет.

Лупе имела в виду мертвую собаку на дороге, которая привлекла внимание двух стервятников, но Диабло ничем не дал понять, знал он ту собаку или нет.

Дети свалки могли бы сказать, что это был день меди. У еl jefe в кузове пикапа лежала куча меди. Рядом с аэропортом находился завод по переработке меди, в том же районе был еще один завод, который принимал алюминий.

– По крайней мере, сегодня не день стекла – я не люблю дни стекла, – сказала Лупе Диабло, или же она просто разговаривала сама с собой.

Когда рядом был Диабло, со стороны Грязно-Белого не раздавалось никакого рычания – ни даже трусливого повизгивания, отметил Хуан Диего.

– Он вовсе не трус! Он просто щенок! – крикнула Лупе брату.

Затем она продолжила бормотать (себе самой) что-то о марке водяного пистолета, который Ривера нашел на basurero, – что-то про «слабый механизм брызгалки».

Хозяин свалки и Хуан Диего проводили взглядом Лупе, побежавшую к лачуге; без сомнения, ей надо было пополнить новообретенным водяным пистолетом свою коллекцию.

Поодаль от лачуги еl jefe проверял баллон с пропаном; он всегда проверял его на предмет утечки, но сегодня утром его интересовало, сколько еще там пропана. Ривера определял это по весу, просто приподнимая баллон.

Хуан Диего часто задавался вопросом, на каком основании хозяин свалки решил, что он, скорее всего, не отец мальчика. Это верно, что внешне между ними не было ничего общего, но, как и Лупе, Хуан Диего был настолько похож на свою мать, что едва ли в таком случае можно было быть похожим еще на кого-то.

– Просто надеюсь, что ты похож на Риверу в его доброте, – сказал брат Пепе Хуану Диего во время доставки той или иной охапки книг. (Хуан Диего выуживал у Пепе все, что тот, возможно, знал или слышал о наиболее вероятном отце мальчика.)

Всякий раз, когда Хуан Диего спрашивал el jefe, почему тот относил себя лишь к возможным отцам, хозяин свалки всегда улыбался и говорил, что он, «возможно, недостаточно умен», чтобы быть папой «читателя свалки».

Хуан Диего, наблюдая, как Ривера поднимает пропановый бак (полный бак был очень тяжелым), вдруг произнес:

– Когда-нибудь, jefe, я буду таким сильным, что смогу поднять бак с пропаном – даже полный. – (Только так, обиняками, читатель свалки мог поведать Ривере, как ему хотелось надеяться, что хозяин свалки – его отец.)

– Нам надо ехать, – это все, что сказал Ривера, забираясь в кабину своего грузовика.

– Ты до сих пор не починил боковое зеркало заднего вида, – сказал Хуан Диего.

Лупе что-то бубнила, подбегая к грузовику, за ее спиной захлопнулась дверь лачуги. Звук пистолетного выстрела, изданный закрывшейся дверью, не произвел никакого впечатления на стервятников, горбатившихся на дороге над мертвой собакой; теперь за работой было четыре стервятника, и ни один из них даже не вздрогнул.

Ривера уже не дразнил Лупе скабрезными шутками насчет водяных пистолетов. Однажды Ривера сказал: «Вы, дети, так помешаны на этих брызгалках, что люди могут подумать, будто вы практикуете искусственное оплодотворение».

Эта фраза уже давно имела хождение в медицинских кругах, но дети свалки впервые узнали о ней из научно-фантастического романа, спасенного от огня. Лупе восприняла ее с отвращением. Услышав об искусственном оплодотворении, она вспыхнула от подросткового возмущения и гнева; в ту пору ей было одиннадцать или двенадцать лет.

– Лупе говорит, она знает, что такое искусственное оплодотворение, и она думает, что это гадость, – перевел Хуан Диего слова сестры.

– Лупе не знает, что такое искусственное оплодотворение, – возразил хозяин свалки, однако с тревогой посмотрел на возмущенную девочку.

Кто знает, что ей мог прочесть читатель свалки? – подумал el jefe. Даже будучи маленькой девочкой, Лупе была решительно против всего неприличного или непристойного, хотя и отмечала последнее своим вниманием.

На сей раз Лупе возмутилась еще больше обычного (пусть и в непонятной форме).

– Нет, она знает, – сказал Хуан Диего. – Хотите, чтобы она описала искусственное оплодотворение?

– Нет-нет! – воскликнул Ривера. – Я просто пошутил! О’кей, водяные пистолеты всего лишь брызгалки. Давайте на этом и остановимся.

Но Лупе все бубнила свое.

– Она говорит, что ты всегда думаешь только о сексе, – перевел Ривере Хуан Диего.

– Не всегда! – воскликнул Ривера. – Когда я с вами двумя, я стараюсь не думать о сексе.

Лупе продолжала что-то бубнить. Она топала ногами – ее ботинки были велики ей; она нашла их на свалке. Ее топот превратился в импровизированный танец – включая пируэт, – она все ругала Риверу.

– Она говорит, что это низко – осуждать проституток, если ты все еще шляешься к проституткам, – объяснил Хуан Диего.

– О’кей, о’кей! – воскликнул Ривера, подняв над собой мускулистые руки. – Водяные пистолеты, брызгалки – это просто игрушки, никто от них не забеременеет! Что бы там ни было.

Лупе перестала танцевать; она указывала пальцем на свою верхнюю губу, продолжая дуться на Риверу.

– А что теперь? Что это такое – язык жестов? – спросил Ривера Хуана Диего.

– Лупе говорит, что у тебя никогда не будет подруги, которая не была бы проституткой, даже если ты избавишься от своих глупых усов, – ответил мальчик.

– Лупе говорит то, Лупе говорит се, – проворчал Ривера, но девочка все не сводила с него темных глаз, рисуя пальцем отсутствующие усы над своей гладкой верхней губой.

В другой раз Лупе сказала Хуану Диего:

– Ривера слишком уродлив, чтобы быть твоим отцом.

– El jefe внутри не уродлив, – ответил мальчик.

– У него в основном хорошие мысли, кроме как о женщинах, – сказала Лупе.

– Ривера любит нас, – сказал Хуан Диего сестре.

– Да, еl jefe любит нас обоих, – признала Лупе. – Даже хотя я не от него – и ты, вероятно, тоже не от него.

– Ривера дал нам свою фамилию – нам обоим, – напомнил ей мальчик.

– Думаю, это больше похоже на кредит, – сказала Лупе.

– Как наши фамилии могут быть кредитом? – спросил мальчик; его сестра пожала плечами, как их мать – трудно описать, как именно. (Всегда почти одинаково, и все же каждый раз чуть иначе.)

– Может, я, Лупе Ривера, всегда ею и буду, – несколько уклончиво ответила девочка. – А ты – другое дело. Ты не всегда будешь Хуаном Диего Риверой, ты другой, – единственное, что сказала об этом Лупе.

В то утро, когда жизнь Хуана Диего вот-вот должна была измениться, Ривера не отпускал пошлых шуточек насчет пистолета-брызгалки. El jefе с рассеянным видом сидел за рулем своего грузовика; хозяин свалки был готов совершить несколько ездок, начав с груза меди – тяжелого груза.

Вдалеке шел на снижение самолет – должно быть, садился, подумал Хуан Диего. Он все еще смотрел на небо в поисках воздушных судов. Возле Оахаки был аэропорт (в то время всего лишь взлетно-посадочная полоса), и мальчик любил наблюдать за самолетами, которые летали над basurero; он еще никогда не летал на самолете.

В этом сне Хуана Диего было неизвестно откуда взявшееся представление о человеке на борту данного самолета – так с появлением самолета в утреннем небе и возник одновременно образ будущего, ожидавшего Хуана Диего. А в действительности в то утро что-то довольно обычное отвлекло внимание Хуана Диего от снижающегося вдалеке самолета. Мальчик заметил то, что принял за перо, – но не от вороны или стервятника. Просто какое-то перо (неясно чье) впилось снизу в левое заднее колесо грузовика.

Лупе уже юркнула в кабину и села рядом с Риверой.

Диабло, несмотря на поджарый вид, был откормленным псом – и он превосходил роящихся в мусоре собак свалки не только в этом. Диабло выглядел независимым самцом-отшельником. (В Герреро его называли «мачо-зверь».)

Если Диабло клал передние лапы на ящик с инструментами Риверы, то его голова с вытянутой шеей торчала наружу со стороны пассажира; упершись передними лапами в запасное колесо пикапа el jefe, Диабло перекрывал головой обзор Ривере в боковом зеркале – на стороне водителя оно было побито. В зеркальной паутине треснувшего стекла отражалась четырехглазая морда Диабло. У собаки вдруг оказывалось две пасти, два языка.

– А где твой брат? – спросил Ривера у девочки.

– Я тут не одна сумасшедшая, – сказала Лупе, но хозяин свалки абсолютно ничего не понял.

Когда el jefe дремал в кабине своего грузовика, он часто ставил рычаг переключения передач, который находился на полу кабины, на задний ход. Если бы этот рычаг стоял на первой передаче, ручка упиралась бы ему в ребра, не давая заснуть.

Теперь же «нормальная», а не раздвоенная морда Диабло возникла в боковом – небитом – зеркале заднего вида со стороны пассажира, но, когда Ривера посмотрел в зеркало со стороны водителя, в паутину треснувшего стекла, он так и не увидел в нем Хуана Диего, пытающегося вытащить странноватое красно-коричневое перо, придавленное левым задним колесом грузовика. Грузовик дернулся назад и наехал на правую ногу мальчика. Это всего лишь куриное перо, понял Хуан Диего. В ту же долю секунды он на всю жизнь стал хромым – из-за пера, такого же обыкновенного, как грязь в Герреро. На окраине Оахаки многие семьи держали кур.

Небольшой бугорок под левым задним колесом заставил куклу Гваделупской Девы на приборной панели покачать бедрами.

– Поосторожней, а то забеременеешь, – сказала Лупе кукле, но Ривера не имел никакого понятия о том, что она сказала; el jefe услышал крик Хуана Диего. – Ты разучилась творить чудеса – ты продалась, – говорила Лупе гваделупской кукле. Ривера, затормозив, выскочил из кабины и бросился к раненому мальчику. (Диабло лаял как сумасшедший – неотличимо от других собак. Все собаки в Герреро принялись лаять.) – А теперь посмотри, что ты наделала, – укорила Лупе куклу на приборной доске, быстро вылезла из кабины и побежала к брату.

Правая нога мальчика была раздавлена, расплющена и кровоточила, изувеченную ступню вывернуло по отношению к лодыжке и голени в позицию «на два часа». Ботинок соскользнул. Ступня словно уменьшилась. Ривера отнес Хуана Диего к кабине; мальчик так бы и кричал, но боль перекрывала ему дыхание, поэтому он хватал ртом воздух, затем снова не мог вдохнуть.

– Постарайся нормально дышать, а то потеряешь сознание, – сказал Ривера.

– Может, наконец, ты починишь это дурацкое зеркало! – кричала Лупе хозяину свалки.

– Что она там говорит? – спросил Ривера мальчика. – Надеюсь, не о моем боковом зеркале.

– Я пытаюсь нормально дышать, – сказал Хуан Диего.

Лупе первой забралась в кабину грузовика, чтобы брат мог положить голову ей на колени и высунуть больную ногу из окна со стороны пассажира.

– Вези его к доктору Варгасу! – кричала девочка Ривере, который понял лишь слово «Варгас».

– Сначала мы помолимся о чуде, а потом – Варгас, – сказал Ривера.

– Не жди никаких чудес, – сказала Лупе; она ударила гваделупскую куклу на приборной доске, и та снова закачала бедрами.

– Не отдавай меня иезуитам, – попросил Хуан Диего. – Мне нравится только брат Пепе.

– Пожалуй, мне самому придется все рассказать вашей матери, – говорил Ривера детям; он медленно вел машину, не желая давить собак в Герреро, но как только грузовик выехал на шоссе, el jefe нажал на газ.

От толчка Хуан Диего застонал; кровь из его раздавленной ноги, выставленной в открытое окно, окропляла место пассажира. В неповрежденном боковом зеркале возникла окровавленная морда Диабло. В потоке ветра капли крови раненого мальчика летели за кабину, где Диабло слизывал ее.

– Каннибализм! – воскликнул Ривера. – Ты подлый пес!

– «Каннибализм» – неподходящее слово, – возмутилась Лупе, как всегда оскорбляясь в своих лучших чувствах. – Собаки любят кровь – Диабло хорошая собака.

Стиснув зубы от боли, Хуан Диего был не в состоянии перевести слова сестры в защиту слизывающей кровь собаки и только мотал головой, лежащей на коленях Лупе.

Когда ему удавалось не мотать головой, мальчику казалось, что он видит какой-то зловещий зрительный контакт между гваделупской куклой на приборной доске машины и своей отчаянной сестрой. Лупе назвали в честь Девы Гваделупской. Хуан Диего был назван в честь индейца, который встретил темноликую Деву в 1531 году. Los niños de la basura родились среди индейцев в Новом Свете, но у них также была испанская кровь; это сделало их (в их собственных глазах) незаконнорожденными детьми конкистадоров. Хуан Диего и Лупе не чувствовали, что Дева Гваделупская непременно присматривает за ними.

– Ты должна молиться ей, нехристь неблагодарная, а не бить ее! – сказал в данный момент Ривера девочке. – Молись за своего брата – просите помощи у Гваделупской Девы!

Хуан Диего слишком часто переводил антирелигиозные выпады Лупе касательно этой Девы, поэтому он стиснул зубы, плотно сжал губы и не произнес ни слова.

– Гваделупку испортили католики, – начала Лупе. – Она была нашей Девой, но католики украли ее; они сделали ее темнокожей служанкой Девы Марии. С таким же успехом они могли бы назвать ее рабыней Марии – может быть, уборщицей Марии!

– Богохульство! Святотатство! Нехристь! – возопил Ривера.

Хозяину свалки не нужен был Хуан Диего, чтобы перевести обличительную речь Лупе, – он и раньше слышал ее высказывания на тему Гваделупской Девы. Для Риверы не было секретом, что Лупе испытывала любовь-ненависть к Богородице Гваделупской. El jefe также знал, что Лупе не нравится Богоматерь Мария. По мнению сумасшедшего ребенка, Дева Мария была самозванкой; на самом деле настоящей была Дева Гваделупская, но эти хитрые иезуиты украли ее для своих католических целей. По мнению Лупе, темноликая Дева была скомпрометирована – то есть «испорчена». Дитя верило, что Богоматерь Гваделупская когда-то была чудотворной, но перестала быть таковой.

На этот раз Лупе нанесла левой ногой почти смертельный удар гваделупской кукле, но присоска крепко держала ее на приборной панели, и кукла завихляла и затряслась откровенно не девственным образом.

Чтобы пнуть куклу на приборной панели, Лупе лишь чуть приподняла колено к лобовому стеклу, но этого было достаточно, чтобы Хуан Диего вскрикнул.

– Вот видишь? Ты сделала больно своему брату! – закричал Ривера, но Лупе склонилась над Хуаном Диего и поцеловала его в лоб – ее пахнущие дымом волосы упали по обе стороны лица раненого мальчика.

– Запомни, – прошептала Лупе Хуану Диего. – Мы чудесны – ты и я. Не они. Только мы. Мы чудотворны, – сказала она.

Лежа с закрытыми глазами, Хуан Диего услышал рев самолета над головой. В тот момент он знал лишь, что они рядом с аэропортом; он ничего не знал о том, кто был в этом самолете и становился все ближе. В своем сне, конечно, он знал все – будущее в том числе. (Кое-что из него.)

– Мы чудотворны, – прошептал Хуан Диего.

Он спал – ему все еще снился сон, – хотя губы его шевелились. Никто его не слышал; разве услышишь писателя, который пишет во сне.

Кроме того, «Катай-Пасифик 841» все еще с грохотом летел в сторону Гонконга: с одной стороны самолета – Тайваньский пролив, с другой – Южно-Китайское море. Но во сне Хуану Диего было всего четырнадцать – пассажиру, которого пронзала боль, в грузовике Риверы, – и все, что мог сделать мальчик, – это повторять за своей ясновидящей сестрой: «Мы чудотворны».

Возможно, все пассажиры в самолете спали, потому что даже пугающе искушенная мать и ее чуть менее опасная дочь не слышали его.

5

Не уступая ветрам

Американец, который приземлился в Оахаке тем утром, – самый важный пассажир на прибывшем самолете в контексте будущего, которое ждало Хуана Диего, – был схоластом, готовящимся в священники. Его взяли преподавать в иезуитской школе и приюте; брат Пепе выбрал его из списка претендентов. Отец Альфонсо и отец Октавио, два старых священника в храме Общества Иисуса, выразили сомнения относительно того, владеет ли испанским молодой американец. Пепе считал, что схоласт более чем обучен всему; он был суперстудентом – так что наверняка поднатореет и в испанском.

Все в «Hogar de los Niños Perdidos» – в «Доме потерянных детей» – ожидали его. За исключением сестры Глории, все монахини, присматривавшие за сиротами в «Потерянных детях», признались Пепе, что им понравилась фотография молодого учителя. Пепе никому этого не говорил, но и ему фото показалось привлекательным. (Если на фото можно выглядеть истовым ревнителем веры, то именно так этот парень и выглядел.)

Отец Альфонсо и отец Октавио отправили брата Пепе встретить самолет с новым миссионером. Ориентируясь на фотографию из досье американского учителя, брат Пепе ожидал увидеть более крупного и зрелого мужчину. Дело было не только в том, что Эдвард Боншоу недавно сильно похудел, а еще и в том, что молодой американец, которому не было и тридцати, не купил никакой новой одежды с тех пор, как похудел. Одежда висела на нем огромным мешком, как на клоуне, что придавало сугубо серьезному схоласту по-детски расхристанный вид. Эдвард Боншоу напоминал младшего ребенка в большой семье – того, кто носил обноски, которые то ли забраковала, то ли переросла его родня, старшие братья и сестры. Короткие рукава его гавайской рубашки свисали ниже локтей; незаправленная в брюки рубашка (с попугаями в пальмах) болталась до колен. При выходе из самолета молодой Боншоу споткнулся, наступив на манжеты провисших до земли брюк.

Как всегда, самолет, приземляясь, сбил одну или нескольких куриц, которые заполошно перебегали взлетно-посадочную полосу. Красновато-коричневые перья взмыли в воздух как бы в случайных завихрениях ветра; там, где сходятся две цепи гор Сьерра-Мадре, бывает ветрено. Но Эдвард Боншоу не заметил гибели курицы (или нескольких кур); он воспринял перья и ветер так, словно они были теплым приветствием, адресованным именно ему.

– Эдвард? – спросил было брат Пепе, но куриное перо прилипло к его нижней губе и заставило его сплюнуть. Одновременно он подумал, что молодой американец выглядит неуместно, нелепо и неподобающе, но Пепе вспомнил свою собственную уязвимость в этом возрасте, и его сердце потянулось к молодому Боншоу – как будто новый миссионер был одним из сирот приюта «Потерянные дети».

Трехлетнее служение в рамках подготовки к священству называлось регентством; после этого Эдварду Боншоу надлежало еще три года изучать теологию. Рукоположение следовало за курсом теологии, напомнил себе Пепе, всматриваясь в молодого схоласта, который пытался отмахнуться от куриных перьев. А после рукоположения Эдварду Боншоу предстоял еще четвертый год теологии – притом что бедняга уже защитил кандидатскую по английской литературе! (Неудивительно, что он похудел, подумал брат Пепе.)

Но Пепе недооценил ретивого молодого человека, который, казалось, прилагал неестественные усилия, чтобы выглядеть героем-победителем в вихревом облаке куриных перьев. Действительно, брат Пепе не знал, что предки Эдварда Боншоу даже по иезуитским меркам представляли собой впечатляющую компанию.

Боншоу были родом из Дамфриса в Шотландии, недалеко от границы с Англией. Прадед Эдварда Эндрю эмигрировал в канадские Приморские провинции. Дед Эдварда Дункан эмигрировал в Соединенные Штаты – хотя и не совсем. (Как любил говорить Дункан Боншоу: «Только в штат Мэн, а не в прочие Соединенные Штаты».) Отец Эдварда Грэм двинулся дальше на Запад – на самом деле не дальше Айовы. Эдвард Боншоу родился в Айова-Сити; до поездки в Мексику он никогда не покидал Запада.

А как Боншоу стали католиками, знали только Бог и прадед Эдварда. Как и многие шотландцы, Эндрю Боншоу был воспитан в протестантстве; он отплыл из Глазго протестантом, но, высадившись в Галифаксе, Эндрю Боншоу был уже в тесных узах с Римом – он сошел на берег католиком.

Должно быть, на борту этого корабля, случилось обращение, если не чудо воскрешения из мертвых; да, во время трансатлантического перехода, видимо, произошло что-то чудесное, но, даже будучи стариком, Эндрю никогда не говорил об этом. Он унес это чудо с собой в могилу. Единственное, что Эндрю говорил о путешествии, – это что одна монахиня научила его играть в маджонг. Что-то случилось во время одной из их игр.

Эдвард Боншоу с недоверием относился к чудесам; при этом чудесное чрезвычайно интересовало его. Однако Эдвард ни разу не усомнился ни в католицизме, ни даже в необъяснимом обращении своего прадеда. Естественно, все Боншоу научились играть в маджонг.

«Кажется, в жизни самых истово верующих часто возникает противоречие, которое необъяснимо или просто не может быть объяснено», – написал Хуан Диего в своем индийском романе «История, которая началась благодаря Деве Марии». Хотя в романе речь шла о вымышленном миссионере, возможно, Хуан Диего имел в виду определенные черты Эдварда Боншоу.

– Эдвард? – еще раз повторил брат Пепе, только чуть менее робко. – Эдуардо? – на пробу добавил он. (Пепе не доверял своему английскому; он подумал, что, может быть, неправильно произнес имя «Эдвард».)

– Ага! – воскликнул молодой Эдвард Боншоу; затем без всякой видимой причины схоласт перешел на латынь: – Haud ullis labentia ventis! – приветствовал он Пепе.

Латынь Брата Пепе была на начальном уровне. Пепе подумал, что он услышал слово «ветер» или, возможно, множественное число этого слова; он предположил, что Эдвард Боншоу хвастается своим высшим образованием, которое включало в себя владение латынью, и что он скорее не шутил по поводу куриных перьев, реющих на ветру. На самом же деле молодой Боншоу цитировал надпись на своем фамильном шотландском гербе. У семейства Боншоу был свой рисунок в клетку – такой рисунок называется «тартан». Латинские слова на этом гербе Эдвард и твердил себе, когда нервничал или чувствовал себя неуверенно.

«Haud ullis labentia ventis» означало «не уступая ветрам».

Господи, в чем тут смысл? – гадал брат Пепе; бедный Пепе считал, что услышал на латыни что-то религиозное. Пепе сталкивался с иезуитами, которые слишком фанатично следовали житию святого Игнатия Лойолы, основателя ордена иезуитов – Общества Иисуса. Именно в Риме святой Игнатий объявил, что он пожертвовал бы своей жизнью, дабы уберечь от греха хотя бы одну проститутку на одну ночь. Брат Пепе всю свою жизнь прожил в Мехико и Оахаке; Пепе знал, что только такой сумасшедший, как святой Игнатий Лойола, был готов пожертвовать своей жизнью, дабы уберечь от греха одну проститутку на одну ночь.

Ступив на усыпанный перьями асфальт, чтобы поприветствовать молодого американского миссионера, брат Пепе напомнил себе, что даже паломничество может оказаться мартышкиным трудом, если его совершает глупец.

– Эдвард – Эдвард Боншоу, – сказал Пепе схоласту.

– Мне нравится Эдуардо. Это что-то новенькое – почему бы нет! – ответил Эдвард Боншоу, ошарашив брата Пепе тем, что неистово прижал его к себе.

Пепе был очень рад подобным объятьям; ему понравилась неподдельная экспрессивность американца. И Эдвард (или Эдуардо) немедленно начал объяснять свое латинское высказывание. Пепе был удивлен, узнав, что «не уступая ветрам» – шотландское изречение, не имеющее отношения к религии, разве что оно протестантского происхождения, предположил брат Пепе.

Молодой человек со Среднего Запада был определенно позитивной личностью с общительным веселым нравом – с личным обаянием, решил брат Пепе. Но что подумают о нем остальные? – спрашивал себя Пепе. По мнению Пепе, остальные веселостью не отличались. Он подумал об отце Альфонсо и отце Октавио, а особенно о сестре Глории. О, как их шокируют подобные объятья – не говоря уже о попугаях в пальмах на смешной гавайской рубашке! – подумал брат Пепе, хотя его она вполне устраивала.

Затем Эдуардо – как предпочел зваться уроженец Айовы – захотел, чтобы Пепе посмотрел, какому насилию подверглись его сумки, когда он проходил через таможню в Мехико.

– Только гляньте, что за кавардак устроили они с моими вещами! – взволнованно воскликнул американец, открывая перед Пепе свои чемоданы.

Для пылкого нового учителя не имело значения, что прохожим в аэропорту Оахаки были видны его развороченные вещи.

Пепе подумал, что, должно быть, в Мехико проверяющий таможенник не без чувства мести распотрошил сумки пестро одетого миссионера, обнаружив в них такую же нелепую одежду запредельных размеров.

– Такие элегантные – должно быть, новый папский выпуск! – сказал брат Пепе молодому Боншоу, указывая на дополнительную партию гавайских рубашек в маленьком развороченном чемодане.

– В Айова-Сити это модно, – сказал Эдвард Боншоу, возможно в порядке шутки.

– Вроде как пыль в глаза для отца Альфонсо, – предупредил Пепе схоласта.

Это прозвучало неправильно; он, конечно, имел в виду «как бельмо на глазу» – или, возможно, ему следовало сказать: «Эти рубашки будут выглядеть для отца Альфонсо как соринка в глазу». Но Эдвард Боншоу его понял.

– Отец Альфонсо немного консервативен, верно? – спросил молодой американец.

– Это еще мягко выражено, – ответил брат Пепе.

– Мягко сказано, – поправил его Эдуард Боншоу.

– Мой английский немножко ржавый, – признался Пепе.

– Я поберегу вас от моего испанского, – сказал Эдвард.

Пепе было продемонстрировано, как таможенник нашел первый хлыст, потом второй.

– Орудия пыток? – спросил офицер молодого Боншоу – сначала по-испански, потом по-английски.

– Орудие благочестия, – ответил Эдвард (или Эдуардо).

«О, Господь милосердный, – подумал брат Пепе, – у нас появилась бедная душа, которая бичует себя, хотя нам нужен был не флагеллант, а лишь учитель английского!»

Второй чемодан был полон книг.

– Еще орудия пыток, – продолжал таможенник на испанском и английском языках.

– Дополнение к благочестию, – поправил офицера Эдвард Боншоу. (По крайней мере, флагеллант читает книги, подумал Пепе.)

– Сестры в приюте, среди них несколько ваших коллег-учителей, были очень впечатлены вашей фотографией, – сказал брат Пепе схоласту, который изо всех сил пытался упаковать в сумки свой попранный багаж.

– Ага! Но с тех пор я сильно похудел, – сказал молодой миссионер.

– Вроде, надеюсь, вы не заболели, – рискнул сказать Пепе.

– Воздержание и еще раз воздержание. Воздержание – это хорошо, – объяснил Эдвард Боншоу. – Я бросил курить, бросил пить, – думаю, нулевой алкоголь убавил мой аппетит. Я просто не так голоден, как раньше, – сказал фанатик.

– Ага! – сказал брат Пепе. (Теперь он заставил меня сказать это! – удивился сам себе Пепе.) Сам он никогда не употреблял алкоголя – ни капли. «Нулевой алкоголь» ни разу не убавлял аппетит брата Пепе.

– Одежда, плети, материалы для чтения, – подытожил таможенник на испанском и английском языках, глядя на молодого американца.

– Только самое необходимое! – заявил Эдвард Боншоу.

Боже милостивый, пощади его душу! – подумал Пепе, как будто дни, оставшиеся схоласту на этой смертной земле, были уже сочтены.

Таможенник в Мехико также поставил под сомнение американскую визу, которая имела временные ограничения.

– Как долго вы собираетесь здесь оставаться? – спросил офицер.

– Три года, если все пойдет хорошо, – ответил молодой айовец.

Здешние перспективы этого первопроходца показались брату Пепе неутешительными. Дай Бог, чтобы Эдвард Боншоу выдюжил хотя бы в течение шести месяцев миссионерской жизни. Айовцу понадобится больше одежды – той, которая будет ему впору. У него закончатся книги для чтения, и двух хлыстов ему не хватит – на те случаи, когда злосчастный фанатик испытает склонность к самобичеванию.

– Брат Пепе, вы водите «фольксваген-жук»! – воскликнул Эдвард Боншоу, когда оба иезуита направились к пыльному красному автомобилю на стоянке.

– Лучше просто «Пепе», пожалуйста, – сказал Пепе. – Можно не добавлять «брат».

Неужели все американцы восклицают по поводу очевидного? – спросил он себя, но ему положительно нравилось, с каким энтузиазмом реагировал на все молодой схоласт.

Кто, как не Пепе, человек, который сам был воплощением и поборником энтузиазма, подбирал этих толковых иезуитов, дабы управлять школой? Кто, как не он, ставил иезуитов во главе «Niños Perdidos»? А без добросердечной озабоченности такого радетеля, как брат Пепе, следящего за всем и вся, не появилось бы и приюта под названием «Дом потерянных детей» вдобавок к успешно работающей школе.

Но озабоченные, а в том числе и добросердечные, радетели могут оказаться рассеянными водителями. Возможно, в тот момент Пепе думал о читателе свалки; возможно, Пепе представлял, что он доставляет новую порцию книг в Герреро. Так или иначе, Пепе повернул не в ту сторону, когда покинул аэропорт, – вместо того чтобы направиться в сторону Оахаки и вернуться в город, он направился к basurero. Когда брат Пепе осознал свою ошибку, он уже был в Герреро.

Пепе плохо знал эти места. В поисках безопасного участка, чтобы развернуться, он выбрал грунтовую дорогу на свалку. Это была широкая дорога, по которой ездили только вонючие грузовики, медленно двигаясь к basurero или от него.

Естественно, как только Пепе остановил маленький «фольксваген» и сумел повернуть назад, обоих иезуитов окутали черные шлейфы дыма со свалки; горы тлеющего мусора и отбросов возвышались над дорогой. Можно было заметить детей-мусорщиков, лазающих вверх и вниз по вонючим холмам. Водителю приходилось быть бдительным, чтобы не наехать на мусорщиков – детей-оборванцев – и на местных собак. Запах, разносящийся вместе с дымом, заставил молодого американского миссионера зажать нос.

– Что это за место? Видение Аида с соответствующим запахом! Что за ужасный обряд совершают здесь эти бедные дети? – взволнованно спросил молодой Боншоу.

Как мы будем терпеть этого милого сумасшедшего? – подумал брат Пепе: благие порывы этого фанатика не произведут впечатления на Оахаку. Но Пепе сказал всего только:

– Это просто городская свалка. Запах исходит от сжигания среди прочего мертвых собак. Наша миссия поддерживает тут двух детей – dos pepenadores, двух мусорщиков.

– Мусорщиков! – воскликнул Эдвард Боншоу.

– Los niños de la basura, – мягко сказал Пепе, надеясь создать некоторое различие между мусорщиками-детьми и мусорщиками-собаками.

В этот момент покрытый копотью мальчик неопределенного возраста – явно ребенок свалки, что было понятно по его слишком большим ботинкам, – сунул маленькую дрожащую собачку в пассажирское окошко «фольксвагена».

– Нет, спасибо, – вежливо сказал Эдвард Боншоу, обращаясь скорее к зловонной собачонке, чем к мусорщику, который без обиняков заявил, что это голодное существо никому не принадлежит. (Дети свалки не считались нищими.)

– Ты не должен трогать эту собаку! – по-испански сказал Пепе оборванцу. – Она тебя может укусить!

– Я знаю про бешенство! – крикнул брату Пепе перепачканный в саже мальчик и вытащил из окна съежившуюся собачку. – Я знаю об инъекциях! – завопил маленький мусорщик на брата Пепе.

– Какой прекрасный язык! – заметил Эдвард Боншоу.

Господи, Боже мой, – схоласт совсем не понимает испанского! – подумал Пепе. Пленка копоти покрыла лобовое стекло «фольксвагена», и Пепе отметил, что дворники только размазывают сажу, перекрывая ему вид на дорогу из basurero. Именно потому, что ему нужно было выйти из машины, чтобы очистить ветошью ветровое стекло, брат Пепе рассказал новому миссионеру о Хуане Диего, «читателе свалки». Возможно, Пепе следовало бы сказать немного больше о младшей сестре мальчика – в частности, о явной способности Лупе читать чужие мысли и о непонятной речи этой девочки. Но, при всем оптимизме и энтузиазме, отличавших его, брат Пепе предпочел сосредоточиться на положительном и несложном.

В девочке Лупе было что-то не совсем понятное, вызывающее беспокойство, тогда как мальчик, то есть Хуан Диего, был просто замечательным. Нет ничего противоречивого в том, что четырнадцатилетний мальчик, рожденный и выросший на basurero, научился читать на двух языках!

– Спасибо Тебе, Иисус, – сказал Эдвард Боншоу, когда оба иезуита снова двинулись в путь – в правильном направлении, обратно в Оахаку.

Спасибо за что? – задался вопросом Пепе, когда молодой американец продолжил свою искреннюю молитву.

– Спасибо за мое полное погружение туда, где я больше всего нужен, – сказал схоласт.

– Это просто городская свалка, – еще раз сказал брат Пепе. – За детьми на свалке вполне прилично заботятся. Поверьте мне, Эдвард, – вы не нужны на basurero.

– Эдуардо, – поправил его молодой американец.

– Sí, Эдуардо, – только и нашелся, что сказать Пепе.

В течение многих лет он в одиночку противостоял отцу Альфонсо и отцу Октавио; эти священники были старше и теологически более подкованы, чем брат Пепе. Отец Альфонсо и отец Октавио заставляли Пепе чувствовать себя предателем католической веры – как если бы он был истовым светским гуманистом или кем-то еще хуже. (Можно ли быть кем-то хуже, с точки зрения иезуита?) Отец Альфонсо и отец Октавио знали католические догмы наизусть; пока два священника затыкали за пояс брата Пепе и заставляли его чувствовать себя нетвердым в его вере, их доктринерство было несокрушимо.

В лице Эдварда Боншоу Пепе, возможно, обрел достойного противника этих двух старых иезуитских священников – то есть сумасшедшего, но смелого воителя, который мог бы бросить вызов самой сути миссии в «Niños Perdidos».

Действительно ли молодой схоласт поблагодарил Господа за то, что назвал «полным погружением» в необходимость спасти двух брошенных детей? Неужели американец действительно считал детей свалки кандидатами на спасение?

– Мне жаль, что я не поприветствовал вас должным образом, сеньор Эдуардо, – сказал брат Пепе. – Lo siento, bienvenido[8], – восторженно добавил он.

– ¡Gracias![9] – воскликнул фанатик. Сквозь вымазанное сажей лобовое стекло они оба могли разглядеть небольшое препятствие впереди на повороте; грузовики объезжали что-то. – Смертельный случай на дороге? – спросил Эдвард Боншоу.

Вороны и драчливая стая собак сражались за какую-то невидимую мертвечину; когда красный «фольксваген-жук» подъехал ближе, брат Пепе подал звуковой сигнал. Вороны разлетелись, собаки разбежались. На дороге осталось лишь пятно крови. Жертва дорожного происшествия, если это была ее кровь, исчезла.

– Все съели собаки и вороны, – сказал Эдвард Боншоу.

Еще больше восклицаний об очевидном, подумал брат Пепе.

Хуан Диего вдруг заговорил – мгновенно проснувшись от долгого сна, который, строго говоря, не был сном. (Это было больше похоже на видения, порожденные воспоминаниями, или наоборот; это было то, чего ему не хватало с тех пор, как бета-блокаторы украли его детство и столь важные для него первые годы юности.)

– Нет, это не смертельный случай на дороге, – сказал Хуан Диего. – Это моя кровь. Она капала с грузовика Риверы – Диабло не все успевал слизывать.

– Вы что-то писали? – спросила Хуана Диего Мириам, властная мать.

– Похоже на что-то чернушное, – сказала Дороти, дочь.

Два их не совсем ангельских лица смотрели сверху на него; он знал, что они обе уже побывали в туалете и почистили зубы – их дыхание, в отличие от его собственного, было весьма свежим. Стюардессы суетились в салоне первого класса.

«Катай-Пасифик 841» шел на посадку в Гонконге; в воздухе стоял незнакомый, но приятный запах, определенно не от basurero в Оахаке.

– Мы только собирались разбудить вас, как вы сами проснулись, – сказала ему Мириам.

– Вы же не хотите проспать кекс с зеленым чаем – он почти так же хорош, как секс, – заметила Дороти.

– Секс, секс, секс – хватит секса, Дороти, – сказала ее мать.

Хуан Диего, отдавая себе отчет в том, как, должно быть, скверно пахнет у него изо рта, плотно сжав губы, улыбнулся обеим женщинам. Он мало-помалу начинал осознавать, где он и кто эти две привлекательные женщины. О да – я не принял бета-блокаторы, вспомнил он. Я ненадолго вернулся туда, откуда я родом! – думал он. Как же ему хотелось вернуться туда – до сердечной боли.

А что это такое? У него была эрекция в этом смешном спальном наряде от «Катай-Пасифик», в этой клоунской транстихоокеанской пижаме. Он же не принял даже половинки виагры – эти серо-голубые таблетки вместе с бета-блокаторами остались в его клетчатой сумке.

Хуан Диего проспал более пятнадцати часов полета продолжительностью шестнадцать часов десять минут. Он прохромал в туалет явно более быстрыми и легкими шагами. Его самозваные ангелы (даже если не совсем в категории хранителей) наблюдали за его уходом; похоже, и мать, и дочь относились к нему с любовью.

– Он такой симпатяга, правда? – заметила Мириам.

– Да, он милота, это так, – сказала Дороти.

– Слава богу, мы его нашли, без нас он бы точно пропал! – заметила мать.

– Слава богу, – повторила Дороти; слово «богу» прозвучало несколько неестественно, сорвавшись со слишком спелых губ молодой женщины.

– Думаю, он писал – представляешь, писать во сне! – воскликнула Мириам.

– О крови, капающей из грузовика! – сказала Дороти. – Разве diablo не означает «дьявол»? – спросила она свою матушку, которая только пожала плечами.

– Честно сказать, Дороти, ты все время говоришь о кексах с зеленым чаем. Это всего лишь кекс, ради бога, – обратилась Мириам к дочери. – Вкушать кекс – это даже отдаленно не то же самое, что заниматься сексом!

Дороти закатила глаза и вздохнула; в стоячем или сидячем положении ее постоянно клонило к тому, что ниже пояса. (Легче было представить ее лежащей.)

Хуан Диего вышел из туалета, улыбаясь матери и дочери, охмуряющим его. Ему удалось освободиться от этой дурацкой пижамы «Катай-Пасифик», которую он вручил одной из стюардесс; он с нетерпением ждал кекса с зеленым чаем, хотя, может, и не так сильно, как Дороти.

Эрекция у Хуана Диего лишь чуть ослабла, он же был весьма озабочен этим; в конце концов, у него же были проблемы с эрекцией. Обычно для эрекции ему требовалось принять полтаблетки виагры – так было до настоящего момента.

В его изувеченной ноге всегда немного пульсировало после того, как он просыпался, но теперь пульсация была иной и ощущалась по-новому, – во всяком случае, так показалось Хуану Диего. Он воображал, что ему снова четырнадцать лет и грузовик Риверы только что раздавил его правую ногу. Он чувствовал тепло коленей Лупе своей шеей и затылком. Кукла Гваделупской Девы на приборной панели Риверы покачивалась туда-сюда – подчас подобным образом женщины намекали на что-то невысказанное и непризнанное. Именно в таком ключе представлялись Хуану Диего в данный момент Мириам и ее дочь Дороти. (Хотя они не покачивали бедрами!)

Но писатель не мог и слова сказать; зубы Хуана Диего были стиснуты, губы плотно сжаты, как будто он все еще пытался не закричать от боли и не биться головой из стороны в сторону на коленях своей давно ушедшей сестры.

6

Секс и вера

Длиннющий проход к отелю «Регал» в Международном аэропорту Гонконг был украшен неполным набором рождественской символики – веселыми мордами оленей и счастливыми, похожими на эльфов лицами свиты Санта-Клауса, но ни саней, ни подарков, ни самого Санты не было.

– Санта на случке – он, вероятно, вызвал службу эскорта, – пояснила Дороти Хуану Диего.

– Хватит секса, Дороти, – приструнила мать своенравную девушку.

По тому раздражению, которое сквозило в, казалось бы, беззлобной пикировке матери и дочери, Хуан Диего сделал вывод, что мать и дочь путешествуют вместе в течение многих лет – если не столетий.

– Санта определенно останавливается здесь, – сказала Дороти Хуану Диего. – Рождественское дерьмо круглый год.

– Дороти, ты здесь не круглый год, – возразила Мириам. – Ты не можешь этого знать.

– Мы здесь более чем достаточно, – угрюмо сказала дочь. – Такое чувство, что мы здесь круглый год, – пояснила она Хуану Диего.

Втроем они поднимались на эскалаторе, мимо créche[10]. Хуану Диего показалось странным, что они ни разу не оказались снаружи, на улице, с тех пор как он приехал в заснеженный аэропорт имени Кеннеди. В сréche наблюдался обычный состав персонажей, людей и домашних животных – среди последних было только одно экзотическое существо. И чудотворная Дева Мария, как всегда считал Хуан Диего, могла бы поменьше напоминать обыкновенную женщину; здесь, в Гонконге, она застенчиво улыбалась, отводя глаза от своих почитателей. Но разве не все внимание в créche должно быть уделено ее драгоценному сыну? Видимо, нет – Дева Мария была вне конкуренции. (И так, всегда считал Хуан Диего, было не только в Гонконге.)

Там был Иосиф – бедный глупец, как думал о нем Хуан Диего. Но если Мария действительно была девственницей, то Иосиф, похоже, отнесся к эпизоду деторождения так, как и следовало ожидать, – никаких испепеляющих взглядов или подозрений в сторону любопытствующих царей, волхвов, пастухов и прочих зевак и дармоедов: коровы, осла, петуха, верблюда. (Разумеется, это верблюд был тем самым единственным экзотическим существом.)

– Бьюсь об заклад, что отцом был один из этих типов-волхвов, – предположила Дороти.

– Хватит секса, Дороти, – сказала ее мать.

Хуан Диего подумал было, что он единственный, кто заметил отсутствие малыша Христа в créche – или же его просто завалили сеном, и, может, он там задохнулся.

– Этот младенец Иисус… – начал он.

– Кто-то в прошлом похитил Святого Младенца, – пояснила Дороти. – Не думаю, что китайцев Гонконга это волнует.

– Может, Младенец Христос делает подтяжку лица, – предположила Мириам.

– Не все делают подтяжку лица, мама, – сказала Дороти.

– Этот Святой Младенец не ребенок, Дороти, – заметила ее мать. – Поверь мне, Иисус делал подтяжку лица.

– Католическая церковь сделала больше, чем подтяжку лица, дабы навести на себя косметический глянец, – резко сказал Хуан Диего, как будто Рождество и вся эта целевая кампания с créche были строго римско-католическим делом.

Мать и дочь вопросительно посмотрели на него, как бы озадаченные его сердитым тоном. Но наверняка Мириам и Дороти не удивились бы стальным ноткам в голосе Хуана Диего, если бы они действительно читали его романы. У него была навязчивая идея – она касалась не людей веры или верующих любого рода, но определенной социальной и политической деятельности Католической церкви.

И все же резкость, с которой он иногда говорил, удивляла всех в Хуане Диего; он выглядел таким сдержанным и – из-за искалеченной правой ноги – двигался так неспешно. Хуан Диего не был похож на рискового человека, за исключением тех случаев, когда дело касалось его воображения.

Поднявшись на эскалаторе, трое путешественников оказались на запутанном перекрестке подземных переходов – с указателями направлений на Коулун и остров Гонконг, а также на некое место, называемое полуостровом Сай-Кунг.

– Мы поедем на поезде? – спросил Хуан Диего своих поклонниц.

– Не сейчас, – сказала Мириам, схватив его за руку.

Они были рядом с железнодорожной станцией, как предположил Хуан Диего, но его смущали названия ателье по пошиву одежды, ресторанов и ювелирных магазинов; драгоценности предлагались под вывеской «Бесконечные опалы».

– Почему бесконечные? Что такого особенного в опалах? – спросил Хуан Диего, но слух женщин отличался странной избирательностью.

– Сначала мы зарегистрируемся в отеле, чтобы просто освежиться, – сказала Дороти, схватив его за другую руку.

Хуан Диего захромал вперед; ему казалось, что он хромает не так сильно, как обычно. Но почему? Дороти катила клетчатую сумку Хуана Диего, которая сдавалась в багаж, и свою собственную – притом без особых усилий справляясь с обеими сумками одной рукой. Как это у нее получалось? – удивлялся Хуан Диего, когда они остановились у большого, доходящего до пола зеркала; оно было рядом со стойкой регистрации их отеля. Но когда Хуан Диего мельком посмотрел на себя в зеркало, двух спутниц рядом с собой он не увидел. Странно, что в зеркале не оказалось отражений этих двух эффектных женщин. Возможно, он взглянул на себя слишком уж мельком.

– Мы поедем на поезде в Коулун – увидим небоскребы на острове Гонконг, их огни отражаются в воде гавани. Лучше увидеть это после наступления темноты, – шептала Мириам на ухо Хуану Диего.

– Мы там перекусим, может, выпьем чего-нибудь, а потом вернемся в отель, – говорила Дороти в другое его ухо. – Потом нам захочется спать.

Что-то подсказало Хуану Диего, что он видел этих двух женщин раньше – но где, но когда?

Может, в такси, которое перепрыгнуло ограждение и застряло в глубоком снегу на беговой дорожке, что тянется вдоль Ист-Ривер? Таксист пытался откопать задние колеса – не лопатой для снега, а скребком для ветрового стекла. «Откуда ты взялся, придурок хренов, – из гребаной Мексики?» – рявкнул водитель лимузина, в котором сидел Хуан Диего.

В заднем окошке такси, как в рамке, виднелись лица двух выглядывающих женщин; они могли быть матерью и дочерью, но Хуану Диего показалось маловероятным, чтобы те две испуганные женщины могли быть Мириам и Дороти. Ему было трудно себе представить, что Мириам и Дороти чего-то боятся. Кто или что может напугать их? Однако эта мысль застряла у него в голове: он уже видел этих двух необычных женщин – он был в этом уверен.

– Очень современный, – вот и все, что Хуан Диего мог сказать об отеле «Регал», когда ехал в лифте с Мириам и Дороти.

Мать и дочь зарегистрировали и его, он только показал паспорт. Кажется, он и не платил.

Это был один из тех гостиничных номеров, где ключ от номера был своего рода кредитной картой; войдя в свой номер, вы вставляли карту в прорезь на стене сразу за дверью.

– Иначе света не будет и телевизор не включится, – объяснила Дороти.

– Позвоните нам, если у вас возникнут проблемы с современными устройствами, – сказала Хуану Диего Мириам.

– Не просто проблемы с современным дерьмом – любые проблемы, – добавила Дороти. На карточке-ключе Хуана Диего она написала номера двух апартаментов – своего и матери.

Значит, они в разных номерах? – подумал Хуан Диего, оставшись один.

Под душем его эрекция возобновилась; он знал, что должен принять бета-блокатор – он знал, что опоздал с этим. Но из-за эрекции он заколебался. Что, если Мириам или Дороти – или, что еще невероятней, обе – пойдут на близость с ним?

В ванной Хуан Диего вынул бета-блокаторы из сумочки с туалетными принадлежностями и положил рядом со стаканом воды около раковины. Это были таблетки лопресора – синевато-серые, эллиптической формы. Затем он достал таблетки виагры. Не совсем эллиптические, они имели форму мяча в американском футболе, только четырехгранную. Виагра и лопресор были похожи между собой благодаря серо-голубому цвету таблеток.

Хуан Диего понимал, что если каким-то чудом Мириам или Дороти пойдут на близость с ним, то сейчас слишком рано принимать виагру. Тем не менее он достал из той же сумочки устройство для резки таблеток и положил его рядом с таблетками виагры, дабы напомнить себе, что половины одной таблетки виагры будет достаточно. (Как писатель, он все всегда предусматривал.)

Я представляю все это себе, как похотливый подросток! – подумал Хуан Диего, пока переодевался, чтобы присоединиться к дамам. Его собственный настрой удивил его. В этих необычных обстоятельствах он не стал принимать никаких лекарств; он ненавидел бета-блокаторы за то, что они делали его заторможенным, и он знал, что лучше не принимать преждевременно половину одной таблетки виагры. Хуан Диего подумал, что по возвращении в Соединенные Штаты надо не забыть поблагодарить Розмари за то, что она посоветовала ему экспериментировать!

Жаль, что Хуан Диего путешествовал не со своим другом-доктором. «Поблагодарить Розмари» (за ее инструкции по использованию виагры) было не тем, что писателю следовало помнить. Доктор Штайн могла бы напомнить Хуану Диего о причине, по которой он чувствовал себя как несчастный Ромео, ковыляющий в обличье пожилого писателя: если вы принимаете бета-блокаторы и пропускаете дозу, берегитесь! Ваше тело изголодалось по адреналину; ваш организм внезапно начинает производить больше адреналина и задействует больше адреналиновых рецепторов. Так называемые сны, которые на самом деле представляли собой обостренные воспоминания Хуана Диего о детстве и ранней юности, были в такой же степени результатом пропущенного приема таблеток лопресора, как и внезапно пробудившаяся страсть к двум незнакомкам – матери и ее дочери, которые казались ему более знакомыми, чем кто бы то ни было.

Поезд, экспресс из аэропорта до станции Коулун, стоил девяносто гонконгских долларов. Возможно, застенчивость мешала Хуану Диего внимательно рассмотреть в поезде Мириам и Дороти; сомнительно, что он был искренне заинтересован в том, чтобы дважды прочитать каждое слово по обе стороны своего билета туда и обратно. Едва ли Хуана Диего интересовало сравнение китайских иероглифов с соответствующими словами на английском языке. «ВОЗВРАЩЕНИЕ В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ», – было напечатано маленькими заглавными буковками, но, казалось, им не было никакого эквивалента в неизменных китайских иероглифах.

Писатель в Хуане Диего нашел недостаток в написании «1 поездка»; разве не следовало бы написать цифру 1 словом? Разве при этом надпись «одна поездка» не выглядела бы лучше? Почти как название, подумал Хуан Диего. Он написал что-то на билете авторучкой, которая была всегда при нем.

– Что вы делаете? – спросила Мириам Хуана Диего. – Что может быть такого занимательного в билете на поезд?

– Он снова пишет, – сказала Дороти матери. – Он всегда пишет.

– «Взрослый билет до города», – произнес вслух Хуан Диего название своего билета, который он затем спрятал в кармане рубашки.

Он действительно не знал, как вести себя на свидании; он никогда этого не знал, а эти две женщины заставляли его нервничать.

– Всякий раз, когда я слышу слово «взрослый», я думаю о чем-то порнографическом, – сказала Дороти, улыбаясь Хуану Диего.

– Хватит, Дороти, – сказала ее мать.

Уже стемнело, когда их поезд прибыл на станцию Коулун; набережная Коулуна была переполнена туристами, многие из которых фотографировали вид на небоскребы, но Мириам и Дороти незаметно скользили сквозь толпу. Возможно, мерилом увлеченности Хуана Диего матерью и дочерью было то, что он меньше хромал, когда Мириам или Дороти поддерживали его за предплечье или запястье; он даже полагал, что ему удавалось скользить так же незаметно, как и им двоим.

Облегающие свитера с короткими рукавами, которые были на женщинах под кардиганами, обрисовывали их груди, но сами свитера выглядели скорее скромно, чем броско. Возможно, подумал Хуан Диего, из-за этой скромности Мириам и Дороти оставались незамеченными; или же все объяснялось тем, что туристы вокруг были в основном азиатами и их, видимо, не интересовали эти две привлекательные женщины с Запада. Юбки на Мириам и Дороти, как и свитера, были тоже облегающими, то есть узкими, – во всяком случае, так сказал бы Хуан Диего, – но и их юбки не привлекали особого внимания.

Неужели я единственный, кто не перестает пялиться на этих женщин? – удивлялся Хуан Диего. Он не разбирался в том, что нынче модно; он не имел никакого представления о том, как «работают» нейтральные тона. Его сознание не отметило, что на Мириам и Дороти были бежево-коричневые юбки и серебристо-серые свитера – причем то и другое безупречного кроя. Про ткань он, возможно, подумал, что к ней приятно прикасаться, но что он действительно отметил, так это грудь Мириам и грудь Дороти и, конечно, их бедра.

В памяти Хуана Диего почти ничего не осталось от той поездки на поезде в Коулун – ни оживленной набережной Коулунской гавани, ни даже ресторана, в котором они ужинали, – лишь только то, что он был страшно голоден, и еще, что он наслаждался обществом Мириам и Дороти. Он и правда не мог вспомнить, когда ему было так хорошо, хотя позже – менее чем через неделю – уже забыл, о чем они тогда говорили. О его романах? О его детстве?

Встречаясь со своими читателями, Хуан Диего осторожничал, чтобы не сболтнуть слишком личного о себе, поскольку, как правило, его читателей именно это и интересовало. Он часто пытался перенаправить разговор на жизнь своих читателей; так что он наверняка попросил бы Мириам и Дороти, чтобы они рассказали ему о себе. Как насчет их детства, их юности? И Хуан Диего, видимо, спрашивал этих дам, хотя и аккуратно, о мужчинах в их жизни; конечно, ему было бы любопытно узнать, с кем они связаны. Тем не менее он ничего не помнил о разговоре в Коулуне – ни слова, – помнил лишь, с каким абсурдным вниманием изучал в экспрессе из аэропорта по пути в Коулун свой проездной билет и только обрывки разговора о книгах по пути обратно в отель «Регал».

Только одно и застряло у него в памяти на их обратном пути – момент неловкости в глянцевом, вылизанном вестибюле станции метро «Коулун», когда Хуан Диего стоял с двумя женщинами на платформе в ожидании поезда.

Стекло и позолота интерьера с поблескивающими мусорными баками из нержавеющей стали, выставленными, как стражи чистоты, придавали станции вид больничного коридора. Хуан Диего все не мог найти иконку «камера» или «фото» в так называемом меню своего мобильного телефона – он хотел сфотографировать Мириам и Дороти, – и тогда всезнающая мать забрала у него мобильник.

– Мы с Дороти не фотографируемся – видеть себя не можем на фотографиях, – но дайте я сделаю ваше фото, – сказала Мириам.

На платформе, кроме них, была только одна молодая китайская пара (дети, подумал Хуан Диего) – они держались за руки. Молодой человек наблюдал за Дороти, которая выхватила телефон Хуана Диего из рук матери.

– Лучше мне это сделать, – сказала ей Дороти. – У тебя получаются ужасные снимки.

Но молодой китаец со словами: «Я могу снять вас всех сразу» – взял телефон у Дороти.

– О да, благодарю вас! – сказал ему Хуан Диего.

Мириам бросила на дочь взгляд, в котором читалось: «Если бы ты позволила мне снять, Дороти, этого бы не случилось».

Раздался гул приближающегося поезда, и молодая китаянка что-то сказала своему дружку – наверняка чтобы он поторопился, раз поезд близко.

Китаец так и сделал. Фотография застала Хуана Диего, Мириам и Дороти врасплох. Похоже, китайская пара подумала, что фото получилось неудачным, – может, не в фокусе? Тут подъехал поезд, и Мириам выхватила у китайцев мобильный телефон, а Дороти – еще быстрее – забрала его у матери. Уже сидя в экспрессе, Хуан Диего получил от Дороти свой телефон, с отключенным режимом камеры.

– Мы плохо получаемся на фото, – сказала Мириам, обращаясь к китайской паре; молодые люди, казалось, были слишком озадачены случившимся. (Возможно, обычно они фотографировали получше.)

Хуан Диего снова поискал меню на своем мобильном телефоне, который был для него лабиринтом тайн. Что означала иконка «медиацентр»? Не то, что мне нужно, подумал Хуан Диего, когда Мириам накрыла его руки своими; она близко наклонилась к нему, как будто в вагоне стоял гул (хотя это было не так), и заговорила с ним, словно они были одни, притом что Дороти сидела рядом и ясно слышала каждое слово матери.

– Я не про секс, Хуан Диего, но у меня к вам вопрос, – сказала Мириам.

Дороти рассмеялась достаточно громко, так что привлекла внимание молодой китайской пары, усевшейся рядом. (Юноша перешептывался с девушкой, которая хоть и сидела у него на коленях, но почему-то была им недовольна.)

– И правда не про это, Дороти, – отрезала Мириам.

– Посмотрим, – презрительно ответила дочь.

– В «Истории, которая началась благодаря Деве Марии» есть отрывок, где ваш миссионер – забыла его имя… – начала Мириам.

– Мартин, – тихо сказала Дороти.

– Да, Мартин, – быстро повторила Мириам. – Вижу, ты читала эту книгу, – добавила она. – Мартин восхищается Игнатием Лойолой, не так ли? – Но прежде, чем писатель успел ответить, она поспешно продолжила: – Я все думаю о встрече этого святого с тем мавром на муле и об их разговоре о Деве Марии, – сказала Мириам.

– И мавр, и святой Игнатий оба ехали на мулах, – заметила Дороти.

– Я знаю, Дороти, – презрительно фыркнула Мириам. – И мавр говорит, что готов поверить, будто мать Мария зачала без мужчины, но он не верит, что она остается девственницей после родов.

– Знаешь, этот отрывок как раз про секс, – сказала Дороти.

– Вовсе нет, Дороти, – отрезала ее мать.

– И после того, как мавр едет дальше, юный Игнатий думает, что он должен догнать мусульманина и убить его, верно? – спросила Хуана Диего Дороти.

– Верно, – заставил себя ответить Хуан Диего, но думал он вовсе не о том давнем своем романе и не о миссионере по имени Мартин, который восхищался святым Игнатием Лойолой. Хуан Диего думал об Эдварде Боншоу и том, как изменилась вся жизнь со дня приезда схоласта в Оахаку.

Пока Ривера вез искалеченного Хуана Диего в Templo de la Compaña de Jesús и мальчик корчился, мотая от боли головой на коленях Лупе, Эдвард Боншоу был также на пути к храму иезуитов. В то время как Ривера надеялся на чудо, которое, по мнению хозяина свалки, могла совершить Дева Мария, именно новый американский миссионер должен был стать самым настоящим чудом в жизни Хуана Диего – чудом человека, пусть со всевозможными человеческими слабостями и далеко не святым.

О, как он скучал по сеньору Эдуардо! При этой мысли глаза Хуана Диего наполнились слезами.

– Удивительно, что святому Игнатию так сильно хотелось защитить девственность Матери Марии, – сказала Мириам, но смолкла, заметив, что Хуан Диего вот-вот заплачет.

– Дискредитировать послеродовое состояние влагалища Девы Марии было делом неуместным и неприемлемым, – вмешалась Дороти.

В этот момент, едва сдерживая слезы, Хуан Диего осознал, что эта мать и ее дочь цитируют отрывок из его «Истории, которая началась благодаря Деве Марии». Но как они могли так точно воспроизвести этот текст из его романа, почти дословно? Разве рядовой читатель на это способен?

– О, не плачь, дорогой мой человек! – сказала ему вдруг Мириам: она коснулась его лица. – Мне просто нравится этот отрывок!

– Ты заставила его плакать, – сказала Дороти маме.

– Нет-нет, это не то, что вы думаете… – начал было Хуан Диего.

– Ваш миссионер, – продолжала Мириам.

– Мартин, – напомнила Дороти.

– Я знаю, Дороти! – сказала Мириам. – Это так трогательно, так мило, что Мартин находит Игнатия восхитительным, – продолжала Мириам. – Я же считаю, что святой Игнатий кажется совершенно безумным!

– Он хочет убить незнакомца на муле, потому что у того свое мнение о послеродовом состоянии влагалища Девы Марии. Это улет! – объявила Дороти.

– Но, как всегда, – напомнил им Хуан Диего, – Игнатий полагается на Божью волю в этом вопросе.

– Избавьте меня от Божьей воли! – одновременно вскрикнули Мириам и Дороти, как будто у них вошло в привычку произносить это в одиночку или вместе. (Это привлекло внимание молодой китайской пары.)

– И на развилке дороги Игнатий отпустил поводья своего мула; если бы животное последовало за мавром, Игнатий убил бы неверного, – сказал Хуан Диего.

Он мог бы рассказать эту историю с закрытыми глазами. Не так уж необычно, что писатель может вспомнить написанное им почти слово в слово, подумал Хуан Диего. Однако чтобы читатели удержали в памяти фактические слова – ну, это и вправду необычно, да?

– Но мул выбрал другую дорогу, – произнесли мать и дочь в унисон, так что Хуану Диего показалось, будто они обладают авторитетом всеведущего древнегреческого хора.

– Но святой Игнатий был ненормальным – он, вероятно, был сумасшедшим, – сказал Хуан Диего; он сомневался, что они поняли этот отрывок.

– Да, – ответила Мириам. – Это у вас очень смелое заявление, даже для романа.

– Тема послеродового состояния любого влагалища сексуальна, – сказала Дороти.

– Там не о том – там о вере, – сказала Мириам.

– Там о сексе и вере, – пробормотал Хуан Диего; он не дипломатничал – он имел в виду именно это. Две женщины могли подтвердить его слова.

– Знаете ли вы кого-нибудь, кто, как этот миссионер, восхищался бы святым Игнатием? – спросила его Мириам.

– Как Мартин, – тихо повторила Дороти.

Полагаю, мне нужен бета-блокатор… Хуан Диего не сказал этого, но именно об этом он и подумал.

– Она имеет в виду, был ли Мартин реальным? – спросила его Дороти; она видела, как писатель явно напрягся при вопросе матери, что заставило Мириам выпустить его руки.

Сердце Хуана Диего бешено колотилось – адреналиновые рецепторы работали как сумасшедшие, но он не мог говорить.

– Я потерял так много людей, – попытался сказать Хуан Диего, но слово «людей» прозвучало так невнятно, будто это Лупе сказала что-то.

– Думаю, он был реальным, – сказала Дороти своей матушке.

Теперь они обе протянули руки к сидящему Хуану Диего – его трясло.

– Миссионер, которого я знал, был не Мартин, – выдавил из себя Хуан Диего.

– Дороти, этот дорогой нам человек потерял близких, помнишь, мы обе читали то интервью, – сказала Мириам.

– Помню, – ответила Дороти. – Но ты спрашивала об образе Мартина.

Все, что мог сделать Хуан Диего, – это покачать головой; потом появились слезы, много слез. Он не мог объяснить этим женщинам, почему (и по кому) он плачет, – ну, по крайней мере, не мог в экспрессе.

– ¡Señor Eduardo! – воскликнул Хуан Диего. – ¡Querido[11] Eduardo!

Именно в этот момент китаянка, которая все еще сидела на коленях у своего парня – все еще тоже чем-то расстроенная, – явно рассердилась. Она принялась колотить своего парня, скорее от досады, чем от возмущения, и почти нарочито (по-настоящему бьют совсем иначе).

– Я же говорила ему, что это вы! – внезапно сказала девушка Хуану Диего. – Я знала, что это вы, но он мне не поверил!

То есть она узнала писателя, возможно, с самого начала, но ее парень с ней не согласился – или он просто не был читателем. Хуан Диего не увидел читателя в китайском парнишке, и писателя ничуть не удивило, что девушка читала его. Разве не об этом неоднократно говорил Хуан Диего? Именно читатели-женщины не дают литературе умереть – вот еще одна из них. Когда Хуан Диего выкрикнул по-испански имя учителя, китаянка поняла, что была права насчет того, кто он такой.

Для Хуана Диего это был еще один момент признания его как писателя. Ему хотелось сдержать слезы. Он помахал китаянке и попытался улыбнуться. Если бы он заметил, как Мириам и Дороти посмотрели на молодую китайскую пару, то мог бы задаться вопросом, не опасно ли ему находиться в компании этих двух незнакомок, матери и дочери, но Хуан Диего не видел, как Мириам и Дороти испепеляющим взглядом заткнули рот читательнице-китаянке – больше того, в этом взгляде была прямая угроза. (Этот взгляд говорил: мы нашли его первыми, грязная маленькая дырка. Найди себе любимого писателя – а этот наш!)

С чего бы это Эдвард Боншоу всегда цитировал Фому Кемпийского? Или же Эдуардо просто любил слегка подшучивать над фразой из трактата «О подражании Христу»: «Пореже бывайте с молодыми и незнакомцами».

Хм, да – теперь уже было слишком поздно предупреждать Хуана Диего насчет Мириам и Дороти. Ты не пропускаешь приема своей дозы бета-блокаторов и игнорируешь парочку таких женщин, как эта матушка и ее дочь.

Дороти прижала Хуана Диего к груди и стала укачивать его, обхватив своими на удивление сильными руками, писатель же все всхлипывал. Он, без сомнения, отметил, что на молодой женщине один из тех лифчиков, в которых соски четко обозначены: они явно проступали сквозь лифчик и свитер, поверх которого на Дороти был кардиган.

Должно быть, это Мириам (подумал Хуан Диего), почувствовав, что ему массируют затылок; Мириам снова наклонилась к нему и зашептала на ухо:

– Вы чудесный человек, конечно, больно быть таким! Вы так все чувствуете! Большинство мужчин не чувствуют того, что чувствуете вы, – сказала Мириам. – Эта бедная мать из «Истории, которая началась благодаря Деве Марии» – боже мой! Когда я думаю о том, что с ней случилось…

– Не надо, – предупредила Дороти мать.

– Статуя Девы Марии падает с пьедестала и убивает ее! Она умирает на месте, – продолжала Мириам.

Дороти почувствовала, как Хуан Диего содрогнулся на груди Мириам.

– Ты добилась своего, мама, – осуждающе сказала дочь. – Хочешь, чтобы ему стало еще хуже?

– Ты упускаешь главное, Дороти, – быстро сказала ее матушка. – Как там написано: «По крайней мере, она была счастлива. Не каждому христианину посчастливилось быть мгновенно убитым Пресвятой Богородицей». Господи, какая занятная сцена!

Но Хуан Диего снова покачал головой, на сей раз утыкаясь в груди молодой Дороти.

– Это ведь была не ваша мама – с ней ведь такого не было, правда? – спросила его Дороти.

– Хватит автобиографических инсинуаций, Дороти, – сказала ее мать.

– Кто бы говорил, – сказала Дороти.

Несомненно, Хуан Диего отметил, что грудь Мириам тоже привлекательна, хотя ее соски не были обозначены под свитером. Не такой современный вид бюстгальтера, подумал Хуан Диего, пытаясь ответить на вопрос Дороти о своей матери, которая не была насмерть раздавлена упавшей статуей Девы Марии, – все было не совсем так.

И снова Хуан Диего не мог вымолвить ни слова. Он был переполнен эмоционально и сексуально; в его теле бурлило столько адреналина, что он не мог сдержать ни вожделения, ни слез. Он тосковал по всем, кого когда-либо знал; он желал и Мириам, и Дороти до такой степени, что не мог бы сказать, кого из них больше.

– Бедняжка, – прошептала Мириам на ухо Хуану Диего; он почувствовал, как она целует его в затылок.

Дороти сделала вдох. Хуан Диего почувствовал, как ее грудь прижалась к его лицу.

Что же говорил Эдвард Боншоу в те моменты, когда этот фанатик чувствовал, что мир человеческих слабостей должен подчиниться воле Бога, когда все, что мы, простые смертные, можем сделать, – это выслушать Божье веление, каким бы оно ни было, и исполнить его? Хуан Диего все еще слышал, как сеньор Эдуардо говорил: «Ad majorem Dei gloriam» – «К великой славе Божьей».

При таких обстоятельствах – уткнувшийся в груди Дороти, целуемый ее матерью – разве это не все, что мог исполнить Хуан Диего? Просто выслушать Божью волю, а потом исполнить ее? Конечно, тут было некоторое противоречие: Хуан Диего едва ли был в компании женщин Божьего волеизъявления. (Мириам и Дороти были женщинами типа «Избавьте меня от Божьей воли!»)

– Ad majorem Dei gloriam, – пробормотал писатель.

– Это, должно быть, испанский, – сказала Дороти матушке.

– Христа ради, Дороти, – сказала Мириам. – Это гребаная латынь.

Хуан Диего почувствовал, как Дороти пожала плечами.

– Что бы это ни было, – сказала мятежная дочь, – это касается секса, стопудово.

7

Две Девы

На ночном столике в номере Хуана Диего была панель с кнопками. Эти кнопки, непонятно как, приглушали или включали и выключали свет в спальне и ванной, но притом непостижимым образом влияли на работу радио и телевизора.

Садистка-горничная оставила радио включенным, – похоже, подобное издевательство, подчас далеко не сразу замечаемое, практиковалось по всему миру горничными отелей, – однако Хуану Диего удалось приглушить громкость радио, пусть и не выключить его. Свет везде действительно припогас и все же остался мерцать, несмотря на попытки Хуана Диего выключить его. Экран телевизора ненадолго вспыхнул, но снова потемнел и сдох. Последнее средство, к которому можно прибегнуть, – это вынуть кредитную карту (на самом деле ключ от номера) из прорези у двери в номер; тогда, как предупреждала Дороти, все электричество погаснет, и он останется в кромешной темноте.

Я могу жить на ощупь в темноте, подумал писатель. Он не мог понять, как это он, проспав пятнадцать часов в самолете, снова чувствовал усталость. Возможно, всему виной была кнопочная панель или же его новоиспытанное вожделение? И горничная бесцеремонно переложила все его принадлежности в ванной. Резак для таблеток оказался на противоположной стороне раковины, а не там, где были аккуратно размещены бета-блокаторы (с виагрой).

Да, он помнил, что уже давно пропустил все сроки приема бета-блокаторов, но все равно не стал принимать ни одной серо-голубой таблетки лопресора. Он подержал эллиптическую таблетку в руке, но затем вернул ее во флакончик. Вместо этого Хуан Диего принял таблетку виагры – причем целую. Обычно ему было вполне достаточно и половины, но он подумал, что если Дороти позвонит или постучит к нему в дверь, то половины окажется маловато.

Лежа в полудреме в тускло освещенном гостиничном номере, Хуан Диего подумал, что и визит Мириам может потребовать от него целой дозы виагры. И поскольку он привык только к половине таблетки – то есть к пятидесяти миллиграммам, а не к ста, – он знал, что нос у него заложит больше обычного, а горло пересохнет, и он чувствовал, что у него начинается головная боль. Как всегда, он специально выпил под виагру много воды; вода вроде бы уменьшала побочные эффекты. И вода, вдобавок к пиву, заставляла его вставать по ночам, чтобы пописать. Таким образом, если Дороти или Мириам все же не появятся, ему не придется ждать до утра, чтобы принять таблетку лопресора, делающую его заторможенным; прошло так много времени с тех пор, как он последний раз принимал бета-блокатор, что, возможно, будет лучше принять две таблетки лопресора, подумал Хуан Диего. Однако его сбивающие с толку адреналиновые желания смешались с усталостью и вечным сомнением в себе. Зачем кому-то из этих желанных женщин спать со мной? – спросил себя писатель. Затем он, разумеется, заснул. Пусть без свидетелей, но даже во сне у него была эрекция.

Если из-за выброса адреналина Хуан Диего возжелал женщин, некую мать и ничуть не меньше – ее дочь, то он должен был бы предвидеть, что его сны в отеле «Регал» (воссоздание подросткового опыта, сформировавшего его самого) могут пострадать от наплыва деталей.

В своем сне Хуан Диего почти не узнал грузовик Риверы. Обдуваемая ветром кабина покрылась снаружи полосами крови; едва ли более узнаваемой была окровавленная морда Диабло, собаки el jefe. Заляпанный запекшейся кровью мальчика грузовик, который был припаркован возле Templo de la Compaña, привлек внимание пришедших в храм туристов и прихожан. Трудно было не заметить и окровавленную собаку.

Диабло, оставленный в кузове пикапа Риверы, яростно защищал свою территорию, не позволяя прохожим приближаться к грузовику, хотя один смелый мальчик все же коснулся засохшей полоски крови на пассажирской двери, убедившись, что она еще липкая и что это действительно кровь.

– ¡Sangre![12] – сказал храбрый мальчик.

Кто-то первым пробормотал: «Una matanza». (Что означало «кровавая баня» или «резня».) К каким только выводам не придет толпа!

Увидев кровь на старом грузовике и окровавленную морду собаки, толпа пришла к нескольким последовательным умозаключениям. Отколовшаяся от нее группа бросилась в храм; кто-то сказал, что жертва, скорее всего, бандитской перестрелки, положена у ног большой Девы Марии. (Как можно было такое пропустить?)

И как раз когда в результате буйных домыслов возбужденная толпа, покинув место преступления (грузовик у обочины), рванулась, как обезумевшая, в храм, чтобы лицезреть саму драму, брат Пепе припарковал свой закоптившийся красный «фольксваген-жук» рядом с окровавленным грузовиком, на котором рычал похожий на убийцу Диабло.

Брат Пепе узнал грузовик el jefe; он увидел кровь и подумал, что бедным детям, находившимся, как ему было известно, на попечении Риверы, причинено какое-то немыслимое зло.

– Ой, ой – los niños, – засуетился Пепе. – Оставьте свои вещи, – сказал он Эдварду Боншоу. – Похоже, здесь какие-то неприятности.

– Неприятности? – повторил фанатик с интонацией крайнего соучастия. Кто-то из толпы произнес слово perro, и Эдвард Боншоу, поспешивший за идущим вперевалку братом Пепе, мельком увидел ужасную морду Диабло. – А что с собакой? – спросил он брата Пепе.

– El perro ensangrentado, – сказал Пепе и повторил: – Собака окровавлена.

– Ну, я это и сам вижу! – чуть ли не проворчал Эдвард Боншоу.

Храм иезуитов был переполнен ошеломленными зеваками.

– Un milagro! – крикнул один из них.

Испанский язык Эдварда Боншоу был скорее избирательным, чем просто плохим; слово milagro он знал – оно вызвало у него явный интерес.

– Чудо? – спросил Эдвард у Пепе, который проталкивался к алтарю. – Какое чудо?

– Не знаю, я только что попал сюда! – тяжело дышал брат Пепе.

Нам был нужен учитель английского, а теперь у нас есть un milagrero, думал бедный Пепе; чудак или чудотворец.

Это Ривера громко молился о чуде, а толпа идиотов – или некоторые идиоты в толпе, – несомненно, услышала его. Теперь слово «чудо» было у всех на устах.

El jefe осторожно положил Хуана Диего перед алтарем, но мальчик все равно стонал. (Во сне Хуан Диего преуменьшил боль.) Ривера не переставал креститься и, стоя на коленях, бить поклоны всевластной статуе Девы Марии – при этом он то и дело оглядывался через плечо в ожидании матери детей свалки. Было неясно, о каком чуде больше всего молился Ривера – об исцелении Хуана Диего или о том, чтобы его миновал гнев Эсперансы, ведь она наверняка обвинит Риверу (так и произошло) за этот несчастный случай.

– Так стонать не годится, – бормотал Эдвард Боншоу. Он еще не видел стонущего от боли мальчика, но, судя по этим звукам, тот явно нуждался в потенциальном чуде.

– Вот пример, когда молятся с надеждой на помощь, – выдохнул брат Пепе; он знал, что его слова были не совсем правильны. Он спросил Лупе, что случилось, но не мог понять, что сказало это полоумное дитя.

– На каком языке она говорит? – участливо спросил Эдвард. – Это немного похоже на латынь.

– Это тарабарщина, хотя девочка кажется очень умной, чуть не провидицей, – прошептал брат Пепе на ухо новоприбывшему. – Никто не может понять ее, только мальчик.

Стоны подростка были невыносимыми. Именно в тот момент Эдвард Боншоу и увидел истекающего кровью Хуана Диего, распростертого перед возвышающейся, как башня, Девой Марией.

– Милостивая Богородица! Спаси бедное дитя! – воскликнул айовец, заставив замолчать бормочущую толпу, но не стонущего мальчика.

Хуан Диего не заметил никого в храме, за исключением двух скорбящих женщин, преклонивших колени на первой скамье. Они были во всем черном – головы полностью покрыты вуалью. Как ни странно, стонущего мальчика утешало то, что две женщины выражали скорбь. Когда Хуан Диего увидел их, его боль утихла.

Это было не совсем чудо, но внезапное ослабление боли заставило Хуана Диего задуматься, его ли оплакивают эти две женщины, потому что он как бы уже умер или потому что скоро умрет. Снова посмотрев на них, мальчик увидел, что молчаливые плакальщицы не шевелились; две женщины в черном, склонив головы, были неподвижны, как статуи.

Независимо от наличия или отсутствия боли, для Хуана Диего не было сюрпризом, что Дева Мария не исцелила его ногу; точно так же мальчик не замирал в ожидании чуда и от Богоматери Гваделупской.

– Девы-лентяйки сегодня не работают или не хотят тебе помогать, – сказала Лупе своему брату. – Кто этот странный чужак? Чего он хочет?

– Что она сказала? – спросил покалеченного мальчика Эдвард Боншоу.

– Дева Мария – обманщица, – ответил мальчик и тотчас почувствовал, как к нему возвращается боль.

– Обманщица? Только не наша Мария! – воскликнул Эдвард Боншоу.

– Это тот самый ребенок со свалки, о котором я вам рассказывал, un niño de la basura, – пытался пояснить брат Пепе. – Он умен…

– Кто вы такой? Что вам надо? – спросил Хуан Диего этого гринго в смешной гавайской рубашке.

– Он наш новый учитель, Хуан Диего, будь вежлив, – предупредил мальчика брат Пепе. – Он один из нас, мистер Эдвард Бон…

– Эдуардо, – перебил его настырный айовец.

– Отец Эдуардо? Брат Эдуардо? – спросил Хуан Диего.

– Сеньор Эдуардо, – внезапно сказала Лупе. Даже айовец понял ее.

– Вообще-то, достаточно просто «Эдуардо», – скромно заметил Эдвард.

– Сеньор Эдуардо, – повторил Хуан Диего; по неизвестной причине пострадавшему читателю свалки понравилось, как это звучит.

Мальчик поискал глазами двух скорбящих женщин на первой скамье, но не увидел их. То, что они могли вдруг просто исчезнуть, пронзило Хуана Диего подобно его пульсирующей боли; она ненадолго отступила, но теперь стала опять нестерпимой. Что касается этих двух женщин, ну, возможно, им было привычно вот так просто возникать или исчезать. Кто знает, что может показаться мальчику, испытывающему такую боль?

– Почему Дева Мария обманщица? – спросил Эдвард Боншоу мальчика, который неподвижно лежал у ног Божьей Матери.

– Не спрашивайте – не сейчас. Не тот момент, – начал было говорить брат Пепе, но Лупе уже что-то невнятно забубнила, указав сначала на Богоматерь Марию, а затем на маленькую темноликую девицу, которую часто не замечали в ее более скромном киоте.

– Это Богоматерь Гваделупская? – спросил новый миссионер.

По сравнению с Марией-монстром, стоящей возле алтаря, образ Девы Гваделупской был маленьким и намеренно спрятанным чуть ли не в самый дальний угол храма, так что его почти не было видно.

– ¡Sí! – крикнула Лупе, топнув ногой; она вдруг плюнула на пол, почти идеально попав между двумя Девами.

– Еще один возможный обман, – сказал Хуан Диего, дабы объяснить спонтанный плевок сестры. – Но Гваделупская Дева не так уж плоха, просто ее немного подпортили.

– Так это та самая девочка… – начал было Эдвард Боншоу, но брат Пепе предостерегающе положил руку на плечо айовца.

– Не говорите этого, – предупредил Пепе молодого американца.

– Нет, она не та самая, – ответил Хуан Диего. Невысказанное остановленное слово зависло в храме, как будто его передала одна из чудотворных Дев. (Естественно, Лупе прочитала мысли нового миссионера; она знала, о чем он думал.)

– Нога мальчика не в порядке, она раздавлена и вывернута не в ту сторону, – сказал Эдвард брату Пепе. – Разве не доктор должен его осмотреть?

– ¡Sí! – крикнул Хуан Диего. – Отвезите меня к доктору Варгасу. Только хозяин надеялся на чудо.

– Хозяин? – спросил сеньор Эдуардо, как будто это слово можно было принять за обращение верующего к Всемогущему.

– Только не этот хозяин, – сказал брат Пепе.

– Какой хозяин? – спросил айовец.

– El jefe, – сказал Хуан Диего, указывая на взволнованного Риверу, придавленного сознанием собственной вины.

– Ага! Отец мальчика? – спросил Эдвард у Пепе.

– Нет, наверное, нет – он хозяин свалки, – сказал брат Пепе.

– Он был за рулем грузовика! Он слишком ленив, чтобы починить боковое зеркало! И посмотрите на его дурацкие усы! Ни одна женщина, которая не проститутка, никогда не захочет его с этой волосатой гусеницей на губе! – проблекотала Лупе.

– Боже, она говорит на своем собственном языке, верно? – спросил Эдвард Боншоу брата Пепе.

– Это Ривера. Он вел грузовик, который меня переехал, но он для нас как отец – лучше, чем отец. Он нас не бросает, – сказал Хуан Диего новому миссионеру. – И он никогда не бьет нас.

– Ага, – сказал Эдвард с несвойственной для него осторожностью. – А твоя мать? Где она…

Словно вызванная Девами-бездельницами, взявшими себе выходной, Эсперанса бросилась к своему сыну у алтаря; она была восхитительно красивой молодой женщиной, которая всякий раз устраивала парад из своего появления, где бы то ни происходило. Мало того что она не была похожа на уборщицу у иезуитов; айовцу она, безусловно, не показалась чьей бы то ни было матерью.

И что такого особенного в женщинах с такой грудью? – размышлял про себя брат Пепе. Почему их грудь вечно так выпирает?

– Как всегда – поздно, как обычно – в истерике, – угрюмо сказала Лупе. На Деву Марию и Деву Гваделупскую девочка смотрела без всякой веры – при появлении своей матери Лупе просто отвернулась.

– Мальчик наверняка не ее… – начал было сеньор Эдуардо.

– Нет, ее… как и девочка, – только и сказал Пепе.

Эсперанса бормотала что-то бессвязное; казалось, она молила о чем-то Деву Марию, вместо того чтобы, как мирянка, просто спросить Хуана Диего, что с ним произошло. Ее заклинания звучали для брата Пепе как тарабарщина Лупе, – возможно, это генетика, подумал Пепе; тут (конечно же) встряла и Лупе, привнеся в невразумительное моление свою долю лопотания. Естественно, Лупе тыкала пальцем в хозяина свалки, пересказывая сагу о растрескавшемся боковом зеркале и ноге, раздавленной в результате того, что грузовик дал задний ход. В девочке не было никакой жалости к Ривере с его губами-гусеницами, который, казалось, был готов броситься к ногам Девы Марии или несколько раз удариться головой о пьедестал, на котором так бесстрастно стояла Богоматерь. Но была ли она бесстрастна?

Именно в этот момент Хуан Диего посмотрел вверх, на лицо Девы Марии, обычно лишенное каких бы то ни было эмоций. Повлияла ли боль на его зрение, или Богоматерь Мария и в самом деле сердито взглянула на Эсперансу – на ту, которая, несмотря на свое имя, привнесла так мало надежды в жизнь своего сына? И что именно не устроило Богородицу? Что заставило Святую Деву Марию так сердито посмотреть на мать этих детей?

Глубокий вырез открытой блузки Эсперансы, безусловно, более чем обнажал невероятный, разделенный ложбинкой бюст уборщицы, и с позиции Девы Марии, водруженной на пьедестал, с этой всеохватной высоты Божья Матерь взирала на décolletage, то бишь на декольте, Эсперансы.

Сама Эсперанса не обращала внимания на категорическое неприятие своей особы со стороны громоздящейся над всеми статуи. Хуан Диего был удивлен, что мать поняла, о чем запальчиво лопочет ее дочь. Хуан Диего привык переводить речь Лупе – даже для Эсперансы, – но на сей раз это было не нужно.

Эсперанса перестала умоляюще заламывать руки возле пальцев ног Девы Марии; уборщица столь чувственного вида больше не умоляла равнодушную статую. Хуан Диего всегда недооценивал способность матери обвинять других. В данном случае ее праведный гнев обрушился на Риверу – на el jefe с его разбитым боковым зеркалом заднего вида, на того, кто спал в кабине своего грузовика, поставив рукоятку передач на задний ход. Крепко сжав кулаки, она била хозяина свалки обеими руками; она пинала его по голеням; она рвала ему волосы, ее браслеты царапали ему лицо.

– Вы должны помочь Ривере, – сказал Хуан Диего брату Пепе, – или ему тоже предстоит прием у доктора Варгаса. – Затем раненый мальчик обратился к сестре: – Ты видела, как Дева Мария посмотрела на нашу мать?

Но, казалось бы, всезнающая девочка только пожал плечами.

– Дева Мария всех осуждает, – сказала Лупе. – Для этой большой сучки все не очень-то хороши.

– Что она сказала? – спросил Эдвард Боншоу.

– Бог знает, – сказал брат Пепе. (Хуан Диего не предложил перевода.)

– Если ты хочешь о чем-то побеспокоиться, – сказала Лупе брату, – лучше побеспокойся о том, как Гваделупка смотрела на тебя.

– Как? – спросил девочку Хуан Диего. Боль в ноге мешала ему повернуть голову, чтобы посмотреть на менее заметную из двух Дев.

– Как будто она все еще думает о тебе, – пояснила Лупе. – Гваделупка еще не решила насчет тебя, – сказала ему ясновидящая.

– Заберите меня отсюда, – сказал Хуан Диего брату Пепе. – Señor Эдуардо, вы должны мне помочь, – добавил раненый, схватив нового миссионера за руку. – Ривера отнесет меня, – продолжал Хуан Диего. – Но сначала вы должны помочь Ривере.

– Эсперанса, пожалуйста, – сказал брат Пепе уборщице; он вытянул руки и поймал ее тонкие запястья. – Мы должны отвезти Хуана Диего к доктору Варгасу – нам нужен Ривера и его грузовик.

– Его грузовик! – крикнула в истерике мать.

– Вам надо помолиться, – сказал Эсперансе Эдвард Боншоу; необъяснимым образом он знал, как сказать это по-испански, и у него это прекрасно получилось.

– Помолиться? – переспросила его Эсперанса. – Кто он такой? – вдруг спросила она Пепе, который смотрел на свой кровоточащий палец; один из браслетов Эсперансы порезал его.

– Наш новый учитель, тот, которого мы все так ждали, – сказал брат Пепе, как бы внезапно испытав приступ вдохновения. – Или Эдуардо из Айовы. – Пепе произнес слово «Айова» так, словно это был Рим.

– Айова, – вздымая грудь, повторила Эсперанса в своей соблазняющей манере. – Сеньор Эдуардо, – повторила она и сделала перед айовцем неловкий, но глубокий реверанс, продемонстрировав свой бюст во всем великолепии двух его составляющих. – Помолиться где? Помолиться здесь? Помолиться сейчас? – спросила она нового миссионера в пестрой рубашке с попугаями.

– Sí, – сказал сеньор Эдуардо, пытаясь смотреть куда угодно, только не на ее бюст.

Надо отдать должное этому парню, он знает свое дело, подумал брат Пепе.

Ривера уже поднял Хуана Диего с алтаря, где внушительно высилась Дева Мария. Мальчик коротко вскрикнул от боли, но этого хватило, чтобы гомон толпы затих.

– Посмотри на него, – говорила Лупе брату.

– Посмотри на… – переспросил ее Хуан Диего.

– На него, на гринго – на человека-попугая! – сказала Лупе. – Он человек-чудотворец. Разве ты не понимаешь? Это он. Он пришел за нами – во всяком случае, за тобой, – сказала Лупе.

– В каком смысле «он пришел за нами» – что это значит? – спросил Хуан Диего сестру.

– Во всяком случае, за тобой, – повторила Лупе, отворачиваясь; вид у нее был чуть ли не безразличный, как будто она потеряла интерес к тому, что говорила, или больше не верила себе. – Я подумала и вижу, что гринго не мое чудо – только твое, – разочарованно сказала девочка.

– Человек-попугай! – со смехом повторил Хуан Диего, но, когда Ривера нес его, мальчик увидел, что Лупе не улыбается. Серьезная, как всегда, она, казалось, сканировала толпу, как будто искала того, кто мог бы стать ее чудом, и не находила такого.

– Вы, католики… – морщась от боли, сказал Хуан Диего, когда Ривера плечом вперед пробирался сквозь толпу, забившую вход в иезуитский храм.

Брат Пепе и Эдвард Боншоу так и не поняли, не к ним ли обращался мальчик. «Вы, католики» могло означать толпу зевак, включая пронзительную, но безуспешную молитву матери детей свалки, – Эсперанса всегда молилась вслух, как Лупе, и на языке Лупе. И теперь, так же как и Лупе, Эсперанса перестала умолять Деву Марию; ту, другую, темноликую Деву, размерами поменьше, к которой и было обращено истовое внимание прекрасной уборщицы.

– О ты, в которую прежде не верили, ты, в которой сомневались, ты, которую просили доказать, кто ты есть на самом деле, – молилась Эсперанса Богоматери Гваделупской, размером с ребенка.

– Вы, католики… – снова начал Хуан Диего. Диабло увидел приближающихся детей свалки и начал вилять хвостом, но в этот момент раненый мальчик схватил в горсть попугаев на гавайской рубашке нового миссионера, которая была ему велика. – Вы, католики, украли нашу Деву, – сказал Хуан Диего Эдварду Боншоу. – Гваделупская Дева была нашей, и вы забрали ее – вы использовали ее, вы сделали ее просто служанкой своей Девы Марии.

– Служанкой! – повторил айовец. – Этот мальчик замечательно говорит по-английски! – сказал Эдвард брату Пепе.

– Sí, замечательно, – ответил Пепе.

– Но, может быть, из-за боли он стал бредить, – предположил новый миссионер.

Брат Пепе подумал, что боль Хуана Диего тут ни при чем; Пепе уже слышал гваделупскую проповедь мальчика.

– Для ребенка со свалки он milagroso. – Именно так выразился брат Пепе: чудотворен. – Он читает лучше наших учеников, и не забывайте – он самоучка.

– Да, я знаю, – это поразительно! Самоучка! – воскликнул сеньор Эдуардо.

– И Бог знает, как и где он выучил английский – не только на basurero, – сказал Пепе. – Мальчик общается с хиппи и призывниками-уклонистами – активный мальчик!

– Но все кончается на basurero, – успел сказать Хуан Диего между приступами боли. – Даже книги на английском.

Он перестал искать тех двух скорбящих женщин. Хуан Диего подумал: его боль означает, что он больше не увидит их, потому что он не умирает.

– Я не поеду с гусеничной губой, – проговорила Лупе. – Я хочу поехать с человеком-попугаем.

– Мы хотим поехать в кузове, вместе с Диабло, – сказал Хуан Диего Ривере.

– Sí, – вздохнув, сказал хозяин свалки; он понимал, когда его отвергли.

– Это дружелюбная собака? – спросил брата Пепе сеньор Эдуардо.

– Я поеду за вами на «фольксвагене», – ответил Пепе. – Если вас разорвут на куски, я смогу быть свидетелем, чтобы рекомендовать вас начальству как потенциального святого.

– Я серьезно, – сказал Эдвард Боншоу.

– И я, Эдвард, простите, Эдуардо, и я, – ответил Пепе.

Как только Ривера устроил раненого мальчика на колени Лупе в кузове пикапа, на место происшествия прибыли два старых священника. Эдвард Боншоу уперся спиной в запасное колесо грузовика – дети разместились между ним и Диабло, который с подозрением смотрел на нового миссионера, и из недремлющего левого ока собаки катилась вечная слеза.

– Что здесь происходит, Пепе? – спросил отец Октавио. – У кого-то обморок или сердечный приступ?

– Это те дети свалки, – нахмурившись, сказал отец Альфонсо. – От этого мусоровоза несет, как с того света.

– О чем это сейчас молится Эсперанса? – спросил отец Октавио Пепе, поскольку пронзительный голос уборщицы тоже несся как бы с того света – или, по крайней мере, со стороны входа в иезуитский храм.

– Хуана Диего переехал грузовик Риверы, – начал объяснять брат Пепе. – Мальчика привезли сюда ради чуда, но две наши Девы не смогли ничего сотворить.

– Я полагаю, они направляются к доктору Варгасу, – сказал отец Альфонсо, – но почему с ними гринго?

Два священника морщили свои необычайно чувствительные и подчас всеосуждающие носы, причиной чего был не только мусоровоз, но и гринго с полинезийскими попугаями на его безвкусной, размером с палатку рубашке.

– Только не говорите мне, что Ривера заодно переехал и какого-то туриста, – сказал отец Октавио.

– Этого человека мы все так долго ждали, – с ехидной улыбкой произнес брат Пепе. – Это Эдвард Боншоу из Айовы – наш новый учитель.

Пепе чуть было не добавил, что сеньор Эдуардо является un milagrero – то бишь чудотворцем, но счел за лучшее умолчать об этом. Брату Пепе хотелось, чтобы отец Октавио и отец Альфонсо сами открыли для себя Эдварда Боншоу. Пепе предпочел выразиться так, чтобы заинтриговать этих двух консервативных-по-самое-не-могу священников, но был осторожен и чудо упомянул лишь как бы между делом.

– Señor Eduardo es bastante milagroso, – вот как Пепе это преподнес. «Сеньор Эдуардо – это нечто чудесное».

– Señor Eduardo, – повторил отец Октавио.

– Чудотворец! – с отвращением воскликнул отец Альфонсо.

Эти два старых священника никогда не использовали походя слово milagroso.

– О, сами увидите… сами увидите, – с невинным видом сказал брат Пепе.

– У американца есть другие рубашки, Пепе? – спросил отец Октавио.

– Те, которые ему впору? – добавил отец Альфонсо.

– Sí, куча рубашек – все гавайские! – ответил Пепе. – И полагаю, они все немного великоваты ему, потому что он сильно похудел.

– Почему? Он умирает? – спросил отец Октавио.

Потеря веса была не более привлекательна для отца Октавио и отца Альфонсо, чем эта отвратительная гавайская рубашка; два старых священника были почти такими же толстыми, как брат Пепе.

– То есть… он умирает? – спросил отец Альфонсо брата Пепе.

– Нет, насколько мне известно, – ответил Пепе, стараясь сдержать улыбку. – На самом деле Эдвард кажется очень здоровым – и очень хочет быть полезным.

– Полезным, – повторил отец Октавио, словно это был смертный приговор. – Как утилитарно.

– Боже милосердный, – сказал отец Альфонсо.

– Я еду за ними, – сказал брат Пепе священникам и торопливо заковылял к своему закопченному красному «фольксвагену». – На всякий случай.

– Боже милосердный, – отозвался отец Октавио.

– Предоставьте это американцам – быть полезными, – сказал отец Альфонсо.

Грузовик Риверы отъехал от обочины, и брат Пепе последовал по дороге за ним. Впереди он видел лицо Хуана Диего, голову которого бережно держала в своих маленьких руках его странная сестра. Диабло снова положил передние лапы на ящик с инструментами; ветер сдувал с морды пса неравноценные уши – нормальное ухо и то, в котором отсутствовал зазубренный треугольный кусок. Но все внимание брата Пепе было сосредоточено на Эдварде Боншоу.

– Посмотри на него, – сказала Лупе Хуану Диего. – На него, на гринго – человека-попугая!

Вот что брат Пепе увидел в Эдварде Боншоу – человека сопричастного, человека, который никогда не чувствовал себя как дома, но который вдруг обретал свое место в заданном ходе вещей.

Брат Пепе не отдавал себе отчета, взволнован он, или испуган, или то и другое вместе; теперь он видел, что сеньор Эдуардо действительно человек определенной цели.

Это и было в сновидении Хуана Диего – чувство уверенности, что все изменилось и что данный момент – провозвестник всей твоей дальнейшей жизни.

– Алло? – раздался голос молодой женщины, и только теперь Хуан Диего осознал, что у него в руке телефонная трубка.

– Алло, – сказал писатель, который крепко спал и только теперь обнаружил, что у него пульсирующая эрекция.

– Привет – это я… это Дороти, – сказала молодая женщина. – Вы ведь один, да? Моя мама не у вас?

8

Два презерватива

Каким снам писателя-беллетриста вы можете поверить? Очевидно, в снах Хуан Диего мог свободно представлять себе, что думает и чувствует брат Пепе. Но чья точка зрения снилась Хуану Диего? (Не брата же Пепе.)

Хуан Диего был бы рад поговорить об этом и о других аспектах своей возрождающейся жизни во сне, хотя ему показалось, что сейчас неподходящее время. Дороти играла с его пенисом. Как отметил писатель, молодая женщина уделяла этой посткоитальной игре такое же пристальное внимание, как и своему мобильному телефону и ноутбуку. А Хуан Диего был не слишком склонен к мужским фантазиям, даже как писатель-беллетрист.

– Думаю, ты можешь еще раз сделать это, – говорила обнаженная девушка. – О’кей, может, не сразу, но довольно скоро. Только посмотрите на этого парня! – воскликнула она. В первом случае она тоже не стеснялась.

В нынешние свои годы Хуан Диего не так чтобы часто созерцал свой пенис, но Дороти с самого начала сосредоточилась на последнем.

А что между ними было в предварительной игре? – подумал Хуан Диего. (Нельзя сказать, что у него был большой опыт в играх до или после.) Он просто пытался растолковать Дороти величание в Мексике Девы Марии Гваделупской. Они лежали обнявшись в тускло освещенной постели Хуана Диего, где до них едва доносились приглушенные звуки радио – как будто с далекой планеты, – когда бесстыдная девица откинула покрывало и уставилась на его адреналиновую, усиленную виагрой эрекцию.

– Проблема началась с Кортеса, который завоевал империю ацтеков в тысяча пятьсот двадцать первом году. Кортес был настоящим католиком, – рассказывал Хуан Диего молодой женщине; Дороти лежала, уткнувшись лицом ему в живот, и ела глазами его пенис. – Кортес пришел из Эстремадуры; Гваделупская Дева из Эстремадуры, я имею в виду статую, предположительно была изваяна святым Лукой, евангелистом. Ее обнаружили в четырнадцатом веке, – продолжал Хуан Диего, – когда эта Дева предстала в одном из своих загадочных образов – это ее всем известное явление некоему простому пастуху. Она велела ему копать на месте ее появления; и там пастух обнаружил икону.

– Это совсем не старый пенис – тут у нас реальный парень на изготовку, – сказала Дороти, не очень-то озабоченная темой Гваделупской Девы. Тут Дороти и начала – она не теряла времени даром.

Хуан Диего старался не обращать на нее внимания.

– Гваделупская Дева из Эстремадуры была смуглокожей, как большинство мексиканцев, – пояснил Хуан Диего, хотя его смущало, что он разговаривает с затылком темноволосой молодой женщины. – Таким образом, Дева Гваделупская из Эстремадуры оказалась идеальным инструментом прозелитизма для тех миссионеров-прозелитов, которые последовали за Кортесом в Мексику; Богородица Гваделупская стала идеальной иконой для обращения туземцев в христианство.

– Угу, – ответила Дороти, засовывая член Хуана Диего в рот.

Хуан Диего никогда не был сексуально уверенным в себе мужчиной; в последнее время, не считая своих опытов наедине с виагрой, у него вообще не было сексуальных отношений. И все же Хуану Диего удалось по-рыцарски отреагировать на то, что Дороти усаживается на него, – он продолжал повествовать. Должно быть, это в нем заговорил романист: он умел надолго сосредоточиваться; он никогда не был новеллистом.

– Это произошло через десять лет после испанского завоевания, на холме в окрестностях Мехико, – сказал Хуан Диего молодой женщине, сосущей его пенис.

– Тепейяк, – отвлеклась на мгновение Дороти; она произнесла это слово идеально, прежде чем снова взяла в рот его член. Хуан Диего был потрясен тем, что такая не шибко образованная с виду девушка знает название данного места, но он постарался никак не отреагировать ни на это, ни на минет.

– Это было ранним декабрьским утром тысяча пятьсот тридцать первого года… – снова начал Хуан Диего.

Он почувствовал резкий укол зубов Дороти, когда импульсивная девушка быстро заговорила, даже не сделав паузы на то, чтобы вынуть его пенис изо рта:

– В Испанской империи именно это утро было праздником Непорочного Зачатия – не совпадение ли?

– Да, однако… – начал было говорить Хуан Диего, но остановился; Дороти теперь сосала таким способом, который не предполагал, что она будет вставлять свои комментарии. Писатель продолжил как ни в чем не бывало: – Крестьянин Хуан Диего, в честь которого меня назвали, увидел явление девушки. Она была окружена светом; ей было всего пятнадцать или шестнадцать лет, но, когда она заговорила с ним, этот крестьянин Хуан Диего якобы понял – по ее словам, которым мы как бы должны верить, – что эта девушка либо Дева Мария, либо кто-то вроде Девы Марии. И она хотела, чтобы на том месте, где она явилась ему, возвели церковь – целую церковь в ее честь.

На что Дороти, вероятно, недоверчиво хмыкнула – или издала похожий на хмыканье невнятный звук, который требовал интерпретации. Как Хуану Диего следовало догадаться, Дороти знала эту историю, что же касается вероятности появления Девы Марии (или кого-то вроде нее) в образе юной девицы, ожидающей, что бедолага-крестьянин построит для нее целую церковь, то невербальное высказывание Дороти означало больше, чем намек на сарказм.

– Что же было делать бедному крестьянину? – спросил Хуан Диего.

Судя по тому, как молодая женщины внезапно фыркнула, это был для нее более чем риторический вопрос. Этот грубый фыркающий звук заставил Хуана Диего – не крестьянина, а нашего Хуана Диего – вздрогнуть. Романист, без сомнения, опасался еще одного острого укуса со стороны занятой своим делом девушки, но никакой боли не последовало – по крайней мере, в данный отрезок времени.

– Ну, крестьянин рассказал испанскому архиепископу свою невероятную историю, – продолжал стоять на своем писатель.

– Сумаррага! – удалось выплюнуть Дороти, прежде чем она издала короткий рвотный звук.

Какая невероятно осведомленная молодая женщина – она даже знала имя сомневающегося архиепископа! Хуан Диего был поражен.

Явное знание Дороти всей конкретики на мгновение удержало Хуана Диего от продолжения его версии истории Гваделупской Девы; он остановился перед той частью истории, в которой речь шла о чуде, то ли озадаченный знанием Дороти предмета, которым долгое время он был одержим, то ли (наконец-то!) отвлекшись на минет.

– И что же сделал этот сомневающийся архиепископ? – спросил Хуан Диего.

Он испытывал Дороти, и даровитая молодая женщина не разочаровала его – за исключением того, что она перестала сосать его член. Она выпустила его пенис с различимым хлопком, отчего писатель снова вздрогнул.

– Мудак-епископ велел доказать это, как будто это было делом крестьянина, – с презрением сказала Дороти. Она двинулась вверх по телу Хуана Диего, пропуская его пенис между своих грудей.

– И бедный крестьянин вернулся к Деве и попросил у нее знаков свыше, дабы удостоверить ее личность, – продолжал Хуан Диего.

– Как будто это было ее гребаное дело, – сказала Дороти, целуя его шею и покусывая мочки ушей.

В этот момент стало непонятно – то есть невозможно определить, кто кому что сказал. В конце концов, они оба знали эту историю и торопились поскорее покончить с повествованием. Пресвятая Дева сказала, чтобы Хуан Диего (крестьянин) собрал цветы; то, что в декабре росли цветы, пожалуй, раздвигало границы правдоподобия, а то, что цветы, найденные крестьянином, были кастильскими розами, а не родом из Мексики, – тем более.

Но это же была история о чуде, и к тому моменту, как Дороти или Хуан Диего (писатель) добрались до той части повествования, где крестьянин показывал епископу цветы – Дева Мария завернула розы в скромный плащ крестьянина, – Дороти уже успела сотворить свое маленькое чудо. Предприимчивая молодая женщина принесла свой собственный презерватив, который, пока они разговаривали, она ухитрилась надеть на Хуана Диего; девушка была многофункциональной – этим качеством, подмеченным им в молодых людях, которых он знал, будучи учителем, писатель весьма и весьма восхищался.

В узком кругу сексуальных контактов Хуана Диего не было женщины, которая носила бы свои собственные презервативы и являлась экспертом в их надевании; также он никогда не встречал девушку, которая занимала бы позицию сверху столь же непосредственно и напористо, как Дороти.

Из-за своей неопытности в общении с женщинами – особенно с молодыми, такими же активными и сексуально искушенными, как Дороти, – Хуан Диего растерялся и замолк. Едва ли он смог бы завершить эту существенную часть истории Гваделупской Девы, а именно то, что произошло, когда бедный крестьянин распахнул перед епископом Сумаррагой свой плащ с розами.

Именно Дороти, пусть даже она уже фундаментально устроилась на пенисе Хуана Диего – ее груди болтались, пошлепывая лицо писателя, – пришлось досказать эту часть истории. Когда цветы выпали из плаща, на их месте, на ткани деревенского плаща бедного крестьянина, обозначился образ самой Девы Гваделупской, ее руки были сложены в молитве, глаза смиренно потуплены.

– Дело скорее не в том, что изображение Гваделупской Девы обозначилось на этой дурацкой одежде, – сказала молодая женщина, раскачиваясь взад и вперед на Хуане Диего. – Дело в самой девице – я имею в виду, в том, как она выглядела. Должно быть, именно это впечатлило епископа.

– Что вы имеете в виду? – часто дыша, выдавил из себя Хуан Диего. – Внешний вид Гваделупской Девы?

Дороти запрокинула голову и встряхнула волосами; ее груди заколыхались над Хуаном Диего, и у него перехватило дыхание при виде струйки пота, которая катилась в ложбинке между ними.

– Я имею в виду ее позу! – запыхтела Дороти. – Она так держала руки, чтобы не были видны ее сиськи, если, конечно, они у нее были. Она смотрела вниз, но все равно можно было заметить жуткий свет в ее глазах. Я не имею в виду в темной части…

– В радужке… – начал было говорить Хуан Диего.

– Нет, не в радужках – в ее зрачках! – выдохнула Дороти. – Я имею в виду посередке – там в ее глазах был адский свет.

– Да! – прокряхтел Хуан Диего; он всегда так думал – до сих пор он не встречал никого, кто был бы с ним согласен. – Но Гваделупская Дева была другой не только из-за смуглой кожи, – с усилием проговорил он; с подпрыгивающей на нем Дороти дышать становилось все труднее и труднее. – Она говорила на науатле, местном языке, – она была индианка, а не испанка. Если она была Девой, то ацтекской Девой.

– Какое это имело значение для недоумка-епископа? – спросила его Дороти. – Поза Гваделупской Девицы была такой гребано-скромной, такой похожей на Марию! – воскликнула пашущая в поте лица молодая женщина.

– ¡Sí! – крикнул Хуан Диего. – Эти манипуляторы-католики… – начал было он, но тут Дороти с какой-то сверхъестественной силой схватила его за плечи. Она оторвала его от постели и перевернула, бросив сверху на себя.

Но пока она еще была на нем, а Хуан Диего смотрел ей прямо в глаза, он заметил, что Дороти наблюдает за ним.

Что там давным-давно говорила Лупе? «Если ты хочешь о чем-то беспокоиться, тебе следует беспокоиться о том, как Гваделупка смотрит на тебя. Как будто она все еще думает о тебе. Гваделупская Дева еще не решила насчет тебя», – сказала ему ясновидящая сестренка.

Разве не так Дороти смотрела на Хуана Диего за полсекунды до того, как схватила его и потянула на себя? Это был хотя и короткий, но пугающий взгляд. И теперь под ним Дороти напоминала одержимую. Ее голова моталась из стороны в сторону, ее бедра бились в него с такой мощью, что Хуан Диего цеплялся за нее, как человек, который боится упасть. Однако куда падать? Кровать была огромной – ни малейшей угрозы упасть с нее.

Сначала ему почудилось, будто накатывающий оргазм стал причиной того, насколько обострился слух. Не приглушенное ли радио он слышал? Неизвестный язык звучал тревожно и в то же время до странности знакомо. Разве здесь говорят не по-китайски? – задавался вопросом Хуан Диего, но в голосе женщины по радио не было ничего китайского – и этот голос не был приглушенным. Может, в пылу любовных страстей одна из летающих рук Дороти – рук или ног – задела панель с кнопками на ночном столике? Женщина по радио, на каком бы языке она ни изъяснялась, на самом деле пронзительно кричала.

Вот тогда Хуан Диего и осознал, что кричащая женщина – Дороти. Радио оставалось таким же приглушенным, как и раньше; оргазм Дороти превзошел какие бы то ни было ожидания и поводы.

Хуан Диего испытал нежелательное слияние двух мыслей, последовавших одна за другой: чисто физическое осознание, что так чувственно, как теперь, он никогда еще не кончал, совпало с убеждением, что при первой же возможности он должен определенно принять двойную дозу бета-блокатора. Но у этого неконтролируемого посыла был брат (или сестра). Хуану Диего показалось, что он знает, на каком языке изъяснялась Дороти, хотя прошло много лет с тех пор, как он в последний раз слышал этот язык. То, что кричала Дороти перед тем, как кончить, звучало на языке науатль, на котором говорила Богоматерь Гваделупская, – это был язык ацтеков. Но науатль принадлежит к группе языков Центральной и Южной Мексики и Центральной Америки. Как, каким образом Дороти могла говорить на нем?

– Может, ты ответишь на телефонный звонок? – спокойно спросила его по-английски Дороти.

Она выгнула спину, заложив руки за голову на подушке, чтобы Хуану Диего было легче дотянуться до телефона на ночном столике. Не из-за тусклого ли света кожа Дороти казалась темнее, чем была на самом деле? Или она действительно была более смуглой, чем представлялось до сих пор Хуану Диего?

Ему пришлось вытянуться, чтобы взять трубку; сначала грудь Хуана Диего, потом его живот коснулись груди Дороти.

– Это моя мать, – томно сказала молодая женщина. – Разумеется, она сначала позвонила в мой номер.

Может быть, три дозы бета-блокатора, подумал Хуан Диего.

– Алло? – смущенно произнес он в трубку.

– У вас, наверное, в ушах звенит, – сказала Мириам. – Удивлена, что вы вообще услышали телефон.

– Слушаю вас, – ответил Хуан Диего громче, чем намеревался; в его ушах все еще звенело.

– Весь этаж, если не весь отель, должно быть, слышал Дороти, – добавила Мириам; Хуан Диего не мог придумать ответа. – Если моя дочь восстановила свои речевые навыки, я хотела бы поговорить с ней. Или я могла бы передать вам сообщение, – продолжала Мириам, – а вы могли бы поделиться с Дороти, когда она придет в себя.

– Она в себе, – сказал Хуан Диего с крайне неуместным и преувеличенным достоинством.

Как нелепо было говорить подобное о ком бы то ни было. Почему Дороти не может быть в себе? В ком еще могла быть молодая женщина в постели с ним? – спрашивал себя Хуан Диего, передавая Дороти телефон.

– Какой сюрприз, мама, – лаконично сказала молодая женщина.

Хуан Диего не слышал, что Мириам говорила дочери, но был уверен, что Дороти лишнего не скажет.

Хуан Диего подумал, что, пока мать и дочь разговаривают, надо использовать этот момент, чтобы незаметно снять презерватив, но когда он скатился с Дороти и лег на бок, повернувшись к ней спиной, то обнаружил – к своему удивлению, – что презерватива на нем уже нет.

Все дело в сегодняшнем поколении – в этих молодых людях! – подумал Хуан Диего. Они могут не только достать презерватив из ниоткуда; они могут так же быстро удалить его. Но где он? – подумал Хуан Диего. Когда он повернулся к Дороти, девушка обхватила его сильными руками и прижала к своей груди. Он увидел обертку из фольги на ночном столике – прежде он ее не заметил, но самого презерватива нигде не было видно.

Хуан Диего, который когда-то называл себя «ревнителем деталей» (он имел в виду как романист), задавался вопросом, куда делся использованный презерватив: возможно, спрятан под подушкой Дороти или по небрежности затерялся в хаосе простыней. Возможно, подобное избавление от презерватива тоже было знаком этого поколения.

– Я в курсе, что у него ранний утренний рейс, мама, – говорила Дороти. – Да, я знаю, поэтому мы здесь и остановились.

Мне нужно пописать, думал Хуан Диего, а еще не забыть принять в ванной две таблетки лопресора. Но когда он попытался выскользнуть из тускло освещенной постели, сильная рука Дороти крепко ухватила его сзади за шею, прижав его лицом к той из грудей, что была к нему ближе.

– Но когда же наш рейс? – услышал он, как Дороти спросила мать. – Мы ведь не собираемся в Манилу, так? – Либо перспектива того, что Дороти и Мириам полетят с ним в Манилу, либо ощущение груди Дороти на его лице вызвали у Хуана Диего эрекцию. А потом он услышал, как Дороти сказала: – Ты шутишь, да? С каких это пор тебя ждут в Маниле?

О-о, подумал Хуан Диего, но если мое сердце выдержит такую молодую женщину, как Дороти, то я наверняка выдюжу в Маниле с Мириам. (По крайней мере, так он подумал.)

– Ну, он джентльмен, мама… разумеется, он не звал меня, – сказала Дороти, взяв руку Хуана Диего и прижимая ее ко второй груди, что была подальше. – Да, я сама ему позвонила. И не говори мне, что ты не думала об этом, – ядовито сказала молодая женщина.

Погруженный лицом в одну грудь, остро ощущая другую грудь плененной рукой, Хуан Диего вспомнил, что любила говорить Лупе – часто не по делу: «No es buen momento para un terremoto», – бывало, говорила она, то есть «это не самый подходящий момент для землетрясения».

– Сама иди в задницу, – сказала Дороти, бросая трубку.

Возможно, это был не самый хороший момент для землетрясения, но для Хуана Диего это также был бы не самый подходящий момент, чтобы отправиться в ванную.

– У меня есть мечта… – начал он, но Дороти вдруг села и толкнула его, так что он упал на спину.

– Ты не захочешь слышать, о чем я мечтаю, поверь мне, – сказала она.

Она свернулась калачиком, уткнувшись лицом ему в живот, но глядя куда-то в сторону; Хуан Диего снова смотрел на темноволосую голову Дороти. Когда Дороти начала играть с его пенисом, романист подумал о том, какие слова подходят для этого – для этой посткоитальной игры.

– Думаю, ты снова можешь это сделать, – говорила обнаженная девушка. – О’кей – может, не сразу, но довольно скоро. Только посмотрите на этого парня! – воскликнула она.

Тот был так же тверд, как и в первый раз, и молодая женщина без колебаний взобралась на него.

О-о, снова подумал Хуан Диего. Он думал только о том, очень ли он хочет пи́сать, и когда он сказал: «Это не самый подходящий момент для землетрясения», то отнюдь не в переносном смысле.

– Я покажу тебе землетрясение, – сказала Дороти.

Романист проснулся с таким чувством, будто он умер и попал в ад; он давно подозревал, что если ад существует (в чем он сомневался), то там будет постоянно звучать плохая музыка – на пределе громкости соревнуясь с последними новостями на иностранном языке. Когда он проснулся, так оно и было, однако Хуан Диего все еще лежал в постели – в своем ярко освещенном ревущем номере отеля «Регал». В его комнате горел ослепительный свет; музыка по радио и новости по телевизору были включены на полную мощность.

Это, что ли, Дороти сделала, когда уходила? Что ли, она, уходя, придумала для Хуана Диего такой стремный будильник? Или, может, девушка ушла в приступе гнева. Хуан Диего не мог вспомнить. Он чувствовал, что спал крепче, чем когда-либо прежде, но не дольше пяти минут.

Он ударил по панели с кнопками на ночном столике, ушибив ребро правой ладони. Радио и телевизор зазвучали потише, так что он смог услышать телефонный звонок и взять трубку: кто-то кричал на него на каком-то азиатском языке (не важно, на каком именно).

– Простите, я вас не понимаю, – ответил Хуан Диего по-английски. – Lo siento… – начал он по-испански, но звонивший перебил его.

– Ты говнотик! – крикнул человек на каком-то азиатском языке.

– Я думаю, вы хотите сказать «говнюк», – ответил писатель, но звонивший в гневе бросил трубку.

Только тогда Хуан Диего заметил, что пакетики от первого и второго презервативов исчезли с его ночного столика; Дороти, должно быть, взяла их с собой или бросила в корзину для мусора.

Хуан Диего увидел, что второй презерватив все еще надет на его пенис; фактически это было единственным доказательством того, что он еще раз трахнул Дороти. Он не помнил, когда она снова уселась на него. Землетрясение, которое она ему обещала, затерялось во времени; а если молодая женщина и преодолела еще раз звуковой барьер, возопив на языке, который прозвучал как науатль (чего не могло быть), то этот момент не запечатлелся ни в памяти, ни во сне Хуана Диего.

Писатель знал только, что он спал и не видел снов – даже кошмаров. Хуан Диего встал с кровати и, хромая, пошел в ванную; то, что ему не хотелось пи́сать, означало, что он уже это сделал. Он надеялся, что не помочился ни в постель, ни в презерватив, ни на Дороти, но когда он добрался до ванной, то увидел, что на флаконе с лопресором нет колпачка. Должно быть, он принял одну (или две) таблетки бета-блокатора, когда вставал пописать.

Но как давно это было? До или после ухода Дороти? И принял ли он только одну таблетку лопресора, как ему было предписано, или две, как он сам для себя решил? На самом деле, конечно, он не должен был принимать две. При пропущенном приеме положенного лекарства двойная доза бета-адреноблокаторов не рекомендовалась.

Снаружи уже занимался серый рассвет, не говоря уже о ярком свете в его гостиничном номере; Хуан Диего знал, что у него ранний утренний рейс. Он мало что распаковывал из вещей, так что забот у него было немного. Однако он был весьма тщателен при упаковке своих туалетных принадлежностей; на этот раз он положит предписанный лопресор (и виагру) в ручную кладь.

Он спустил второй презерватив в унитаз, но был расстроен тем, что не смог найти первый. И когда это он успел пописать? Теперь же ему в любой момент могла позвонить или постучать в дверь Мириам, сказав, что пора выходить; поэтому он откинул верхнюю простыню и заглянул под подушки, надеясь найти первый презерватив, – тщетно. Этой чертовой резинки не было и ни в одной из мусорных корзин – как и пакетика из фольги.

Хуан Диего стоял под душем, когда увидел первый – пропавший – презерватив, вращающийся вокруг отверстия слива в ванне. Тот расправился и напоминал утопшую личинку бабочки; единственным объяснением появления презерватива было то, что он, видимо, прилепился к спине писателя, либо к его заднице, либо сзади к ляжке.

Как же неловко! Он надеялся, что Дороти этого не заметила. Если бы он не принял душ, то, возможно, так и летел бы до Манилы с прилепленным презервативом.

К несчастью, он все еще был в душе, когда зазвонил телефон. Хуан Диего знал, что с людьми его возраста именно в ванных комнатах и случаются всякие неприятности, а тем более с инвалидами его возраста. Хуан Диего выключил душ и почти изящно шагнул из ванны. Он был мокрым и знал, насколько скользкой может быть напольная плитка, но, когда он ухватился за полотенце, полотенцесушитель не захотел его отдавать; Хуан Диего дернул полотенце сильнее, чем следовало. Алюминиевую перекладину, предназначенную для полотенца, вырвало из стены вместе с куском керамики, к которой она крепилась. Керамика разбилась об пол, по мокрой плитке разлетелись полупрозрачные керамические осколки; алюминиевый стержень ударил Хуана Диего по лицу и рассек лоб над бровью. Так и не вытершись, Хуан Диего, с которого капало на пол, захромал в спальню, прижимая полотенце к кровоточащему лбу.

– Алло! – крикнул он в трубку.

– Ну, вы проснулись, начнем с этого, – ответила Мириам. – Не дайте Дороти снова заснуть.

– Дороти здесь нет, – сказал Хуан Диего.

– Она не отвечает на звонки, так что, наверное, в душе, – сказала Мириам. – Вы готовы на выход?

– Как насчет десяти минут? – спросил Хуан Диего.

– Даю восемь, но попробуйте уложиться в пять – я зайду за вами, – сказала Мириам. – Затем прихватим Дороти – девицы ее возраста всегда копаются до последнего, – объяснила Мириам.

– Я буду готов, – пообещал Хуан Диего.

– С вами все в порядке? – спросила Мириам.

– Да, конечно, – ответил он.

– Не похоже, – сказала она и повесила трубку.

Не похоже? – подумал Хуан Диего. Он увидел, что запачкал кровью простыни; с его волос капала вода, разбавляя кровь из пореза на лбу. Вода красила кровь в розовый цвет, и крови получалось больше, чем должно было быть; порез был небольшой, но он продолжал кровоточить.

Да, порезы на лице сильно кровоточат – а Хуан Диего только что принял горячий душ. Он попытался вытереть кровь с кровати полотенцем, но крови на полотенце было еще больше, чем на простынях; он только все окончательно перепачкал. Сторона кровати, примыкающая к ночному столику, выглядела как место ритуального убийства на сексуальной почве.

Хуан Диего вернулся в ванную, где были кровь, и вода, и рассыпанные осколки керамики, отвалившейся от стены на месте крепления полотенцесушителя. Он подставил лицо под холодную воду, особенно лоб, чтобы остановить кровотечение. Естественно, у него был фактически пожизненный запас виагры и ненавистных бета-блокаторов – не забудем и мудреное устройство для резки таблеток, – но притом ни одного пластыря. В порядке временной меры он приклеил кусочек туалетной бумаги на кровоточащий, хотя и крошечный порез.

Когда Мириам постучала в дверь и он впустил ее, он был уже готов выходить – за исключением того, что еще не надел сшитый на заказ ботинок на свою искалеченную ногу. Это всегда было немного сложно; на это также требовалось какое-то время.

– Так, – сказала Мириам, подталкивая его к кровати, – позвольте я помогу вам.

Он сел на кровать в изножии, и Мириам принялась надевать на его больную ногу специальный ботинок; к его удивлению, она, казалось, знала, как это делается. И правда, это у нее вышло так мастерски и непринужденно, что в процессе обувания она даже успела рассмотреть и окровавленную постель.

– Это не потеря девственности и не убийство – не тот случай, – сказала Мириам, кивнув на ужасного вида, мокрые, в крови простыни. – Думаю, не имеет значения, что подумают горничные.

– Я порезался, – сказал Хуан Диего.

Разумеется, Мириам отметила пропитанную кровью туалетную бумагу, прилепленную ко лбу Хуана Диего над бровью.

– На травму от бритья вроде не похоже, – сказала она; направилась к шкафу и заглянула внутрь, а затем подвигала ящики, где он мог забыть свою одежду. – Я всегда перед уходом прочесываю каждый гостиничный номер, – сказала она.

Он не мог помешать ей заглянуть и в ванную. Хуан Диего знал, что не оставил там никаких туалетных принадлежностей: ни виагры, ни таблеток лопресора – все это теперь в ручной клади. Однако он вдруг вспомнил про первый презерватив, оставленный одиноко лежать в ванне у отверстия слива – уликой акта жалкой похоти.

– Привет, малыш-кондом, – услышал он голос Мириам из ванной; Хуан Диего все еще сидел в изножье окровавленной постели. – Полагаю, не имеет значения, что подумают горничные, – повторила Мириам, вернувшись в спальню, – но разве не принято спускать такие мелочи в унитаз?

– Sí, – только и смог вымолвить Хуан Диего.

Не настроенный острить, как принято у мужчин, на подобные темы, он не стал бы останавливаться и на этой.

Должно быть, я принял две таблетки лопресора, подумал Хуан Диего; он чувствовал, что стал еще более заторможенным, чем обычно. Может, я смогу поспать в самолете, подумал он. Было еще слишком рано гадать, что может случиться с его снами. Хуан Диего так устал, что надеялся лишь на бета-блокаторы, способные мгновенно свести к минимуму его жизнь во сне.

– Моя мать вас ударила? – спросила его Дороти, когда Хуан Диего и Мириам добрались до номера молодой женщины.

– Нет, Дороти, – ответила ее мать.

Мириам уже начала прочесывать комнату дочери. Дороти была полуодета – лишь в юбке и лифчике, ни блузки, ни свитера. Ее открытый чемодан лежал на кровати. (Достаточно вместительный даже для большой собаки.)

– Несчастный случай в ванной, – только и сказал Хуан Диего, указывая на туалетную бумагу, прилепленную ко лбу.

– Думаю, кровотечение остановилось, – сказала Дороти. Встав в лифчике перед ним, она принялась отковыривать туалетную бумагу; когда Дороти оторвала ее, маленький порез на лбу снова начал кровоточить, но чуть-чуть – так что она смогла остановить кровотечение, лизнув указательный палец и надавив им над бровью. – Просто стойте спокойно, – сказала молодая женщина, пока Хуан Диего старался не смотреть в ее соблазнительный лифчик.

– Ради бога, Дороти, оденься наконец, – сказала мать.

– И куда мы направляемся – я имею в виду всех нас? – не совсем наивно поинтересовалась молодая женщина у своей матушки.

– Сначала оденься, потом я тебе скажу, – ответила Мириам. – Ой, чуть не забыла, – вдруг обратилась она к Хуану Диего. – У меня ведь маршрут вашей поездки, я должна вернуть его. – Хуан Диего вспомнил, что Мириам взяла у него маршрут, когда они еще были в аэропорту Кеннеди; он и забыл про это. Теперь Мириам отдала его. – Я сделала там несколько пометок – где вам следует остановиться в Маниле. Не в этот раз – в этот раз вы там пробудете недолго, так что не имеет значения, где вы остановитесь. Но, поверьте мне, вам там не понравится. Когда вернетесь в Манилу – я имею в виду, на обратном пути, когда вы задержитесь подольше, – в общем, я вам сделала кое-какие предложения насчет того, где лучше остановиться. И я скопировала для нас ваш маршрут, – сказала Мириам, – чтобы мы могли контролировать вас.

– Для нас? – с сомнением переспросила Дороти. – Или ты имеешь в виду – для тебя?

– Для нас… я сказала «нас», Дороти, – пояснила Мириам дочери.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – неожиданно сказал Хуан Диего. – С вами обеими, – неловко добавил он, потому что смотрел только на Дороти.

Девушка надела блузку, но не стала застегивать; она посмотрела на свой пупок, потом потыкала в него пальцем.

– О, вы увидите нас снова – определенно, – сказала ему Мириам, заглянув в ванную, чтобы прочесать и ее.

– Да, определенно, – подтвердила Дороти, все еще в расстегнутой блузке, по-прежнему занимаясь пупком.

– Застегни пуговицы, ради бога, Дороти, – на блузке же есть пуговицы! – крикнула из ванной ее мать.

– Я ничего не оставила, мама, – отозвалась Дороти в сторону ванной. Уже застегнувшись, молодая женщина быстро поцеловала Хуана Диего в губы. Он увидел у нее в руке маленький конверт, похожий на гостиничный. Дороти сунула конверт в карман его пиджака. – Не читай сейчас – потом прочтешь. Это любовное письмо! – прошептала девушка; ее язык вонзился между его губ.

– Ты меня удивляешь, Дороти, – говорила Мириам, возвращаясь в спальню. – Хуан Диего устроил больше беспорядка в ванной, чем ты.

– Я живу, чтобы удивлять тебя, мама, – сказала девушка.

Хуан Диего неуверенно улыбнулся им. Он всегда представлял себе эту поездку на Филиппины как своего рода сентиментальное путешествие – в том смысле, что это не поездка, в которую отправляются для себя. По правде сказать, он долго считал, что совершает эту поездку ради кого-то другого – ради друга, который хотел отправиться в это путешествие, но так и умер, прежде чем собрался.

И все же путешествие, в которое отправился Хуан Диего, оказалось неотделимым от Мириам и Дороти, и разве оно не было поездкой, которую он совершал исключительно ради самого себя?

– А вы… куда именно вы вдвоем направляетесь? – отважился спросить Хуан Диего мать и дочь, этих, несомненно, ветеранов турне по всему миру.

– Черт возьми – у нас дел как дерьма! – мрачно сказала Дороти.

– Обязательств, Дороти; твое поколение злоупотребляет словом «дерьмо», – заметила Мириам.

– Увидимся раньше, чем вы думаете, – сказала Дороти Хуану Диего. – Мы окажемся в Маниле, но не сегодня, – загадочно добавила она.

– Так или иначе мы увидимся в Маниле, – нетерпеливо объяснила ему Мириам. И добавила: – Если не раньше.

– Если не раньше, – повторила Дороти. – Да-да!

Молодая женщина резко подняла с кровати свой чемодан, опередив порыв Хуана Диего помочь ей; это был большой тяжелый чемодан, но Дороти вскинула его так, словно он ничего не весил. С внезапной сердечной болью Хуан Диего вспомнил, как молодая женщина подняла его за плечи, полностью оторвав от кровати, и затем перевернула на себя.

Какая сильная девушка! – это было все, о чем подумал Хуан Диего. Он повернулся, чтобы взять свой чемодан, а не ручную кладь, и с удивлением увидел, что Мириам взяла его вместе со своей большой сумкой. Какая сильная мать! – подумал Хуан Диего. Хромая, он вышел в коридор гостиницы, стараясь не отставать от двух женщин; он едва замечал, что почти совсем и не хромает.

Вот что было странно: когда они проходили досмотр в Международном аэропорту Гонконг, посреди разговора, который он потом не мог вспомнить, Хуан Диего оказался впереди Мириам и Дороти. Он подошел к рамке металлодетектора и, оглянувшись на Мириам, которая снимала туфли, увидел, что у нее педикюр такого же цвета, как и у Дороти. Затем он миновал рамку и снова поискал глазами своих спутниц, но не нашел их – Мириам и Дороти исчезли; они просто (или не совсем просто) испарились.

Хуан Диего спросил одного из охранников о двух женщинах, с которыми он приехал. Куда они подевались? Но охранник, нетерпеливый молодой человек, был озабочен очевидными неполадками в работе рамки металлодетектора.

– Что за женщины? Какие женщины? Я видел целую цивилизацию женщин – они, должно быть, уже прошли! – сказал ему охранник.

Хуан Диего подумал, что попытается написать или позвонить им по мобильному телефону, но оказалось, что он забыл взять номера их мобильников. Он просмотрел свои контакты, тщетно ища имена этих женщин. Среди заметок, которые сделала Мириам в маршруте его следования, также не нашлось ни ее, ни Дороти номеров телефона, – одни только названия и адреса альтернативных отелей Манилы.

Что там за дела у Мириам в Маниле, когда он «вернется» туда, подумал Хуан Диего, но он перестал думать об этом и медленно направился к выходу на посадку на рейс до Манилы – впервые в жизни, подумал он (если вообще думал об этом). Он невероятно устал.

«Должно быть, это бета-блокаторы, – размышлял Хуан Диего. – Думаю, мне не стоило принимать две таблетки, если только я их действительно принял».

Даже кекс с зеленым чаем на рейсе «Катай-Пасифик» – теперь в гораздо меньшем по размерам самолете – отчасти разочаровал. Не сравнить с возвышенными вкусовыми ощущениями от того первого кекса с зеленым чаем, когда он, Мириам и Дороти летели в Гонконг.

Самолет уже был в воздухе, когда Хуан Диего вспомнил о любовном письме, которое Дороти положила ему в карман пиджака. Он достал конверт и открыл его.

«Скоро увидимся!» – написала Дороти на почтовом бланке отеля «Регал». Она прижала губы – видимо, со свежей помадой – к листку бумаги, оставив их отпечаток в интимной близости со словом «скоро». Ее помада, как только теперь он заметил, была такого же цвета, что и лак для педикюра – у нее и у матери. Хуан Диего подумал, что назвал бы этот цвет маджентой.

Он не мог также не заметить того, что еще было в конверте с так называемым любовным письмом: два пустых пакетика из фольги, от первого и второго презервативов. Возможно, что-то было не так с рамкой металлодетектора в Гонконге, подумал Хуан Диего; устройство не обнаружило эту металлосодержащую упаковку. Определенно, подумал Хуан Диего, это было не совсем то сентиментальное путешествие, которое ему представлялось, но он уже был в пути далеком, и назад дороги не было.

9

Если вам интересно узнать

У Эдварда Боншоу на лбу был шрам в форме латинской буквы «L» – из-за падения в детстве. Он споткнулся о спящую собаку, когда бежал, держа в руке игральную кость от маджонга. Маленькая фишка «бамбук» была сделана из слоновой кости; угол красивой фишки вонзился в бледный лоб Эдварда над переносицей, оставив между светлыми бровями идеальную отметку.

Он сел, но встать не смог, – так закружилась голова. Кровь струилась между глаз и капала с кончика носа. Проснувшаяся собака завиляла хвостом и лизнула истекающего кровью мальчика в лицо.

Внимание ласковой собаки успокоило Эдварда. Мальчику было семь лет; отец называл его «маменькиным сынком» только лишь потому, что Эдвард с неприязнью относился к охоте.

– Зачем стрелять в живых существ? – спрашивал он отца.

Собака тоже не любила охоту. Лабрадор-ретривер, она по оплошности еще щенком упала в соседский бассейн и чуть не утонула; после этого она стала бояться воды, что ненормально для лабрадора. Так же «ненормально», по неколебимому убеждению отца-диктатора Эдварда, было то, что охотничья собака, которая по самому названию породы должна находить и приносить[13], ничего подобного не делала. (Не приносила ни мячик, ни палку – не говоря уже об убитой пернатой дичи.)

– А что случилось с лабрадором, который к тому же ретривер? Разве «ретривер» не означает, что собака должна искать и приносить добычу? – обычно спрашивал жестокий дядя Эдварда по имени Йен.

Но Эдвард любил неретриверного ретривера, то есть ничего не находящего и не приносящего, никогда не плававшего «лабика», и славная собака обожала мальчика, они оба были «трусоваты», по суровому умозаключению отца Эдварда Грэма. В глазах юного Эдварда брат его отца – задиристый дядя Йен – был злобной скотиной.

Это все присказка, без которой не понять, что произошло дальше. Отец Эдварда и дядя Йен охотились на фазанов; они вернулись с двумя убитыми птицами и ввалились на кухню через дверь гаража.

Все случилось в их доме в Коралвилле, в то время – отдаленном пригороде Айова-Сити. Эдвард, с окровавленным лицом, сидел на кухонном полу, где, как им померещилось, никогда ничего не находившая и никогда не плававшая лабрадорша грызла мальчика, начав с головы. Мужчины ворвались на кухню с чесапикским ретривером дяди Йена, подружейной собакой – кобелем агрессивного нрава, дурным и непредсказуемым.

– Гребаная Беатрис! – заорал отец Эдварда.

Грэм Боншоу назвал лаборадоршу Беатрис – самым насмешливым женским именем, какое только мог себе представить; дядя Йен сказал, что это имя подходит собаке, которую следует стерилизовать – «чтобы она не размножалась и не ухудшала благородную породу».

Двое охотников оставили Эдварда сидеть на кухонном полу, а сами вывели Беатрис на улицу и застрелили на подъездной дорожке.

Вряд ли кому хотелось услышать такую историю от Эдварда Боншоу, когда он в своей дальнейшей жизни, указав на L-образный шрам на лбу, говорил с обезоруживающим безразличием: «Если вам интересно узнать про мой шрам…» – и в результате излагал сюжет жестокого убийства Беатрис, собаки, которую обожал юный Эдвард, собаки с самым чудесным, какой только можно себе представить, нравом.

И все эти годы, вспомнил Хуан Диего, сеньор Эдуардо хранил симпатичную маленькую игральную кость от маджонга, навсегда отметившую его светлый лоб.

Что было причиной этого кошмарного воспоминания, связанного с Эдвардом Боншоу, которого так горячо и навсегда полюбил Хуана Диего? Может, несерьезная ссадина на его лбу от полотенцесушителя, которая наконец перестала кровоточить? А может, слишком короткий перелет из Гонконга в Манилу, не позволивший Хуану Диего спокойно поспать? Хотя это был отнюдь не короткий перелет, как ему казалось, но Хуан Диего испытывал какое-то беспокойство и два часа кряду промучился в полудреме, видя лишь обрывки снов. Разрозненность этих снов и отсутствие всякой последовательности в сюжетах были еще одним доказательством того, что он принял двойную дозу бета-блокаторов.

Весь полет до Манилы ему снилось одно и то же – прежде всего ужасная история шрама Эдварда Боншоу. Именно этого и следует ожидать после приема двух таблеток лопресора! Однако, несмотря на усталость, Хуан Диего был рад, что ему вообще что-то снится, пусть даже бессвязно. Именно в своем прошлом он жил более чем уверенно, явно чувствуя и зная, кто он такой – помимо того, что писатель.

В разрозненных снах подчас слишком много диалогов и все происходит стремительно и без предупреждения. Кабинеты врачей в «Cruz Roja», в больнице Красного Креста в Оахаке, были непонятно почему расположены рядом с отделением первой помощи – это была либо чья-то плохая идея, либо дурная планировка, либо и то и другое вместе. Девочку, которую укусила одна из собак, живущих на крышах Оахаки, – «собак крыш», доставили в ортопедический кабинет доктора Варгаса вместо пункта первой помощи, хотя у нее были раны на кистях рук и предплечьях, когда она пыталась защитить лицо, а никаких очевидных ортопедических проблем не было. Доктор Варгас был ортопедом, но он лечил циркачей (в основном маленьких артистов), детей свалки и сирот из приюта «Дом потерянных детей» и от других болезней.

Варгаса возмущало, что искусанная собакой жертва была доставлена к нему.

– С тобой все будет хорошо, – повторял он плачущей девочке. – Она должна быть в отделении первой помощи, а не у меня, – твердил Варгас потерявшей голову матери этой девочки.

Все, кто был в приемном покое, сочувствовали искусанной девочке – включая Эдварда Боншоу, который только что приехал в город.

– Что это за собаки на крыше? – спросил сеньор Эдуардо брата Пепе. – Надеюсь, речь не о породе собак!

Они последовали за доктором Варгасом в смотровую. Хуана Диего везли на каталке.

Лупе залопотала о чем-то, что ее раненый брат не был склонен переводить. Лупе же говорила, что некоторые из «собак крыш» были духами – настоящими призраками собак, которых умышленно мучили и убивали. Собаки-призраки обитают на городских крышах, нападая на невинных людей, потому что самих невинных собак убивали ни за что, и теперь они мстят. Собаки живут на крышах, потому что умеют летать; потому что они теперь собаки-призраки, и больше никто не может причинить им вред.

– Это слишком длинный ответ! – заметил Хуану Диего Эдвард Боншоу. – Что она сказала?

– Вы правы, это не порода, – единственное, что ответил новому миссионеру Хуан Диего.

– В основном это дворняги. В Оахаке много бродячих собак, некоторые из них одичавшие. Они просто бегают по крышам – никто не знает, как собаки туда попадают, – пояснил брат Пепе.

– Они не летают, – добавил Хуан Диего, но Лупе продолжала лопотать свое.

Теперь они были в смотровой вместе с доктором Варгасом.

– А что с тобой случилось? – спросил доктор Варгас у непонятно что лопочущей девочки. – Просто успокойся и говори медленно, чтобы я тебя понял.

– Это я пациент – она просто моя сестра, – сказал Хуан Диего молодому доктору. Возможно, Варгас просто не заметил каталку.

Брат Пепе успел объяснить доктору Варгасу, что тот раньше уже осматривал этих детей, но у Варгаса проходило перед глазами слишком много пациентов – ему было непросто всех запомнить. А боль Хуана Диего утихла, на какой-то момент он перестал стонать.

Доктор Варгас был молод и красив; от него исходила аура неумеренного величия, что иногда объясняется успешной карьерой. Он привык к тому, что всегда прав. Чья-то некомпетентность легко выводила Варгаса из себя, хотя впечатлительный молодой человек слишком уж быстро высказывал свое мнение о людях, которых видел впервые в жизни. Все знали, что доктор Варгас был самым признанным хирургом-ортопедом в Оахаке; калеки были его специальностью – и кто еще заботился, как он, о детях-калеках? И все же Варгас не умел правильно с ними общаться. Дети обижались на него, потому что Варгас не помнил, кто есть кто; взрослые считали его высокомерным.

– Так это ты пациент, – сказал доктор Варгас Хуану Диего. – Расскажи мне о себе. Только не о том, что касается детей свалки. Я понял, откуда ты, по запаху, я знаю о basurero. Я имею в виду – расскажи о том, что касается твоей ноги, просто расскажи мне о ней.

– То, что касается моей ноги, касается и ребенка со свалки, – сказал Хуан Диего доктору. – Грузовик в Герреро с грузом меди из basurero переехал мою ногу – с тяжелым грузом.

Иногда Лупе говорила как по пунктам; это был один из таких случаев.

– Первое: этот доктор – грустный лох, – начала ясновидящая девочка. – Второе: ему стыдно, что он жив. Третье: он считает, что должен был умереть. Четвертое: он собирается сказать, что тебе нужен рентген, но он просто тянет время – он уже знает, что не сможет исправить твою ногу.

– Звучит немного похоже на язык сапотеков или миштеков, но это не так, – заявил доктор Варгас; он не спрашивал Хуана Диего, что сказала его сестра, но (как и все остальные) Хуан Диего недолюбливал молодого доктора, поэтому решил передать ему все, что произнесла Лупе.

– Она все это сказала? – спросил Варгас.

– Обычно она права насчет прошлого, – сказал Хуан Диего. – Будущее она читает не так точно.

– Тебе действительно нужен рентген; я, вероятно, не смогу исправить твою ногу, но я сначала должен сделать рентген, прежде чем дать окончательный ответ, – сказал доктор Варгас. – Ты привел нашего друга-иезуита, надеясь на Божью помощь? – спросил доктор, кивая на брата Пепе. (В Оахаке все знали Пепе; почти столько же людей слышали и о докторе Варгасе.)

– Моя мама – уборщица у иезуитов, – сообщил Хуан Диего Варгасу. Затем мальчик кивнул на Риверу. – А это тот, кто за нами присматривает. El jefe… – хотел продолжать мальчик, но Ривера перебил его.

– Я вел тот грузовик, – с виноватым видом сказал хозяин свалки.

Лупе принялась в который раз рассказывать о разбитом боковом зеркале, но Хуан Диего не потрудился это переводить. Вдобавок Лупе уже пошла дальше, сообщив новые детали относительно того, почему доктор Варгас такой грустный лох.

– Варгас напился и проспал свой самолет. Он опоздал и не отправился в путешествие вместе со своей семьей. Дурацкий самолет разбился. На борту были его родители, его сестра с мужем и двумя детьми. Все погибли! – крикнула Лупе. – Варгас все это проспал, – добавила она.

– Какой напряженный голос, – сказал Варгас Хуану Диего. – Мне нужно проверить ее горло. Возможно, дело в голосовых связках.

Хуан Диего сказал доктору Варгасу, что сожалеет об авиакатастрофе, в которой погибла вся семья молодого врача.

– Это она тебе сказала? – спросил Варгас мальчика.

Лупе не переставала лопотать: дескать, Варгас унаследовал дом своих родителей и все их имущество. Его родители были «очень набожны»; долгое время причиной семейных трений было то, что Варгас «не набожен». Теперь молодой доктор был «менее набожен», сказала Лупе.

– Послушай, Лупе, как он может быть «менее набожен», когда он не был «набожен»? – спросил Хуан Диего сестру.

Но девочка только пожала плечами. Ей становилось известно лишь что-то конкретное – сообщения приходили к ней, как правило, без объяснений. «Я просто говорю тебе то, что мне ясно, – всегда говорила Лупе. – Не спрашивай меня, что это значит».

– Подожди, подожди, подожди! – встрял в разговор Эдвард Боншоу. – Кто не был набожен и стал менее набожным? Я знаю этот синдром, – сказал Эдвард Хуану Диего.

Хуан Диего передал по-английски сеньору Эдуардо все, что Лупе сообщила ему о докторе Варгасе; даже брат Пепе не знал полностью данной истории. Все это время Варгас продолжал осматривать сломанную и искореженную ногу мальчика. Хуану Диего стал отчасти нравиться доктор Варгас; раздражающая способность Лупе угадывать прошлое незнакомого человека (и в меньшей степени его будущее) помогала Хуану Диего отвлечься от боли, и мальчик оценил, как Варгас воспользовался этим, чтобы осмотреть его.

– Где ребенок свалки учится английскому? – спросил по-английски доктор Варгас брата Пепе. – Ваш английский не так хорош, Пепе, но я полагаю, что это вы приложили руку к обучению мальчика.

– Он научился сам, Варгас; говорит, понимает, читает, – ответил Пепе.

– Это дар, который нужно пестовать, Хуан Диего, – сказал Эдвард Боншоу мальчику. – Я очень сожалею о вашей семейной трагедии, доктор Варгас, – добавил сеньор Эдуардо. – Я кое-что знаю о семейных невзгодах…

– Кто этот гринго? – резко спросил по-испански Варгас у Хуана Диего.

– El hombre papagayo, – сказала Лупе. («Человек-попугай».)

Хуан Диего расшифровал это для Варгаса.

– Эдвард – наш новый учитель, – объяснил брат Пепе доктору Варгасу. – Из Айовы, – добавил он.

– Эдуардо, – сказал Эдвард Боншоу; айовец протянул руку Варгасу и только тогда увидел резиновые перчатки на руках доктора – перчатки были испачканы кровью из нелепо сплющенной ноги мальчика.

– Вы уверены, что он не с Гавайев, Пепе? – спросил Варгас. (Невозможно было не заметить горластых попугаев на гавайской рубашке нового миссионера.)

– Уверен, как и вы, доктор Варгас, – начал Эдвард Боншоу, резонно передумав пожимать руку молодому доктору. – Хотя мою веру одолевали сомнения.

– У меня никогда не было веры – следовательно, никаких сомнений, – ответил Варгас; его английский был комковатый, но правильный, – в нем не было ничего сомнительного. – Вот что мне нравится в рентгеновских лучах, Хуан Диего, – продолжал доктор Варгас на своем вполне толковом английском. – Они не религиозны – на самом деле рентгеновские лучи отнюдь не так двусмысленны, как многие элементы, которые я могу себе представить в данный момент. Ты являешься ко мне раненый и с двумя иезуитами. С тобой твоя прорицательница-сестра, которая – как ты сам говоришь – более права насчет прошлого, чем насчет будущего. Приходит твой уважаемый шеф – хозяин свалки, который присматривает за тобой и тебя переезжает. – (К счастью для Риверы, свое мнение Варгас высказал на английском, а не на испанском, потому что и без того самочувствие Риверы из-за этой беды было достаточно скверным.) – И то, что рентгеновские лучи покажут нам, – это пределы того, что можно сделать для твоей ноги. Я говорю с медицинской точки зрения, Эдвард, – сделав паузу, сказал Варгас, посмотрев не только на Эдварда Боншоу, но и на брата Пепе. – Что касается Божьей помощи, то я оставляю ее вам, иезуитам.

– Эдуардо, – поправил Эдвард Боншоу доктора Варгаса.

У отца сеньора Эдуардо, Грэма (убийцы собаки), второе имя было Эдвард – это было веской причиной, почему Эдвард Боншоу предпочитал зваться Эдуардо, что очень нравилось и Хуану Диего.

Варгас выдал экспромт брату Пепе – на этот раз по-испански:

– Эти дети свалки живут в Герреро, и их мать убирает в храме Общества Иисуса – как это по-иезуитски! И полагаю, что она также убирает в «Niños Perdidos»?

– Sí, в детском приюте тоже, – ответил Пепе.

Хуан Диего был на грани того, чтобы сказать Варгасу, что Эсперанса, его мать, не только уборщица, но то, чем еще занята Эсперанса, было сомнительно (в лучшем случае), а мальчик знал, какого низкого мнения молодой доктор о сомнительном.

– Где сейчас твоя мать? – спросил доктор Варгас. – Она сейчас наверняка не занята уборкой.

– Она в храме, молится за меня, – сказал Хуан Диего.

– Давайте сделаем рентген, давайте двигаться дальше, – предложил доктор Варгас; было видно, что ему пришлось сдержаться от непочтительного комментария по поводу силы молитвы.

– Спасибо, Варгас, – сказал брат Пепе; он говорил с такой нехарактерной для него неискренностью, что все посмотрели на него – даже Эдвард Боншоу, который совсем недавно познакомился с ним. – Спасибо, что вы прилагаете такие усилия, чтобы уберечь нас от вашего стойкого атеизма, – добавил Пепе.

– Я вас и берегу, Пепе, – ответил ему Варгас.

– Безусловно, отсутствие веры – это ваше личное дело, доктор Варгас, – сказал Эдвард Боншоу. – Но, может быть, сейчас не лучшее время для этого – ради мальчика, – добавил новый миссионер, считавший отсутствие у кого-либо веры своим личным делом.

– О’кей, сеньор Эдуардо, – сказал Хуан Диего айовцу на своем почти идеальном английском. – Я тоже не очень-то верующий – я не намного более верующий, чем доктор Варгас.

Но Хуан Диего был более верующим, чем полагал. У него были сомнения насчет церкви – в том числе насчет взаимоотношений местных Дев, – но чудеса интриговали его. Он был открыт для чудес.

– Не говори так, Хуан Диего, ты слишком молод, чтобы отказываться от веры, – сказал Эдвард.

– Ради мальчика, – сказал Варгас на своем комковато звучащем английском, – возможно, сейчас лучше положиться на реальность, чем на веру.

– Лично я не знаю, во что верить, – начала Лупе, не обращая внимания на то, понимает ли ее хоть кто-нибудь. – Я хочу верить в Деву Гваделупскую, но только посмотрите, как она позволяет помыкать собой, – посмотрите, как Дева Мария манипулирует ею! Как можно доверять Гваделупке, когда она позволяет Марии-монстру быть ее хозяйкой?

– Гваделупка позволяет Марии топтать ее, Лупе, – сказал Хуан Диего.

– Эй! Стоп! Не говори так! – воскликнул Эдвард Боншоу. – Ты слишком молод, чтобы быть циничным. – (Когда речь шла о религии, новый миссионер понимал испанский лучше, чем могло показаться поначалу.)

– Давайте сделаем рентген, Эдуардо, – сказал доктор Варгас. – Давайте двигаться дальше. Эти дети живут в Герреро и работают на свалке, пока их мать убирает за вами. Разве это не цинизм?

– Давайте двигаться дальше, Варгас, – сказал брат Пепе. – Давайте сделаем рентген.

– Это хорошая свалка! – заявила Лупе. – Скажи Варгасу, Хуан Диего, что мы любим эту свалку. С Варгасом и человеком-попугаем мы закончим в «Потерянных детях»! – закричала Лупе, но Хуан Диего ничего не перевел, он молчал.

– Давайте сделаем рентген, – сказал мальчик. Он просто хотел все узнать о своей ноге.

– Варгас думает, что нет смысла оперировать твою ногу, – сообщила ему Лупе. – Варгас считает, что, если кровоснабжение нарушено, ему придется ампутировать ее! Он думает, что ты не сможешь жить в Герреро с одной ногой или хромым! По всей вероятности, Варгас считает, что твоя нога заживет сама по себе под прямым углом – навсегда. Ты снова будешь ходить, но только через несколько месяцев. Ты навсегда останешься хромым – вот что он думает. Варгас удивляется, почему здесь этот человек-попугай, а не наша мать. Скажи ему, что я знаю его мысли! – закричала Лупе брату.

Хуан Диего кивнул:

– Я скажу вам с ее слов, о чем вы думаете.

И он выложил Варгасу все, что говорила Лупе, выразительно помолчав, прежде чем перевести это на английский для Эдварда Боншоу.

Варгас заговорил с братом Пепе, как будто они были одни:

– Ваш ребенок со свалки говорит на двух языках, а его сестра читает мысли. В цирке им было бы лучше, Пепе. Они не должны жить в Герреро и работать на свалке.

– Цирк? – произнес Эдвард Боншоу. – Он сказал «цирк», Пепе? Они же дети! Они не животные! Действительно ли детский приют может позаботиться о них? Мальчик – калека! Девочка не может говорить!

– Лупе много говорит! Она чересчур говорлива, – сказал Хуан Диего.

– Они не животные! – снова повторил сеньор Эдуардо.

Возможно, именно слово «животные» (даже по-английски) заставило Лупе внимательнее присмотреться к человеку-попугаю.

О-о, подумал брат Пепе. Да поможет нам Бог, если сумасшедшая девочка прочитает его мысли!

– Цирк обычно заботится о своих детях, – сказал доктор Варгас по-английски айовцу, мимоходом взглянув на убитого горем Риверу. – Эти дети могут выступать в интермедии…

– В интермедии! – возопил сеньор Эдуардо, заламывая руки; возможно, именно так он заламывал руки, когда был семилетним мальчиком, потому что Лупе увидела его таким и начала плакать.

– О нет! – всхлипнула Лупе и прижала руки к глазам.

– Еще что-то прочла? – с напускным безразличием спросил Варгас.

– Эта девочка действительно читает мысли, Пепе? – спросил Эдвард.

О, надеюсь, не сейчас, подумал Пепе, а вслух сказал:

– Мальчик научился читать на двух языках. Мы можем помочь мальчику – подумать о нем, Эдвард. Девочке мы помочь не можем, – тихо добавил Пепе по-английски, хотя Лупе не услышала бы его, даже если бы он сказал это на español.

Девочка снова закричала:

– О нет, нет! Они застрелили его собаку! Его отец и дядя – они убили бедную собаку человека-попугая! – проверещала Лупе своим сиплым фальцетом.

Хуан Диего знал, как его сестра любит собак; она либо не могла, либо не хотела больше говорить – она безутешно рыдала.

– А сейчас что происходит? – спросил Хуана Диего айовец.

– У вас была собака? – спросил мальчик сеньора Эдуардо.

Эдвард Боншоу упал на колени.

– Пресвятая Богоматерь милостивая – благодарю тебя за то, что ты привела меня туда, где мне место! – воскликнул новый миссионер.

– Думаю, у него была собака, – сказал по-испански доктор Варгас Хуану Диего.

– Собака умерла – кто-то застрелил ее, – как можно тише произнес мальчик.

Из-за плача Лупе и громогласных благодарений айовца Деве Марии маловероятно, чтобы кто-то еще слышал короткий диалог – или что-то вроде того – между врачом и пациентом.

– Вы знаете кого-нибудь в цирке? – спросил Хуан Диего доктора Варгаса.

– Я знаю человека, которого ты должен узнать в свое время, – сказал Варгас. – Нам нужно подключить твою мать… – Варгас увидел, как Хуан Диего инстинктивно закрыл глаза. – Или, может быть, Пепе… нам нужно его одобрение этой идеи, если не согласие твоей мамы.

– El hombre papagayo… – начал Хуан Диего.

– Я не лучший вариант для конструктивного разговора с человеком-попугаем, – перебил своего пациента доктор Варгас.

– Его собака! Они застрелили его собаку! Бедная Беатрис! – рыдала Лупе.

Несмотря на неестественную и невоспринимаемую речь Лупе, Эдвард Боншоу смог разобрать слово «Беатрис».

– Ясновидение – это дар от Бога, Пепе, – сказал Эдвард своему коллеге. – Девочка действительно провидица? Вы употребляли это слово.

– Забудьте о девочке, сеньор Эдуардо, – тихо проговорил брат Пепе, опять же по-английски. – Подумайте о мальчике – мы можем спасти его или помочь ему спастись. Мальчик спасаемый.

– Но девочке что-то известно… – начал айовец.

– Это «что-то» не поможет ей, – быстро сказал Пепе.

– Разве сиротский приют не может принять этих детей? – спросил брата Пепе сеньор Эдуардо.

Пепе беспокоили монахини в «Потерянных детях»; дело даже не в том, что им могли не понравиться дети свалки, – заведомой проблемой была Эсперанса, их мать-уборщица-подрабатывающая-по-ночам. Но Пепе лишь сказал:

– Sí, «Niños Perdidos» примет детей.

И тут Пепе сделал паузу – он гадал, что сказать дальше, и сомневался, стоит ли это говорить.

Никто из них не заметил, когда Лупе перестала плакать.

– El circo, – произнесла ясновидящая, указывая на брата Пепе. – Цирк.

– Что насчет цирка? – спросил Хуан Диего сестру.

– Брат Пепе считает, что это хорошая идея, – ответила Лупе.

– Пепе считает, что цирк – хорошая идея, – сказал всем Хуан Диего на английском и испанском языках.

Но Пепе не выглядел таким уж уверенным на сей счет.

На этом разговоры временно прекратились. Просвечивание рентгеновскими лучами заняло много времени, в основном потому, что пришлось долго ждать заключения рентгенолога; ожидание настолько затянулось, что уже не оставалось сомнений относительно того, какой будет результат. (Варгас уже подумал об этом, а Лупе уже поделилась со всеми его мыслями.)

Пока ждали ответа от рентгенолога, Хуан Диего решил, что ему на самом деле нравится доктор Варгас. Лупе пришла к несколько иному выводу: девочку в основном восхищал сеньор Эдуардо – и не только из-за того, что случилось с его собакой, когда ему было семь лет. Девочка так и заснула, положив голову на колени Эдварду Боншоу. То, что всевидящий ребенок привязался к нему, укрепило в новом учителе благое намерение; айовец смотрел на брата Пепе с таким видом, как будто хотел сказать: «И вы считаете, что мы не можем спасти ее? Конечно можем!»

О Господи, молился Пепе, какой опасный путь ждет нас впереди, полный безумия и неизвестности! Пожалуйста, направь нас!

Доктор Варгас, сидевший рядом с Эдвардом Боншоу и братом Пепе, слегка коснулся головы спящей девочки.

– Я хочу взглянуть на ее горло, – пояснил молодой врач.

Он сказал им, что попросил свою медсестру связаться с коллегой, чей офис также находился в больнице «Cruz Roja». Доктор Гомес была специалистом по уху, горлу и носу – было бы идеально, если бы она могла взглянуть на гортань Лупе. Но если доктор Гомес не сможет сама посмотреть, то она, по крайней мере, одолжит Варгасу необходимые инструменты. Там нужны были особая лампочка и маленькое зеркало, которое приставлялось к задней стенке горла.

– Nuestra madre, – сказала Лупе во сне. – Наша мать. Пусть осмотрят ее горло.

– Она не проснулась – Лупе всегда разговаривает во сне, – сказал Ривера.

– О чем она говорит, Хуан Диего? – спросил мальчика брат Пепе.

– О нашей матери, – ответил Хуан Диего. – Лупе может читать ваши мысли даже во сне, – предупредил он Варгаса.

– Расскажите мне, Пепе, побольше о матери Лупе, – предложил Варгас.

– Ее мать говорит так же неразборчиво, но не всегда, – ее невозможно понять, когда она волнуется или когда молится. Но Эсперанса, конечно, опытней, – попытался дать намек Пепе, не уточняя, что именно он имел в виду. Он изо всех сил старался объясниться как на английском, так и на испанском. – Когда Эсперанса хочет, ее все понимают – иногда она доступна для понимания. Время от времени Эсперанса работает проституткой! – выпалил Пепе, убедившись, что Лупе все еще спит. – А этот ребенок, эта невинная девочка – она ведь никому не может сообщить, что она имеет в виду, кроме как своему брату.

Доктор Варгас посмотрел на Хуана Диего, который просто кивнул; Ривера тоже кивнул – хозяин свалки кивал и плакал. Варгас спросил Риверу:

– Когда она была младенцем и когда она была маленьким ребенком, у Лупе были какие-либо расстройства дыхания – что-нибудь, о чем вы можете вспомнить?

– У нее был круп, она кашляла и кашляла, – всхлипывая, сказал Ривера.

Когда брат Пепе посвятил Эдварда Боншоу в историю с крупом у Лупе, айовец произнес:

– Но ведь крупом болеют многие дети.

– Ее сиплость – вот что обращает на себя внимание. Это явный признак напряжения голосовых связок, – медленно сказал доктор Варгас. – Мне нужно посмотреть горло Лупе, гортань, голосовые связки.

Эдвард Боншоу, с ясновидящей девочкой, спящей у него на коленях, словно окаменел. Казалось, его захлестнула грандиозность взятых на себя обетов и в те же мятежные миллисекунды укрепила его: тут была и его преданность святому Игнатию Лойоле, по какой-то безумной причине объявившему, что он пожертвует жизнью, ради того чтобы уберечь от грехов одну лишь проститутку на одну лишь ночь; тут были два одаренных ребенка, стоявшие на пороге либо опасности, либо спасения – притом оба; а теперь тут был еще и человек науки, молодой доктор – атеист Варгас, озабоченный лишь тем, чтобы осмотреть горло ребенка-медиума, его гортань, голосовые связки… О, какие тут были сокрыты возможности для схоласта, какие острые коллизии!

В этот момент Лупе и проснулась или – если она уже не спала какое-то время – открыла глаза.

– Что такое гортань? – спросила девочка своего брата. – Я не хочу, чтобы Варгас смотрел ее.

– Она хочет знать, что такое гортань, – перевел ее слова Хуан Диего доктору Варгасу.

– Это верхняя часть трахеи, где находятся голосовые связки, – объяснил Варгас.

– Моя трахея никого не касается. Что это такое? – спросила Лупе.

– Теперь ее интересует ее трахея, – сообщил Хуан Диего.

– Ее трахея является основным стволом системы трубок; воздух проходит через эти трубки в легкие Лупе и из них, – сказал доктор Варгас Хуану Диего.

– У меня в горле есть трубки? – спросила Лупе.

– У нас у всех в горле есть трубки, Лупе, – сказал Хуан Диего.

– Кем бы ни была доктор Гомес, Варгас хочет заняться с ней сексом, – сказала Лупе брату. – Доктор Гомес замужем, у нее есть дети, она намного старше его, но Варгас все еще хочет заняться с ней сексом.

– Доктор Гомес – специалист по уху, горлу и носу, Лупе, – объяснил Хуан Диего своей необычной сестре.

– Доктор Гомес может посмотреть мою гортань, а Варгас не может – он мерзкий! – заявила Лупе. – Мне не нравится зеркало у задней стенки моего горла – сегодня плохой день для зеркал!

– Лупе немного волнуется насчет зеркала, – только и сказал Хуан Диего доктору Варгасу.

– Скажи ей, что зеркало не причинит боли, – сказал Варгас.

– Спроси его, причинит ли боль доктору Гомес то, что он хочет сделать с ней! – закричала Лупе.

– Или доктор Гомес, или я будем держать язык Лупе с помощью марлевого тампона, чтобы язык был подальше от задней стенки горла, – объяснил Варгас, но Лупе не дала ему продолжать.

– Гомес – женщина, она может держать мой язык, но не Варгас, – сказала Лупе.

– Лупе с нетерпением ждет встречи с доктором Гомес, – только это и перевел Хуан Диего.

– Доктор Варгас, – сказал Эдвард Боншоу, глубоко вздохнув, – в удобное для обеих сторон время – я имею в виду, конечно, в другое время, – я думаю, что нам с вами стоит поговорить о наших убеждениях.

Рукой, которая так нежно касалась спящей девочки, доктор Варгас крепко, гораздо более сильной хваткой, сжал пальцы на запястье нового миссионера.

– Вот что я думаю, Эдвард, или Эдуардо, или как там вас еще зовут, – сказал Варгас. – Я думаю, что у девочки что-то с горлом, возможно, проблема в гортани, и это влияет на голосовые связки. А этот мальчик будет хромать всю оставшуюся жизнь, останется ли он с ногой или лишится ее. Вот с чем нам приходится иметь дело – я имею в виду здесь, на этой земле, – добавил доктор Варгас.

Когда Эдвард Боншоу улыбался, его светлая кожа словно начинала сиять, и мысль о том, что в нем внезапно включился внутренний свет, казалась до жути правдоподобной. Когда сеньор Эдуардо улыбался, морщинка, такая же четкая и резкая, как молния, пересекала ярко-белую идеальную метку на лбу фанатика между его золотистыми бровями.

– А если вас интересует мой шрам… – Этими словами, как и всегда, Эдвард Боншоу начал свою историю.

10

Никаких компромиссов

– Увидимся раньше, чем ты думаешь, – сказала Дороти Хуану Диего. – Мы закончим в Маниле, – загадочно произнесла молодая женщина.

Лупе в приступе истерики сказала Хуану Диего, что они закончат в сиротском приюте, – так и оказалось, правда не совсем. Дети свалки – монахини, как и все остальные, называли их «los niños de la basura» – перевезли свои вещи из Герреро в иезуитский приют. Жизнь в приюте отличалась от жизни на свалке, где их защищали только Ривера и Диабло. Монахини в «Потерянных детях» – вместе с братом Пепе и сеньором Эдуардо – более внимательно присматривали за Хуаном Диего и Лупе.

У Риверы разрывалось сердце оттого, что его заменили, но он был в черном списке у Эсперансы за то, что наехал на ее единственного сына, а Лупе так его и не простила за то непочиненное боковое зеркало. Лупе сказала, что она будет скучать только по Диабло и Грязно-Белому, но она будет скучать и по другим собакам в Герреро, и по собакам на свалке – даже по мертвым. С помощью Риверы или Хуана Диего Лупе и сама обычно сжигала мертвых собак на basurero. (И конечно же, и Хуану Диего, и Лупе будет не хватать Риверы – они оба будут скучать по el jefe, несмотря на то что́ Лупе говорила о нем.)

Брат Пепе был прав насчет монахинь в «Потерянных детях»: они могли еще принять детей свалки, хотя и без особого желания; это их мать Эсперанса была для монахинь головной болью. Но Эсперанса для всех была головной болью – включая доктора Гомес, ЛОР-специалиста, которая была очень милой женщиной. Не ее вина, что доктор Варгас хотел заняться с ней сексом.

Лупе понравилась доктор Гомес – даже когда доктор осматривала ее гортань, а Варгас околачивался рядом, создавая дискомфорт. У доктора Гомес была дочь возраста Лупе; отоларинголог умела разговаривать с девочками.

– Знаешь, в чем особенность утиных ног? – спросила у Лупе доктор Гомес, которую звали Марисоль.

– Утки плавают лучше, чем ходят, – ответила Лупе. – У них между пальцами сплошная пленка.

Когда Хуан Диего перевел слова Лупе, доктор Гомес ответила:

– У уток между пальцами на ногах мембрана – то есть перепонка. У тебя тоже есть перепонка, Лупе, – она называется врожденной перепонкой гортани. «Врожденная» означает, что ты родилась с ней; у тебя в гортани есть перепонка, своего рода мембрана. Это довольно редко встречается, это означает, что ты особенная, – пояснила доктор Гомес. – Такое бывает один раз на десять тысяч рождений – вот насколько ты особенная, Лупе.

Лупе пожала плечами.

– Эта моя перепонка совсем не что-то особенное, – сказала Лупе, что требовало перевода. – Я знаю вещи, которых не должна знать.

– Лупе может быть ясновидящей. Обычно она права насчет прошлого, – попытался объяснить Хуан Диего доктору Гомес. – Насчет будущего она не так точна.

– Что имеет в виду Хуан Диего? – спросила доктор Гомес доктора Варгаса.

– Не спрашивайте Варгаса – он хочет заняться с вами сексом! – закричала Лупе. – Он знает, что вы замужем, что у вас есть дети и что вы слишком стары для него – но он все равно думает о том, чтобы сделать это с вами. Варгас всегда думает о сексе с вами! – сказала Лупе.

– Расскажи мне, о чем тут речь, Хуан Диего, – попросила доктор Гомес.

Ну и черт с ним, подумал Хуан Диего и пересказал ей все – слово в слово.

– Девочка и вправду умеет читать мысли, – отметил Варгас, когда Хуан Диего закончил. – Я думал о том, как признаться вам, Марисоль, но более конфиденциально, чем так, как вышло, – если бы у меня хватило на это смелости.

– Лупе знала, что случилось с его собакой! – сказал брат Пепе Марисоль Гомес, указывая на Эдварда Боншоу. (Очевидно, что Пепе пытался сменить тему.)

– Лупе знает, что случилось почти с каждым и что каждый думает, – объяснил Хуан Диего доктору Гомес.

– Даже когда Лупе спит, она читает чужие мысли, – сказал Варгас. – Не думаю, что перепонка в гортани имеет к этому какое-то отношение, – добавил он.

– Ребенка совершенно невозможно понять, – сказала доктор Гомес. – Перепонка в гортани объясняет высоту ее голоса – ее сиплость и напряжение голосовых связок, но не то, что никто не может ее понять. Кроме тебя, – добавила доктор Гомес, обращаясь к Хуану Диего.

– Марисоль – хорошее имя, расскажи ей о нашей ущербной матери, – попросила Лупе Хуана Диего. – Скажи доктору Гомес, чтобы она проверила горло нашей матери; с ней гораздо хуже, чем со мной! – настаивала Лупе. – Скажи доктору Гомес!

Что Хуан Диего и сделал.

– С тобой все в порядке, Лупе, – кивнула доктор Гомес девочке, выслушав, что Хуан Диего рассказал об Эсперансе. – Врожденная перепонка гортани не означает ущербности – это такая особенность.

– Некоторые вещи, которые я знаю, они не очень хорошие, – сказала Лупе, но Хуан Диего оставил это непереведенным.

– Для десяти процентов детей с перепонкой характерны врожденные аномалии, – пояснила доктор Гомес доктору Варгасу, но, говоря это, она не смотрела ему в глаза.

– Объясните слово «аномалии», – потребовала Лупе.

– Лупе хочет знать, что такое аномалии, – перевел Хуан Диего.

– Отклонение от общего правила, от нормы, – сказала доктор Гомес.

– Ненормальность, – сказал доктор Варгас Лупе.

– Я не такая ненормальная, как вы! – возразила ему Лупе.

– Чувствую, что мне не нужно знать, о чем это она, – пробурчал Варгас Хуану Диего.

– Я посмотрю горло ее матери, – сказала доктор Гомес, но не Варгасу, а брату Пепе. – Мне все равно надо поговорить с матерью. Есть несколько вариантов, касающихся перепонки у Лупе…

Марисоль Гомес, красивая и молодая мать, не стала продолжать. Лупе прервала ее.

– Это моя перепонка! – заплакала девочка. – Никто не смеет прикасаться к моим ненормальностям, – сказала Лупе, гневно глядя на Варгаса.

Когда Хуан Диего повторил это дословно, доктор Гомес произнесла:

– Это как вариант. И я посмотрю горло матери, – повторила она. – Не думаю, что у нее будет перепонка, – добавила доктор Гомес.

Брат Пепе покинул кабинет доктора Варгаса, чтобы найти Эсперансу. Варгас сказал, что ему также нужно поговорить с матерью Хуана Диего о ситуации с мальчиком. Судя по рентгеновским снимкам, ногу Хуана Диего не было смысла оперировать. Она заживет в том виде, как есть: раздавленная, но с достаточным поступлением крови и вывернутая в сторону. И это навсегда. Какое-то время никаких весовых нагрузок, как выразился Варгас. Сначала инвалидное кресло, потом костыли – потом хромота. (Жизнь калеки – это наблюдать, как другие делают то, что он не может сделать, – не худший вариант для будущего писателя.)

Что касается горла Эсперансы – это была совсем другая история. У Эсперансы не было перепонки в гортани, но анализ мазка из горла дал положительный результат на гонорею. Доктор Гомес объяснила ей, что в девяноста процентах случаев поражение глотки возбудителем гонореи нельзя обнаружить – никаких симптомов нет.

Эсперанса поинтересовалась, где у нее глотка и что это такое.

– Пространство в глубине полости рта, в которое открываются носовые ходы, пищевод и трахея, – ответила доктор Гомес.

Лупе не было при этом разговоре, но брат Пепе позволил Хуану Диего присутствовать; Пепе знал, что, если Эсперанса занервничает или впадет в истерику, только Хуан Диего сможет понять ее. Но вначале Эсперанса сказала, что ей на это плевать; у нее была гонорея раньше, хотя она не знала, что у нее это в горле. «Сеньор Трипак» – так выразилась Эсперанса, пожимая плечами; было легко понять, откуда у Лупе эта манера, хотя в девочке было мало от Эсперансы, – во всяком случае, на это надеялся брат Пепе.

– Это из-за фелляции, – сказала доктор Гомес Эсперансе. – Кончик уретры соприкасается с глоткой, отсюда и проблемы.

– Фелляция? Уретра? – переспросил Хуан Диего доктора Гомес, которая покачала головой.

– Минет, глупая дырка в твоем пенисе, – нетерпеливо объяснила Эсперанса сыну.

Брат Пепе был рад, что Лупе там не было; девочка и новый миссионер ждали в другой комнате. Пепе также был рад, что Эдвард Боншоу не слышал этого разговора, даже на испанском языке, хотя и брат Пепе, и Хуан Диего должны были убедиться, что сеньор Эдуардо получил полный отчет о деталях, касающихся горла Эсперансы.

– Сама попробуй заставить парня надеть презерватив для минета, – говорила Эсперанса доктору Гомес.

– Презерватив? – переспросил Хуан Диего.

– Резинка! – раздраженно крикнула Эсперанса. – Чему могут научить его ваши монахини? – спросила она Пепе. – Ребенок ничего не знает!

– Он умеет читать, Эсперанса. Он скоро все узнает, – сказал брат Пепе. Он знал, что Эсперанса не умеет читать.

– Я могу дать вам антибиотик, – сказала доктор Гомес матери Хуана Диего, – но вы скоро снова заразитесь.

– Просто дайте мне антибиотик, – ответила Эсперанса. – Конечно, я снова заражусь! Я проститутка.

– Лупе читает ваши мысли? – спросила доктор Гомес Эсперансу, у которой от волнения началась истерика, но Хуан Диего ничего не сказал. Мальчику нравилась доктор Гомес; он не стал бы переводить для нее грязные оскорбления и ругательства, которые извергала его мать.

– Скажи этой манде-докторше, что я ответила! – завизжала на своего сына Эсперанса.

– Мне очень жаль, – сказал Хуан Диего доктору Гомес, – но я не могу понять свою маму – она бредит и сквернословит, как сумасшедшая.

– Скажи ей, маленький ублюдок! – кричала Эсперанса. Она начала бить Хуана Диего, но брат Пепе встал между ними.

– Не прикасайся ко мне, – сказал Хуан Диего матери. – Не подходи ко мне близко – ты заразная. Ты заразная! – повторил мальчик.

Возможно, именно это слово пробудило Хуана Диего от его бессвязного сна – слово «заразная» или же звук опустившегося шасси самолета, потому что и сам самолет рейса «Катай-Пасифик» также опускался. Хуан Диего увидел, что вот-вот приземлится в Маниле, где его ждала реальная жизнь – ну, если не совсем реальная, то, по крайней мере, та, которая считалась его нынешней жизнью.

Как бы Хуан Диего ни любил сны, всякий раз, когда ему снилась мать, он не жалел, что проснулся. Если бета-блокаторы не будили его, то это делала она. Эсперанса была не из тех матерей, которых следовало бы называть в честь надежды. «Des esperanza», – называли ее монахини, хотя и за ее спиной. «Безнадежная», – называли ее сестры, или они называли ее самим отчаянием – «Desesperación», когда это слово имело больше смысла. Даже будучи в четырнадцатилетнем возрасте, Хуан Диего чувствовал себя взрослым в семье – как и тринадцатилетняя прорицательница Лупе. Эсперанса была ребенком, особенно в глазах своих детей, – если не считать ее сексуальную внешность. Но какая же мать захочет выглядеть сексуально перед своими детьми?

Эсперанса никогда не носила одежду уборщицы; она всегда была одета для другой своей работы. Во время уборки Эсперанса была одета для улицы Сарагоса и отеля «Сомега» – «отеля шлюх», как называл его Ривера. Эсперанса одевалась по-детски или по-девчоночьи, если не считать явно сексуальных деталей одежды.

Эсперанса также была ребенком, когда дело касалось денег. Сиротам в «Потерянных детях» не разрешалось иметь деньги, но Хуан Диего и Лупе все еще тайно хранили их. (Мусорщиков невозможно лишить их мусора; los pepenadores продолжали держать собранное и отсортированное еще долго после того, как они переставали искать алюминий, медь или стекло.) Эти дети свалки были очень искусны в сокрытии денег в своей комнате в «Niños Perdidos»; монахини никогда бы не нашли их.

Но Эсперанса находила их деньги и брала тайком у детей, когда ей это было нужно. Эсперанса расплачивалась с детьми в своей манере. Иногда, после удачной ночи, Эсперанса клала деньги под подушку Лупе или Хуану Диего. К счастью, дети чуяли запах денег, которые оставляла им мать. Духи Эсперансы выдавали и ее, и ее деньги. Так что к приходу бдительных монахинь все было надежно припрятано.

– Lo siento, madre, – тихо сказал себе Хуан Диего, когда его самолет приземлялся в Маниле. – Прости, мама.

В четырнадцать лет он не был достаточно взрослым, чтобы испытывать к ней симпатию – ни к ребенку в ней, ни к ней самой как взрослой женщине.

Слово благотворительность много значило для иезуитов – особенно для отца Альфонсо и отца Октавио. Это из благотворительности они наняли проститутку, чтобы она у них убирала; священники считали, что этим актом доброты они дают Эсперансе «еще один шанс». (Брат Пепе и Эдвард Боншоу однажды не заснут допоздна, обсуждая, какой первый шанс был дан Эсперансе – то есть до того, как она стала проституткой и уборщицей у иезуитов.)

Да, именно из иезуитской благотворительности los niños de la basura получили статус сирот; в конце концов, у них была мать – независимо от того, насколько пригодной или непригодной (как мать) была Эсперанса. Несомненно, отец Альфонсо и отец Октавио считали, что они были исключительно благотворительны, позволив Хуану Диего и Лупе иметь собственную спальню и ванную комнату – безотносительно того, насколько сложно было девочке без помощи брата. (Об этом будет не одна ночная дискуссия между братом Пепе и сеньором Эдуардо – о том, как отец Альфонсо и отец Октавио представляют себе жизнь Лупе без ее переводчика Хуана Диего.)

Остальные сироты, включая братьев и сестер, были разделены по признаку пола. Мальчики спали в общей спальне на одном этаже приюта «Niños Perdidos», девочки – на другом; была общая ванная комната для мальчиков и такая же (только с зеркалами побольше) для девочек. Если у детей были родители или другие родственники, этим взрослым не разрешалось посещать детей в их помещениях, но Эсперансе разрешалось посещать Хуана Диего и Лупе в их спальне, которая раньше была небольшой библиотекой, так называемой читальней для учеников. (Большинство книг все еще были на полках, которые Эсперанса регулярно протирала; как все повторяли, ad nauseam[14], она была на самом деле хорошей уборщицей.)

Конечно, было бы неловко держать Эсперансу подальше от собственных отпрысков; у нее также была спальня в «Потерянных детях», но в помещениях для прислуги. В приюте держали только женщин-служанок – возможно, чтобы защитить детей, хотя сами служанки – Эсперанса была горластей прочих, и не только на данную тему, – возмущались, предполагая, что дети нуждаются главным образом в защите от священников («этих безбрачных гомиков», как называла их Эсперанса).

Никто, даже Эсперанса, не обвинил бы отца Альфонсо или отца Октавио в этом конкретном, многажды документально подтвержденном грехе среди священников; никто не верил, что сироты в «Niños Perdidos» подвергались такой опасности. Разговор между служанками о детях, якобы жертвах сексуальных домогательств со стороны священников, давших обет целибата, носил весьма общий характер; речь шла скорее о «неестественности» безбрачия для мужчин. Что касается монахинь – ну, это другое дело. Безбрачие было более допустимым для женщин; никто никогда не говорил, что это «естественно», но немало служанок выражали мнение, что монахини счастливы обходиться без секса.

Лишь Эсперанса говорила: «Ну, только гляньте на этих монахинь. Кто захочет заниматься с ними сексом?» Но это было злое замечание и, как и многое из того, что говорила Эсперанса, не обязательно являлось правдой. (Да, тема безбрачия и его якобы неестественности тоже, как вы можете догадаться, обсуждалась в ночных дискуссиях между братом Пепе и Эдвардом Боншоу.)

Поскольку сеньор Эдуардо сам себя хлестал плеткой, он пытался пошучивать с Хуаном Диего на эту тему; флагеллант-айовец сказал: хорошо, что у него собственная спальня в приюте. Но Хуан Диего знал, что у флагелланта общая ванная с братом Пепе; мальчику было любопытно, не обнаруживал ли бедный Пепе следы крови Эдварда Боншоу в ванной или на полотенцах. Так как Пепе не был склонен к усмирению плоти, его забавляло, что отец Альфонсо и отец Октавио, считавшие себя во многих отношениях выше айовца, хвалили Эдварда Боншоу за его болезненные самобичевания.

– Как в двенадцатом веке! – восхищенно восклицал отец Альфонсо.

– Обряд, который стоит соблюдать, – говорил отец Октавио. (Что бы ни думали об Эдварде Боншоу оба священника, они находили его самобичевание мужественным деянием.)

И в то время как эти два сторонника XII века продолжали критиковать гавайские рубашки сеньора Эдуардо, брата Пепе только забавляло, что два старых священника никак не связывали флагелляции Эдварда Боншоу с полинезийскими попугаями и джунглями на его рубашках. Пепе знал, что раны сеньора Эдуардо всегда кровоточат – так сильно он хлестал себя. Буйная цветная мешанина на гавайских рубашках фанатика маскировала кровь.

Общая ванная и расположенные рядом спальные комнаты Пепе и айовца поневоле способствовали их сближению, к тому же это был тот же этаж, на котором бывшую комнату-читальню заняли эти дети свалки. Без сомнения, Пепе и айовец знали о присутствии поблизости Эсперансы – она проходила мимо их комнат поздно ночью или в предрассветные часы, как будто она была скорее призраком матери детей свалки, чем реальной матерью. Поскольку Эсперанса была безусловно женщиной, она могла приводить в замешательство этих двух мужчин, давших обет целибата; должно быть, она иногда слышала, как Эдвард Боншоу хлещет себя плетью.

Эсперанса знала, сколь чисты полы в сиротском доме; в конце концов, это она их мыла. Она разувалась, когда приходила навестить своих детей; то есть ее почти не было слышно, и – учитывая, что такое позднее время Эсперанса посвящала отнюдь не уборке помещений, – в «Доме потерянных детей», когда она скользила по его коридорам, почти все спали. Да, она приходила поцеловать своих спящих niños – это единственное, в чем Эсперанса напоминала других мам, – но к тому же она являлась, чтобы тайком когда взять у них, а когда оставить под их подушками толику денег, во втором случае отдававших ее духами. Но в основном Эсперанса совершала эти бесшумные визиты, чтобы воспользоваться общей ванной Хуана Диего и Лупе. Вероятно, ей хотелось побыть одной; видимо, в отеле «Сомега» или в каморках для прислуги сиротского приюта у Эсперансы не получалось побыть одной. Вероятно, ей хотелось хотя бы раз в день принять в уединении ванну. И кто знает, как другие служанки в «Потерянных детях» относились к Эсперансе? Нравилось ли другим женщинам делить общую ванную с проституткой?

Из-за того что Ривера оставил ручку переключения передач на заднем ходу, он переехал ступню Хуана Диего; из-за разбитого бокового зеркала заднего вида эти дети спали в маленькой библиотеке, бывшей читальне, в иезуитском приюте. И из-за того, что их мать была уборщицей у иезуитов (будучи еще и проституткой), Эсперанса часто наведывалась на тот же этаж приюта «Niños Perdidos», где поселился новый американский миссионер.

Разве такой расклад не был испытанием на прочность? Разве интересы каждого из этих лиц не вступали в конфликт, от которого было мало проку? Почему бы и в самом деле брату и сестре не предпочесть «Дом потерянных детей» их лачуге в Герреро? Что касается Эсперансы, с ее столь явной, пусть и бренной красотой, и вечно истекающего кровью Эдварда Боншоу, который столь неустанно охаживал себя плетью, – ну разве так уж глупо вообразить, что они могли бы чему-то научить друг друга?

Эдварду Боншоу, возможно, было бы полезно услышать мысли Эсперансы насчет безбрачия и самобичевания, и у нее наверняка нашлось бы, что ему сказать по поводу его самопожертвования ради того, чтобы хотя бы на одну ночь уберечь от греха одну проститутку.

В свою очередь, сеньор Эдуардо мог бы спросить Эсперансу, почему она все еще работает проституткой. Разве у нее нет другой работы и безопасного места для сна? Может, это из-за ее бесполезности? Неужели она чувствовала себя настолько бесполезной, что предпочитала, чтобы ее скорее хотели, чем любили?

Не впадали ли они оба, Эдвард Боншоу и Эсперанса, в крайности? Разве нельзя было каждому из них прийти к какому-нибудь компромиссу?

В одной из многочисленных ночных бесед с сеньором Эдуардо брат Пепе так выразился на эту тему: «Боже милостивый, ведь должен же быть какой-то компромисс, чтобы можно было не жертвовать своей жизнью и все же уберечь на одну ночь от греха одну проститутку!» Но они не решат этот вопрос; Эдвард Боншоу никогда не будет искать этот компромисс.

Они, все они, будут жить вместе не так долго, чтобы выяснить, что могло бы произойти. Именно Варгас первым произнес слово «цирк»; немеркнущая идея цирка исходила от него.

Вините в этом атеиста. Считайте мирского гуманиста (вечного врага католицизма) ответственным за то, что произошло дальше. Возможно, не так уж плохо было оказаться не совсем круглыми сиротами, то бишь сиротами с необычными привилегиями в «Потерянных детях». Все могло бы обернуться хорошо.

Но Варгас заронил в детские души мысль о цирке. Дети обычно любят цирк или думают, что любят его.

11

Спонтанное кровотечение

Когда niños свалки освободили лачугу в Герреро, перебравшись в «Дом потерянных детей», они взяли с собой почти столько же водяных пистолетов, сколько и собственной одежды. Конечно, монахини намеревались конфисковать водяные пистолеты, но Лупе дала им возможность найти только неисправные. Монахини так никогда и не узнали, для чего нужны водяные пистолеты.

Хуан Диего и Лупе практиковались на Ривере; они считали, что если хозяин свалки поведется на их трюк со стигматами, то можно будет обмануть кого угодно. Им недолго удавалось его дурачить. Ривера смог отличить настоящую кровь от поддельной, к тому же это он покупал свеклу, о чем его всегда просила Лупе.

Дети свалки наполняли водяной пистолет смесью воды и свекольного сока. Хуан Диего любил добавлять в смесь немного собственной слюны, говоря, что его слюна придает свекольному соку «более кровяную консистенцию».

– Объясни слово «консистенция», – просила Лупе.

Трюк заключался в том, что Хуан Диего прятал заряженный водяной пистолет под поясом штанов или под рубашкой навыпуск. Самой безопасной мишенью был чей-нибудь ботинок; жертва, обнаружив капли поддельной крови на своей обуви, принимала ее за настоящую. С сандалиями было еще хуже – вы вдруг начинали ощущать какую-то липкую гадость между пальцами босых ног.

На женщин Хуан Диего предпочитал брызгать сзади, целясь в их голые икры. Прежде чем женщина оборачивалась, мальчик успевал спрятать водяной пистолет. В этот момент Лупе и начинала что-то лопотать. Она указывала сначала на область спонтанного кровотечения, затем на небо; если кровь была послана небесами, то, несомненно, источником ее была вечная Обитель Бога (и благословенных почивших).

– Она говорит, что кровь – это чудо, – переводил Хуан Диего слова своей сестры.

Иногда Лупе выражалась двусмысленно и непонятно.

– Нет, извините, – это либо чудо, либо обычное кровотечение, – переводил Хуан Диего.

Прежде чем жертва успевала отреагировать, Лупе уже наклонялась, держа тряпку в маленькой руке, и вытирала с обуви (или с голой икры женщины) кровь, будь та чудом или нет. Если в благодарность за эту услугу тут же предлагались деньги, дети свалки были готовы пойти на попятную; они всегда отказывались принимать плату за то, что указали на чудо, или за то, что вытерли святую (или несвятую) кровь. Ну, по крайней мере, они поначалу отказывались от денег; дети свалки не были нищими.

После несчастного случая из-за грузовика Риверы Хуан Диего обнаружил, что инвалидное кресло ему выгодно; обычно это он протягивал ладонь и с видимой неохотой принимал подаяние, а инвалидное кресло давало ему больше возможностей для сокрытия водяного пистолета. С костылями было проблематичней: чтобы протянуть руку, приходилось от одного из них освобождаться. Когда Хуан Диего был на костылях, то обычно Лупе как бы нехотя брала деньги – и, конечно, не той рукой, которой вытирала кровь.

На той стадии восстановления хромающего Хуана Диего, когда приходилось передвигаться скачками – период такой хромоты затянется, и его придется перетерпеть, – у niños свалки было больше вариантов для разных проделок. Как правило, Лупе (на свой лад, как бы против желания) соглашалась на вознаграждение, на котором настаивали мужчины. А женщины, ставшие жертвами трюка со стигматами, испытывали явно бо́льшую симпатию к искалеченному мальчику, чем к насупленной девочке, – такое впечатление производил на них хромоножка Хуан Диего. А может, женщины просто чувствовали, что Лупе читает их мысли?

Дети свалки приберегали слово «стигматы» в его истинном значении для тех случаев, когда игра стоила свеч, – то есть когда Хуан Диего ухитрялся попасть струей прямо в руку потенциального клиента; это всегда был выстрел сзади. Если люди стоя или на ходу упирают руки в бока, их ладони обращены назад.

Когда на вашей ладони вдруг появляется несколько капель свекольно-красной крови, а у ваших ног встает на колени девочка, размазывающая эту кровь по своему восторженному личику, – ну, тут вы более, чем обычно, уязвимы для религиозных верований. И в этот момент мальчик-калека начинал выкрикивать слово «стигматы». Среди туристов в Сокало Хуан Диего прибегал к двуязычию – выкрикивая и «стигматы», и «estigmas».

Единственный раз дети свалки одурачили Риверу, когда выстрелили ему в ботинок. Хозяин свалки взглянул на небо, но не потому, что искал там признаки небесного промысла.

– Возможно, птица поранилась, – сказал Ривера; и детям ничего не перепало от el jefe.

В другой раз прямое попадание в руку Риверы не сработало. Пока Лупе восторженно размазывала по лицу кровь с ладони el jefe, Ривера невозмутимо убрал руку. А пока Хуан Диего выкрикивал слово «estigmas», хозяин свалки лизнул «кровь» с ладони.

– Los betabeles, – сказал, улыбаясь Лупе, el jefe. – Свекла.

Самолет приземлился на Филиппинах. Хуан Диего завернул остаток кекса, полагающегося к зеленому чаю, в бумажную салфетку и положил в карман пальто. Пассажиры стоя собирали свои вещи – что для немолодого инвалида сделать было затруднительно. Но мысли Хуана Диего были далеко; в мыслях он и Лупе были разве что подростками. Они слонялись по Сокало, в самом сердце Оахаки, в поисках незадачливых туристов и злосчастных местных жителей, которые, казалось, были готовы поверить, что иллюзорный Бог отметил их с незримых высот спонтанным кровотечением.

Как всегда и везде, даже в Маниле, именно женщина проявила сочувствие к немолодому инвалиду.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросила молодая мать.

Она путешествовала со своими маленькими детьми, девочкой постарше и мальчиком помладше. У нее у самой руки были заняты, но так уж воздействовала на окружающих (особенно на женщин) хромота Хуана Диего.

– Нет-нет, я справлюсь. Но спасибо вам! – тут же ответил Хуан Диего.

Молодая мать улыбнулась, – похоже, ей и правда стало легче на душе. Ее дети продолжали смотреть на неестественно вывернутую правую ступню Хуана Диего, указывающую, словно стрелка на циферблате, на два часа дня или ночи; детей всегда завораживала его ступня.

В Оахаке на площади Сокало, вспоминал Хуан Диего, закрытой для транспорта, но переполненной нищими и уличными торговцами, niños свалки научились быть осторожными. Нищие враждебно относились к тем, кто вторгался на их территорию, а один из торговцев, продающий воздушные шары, раскусил их трюк со стигматами. Дети свалки не знали, что он подглядывал за ними, но однажды этот человек подарил Лупе воздушный шарик. Уставившись на Хуана Диего, человек с воздушными шарами сказал:

– Мне нравится ее стиль, кровяной мальчик, а ты спалился. – На шее у него был темный от пота шнурок из сыромятной кожи, незамысловатое ожерелье с привязанной к шнурку вороньей лапкой, и, говоря, он трогал воронью лапку, как талисман. – Я видел настоящую кровь на Сокало – я имею в виду, что тут всякое может случиться, кровяной мальчик, – продолжал он. – Ты же не хочешь, чтобы плохие люди увидели твой обман. Плохим людям ты не нужен, но они заберут ее, – сказал он, указывая вороньей лапкой на Лупе.

– Он знает, откуда мы; он застрелил ворону на basurero, от которой осталась эта лапка, – сказала Лупе Хуану Диего. – Этот воздушный шар проколот. Из него выходит воздух, его нельзя продать. Завтра это будет не воздушный шар.

– Мне нравится ее стиль, – снова сказал Хуану Диего продавец воздушных шаров. Он посмотрел на Лупе и дал ей еще один шарик. – Никаких проколов, из этого воздух не выходит. Но кто знает, что будет завтра? Я убивал на basurero не только ворон, сестренка, – сказал продавец воздушных шаров.

Дети свалки были напуганы тем, что этот неприятный продавец понял Лупе без перевода.

– Он убивает собак, он отстреливал их на basurero – много собак! – закричала Лупе.

Она выпустила из рук оба шара. Вскоре шары поплыли высоко над Сокало, даже тот, проколотый. После этого Сокало для брата и сестры больше не будет прежней. Они будут всех опасаться.

В кафе на открытом воздухе при самом популярном у туристов отеле «Маркиз дель Валье» работал официант, знавший Хуана Диего и Лупе в лицо; он то ли сам подглядел, как они проделывали свой трюк со стигматами, то ли продавец воздушных шаров рассказал ему об этом. Официант, ухмыльнувшись, предупредил детей, что «может все рассказать» монахиням в «Niños Perdidos».

– Разве вашей парочке не в чем признаться отцу Альфонсо или отцу Октавио? – так выразился официант.

– Что значит, можете все рассказать монахиням? Что вы имеете в виду? – спросил его Хуан Диего.

– Я имею в виду фальшивую кровь – вот в чем вы должны признаться, – сказал официант.

– Так вы лишь можете все рассказать монахиням или собираетесь им все рассказать? – продолжал допытываться Хуан Диего.

– Я живу на чаевые, – был ответ официанта.

Так эти дети свалки лишились лучшего места для обстреливания туристов свекольным соком; им пришлось держаться подальше от кафе на открытом воздухе при отеле «Маркиз дель Валье», где работал предприимчивый официант, требовавший от них свою долю.

Лупе сказала, что какое-то суеверие не позволяет ей возвращаться к отелю «Маркиз дель Валье»; один из туристов, которого они «распяли» водяным пистолетом, сиганул с балкона пятого этажа прямо на Сокало. Это самоубийство произошло вскоре после того, как несчастный турист щедро наградил Лупе, когда она вытерла кровь с его обуви. Он оказался одной из тех отзывчивых натур, которые не слушали уверения детей свалки, что они не попрошайки, и тут же протянул Лупе довольно крупную купюру.

– Лупе, этот тип убил себя не потому, что его ботинок закровоточил, – убеждал ее Хуан Диего, но Лупе чувствовала себя виноватой.

– Я знала, что он чем-то расстроен, – сказала Лупе. – По-моему, у него была плохая жизнь.

Хуан Диего был не против обходить отель «Маркиз дель Валье» стороной; он ненавидел этот отель еще до того, как они столкнулись со сребролюбивым официантом. Отель был назван титулом, который носил Кортес (Marqués del Valle de Oaxaca), а Хуан Диего с недоверием относился ко всему, что связано с испанским завоеванием – включая католицизм. Оахака когда-то была центром цивилизации сапотеков. Хуан Диего считал себя и Лупе сапотеками. Брат и сестра ненавидели Кортеса; они были людьми Бенито Хуареса, а не Кортеса, любила говорить Лупе, – Хуан Диего и Лупе считали себя коренными жителями.

Две горные цепи Сьерра-Мадре сходятся и сливаются в единый хребет в штате Оахака; город Оахака является его столицей. Но, помимо вполне предсказуемой экспансии Католической церкви, вечно озабоченной обращением всех и вся в свою веру, испанцев не интересовал штат Оахака – за исключением выращивания кофе в горах. И, как будто призванные богами сапотеков, два землетрясения разрушат город Оахака: одно – в 1854-м, а другое – в 1931 году.

История с землетрясениями не отпускала Лупе. Не только потому, что девочка, часто невпопад, говорила: «No es buen momento para un terremoto» – то есть «это не самый подходящий момент для землетрясения», – но и потому, что она без всякой логики желала третьего землетрясения, которое уничтожило бы Оахаку и все сто тысяч горожан, – желала по той лишь причине, что самоубийца отеля «Маркиз дель Валье» был печален, а продавец воздушных шариков, этот нераскаявшийся убийца собак, отвратителен. Человек, убивавший собак, заслуживал смерти, считала Лупе.

– Какое еще землетрясение, Лупе? – спрашивал Хуан Диего сестру. – А что со всеми остальными? Мы что, все заслуживаем смерти?

– Нам лучше убраться из Оахаки – ну, во всяком случае, тебе лучше, – отвечала Лупе. – Третье землетрясение совершенно неизбежно, – так она выразилась. – Тебе лучше убраться из Мексики, – добавила она.

– А тебе? Почему это ты остаешься здесь? – всегда спрашивал ее Хуан Диего.

«Не важно. Я остаюсь в Оахаке. Не важно». Хуан Диего вспомнил, как его сестра повторила это «не важно».

В подобных думах о прошлом писатель Хуан Диего Герреро и прибыл впервые в Манилу; он был рассеян и растерян. Молодая мать двух малолеток была права, предложив ему свою помощь; Хуан Диего допустил ошибку, сказав ей, что он сам «справится». Та же заботливая женщина со своими детьми оказалась рядом с ним у багажного конвейера. На движущейся ленте было слишком много сумок, вокруг бесцельно слонялись люди, включая тех, кому, похоже, нечего было там делать. Хуан Диего не отдавал себе отчета, каким обескураженным он выглядел в толпе, но молодая мать, должно быть, заметила то, что было до боли очевидно всем остальным. Человек с благородной внешностью, инвалид, был явно растерян.

– В этом аэропорту полный хаос. Вас кто-то встречает? – спросила его эта молодая женщина – она была филиппинкой, но превосходно говорила по-английски. Он слышал, как ее дети говорили только на тагальском, но, казалось, они поняли, что их мама сказала калеке.

– Меня кто-то встречает? – переспросил Хуан Диего.

(Возможно ли, чтобы он этого не знал? – должно быть, подумала молодая мать.) Хуан Диего расстегнул молнию в отделении сумки, куда он положил листок с маршрутом; затем последовало неизбежное ковырянье в кармане пиджака в поисках очков для чтения – те же действия он совершал в салоне первого класса «Британских авиалиний», в аэропорту Кеннеди, когда Мириам вырвала листок маршрута из его рук. И вот он опять здесь, похожий на туриста-новичка. Еще удивительно, что он не сказал филиппинке (как Мириам): «Я думал, что слишком далеко еду, чтобы брать с собой ноутбук». Как нелепо было ляпнуть такое, подумал он теперь, – как будто большие расстояния имели какое-то значение для ноутбука!

Эту поездку на Филиппины организовал его самый предприимчивый бывший студент Кларк Френч; не сверившись с написанным для него маршрутом, Хуан Диего не мог вспомнить, какие у него планы – за исключением того, что Мириам посчитала ошибочным место, где он должен был остановиться в Маниле. Мириам, разумеется, внесла некоторые предложения относительно места его пребывания – «на обратном пути», сказала она. Что касается этого раза, то Хуан Диего помнил, что Мириам использовала выражение «поверьте мне». («Но, поверьте мне, вам не понравится там, где вы остановитесь» – так она выразилась.) Когда Хуан Диего изучал свой маршрут на предмет проживания в Маниле, он пытался убедить себя в том, что не доверяет Мириам, и все же он желал ее.

Он обнаружил, что должен остановиться в отеле «Макати Шангри-Ла» в Макати-Сити.

Поначалу это его встревожило, поскольку Хуан Диего не знал, что Макати-Сити считается частью столичного региона Манилы. А поскольку на следующий день он улетал из Манилы в Бохол, никто из знакомых не встречал его здесь по прилету – ни даже кто-нибудь из местной родни Кларка Френча. Из своего маршрута Хуан Диего узнал, что в аэропорту его встретит профессиональный водитель. «Только водитель» – так написал в маршруте Кларк.

– Меня встречает только водитель, – ответил наконец Хуан Диего молодой филиппинке.

Мать что-то сказала на тагальском своим детям. Она указала на большой, громоздкий с виду багаж на ленте конвейера; огромная сумка обогнула угол, сталкивая на пол другие сумки. Дети смеялись, глядя на раздутую сумку. В эту дурацкую сумку, подумал Хуан Диего, можно было бы упаковать двух лабрадоров-ретриверов. Разумеется, это была его сумка – ему было неловко за нее. К тому же сумка, огромная и уродливая, обличала его как туриста-новичка. Она была оранжевой, ядовито оранжевой, из тех, какие носят охотники, чтобы ее по ошибке не приняли за что-то, похожее на животное; такой бросающийся в глаза оранжевый цвет был у ограждений в виде конусов, указывающих на дорожные строительные работы. Продавщица, продавшая Хуану Диего сумку, заверила, что попутчики никогда не перепутают его багаж со своим. Ни у кого не было такой сумки.

И как раз, когда мать-филиппинка и ее смеющиеся дети стали догадываться, что эта самая яркая из всех поклажа принадлежит калеке, Хуан Диего подумал о сеньоре Эдуардо – о том, как застрелили его «лабика», когда мальчик только начинал формироваться как личность. На глаза Хуана Диего навернулись слезы от ужасной мысли, что его отвратительная сумка вполне вместила бы целых двух любимых Беатрис Эдварда Боншоу.

У взрослых так часто случается – их слезы неверно толкуют. (Кто может знать, какой момент своей жизни они заново переживают?) Благонастроенная мать и ее дети, должно быть, вообразили, что хромой человек плачет, потому что они смеялись над его сданной в багаж сумкой. На этом конфуз не закончился. В том районе аэропорта, где друзья, родственники и профессиональные водители ждали прибывших пассажиров, царил хаос. Молодая мать-филиппинка катила принадлежавшую Хуану Диего сумку, это подобие гроба на двух собак; он же боролся с ее сумкой и со своей ручной кладью; дети несли рюкзаки и – на двоих – мамину ручную кладь. Само собой, Хуан Диего должен был назвать услужливой молодой женщине свое имя, чтобы они вдвоем высматривали нужного водителя – того, который держал бы табличку с именем «Хуан Диего Герреро». Но на табличке водителя значился СЕНЬОР ГЕРРЕРО. Это смутило Хуана Диего, хотя молодая мать-филиппинка сразу догадалась, что к чему.

– Это ведь вас ждут, верно? – терпеливо спросила она.

Не так-то просто было ответить на вопрос, почему его смутило собственное имя, – на это понадобилась бы целая история, – но Хуан Диего прекрасно осознал контекст этого момента: от рождения он не был сеньором Герреро, но теперь он был Герреро, которого и ждал водитель.

– Вы ведь писатель, тот самый Хуан Диего Герреро? – спросил его молодой водитель приятной наружности.

– Да, – ответил Хуан Диего.

Ему не хотелось, чтобы молодую мать-филиппинку хотя бы чуть-чуть огорчило, что она не знала, кто он такой (писатель), но когда Хуан Диего оглянулся, ни ее, ни детей уже не было; она исчезла, так и не узнав, что он тот самый Хуан Диего Герреро. Так или иначе, она сделала в этом году свое доброе дело, подумал Хуан Диего.

– Меня назвали в честь одного писателя, – тем временем говорил молодой водитель; он напрягся, поднимая здоровенную оранжевую сумку в багажник своего лимузина. – Бьенвенидо Сантос – вы когда-нибудь читали его? – спросил водитель.

– Нет, но я слышал о нем, – ответил Хуан Диего. (Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь сказал то же самое обо мне! – подумал Хуан Диего.)

– Можете называть меня Бен, – улыбнулся водитель. – Некоторых людей озадачивает имя Бьенвенидо.

– Мне нравится «Бьенвенидо», – заметил Хуан Диего.

– В Маниле я буду вашим водителем, куда бы вы ни поехали, – и не только в этот раз, – сказал Бьенвенидо. – Ваш бывший студент попросил меня об этом, тот, который сообщил, что вы писатель, – пояснил водитель. – Простите, что не читал ваших книг. Я не знаю, знамениты ли вы…

– Я не знаменит, – торопливо уточнил Хуан Диего.

– Бьенвенидо Сантос знаменит – во всяком случае, был здесь знаменит, – сказал водитель. – Он уже умер. Я прочитал все его книги. Они довольно хорошие. Но я думаю, что это неправильно – называть своего ребенка в честь писателя. Я вырос, зная, что должен читать книги мистера Сантоса, их было много. Что, если бы я их возненавидел? Что, если бы я не любил читать? Это такое бремя – вот что я хочу сказать, – вздохнул Бьенвенидо.

– Я понимаю вас, – ответил Хуан Диего.

– У вас есть дети? – спросил водитель.

– У меня нет, – сказал Хуан Диего, но на этот вопрос было не просто ответить – тут была другая история, о которой Хуан Диего не любил вспоминать. – Если бы у меня были дети, я бы не стал называть их в честь писателей, – сказал он.

– Я уже знаю одно место, которое вы здесь должны посетить, – продолжал водитель. – Я понимаю, что вы хотите посетить Американское кладбище и Мемориал…

– Не в этот раз, – перебил его Хуан Диего. – Пока у меня совсем мало времени в Маниле, но когда вернусь…

– Меня устраивает любое время, когда вы туда соберетесь, сеньор Герреро, – быстро сказал Бьенвенидо.

– Пожалуйста, зовите меня Хуан Диего…

– Конечно, как вам угодно, – ответил водитель. – Я хочу сказать, Хуан Диего, что все принято во внимание – все устроено. Все, что вы захотите, в любое время…

– Я, возможно, поменяю отель – не в этот раз, а когда вернусь, – не подумав, брякнул Хуан Диего.

– Как скажете, – ответил Бьенвенидо.

– Я слышал плохие отзывы об этом отеле, – сказал Хуан Диего.

– Как водитель, я слышу много плохого о любом отеле! – сказал молодой человек.

– Что вы слышали о «Макати Шангри-Ла»? – спросил его Хуан Диего.

Движение транспорта остановилось; гул на запруженной машинами и людьми улице напоминал Хуану Диего неразбериху, царящую скорее на автобусной станции, чем в аэропорту. Небо было грязно-бежевым, воздух влажным и зловонным, а кондиционер в лимузине слишком уж нагонял холод.

– Дело лишь в том, чему вы готовы верить, – ответил Бьенвенидо. – А так, чего только не услышишь.

– У меня была такая проблема с одним романом – верить ему или нет, – сказал Хуан Диего.

– С каким романом? – спросил Бьенвенидо.

– Шангри-Ла – это вымышленная страна в романе «Потерянный горизонт». Думаю, он был написан в тридцатые годы – не помню, кто его написал, – сказал Хуан Диего[15].

(Представить себе, что кто-то говорит так о моей книге, подумал Хуан Диего, – это все равно что услышать о своей смерти.) Он задавался вопросом, почему разговор с водителем лимузина так опустошает, но тут в пробке образовалась брешь, и машина рванулась с места.

Даже плохой воздух лучше, чем кондиционер, решил Хуан Диего. Он открыл окно, и грязно-бежевый смог ударил ему в лицо. Дымка смога внезапно напомнила ему Мехико, о котором он не хотел вспоминать. А удушливая атмосфера автобусного терминала в аэропорту пробудила в Хуане Диего мальчишеские воспоминания об автобусах Оахаки; все, связанное с автобусами, казалось заразным. Но в его подростковой памяти эти улицы к югу от Сокало были действительно заразными – особенно улица Сарагоса и даже улицы по пути к ней от «Потерянных детей» и Сокало. (Когда монахини засыпали, Хуан Диего и Лупе отправлялись искать Эсперансу на улице Сарагоса.)

– Может, то, что я слышал об отеле «Макати Шангри-Ла», всего лишь выдумка, – рискнул сказать Бьенвенидо.

– Что именно? – спросил водителя Хуан Диего.

Они проезжали какие-то трущобы, где машины еле двигались. В открытое окно лимузина врывались запахи готовящейся пищи; между машинами сновали велосипедисты – на дорогу то и дело выскакивали дети, босые и без рубашек. Старые и грязные маршрутные такси были набиты людьми; фары выключены, или лампочки в них давно перегорели, – пассажиры теснились на скамейках, словно в церкви. Возможно, Хуан Диего вспомнил о церковных скамьях, поскольку такси были украшены религиозными лозунгами.

«БОГ ДОБР!» – гласил один. «БОГ ЯВНО ЗАБОТИТСЯ О ВАС», – говорил другой. Едва прибыв в Манилу, Хуан Диего уже сосредоточился на больной теме: испанские завоеватели и Католическая церковь побывали на Филиппинах до него; они оставили свой след. (Водителя лимузина звали Бьенвенидо, а маршрутки – транспортное средство для бедноты – были обклеены рекламой Бога!)

– С собаками что-то не так, – сказал Бьенвенидо.

– С собаками? Какими собаками? – спросил Хуан Диего.

– Собаки в «Макати Шангри-Ла», которые вынюхивают взрывчатку, – объяснил молодой водитель.

– Отель заминирован? – спросил Хуан Диего.

– Не знаю, – ответил Бьенвенидо. – Во всех отелях есть собаки, вынюхивающие взрывчатку. Люди говорят, что в «Шангри-Ла» собаки не знают, что они ищут, – им просто нравится все обнюхивать.

– Звучит не так уж плохо, – сказал Хуан Диего.

Он любил собак, он всегда их защищал. (Возможно, собаки, ищущие взрывчатку в «Шангри-Ла», просто были очень старательны.)

– Говорят, что собаки в «Шангри-Ла» необученные, – сказал Бьенвенидо.

Но Хуан Диего не мог сосредоточиться на разговоре. Манила напоминала ему Мексику; он был к этому не готов, а теперь вот разговор пошел о собаках.

В «Потерянных детях» он и Лупе скучали по собакам свалки. Когда на basurero появлялся выводок щенков, дети старались позаботиться о них; если щенок умирал, Хуан Диего и Лупе старались уберечь трупик от стервятников. Дети свалки помогали Ривере сжигать мертвых собак – сожжение тоже было выражением любви к ним.

Ночью, когда Хуан Диего и Лупе разыскивали свою мать на улице Сарагоса, они старались не думать о «собаках крыш»; это были другие собаки – наводившие страх. Они были в основном дворнягами, как говорил брат Пепе, но Пепе ошибался, считая лишь некоторых «собак крыш» дикими, – таковыми было большинство собак. Доктор Гомес говорила, что знает, как собаки оказались на крышах, а брат Пепе считал, что никто не знает, как они туда попали.

Многие пациенты доктора Гомес были покусаны «собаками крыш»; в конце концов, она была специалистом по уху, горлу и носу, а именно за эти места собаки пытались укусить. Собаки вцеплялись человеку в лицо, говорила доктор Гомес. Много лет назад жильцы, занимавшие верхние этажи зданий, что к югу от Сокало, позволяли своим домашним животным свободно бродить по крышам. Но порой домашние питомцы убегали, иногда из-за диких собак; многие из этих зданий стояли настолько близко друг к другу, что собаки могли прыгать с крыши на крышу. Потом жильцы перестали пускать на крыши своих домашних собак; вскоре почти все собаки, оставшиеся на крышах, одичали. Но как первые дикие собаки оказались на крышах?

Ночью на улице Сарагоса огни проезжающих машин отражались в глазах «собак крыш». Неудивительно, что Лупе принимала их за собак-призраков. Собаки бегали по крышам, как будто охотились на людей, идущих внизу по улице. Если вы не разговаривали или не слушали музыку, то могли услышать заполошное собачье дыхание. Иногда, прыгая с крыши на крышу, собаки срывались и падали. Сорвавшиеся с крыши собаки, конечно, разбивались насмерть, если только не приземлялись на какого-нибудь пешехода. В таком случае чаще всего собаки оставались живы. Однако если эти счастливицы получали какую-то травму, то вполне могли наброситься на своих невольных спасителей и покусать их.

– Чувствую, что вы любите собак, – сказал Бьенвенидо.

– Да, я действительно люблю собак, – подтвердил Хуан Диего, но он был погружен в прошлое, думая о собаках-призраках Оахаки (о том, что, возможно, некоторые из них действительно были призраками).

«Эти собаки – не единственные призраки в городе, Оахака полна призраков», – говорила Лупе в своей манере всезнайки.

«Я их не видел», – ответил тогда Хуан Диего.

«Увидишь», – коротко отвечала Лупе.

Теперь, в Маниле, Хуан Диего стал разглядывать перегруженное маршрутное такси с одним из религиозных лозунгов, который он уже видел; очевидно, лозунг был популярен: «БОГ ЯВНО ЗАБОТИТСЯ О ВАС». Затем внимание Хуана Диего привлекла контрастная наклейка на заднем стекле такси. «СООБЩАЙТЕ В ПОЛИЦИЮ О ТУРИСТАХ-ПЕДОФИЛАХ», – гласила наклейка на такси.

Ну да – сдавайте этих ублюдков! – подумал Хуан Диего. Но он был убежден, что Бог вовсе не заботился явно о детях, которых подбирали для секса с любителями-туристами.

– Интересно, что вы думаете о собаках, которые обнаруживают взрывчатку? – сказал Бьенвенидо, но, взглянув в зеркало заднего вида, он увидел, что его клиент спит. Или умер, подумал бы водитель, если бы губы Хуана Диего не шевелились.

Возможно, водитель лимузина вообразил, что не очень известный писатель сочиняет диалог во сне. Судя по тому, как шевелились губы Хуана Диего, он разговаривал сам с собой – как это и делают писатели, решил Бьенвенидо. Молодой водитель-филиппинец не мог знать о реальном споре, который запомнился этому пожилому человеку, и ему было неведомо, куда в следующий раз перенесут Хуана Диего его сны.

12

Улица Сарагоса

– Послушайте меня, мистер миссионер: эти двое должны держаться вместе, – говорил Варгас. – Цирк будет покупать им одежду, цирк будет платить за любое лекарство – плюс трехразовое питание, плюс кровать, чтобы спать, и там семья будет присматривать за ними.

– Какая семья? Это цирк! Они спят в палатках! – воскликнул Эдвард Боншоу.

– «La Maravilla» – это своего рода семья, Эдуардо, – сказал брат Пепе айовцу. – Цирковые дети ни в чем не нуждаются, – уже не так уверенно добавил Пепе.

Название маленького цирка Оахаки, как и название «Потерянные дети», не выдерживало никакой критики, – «Circo de La Maravilla». Оно могло запутать кого угодно. Буква «L» в «La» была заглавной, поэтому по правилам испанской грамматики тут подразумевалось одушевленное существительное, то есть артистка цирка. Однако la maravilla со строчной буквой «l» – то есть чудо или диво – можно было отнести и к названию номера, который исполняла артистка. И многие считали, что «Дива-цирк» хвастается тем, чего у него нет. То есть там не было ничего особо дивного – вполне обыкновенные номера, и никаких тебе экзотических животных. И о нем ходили разные слухи.

Как правило, цирк в городе называли просто «La Maravilla». (Как и в случае с «Домом потерянных детей», название цирка обычно укорачивалось; люди говорили, что идут в el circo или в «La Maravilla».) «Дива» всегда была представлена молодой девицей, их там перебывало немало. Они исполняли захватывающий дух номер, не всегда со смертельным исходом, притом что несколько исполнительниц действительно разбились насмерть. Уцелевшие обычно недолго продолжали представлять «Диву». Среди исполнительниц была большая текучесть кадров; вероятно, эти юные девицы из-за своего номера получали нервный срыв. В конце концов, они рисковали жизнью, еще не достигнув совершеннолетия. Возможно, на них действовали большие нагрузки и гормоны. Разве не вызывает удивления тот факт, что эти юные девушки исполняли смертельно опасный номер, когда у них только появлялись первые месячные и начинала расти грудь? Разве их взросление не было настоящей опасностью, настоящим дивом дивным?

Некоторым из детей постарше, которые жили в Герреро, удавалось хитростью пробираться в цирк; они рассказывали Лупе и Хуану Диего о «La Maravilla». Но Ривера не потерпел бы подобных вылазок. В те дни, когда цирк «La Maravilla» был в городе, он начинал свои выступления на Синко-Сеньорес; цирковые площадки на Синко-Сеньорес были ближе к Сокало и центру Оахаки, чем к Герреро.

Что влекло толпу в «Circo de La Maravilla»? Может, вполне вероятная смерть невинной девушки? Однако брат Пепе не ошибался, сказав, что «La Maravilla» или любой другой цирк – это своего рода семья. (А семьи, конечно, бывают хорошие и плохие.)

– Но какой прок «La Maravilla» от калеки? – спросила Эсперанса.

– Пожалуйста! Только не при мальчике! – воскликнул сеньор Эдуардо.

– Да ладно. Я и есть калека, – сказал Хуан Диего.

– «La Maravilla» возьмет тебя, потому что ты необходим, Хуан Диего, – пояснил доктор Варгас. – Сестренку Лупе нужно переводить, – сказал Варгас Эсперансе. – Какой смысл в гадалке, которую вы не понимаете; Лупе нужен переводчик.

– Я не гадалка! – возмутилась Лупе, но Хуан Диего не перевел это.

– Женщину, которая вам нужна, зовут Соледад[16], – сказал Варгас Эдварду Боншоу.

– Какая женщина? Мне не нужна женщина! – воскликнул новый миссионер; как ему показалось, доктор Варгас не понял, что подразумевает обет безбрачия.

– Не для вас женщина, мистер Целибат, – сказал Варгас. – Я имею в виду женщину, с которой вам нужно поговорить по поводу детей. Соледад – женщина, которая присматривает за детьми в цирке, она жена укротителя львов.

– Не самое обнадеживающее имя для жены укротителя львов, – заметил брат Пепе. – Одиночество не сулит ничего хорошего – напрашивается мысль, что быть ей вдовой.

– Ради бога, Пепе, – это просто ее имя, – сказал Варгас.

– Вы антихрист – вам это известно, не так ли? – заявил сеньор Эдуардо, указывая на Варгаса. – Эти ребята могут жить в «Потерянных детях», где они получат иезуитское образование, а вы хотите подвергнуть их опасности! Вы боитесь их образованности, доктор Варгас? Вы, как убежденный атеист, боитесь, что мы вырастим их верующими?

– Этим детям небезопасно в Оахаке! – воскликнул Варгас. – А так мне все равно, во что они верят.

– Он антихрист, – сказал айовец, на сей раз брату Пепе.

– В цирке есть собаки? – спросила Лупе.

Хуан Диего перевел это.

– Да, есть дрессированные собаки. Есть номера с собаками. Соледад готовит новых акробатов, включая воздушных, но у тех, кто работает с собаками, своя отдельная палатка. Ты любишь собак, Лупе? – спросил Варгас.

Девочка пожала плечами. Хуан Диего мог бы сказать, что Лупе, как и ему самому, нравилась идея попасть в «La Maravilla»; ей просто не нравился Варгас.

– Пообещай мне кое-что, – сказала Лупе Хуану Диего, держа его за руку.

– Конечно. Что именно? – спросил Хуан Диего.

– Если я умру, я хочу, чтобы ты сжег меня на basurero – как собак, – сказала Лупе. – Только ты и Ривера – никто больше. Обещай мне.

– О Господи Иисусе! – воскликнул Хуан Диего.

– Никакого Иисуса, – сказала Лупе. – Только ты и Ривера.

– Ладно, – кивнул Хуан Диего. – Обещаю.

– Вы хорошо знаете эту Соледад? – спросил Эдвард Боншоу доктора Варгаса.

– Она моя пациентка, – ответил Варгас. – Соледад – бывшая акробатка, выступала на трапеции. Большая нагрузка на суставы, особенно на руки – запястья и локти. На все, с помощью чего хватаются и крепко держатся, не говоря уже о падениях, – сказал Варгас.

– Разве для воздушных гимнастов нет сетки? – спросил сеньор Эдуардо.

– В большинстве мексиканских цирков – нет, – сказал Варгас.

– Боже милостивый! – воскликнул айовец. – И вы говорите мне, что этим детям небезопасно в Оахаке!

– Я бы не сказал, что гадалки так уж много падают и что у них нагрузка на суставы, – ответил Варгас.

– Я не знаю, что у всех на уме, – мне непонятно, о чем все думают. Я просто знаю, что думают некоторые, – сказала Лупе; Хуан Диего молчал. – А как быть с теми, чьи мысли я не могу прочесть? – спросила Лупе. – Что гадалка говорит таким людям?

– Нам нужно побольше узнать о вставных номерах. Нам нужно подумать об этом. – Именно так Хуан Диего интерпретировал слова своей сестры.

– Это не то, что я сказала, – возразила Лупе.

– Нам нужно подумать об этом, – повторил Хуан Диего.

– А что насчет укротителя львов? – спросил брат Пепе Варгаса.

– Что именно? – спросил Варгас.

– Я слышал, у Соледад с ним проблемы, – сказал Пепе.

– Ну, вероятно, с укротителями львов непросто жить, – полагаю, что у них на львов уходит немало тестостерона, – сказал Варгас, пожимая плечами. Лупе повторила его жест.

– Стало быть, укротитель львов – мачо? – спросил Пепе Варгаса.

– Так я слышал, – ответил Варгас. – Он не мой пациент.

– Не так уж много падений среди укротителей львов – никаких нагрузок на суставы, – прокомментировал Эдвард Боншоу.

– О’кей, мы подумаем об этом, – сказала Лупе.

– Что она сказала? – спросил Варгас Хуана Диего.

– Мы подумаем об этом, – ответил ему Хуан Диего.

– Ты всегда можешь прийти к «Потерянным детям» – встретиться со мной, – сказал Эдуардо Хуану Диего. – Я посоветую, что читать, мы можем поговорить о книгах, ты покажешь мне, что написал…

– Этот ребенок пишет? – спросил Варгас.

– Да, он хочет писать, он хочет получить образование, Варгас; у него явно талант к языку. Этого мальчика в будущем ждет какое-нибудь высшее учебное заведение, – сказал Эдвард Боншоу.

– Вы всегда можете прийти в цирк, – сказал Хуан Диего сеньору Эдуардо. – Вы можете навестить меня, принести книги…

– Да, конечно, вполне, – согласился Варгас. – Фактически вы можете пешком дойти до Синко-Сеньорес, и «La Maravilla» к тому же устраивает турне. Бывают разовые поездки; дети смогут увидеть город Мехико. Почему бы вам не съездить с ними? Поездки – это своего рода образование, не так ли? – спросил доктор Варгас айовца. Не дожидаясь ответа, Варгас повернулся к niños свалки. – Скучаете по basurero? Что такого вы там потеряли? – спросил он их. (Все, кто был знаком с niños, знали, как сильно Лупе скучала по собакам, и не только по Грязно-Белому и Диабло. Брат Пепе знал, что это далеко – идти пешком от «Потерянных детей» до Синко-Сеньорес.)

Лупе не ответила Варгасу, и Хуан Диего молча перечислил про себя то, по чему он скучал в Герреро и на свалке. По молниеносному геккону на двери лачуги; по бескрайней пустоши; по разным ухищрениям, на которые он пускался, чтобы разбудить Риверу, спящего в кабине своего грузовика; по тому, как Диабло мог заставить замолкнуть других собак; по погребальным кострам, на которых в торжественной церемонии сжигали на basurero собак.

– Лупе скучает по собакам, – сказал Эдвард Боншоу. (Лупе знала: именно Варгас хотел, чтобы айовец произнес эти слова.)

– Знаете что? – внезапно вопросил Варгас, как будто эта мысль только что пришла ему в голову. – Держу пари, Соледад разрешит этим детям спать в палатке с собаками. Я могу спросить у нее. Не удивлюсь, если Соледад подумает, что собакам это тоже понравится, – тогда все будут счастливы! Порой мир тесен, – сказал Варгас, снова пожав плечами. Лупе снова повторила его жест. – Неужели Лупе думает, будто я не понимаю, что она меня передразнивает? – спросил Варгас Хуана Диего.

В ответ мальчик и его сестра оба пожали плечами.

– Дети в одной палатке с собаками! – воскликнул Эдвард Боншоу.

– Посмотрим, что скажет Соледад, – сказал Варгас сеньору Эдуардо.

– Мне в основном животные нравятся больше, чем люди, – заметила Лупе.

– Дай-ка угадаю: Лупе больше нравятся животные, чем люди, – сказал Варгас Хуану Диего.

– Я сказала – в основном, – поправила его Лупе.

– Я знаю, что Лупе ненавидит меня, – сказал Варгас Хуану Диего.

Слушая, как Лупе и Варгас язвят друг другу или друг о друге, Хуан Диего вспомнил о мариачи[17], музыкальных ансамблях, которые околачивались среди туристов в Сокало. По выходным в Сокало всегда появлялись такие ансамбли – в том числе жалкие группы из средней школы с танцовщицами. Лупе с Хуаном Диего в инвалидном кресле нравилось рассекать толпу. Все уступали им дорогу, даже танцовщицы. «Как будто мы знаменитые», – говорила Лупе Хуану Диего.

Брат и сестра и были знамениты – тем, что постоянно наведывались на улицу Сарагоса; они стали там завсегдатаями. Никаких глупых трюков со стигматами – за вытирания крови никто не дал бы niños ни песо на улице Сарагоса. Слишком много крови обычно проливалось на этой улице; вытирать ее было бы пустой тратой времени.

Вдоль по улице Сарагоса всегда фланировали проститутки и мужчины, которые увязывались за проститутками; во дворе отеля «Сомега» Хуан Диего и Лупе могли наблюдать, как проститутки и их клиенты входят в отель или выходят из него, но ни во дворе отеля, ни на самой этой улице дети никогда не видели свою мать. Не было никаких свидетельств, что Эсперанса работала там, и, возможно, в отеле были и другие гости, не имеющие отношения ни к проституткам, ни к их клиентам. Но Ривера был не единственным, от кого дети слышали, что «Сомега» – это «отель шлюх», и, судя по всем этим бесконечным приходам и уходам, он, безусловно, таким и выглядел.

Однажды ночью, когда Хуан Диего был еще прикован к инвалидному креслу-каталке, дети последовали на улице Сарагоса за проституткой по имени Флор; они знали, что это не их мать, но сзади Флор была чуть похожа на Эсперансу – у Флор была такая же, как у Эсперансы, походка.

Лупе нравилось быстро катить перед собой брата в инвалидном кресле; она догоняла идущих впереди людей и утыкалась в них этим креслом, о каковом они не могли догадаться, пока не оборачивались. Хуан Диего опасался, что при столкновении эти люди упадут к нему на колени, поэтому он всякий раз наклонялся вперед и вытягивал перед собой руку. Именно таким образом он и задел Флор; он хотел тронуть ее ладонь, но Флор при ходьбе так размахивала руками, что, промахнувшись, Хуан Диего нечаянно коснулся ее виляющих ягодиц.

– Иисус-Мария-Иосиф! – воскликнула высокорослая Флор, резко развернувшись. Она уже готова была треснуть наглеца по голове, но увидела перед собой мальчика в инвалидной коляске.

– Это всего лишь я и моя сестра, – съежившись, сказал Хуан Диего. – Мы ищем нашу мать.

– Я похожа на вашу мать? – спросила Флор.

Она была проституткой-трансвеститом. В те дни в Оахаке было не так много проституток-трансвеститов; Флор действительно выделялась среди них, и не только своим ростом. Она была почти красива; и ее красоту ничуть не портил замеченный Лупе дымчатый след над верхней губой от выбритых усов.

– Вы немножко похожи на нашу маму, – ответил Хуан Диего. – Вы обе очень симпатичные.

– Флор намного выше, и еще кое-что, о чем ты знаешь, – сказала Лупе, проводя пальцем по верхней губе; Хуану Диего не нужно было переводить это.

– Вы, дети, не должны быть здесь, – сказала им Флор. – Вы должны быть в постели.

– Нашу мать зовут Эсперанса, – сообщил ей Хуан Диего. – Может, вы видели ее здесь; может, вы ее знаете.

– Я знаю Эсперансу, – сказала Флор. – Но здесь она не попадается мне на глаза. Здесь вы мне все время попадаетесь.

– Может, наша мама самая популярная из всех проституток, – предположила Лупе. – Может, она никогда не покидает отель «Сомега» – мужчины просто приходят к ней.

Но Хуан Диего этого не перевел.

– Что бы там она ни болтала по-своему, я могу вам честно сказать одно, – ответила Флор. – Все, кто хоть раз оказался здесь, были замечены – уж поверьте мне. Возможно, вашей матери здесь вообще не было. И возможно, вам, ребятишки, лучше идти спать.

– Флор много знает о цирке, он у нее в голове, – сказала Лупе. – Давай спроси ее об этом.

– У нас есть предложение от «La Maravilla» – просто делать вставной номер, – сказал Хуан Диего. – У нас была бы своя палатка, только вместе с собаками – это дрессированные собаки, очень умные. Я не уверен, что вы общаетесь с людьми из цирка, я прав? – спросил мальчик.

– С карликами я не общаюсь. Надо где-то проводить черту, – сказала Флор. – Карлики проявляют ко мне непомерный интерес – они меня просто достали.

– Мне сегодня не уснуть, – пролопотала Лупе Хуану Диего. – Мысль о карликах, которые достали Флор, не даст мне уснуть.

– Ты сказала мне спросить ее. Я тоже не смогу уснуть, – ответил Хуан Диего.

– Спроси Флор, знает ли она Соледад, – сказала Лупе.

– Может, мы не хотим это знать, – заметил Хуан Диего, но спросил Флор, не знает ли она жену укротителя львов.

– Она одинокая, несчастная женщина, – ответила Флор. – Ее муж – свинья. В его случае я на стороне львов, – сказала Флор.

– Полагаю, вы не встречаетесь и с укротителями львов, – сказал Хуан Диего.

– Только не с этим, chico[18], – сказала Флор. – Разве вы не дети из «Niños perdidos»? Разве не там работает ваша мать? Зачем вам переезжать в палатку с собаками, если в этом нет необходимости?

Лупе начала перечислять причины.

– Первое: любовь к собакам, – начала она. – Второе: быть звездами – в цирке мы могли бы стать знаменитыми. Третье: потому что человек-попугай будет навещать нас, и наше будущее… – Она на секунду замолчала. – Во всяком случае, его будущее, – сказала Лупе, указывая на брата. – Его будущее в руках человека-попугая, с цирком или без цирка – я просто знаю это.

– Я не знаю человека-попугая – я никогда с ним не встречалась, – сказала Флор после того, как Хуан Диего не без усилий перевел перечень Лупе.

– Человек-попугай не хочет женщин, – сообщила Лупе, а Хуан Диего перевел. (Лупе слышала, как Эдуардо говорил об этом.)

– Я знаю уйму мужчин-попугаев! – сказала проститутка-трансвестит.

– Лупе имеет в виду, что человек-попугай принял обет безбрачия, – попытался объяснить Хуан Диего, но Флор не дала ему закончить то, что он собирался сказать.

– О нет – я не знаю никого из таких мужчин, – сказала Флор. – У человека-попугая есть вставной номер в «La Maravilla?»

– Он новый миссионер в храме Общества Иисуса – он иезуит из Айовы, – ответил Хуан Диего.

– Иисус-Мария-Иосиф! – снова воскликнула Флор. – Так вот он какой – человек-попугай.

– У него убили собаку – это, вероятно, изменило его жизнь, – сказала Лупе, но Хуан Диего оставил это непереведенным.

Тут их отвлекла драка перед отелем «Сомега»; должно быть, выяснение отношений началось в отеле, но затем перекинулось со двора на улицу Сарагоса.

– Черт, это добрый гринго – этот малыш никого и пальцем не тронет, – сказала Флор. – Во Вьетнаме ему было бы безопаснее.

В Оахаке становилось все больше и больше американских парней-хиппи; некоторые из них приезжали с подругами, но подруги никогда не задерживались надолго. Большинство парней призывного возраста были одни или оставались одни в конце концов. Они бежали от войны во Вьетнаме или от того, во что превратилась их страна, говорил Эдвард Боншоу. Айовец связывался с ними, он пытался им помочь, но большинство юношей-хиппи не были религиозно настроены. Как и собаки на крыше, они были потерянными душами – они дичали или, как призраки, слонялись по городу.

Флор тоже связалась с молодыми американскими уклонистами; все эти потерянные парни знали ее. Возможно, они любили ее, потому что она была трансвеститом – она все еще была мальчиком, как и они, – но потерянные американцы также любили Флор за то, что у нее был великолепный английский. Флор жила в Техасе, но потом вернулась в Мексику. Свою историю Флор всегда излагала в одних и тех же выражениях. «Скажем так, моя единственная вылазка из Оахаки привела меня в Хьюстон, – начинала она. – Вы когда-нибудь бывали в Хьюстоне? Скажем так, мне пришлось уехать из Хьюстона».

Лупе и Хуан Диего и прежде видели этого доброго гринго на улице Сарагоса. Однажды утром брат Пепе обнаружил его спящим на скамье иезуитского храма. El gringo bueno[19] пел во сне ковбойскую песню «Дороги Ларедо» – только первый куплет, снова и снова, как сказал Пепе.

Как-то я проходил по дороге Ларедо,

По дороге Ларедо проходил как-то я.

И в саване белом увидел ковбоя,

Молодого ковбоя, холодного, как земля.

Этот хиппи всегда дружелюбно относился к детям свалки. Что касается драки, которая началась в отеле «Сомега», то, как оказалось, el gringo bueno даже не дали одеться. Он лежал, свернувшись калачиком, на тротуаре, в позе эмбриона, чтобы защититься от пинков; на нем были только джинсы. Вообще-то, он носил сандалии и грязную рубашку с длинными рукавами, другой рубашки дети свалки на нем не видели. Но Лупе и Хуан Диего раньше не видели и его огромной татуировки. Хилую грудь хиппи украшал Христос на кресте – окровавленное лицо Иисуса, с терновым венком. Голый живот хиппи занимало туловище Христа, включая рану от копья. Руки Христа (с жестоко истерзанными запястьями и ладонями) были вытатуированы на руках и предплечьях хиппи. Казалось, что верхняя часть тела Христа была насильственно прикреплена к верхней части тела доброго гринго. И распятому Христу, и хиппи следовало побриться, и их длинные волосы одинаково спутались.

На улице Сарагоса над парнишкой стояли два вышибалы. Хуан Диего и Лупе знали Гарзу – того, что был высоким и бородатым. Он либо впускал вас в вестибюль «Сомега», либо нет; обычно это он гнал детей оттуда. Гарза отвечал за порядок и во дворе отеля. Другой вышибала – молодой и толстый, по имени Сезар – прислуживал Гарзе. (Гарза был матерщинником.)

– Так вот как вы развлекаетесь? – сказала Флор двум вышибалам.

На тротуаре улицы Сарагоса стояла еще одна проститутка, одна из самых молодых; оспа оставила серьезные отметины на ее лице, а одежды на ней было не больше, чем на добром гринго. Ее звали Альба, что означает «заря», и Хуан Диего подумал, что она похожа на девушку, с которой можно встречаться разве что лишь пока рассветает.

– Он мало мне заплатил, – сказала Альба, обращаясь к Флор.

– Она хочет больше, чем назвала вначале! – крикнул el gringo bueno. – Я заплатил ей столько, сколько она сказала.

– Возьмите гринго с собой, – сказала Флор Хуану Диего. – Если вам удается улизнуть из «Потерянных детей», значит вы можете и прокрасться обратно – верно?

– Утром его монахини увидят, или брат Пепе, или сеньор Эдуардо, или наша мать, – сказала Лупе.

Хуан Диего попытался объяснить это Флор: что у него с Лупе общая спальня и ванная, что их мать без предупреждения приходит мыться в ванную и так далее. Но Флор хотела, чтобы niños свалки увели с улицы доброго гринго. «Niños Perdidos» был безопасным местом; детям следовало взять хиппи с собой – никто в приюте не будет его бить.

– Объясните монахиням, что вы нашли его на тротуаре, что вы просто занимаетесь благотворительностью, – посоветовала Флор Хуану Диего. – Скажите им, что у пацана не было татуировки, а когда вы утром проснулись, распятый Христос был по всему телу доброго гринго.

– И мы слышали, как он не час и не два пел во сне эту ковбойскую песню, но мы не видели его в темноте, – сымпровизировала Лупе. – Наверное, еl gringo bueno делал эту татуировку в темноте всю ночь!

Словно по команде, полуголый хиппи запел; уже не во сне. Должно быть, он пел «Дороги Ларедо», чтобы подразнить двух вышибал, которые донимали его, – только на этот раз второй куплет:

– По одежке в тебе признаю я ковбоя, —

Прошептал он. – Постой, не спеши, погоди!

Я тебе расскажу, что со мною случилось,

Почему умираю я с пулей в груди.

– Иисус-Мария-Иосиф, – тихо сказал Хуан Диего.

– Эй, как дела, друган на колесах? – спросил добрый гринго Хуана Диего, как будто только что заметил мальчика в инвалидном кресле. – Эй, быстроходная сестренка! Еще не схватила штраф за превышение скорости? – (Лупе уже втыкалась инвалидным креслом в доброго гринго.)

Флор помогла хиппи одеться.

– Если ты еще раз прикоснешься к нему, Гарза, – сказала Флор, – я отрежу тебе член и яйца, пока ты спишь.

– У тебя такой же шланг между ног, – сказал Гарза проститутке-трансвеститу.

– Нет, мой шланг гораздо больше твоего, – парировала Флор.

Сезар, помощник Гарзы, начал было смеяться, но Гарза и Флор так посмотрели на него, что он замолк.

– Ты должна называть изначальную цену, Альба, – сказала Флор молодой проститутке с плохой кожей. – Ты не должна менять свою цену.

– Ты мне не указ, что делать, Флор, – сказала Альба – но только издали, когда она уже вернулась во двор отеля «Сомега».

Флор дошла с детьми свалки и добрым гринго до самой Сокало, после чего повернула обратно.

– Я твой должник! – крикнул ей вслед молодой американец. – Я и ваш должник, niños, – сказал хиппи детям. – Хочу отблагодарить вас.

– Как же нам его спрятать? – спросила Лупе своего брата. – Этой ночью мы без проблем можем незаметно протащить его в «Потерянных детей», но мы не сможем утром незаметно вытащить его.

– Я думаю над тем, что его татуировка кровоточащего Христа – это чудо, – сказал ей Хуан Диего. (Эта мысль явно понравилась читателю свалки.)

– Это и есть чудо, вроде того, – начал рассказывать el gringo bueno. – Идею сделать эту татуировку мне…

Но в тот момент Лупе не дала потерянному молодому человеку рассказать его историю.

– Пообещай мне кое-что, – сказала она Хуану Диего.

– Еще одно обещание…

– Просто пообещай мне! – воскликнула Лупе. – Если мое будущее – на улице Сарагоса, то убей меня, просто убей. Вслух подтверди это.

– Иисус-Мария-Иосиф! – произнес Хуан Диего; он пытался воскликнуть так, как это делала Флор.

Хиппи забыл о том, что собирался сказать; он пытался продекламировать стихотворение «Дороги Ларедо», как будто сам впервые сочинял эти вдохновенные строки.

Я хочу, чтоб мой гроб понесли шесть ковбоев,

А покров мой чтоб столько же дев понесли.

И на крышку – цветы, чтоб потише стучали,

Рассыпаясь по ним, комья твердой земли.

– Скажи это! – крикнула Лупе читателю свалки.

– Хорошо, я убью тебя. Вот, я сказал это, – ответил Хуан Диего.

– Вау! Друган на колесах, сестренка, никто никого не убивает, верно? – спросил добрый гринго. – Мы ведь все друзья, верно?

От доброго гринго несло мескалем. Лупе называла это «дыханием червяка» – из-за мертвого червя на дне бутылки с мескалем. Ривера называл мескаль «текилой бедняка»; хозяин свалки говорил, что мескаль и текилу пьют одинаково, с крупинками соли на языке и небольшой порцией сока лайма. От доброго гринго пахло соком лайма и пивом; ночью, когда дети свалки незаметно протащили его в «Дом потерянных детей», губы молодого американца были покрыты коркой соли, и еще больше соли было под нижней его губой в разросшейся, поскольку хиппи не брился, бородке клином. Niños уложили доброго гринго в постель Лупе; им пришлось помогать ему раздеться, и не успели Лупе и Хуан Диего сами приготовиться ко сну, как он уже спал и храпел, лежа на спине.

Сквозь храп el gringo bueno сточным журчанием звучал куплет из «Дорог Ларедо» – словно запах, источаемый хиппи.

В барабан тихо бейте, и играйте на флейте,

И под траурный марш проводите ковбоя;

Там, в долине, отпойте и дерном укройте,

Потому что я знаю вину за собою.

Лупе намочила мочалку и вытерла соленую корочку с губ и лица хиппи. Она хотела накрыть парня его рубашкой, чтобы не видеть среди ночи его кровоточащего Иисуса. Но когда на Лупе пахнуло этой рубашкой, от которой, по ее словам, разило мескалем, пивной блевотиной и мертвым червем, Лупе просто подтянула простыню к подбородку молодого американца и не без усилия подоткнула ее.

Хиппи был высоким и худым, и его длинные руки – с повторенными на них окровавленными запястьями и ладонями Христа – лежали по бокам, поверх простыни.

– А что, если он умрет в одной с нами комнате? – спросила Лупе Хуана Диего. – Что будет с душой, если умрешь в чужой комнате в чужой стране? Как душа гринго вернется домой?

– Господи Иисусе, – сказал Хуан Диего.

– Оставь Иисуса в покое. Это мы несем за гринго ответственность. Что мы будем делать, если хиппи умрет? – спросила Лупе.

– Сожжем его на basurero. Ривера нам поможет, – сказал Хуан Диего. На самом деле он так не думал – он просто пытался уложить Лупе спать. – Душа доброго гринго исчезнет вместе с дымом.

– Ладно, у нас есть план, – сказала Лупе.

Когда она забралась в постель к Хуану Диего, на ней было больше одежды, чем обычно для сна. Лупе сказала, что хочет быть «прилично одетой», раз в их спальне мальчик-хиппи. Она сказала, чтобы Хуан Диего спал на той стороне кровати, что возле гринго; Лупе не хотелось, чтобы агонизирующий Христос пугал ее ночью.

– Надеюсь, ты обдумываешь историю с чудом, – сказала она брату, повернувшись к нему спиной на узкой кровати. – Никто не поверит, что татуировка – это milagro.

Хуан Диего не спал полночи, придумывая, как он выдаст татуировку с кровоточащим Христом на теле потерянного американца за ночное чудо. Перед тем как наконец заснуть, Хуан Диего понял, что Лупе тоже еще не спит.

– Я бы вышла замуж за этого хиппи, если бы он лучше пахнул и перестал петь эту ковбойскую песню, – сказала Лупе.

– Тебе тринадцать, – напомнил Хуан Диего младшей сестре.

В своем мескальном оцепенении el gringo bueno мог справиться не более чем с первыми двумя строками первого куплета «Дорог Ларедо». Из-за того что песня умолкала на одном и том же месте, детям чуть ли не хотелось, чтобы добрый гринго продолжал петь.

Как-то я проходил по дороге Ларедо,

По дороге Ларедо проходил как-то я…

– Тебе тринадцать, Лупе, – настойчивее повторил Хуан Диего.

– Я имею в виду, позже, когда я стану старше, если только я стану старше, – сказала Лупе. – У меня появились груди, только они очень маленькие. Я знаю, что они должны вырасти.

– Что значит – «если» ты станешь старше? – спросил сестру Хуан Диего.

Они лежали в темноте, спиной друг к другу, но Хуан Диего почувствовал, как Лупе пожала плечами.

– Я не думаю, что добрый гринго и я станем намного старше, – сказала она.

– Ты этого не знаешь точно, Лупе, – возразил Хуан Диего.

– Я знаю, что моя грудь не станет больше, – сказала Лупе.

Хуан Диего пободрствовал еще немного, просто чтобы подумать об этом. Он знал, что Лупе обычно была права, говоря о прошлом, и заснул, полуубедив себя, что насчет будущего его сестра не так прозорлива.

13

Отныне и навсегда

То, что произошло у Хуана Диего с собаками, вынюхивающими взрывчатку в «Макати Шангри-Ла», можно спокойно и здраво объяснить, но сюжет по поводу прибытия почетного гостя раскрутился слишком быстро, и в поведении запаниковавших швейцара и охранников отеля – последние тут же потеряли контроль над двумя своими собаками – не было ничего спокойного и здравого. «Почетный гость» – именно таким высоким званием был отмечен на стойке регистрации отеля писатель Хуан Диего Герреро. О, этот Кларк Френч, бывший ученик Хуана Диего, только и был занят тем, что подчеркивал собственную значимость.

Номер романиста, мексикано-американца, был улучшен; добавились специальные удобства, одно из которых было довольно необычным. И руководство отеля было предупреждено не называть мистера Герреро мексикано-американцем. Тем не менее, будучи свидетелями крайне неподобающего приема, оказанного писателю на подъездной дорожке к «Шангри-Ла», вы бы никогда не догадались, что возле стойки регистрации околачивается с иголочки одетый управляющий отеля собственной персоной, дабы лично подчеркнуть высокий статус гостя в лице уставшего Хуана Диего. Увы, Кларка не было рядом, чтобы встретить бывшего учителя.

Когда лимузин подъехал к отелю, Бьенвенидо увидел в зеркале заднего вида, что его уважаемый клиент спит. Швейцар поспешил к задней дверце лимузина, чтобы открыть ее, но Хуан Диего прислонился к ней, и водитель вроде как отмахнулся от швейцара, чтобы тот не будил клиента. Бьенвенидо быстро открыл свою дверцу и, встав у входа в отель, помахал обеими руками.

Кто же знал, что собак так возбудят взмахи рук? Обе собаки бросились на Бьенвенидо, который поднял руки над головой, будто оказавшись под прицелом охранников. А когда швейцар отеля открыл заднюю дверцу лимузина, Хуан Диего, который показался швейцару мертвым, стал вываливаться из машины. Падающий мертвец еще больше возбудил собак; вырвав кожаные поводки из рук охранников, они обе прыгнули на заднее сиденье лимузина.

Ремень безопасности удержал Хуана Диего от окончательного выпадения из машины; он внезапно проснулся, его голова болталась, то высовываясь из лимузина, то скрываясь в нем. На коленях у него сидела собака и лизала ему лицо. Она была среднего размера, небольшой лабрадор, а на самом деле помесь и то ли кобель, то ли сука, – мягкие висячие уши и добрые, широко расставленные глаза.

– Беатрис! – воскликнул Хуан Диего.

Можно только предположить, что́ ему привиделось, но когда Хуан Диего выкрикнул женское имя, помесь лабрадора с кем-то, оказавшаяся кобелем, озадачилась – его звали Джеймс. А Хуан Диего крикнул «Беатрис!», чем совершенно сбил с толку швейцара, которому прежде показалось, что гость мертв. Швейцар заверещал.

Очевидно, собаки, натасканные на поиск взрывчатки, были предрасположены к агрессии, если слышали какие-то крики. Джеймс (который устроился на коленях у Хуана Диего) зарычал на швейцара, полагая, что защищает Хуана Диего, притом что Хуан Диего не заметил другую собаку, усевшуюся рядом с ним. Эта псина, с дерзко стоячими ушами и лохматой щетинистой шерстью, относилась к нервной породе собак; и когда эта злюка – не чистокровная немецкая овчарка, а помесь овчарки с кем-то – начала лаять (прямо в ухо Хуану Диего), писателю, должно быть, показалось, что рядом с ним «собака крыш» и что Лупе, возможно, была права: некоторые «собаки крыш» действительно призраки. Пастушья помесь косила на один глаз, который был зеленовато-желтого цвета и, в отличие от здорового глаза, смотрел куда-то в сторону. Пара разных глаз являлась для Хуана Диего еще одним подтверждением, что дрожащая от возбуждения собака рядом с ним и есть «собака крыш» и призрак. Калека-писатель расстегнул ремень безопасности и попытался вылезти из машины – что было непросто, поскольку у него на коленях сидел Джеймс (помесь лабрадора с кем-то).

И как раз в этот момент обе собаки сунули свои морды в доступную им область паха Хуана Диего; старательно принюхиваясь, они прижали его к сиденью. Поскольку собак вроде бы учили вынюхивать взрывчатку, охранники обратили внимание на их поведение.

– Оставаться на месте, – сказал один из них, обращаясь то ли к Хуану Диего, то ли к собакам.

– Собаки меня любят, – гордо объявил Хуан Диего. – Я был ребенком свалки, un niño de la basura, – попытался он объяснить охранникам.

Они же оба не сводили глаз с непонятного джентльмена в странном, сделанном на заказ ботинке. То, что говорил инвалид, для охраны звучало как бессмыслица. («Мы с сестрой пытались заботиться о собаках на basurero. Если собаки умирали, мы пытались сжечь их до того, как до них добирались стервятники».)

И была проблема с тем, каким из всего лишь двух вариантов Хуан Диего воспользуется, чтобы дохромать до отеля: он либо делал первый шаг искалеченной ступней, повернутой на сумасшедший угол, словно стрелка на два часа, и в этом случае его хромота тут же бросалась в глаза; либо он сначала ступал здоровой ногой и затем подтягивал больную – но и тогда нельзя было не обратить внимания на вывернутую ступню и уродливый ботинок.

– Оставаться на месте! – снова велел первый охранник, и то, как он повысил голос и указал на Хуана Диего, ясно свидетельствовало, что он обращается не к собакам; Хуан Диего замер, сделав хромой шажок.

Кто же знал, что собакам, вынюхивающим взрывчатку, не понравится, когда человек замирает на месте и стоит не шелохнувшись? Обе псины, и Джеймс, и помесь немецкой овчарки с кем-то, тыкавшиеся носами в бедро Хуана Диего – точнее, в карман его спортивной куртки, куда он положил завернутый в бумажную салфетку кусок недоеденного кекса, полагавшегося к зеленому чаю, – внезапно сделали стойку.

Хуан Диего пытался вспомнить недавний случай с филиппинским террористом – где это было, в Минданао? Это вроде как самый южный остров Филиппин, ближайший к Индонезии? Не в Минданао ли преобладало мусульманское население? Не там ли был террорист-смертник, привязавший взрывчатку под штаниной к ноге? Перед взрывом все заметили только то, что террорист хромал.

Все это не очень хорошо, подумал Бьенвенидо, входя в отель. Водитель оставил оранжевую поклажу возле перепуганного швейцара, который никак не мог избавиться от впечатления, что Хуан Диего – оживший мертвец, хромающий, как зомби, и выкрикивающий женское имя. Молодой водитель объяснил у стойки регистрации, что они чуть не застрелили почетного гостя.

– Отзовите своих необученных собак, – сказал Бьенвенидо управляющему отелем. – Ваши охранники готовы убить писателя-инвалида.

Недоразумение вскоре разрешилось; Кларк Френч позаботился даже о том, чтобы в отеле были готовы к раннему приезду Хуана Диего. Самым главным для Хуана Диего было то, что собаки прощены; просто кекс к зеленому чаю ввел их в заблуждение.

– Не ругайте собак, – сказал Хуан Диего управляющему отелем. – Это идеальные собаки – обещайте мне, что с ними не будут плохо обращаться.

– Плохо обращаться? Нет, сэр, – никакого плохого обращения! – заявил управляющий.

Едва ли какой-либо почетный гость «Макати Шангри-Ла» когда-либо был таким защитником собак, ищущих взрывчатку. Управляющий самолично показал Хуану Диего его номер. «Удобства», предоставляемые отелем, включали корзину с фруктами и стандартное блюдо крекеров и сыра, а ведро со льдом и четырьмя бутылками пива в нем (вместо обычного шампанского) было идеей бывшего верного студента Хуана Диего, знавшего, что его любимый учитель пьет только пиво.

Кларк Френч также являлся одним из преданных читателей Хуана Диего, хотя Кларк, как американский писатель, женившийся на филиппинке, несомненно, был более известен в Маниле. Хуан Диего сразу понял, что гигантский аквариум – это идея Кларка. Кларк Френч любил дарить своему бывшему учителю подарки, дабы продемонстрировать, что молодой писатель ревностно хранит в памяти ключевые моменты из романов Хуана Диего. В одном из ранних произведений Хуана Диего – романе, который почти никто не читал, – у главного героя проблема с мочеточником. А у его подруги огромный аквариум в спальне; картины и звуки экзотической подводной жизни провоцируют нежелательные позывы у главного героя, уретра которого описана как «узкая извилистая дорожка».

Хуан Диего испытывал непреходящую любовь к Кларку Френчу, верному читателю, отмечавшему самые специфические детали – детали, которые писатели обычно помнят только в своих собственных произведениях. Тем не менее Кларк не всегда запоминал, как эти самые детали должны были воздействовать на читателя. В романе Хуана Диего про мочеточник главный герой весьма обеспокоен подводными драмами, вечно разворачивающимися в аквариуме его подруги; рыбы не дают ему уснуть.

Управляющий отелем объяснил, что предоставленный на ночь во временное пользование освещенный булькающий аквариум – дар филиппинской семьи Кларка Френча; тетя жены Кларка владела магазином экзотических домашних животных в Макати-Сити. Аквариум был слишком тяжел для любого стола в гостиничном номере, поэтому он недвижно стоял на полу спальни, рядом с кроватью. Резервуар был вдвое ниже кровати и представлял собой внушительный прямоугольный параллелепипед зловещего вида. К аквариуму прилагалось приветственное письмо от Кларка: «Знакомые детали помогут вам заснуть!»

– Это все существа из нашего Южно-Китайского моря, – осторожно заметил управляющий. – Не кормите их. Одну ночь они могут обойтись без еды – так мне сказали.

– Понятно, – сказал Хуан Диего.

Он вообще не понимал, как Кларк – или филиппинская тетя, владелица магазина экзотических домашних животных, – могли вообразить, что аквариум на кого-то действует успокаивающе. По словам тети, в нем было более шестидесяти галлонов воды; с наступлением темноты зеленый подводный свет, несомненно, казался зеленее (не говоря уже о том, что ярче). Маленькие рыбки, слишком быстрые, чтобы разглядеть и описать их, сторожко шныряли в верхних слоях воды. Что-то большое притаилось в самом темном углу на дне резервуара: там светилась пара глаз, волнообразно ходили жабры.

– Это что, угорь? – спросил Хуан Диего.

– Возможно, мурена, – сказал маленький, щеголеватый, с тщательно подстриженными усами управляющий отелем. – Лучше не совать палец в воду.

– Нет, конечно нет – это определенно угорь, – ответил Хуан Диего.

Поначалу Хуан Диего пожалел, что позволил Бьенвенидо отвезти его вечером в ресторан. Никаких туристов, в основном семьи – «полная приватность», убедил его водитель. Хуан Диего подумал, что был бы счастливей, если бы его обслужили в гостиничном номере и он бы рано лег спать. Но теперь он почувствовал облегчение, что Бьенвенидо увозит его из «Шангри-Ла»; незнакомые рыбешки и злобный угорь будут ждать его возвращения. (Он предпочел бы спать возле помеси «лабика» с кем-то по кличке Джеймс!)

В постскриптуме к приветствию Кларка Френча было следующее: «С Бьенвенидо вы в хороших руках! Все будут рады увидеть вас в Бохоле! Вся моя семья с нетерпением ждет встречи с вами! Тетя Кармен говорит, что мурену зовут Моралес – не прикасайтесь к ней!»

Будучи в магистратуре учеником Хуана Диего, Кларк Френч нуждался в защите, а учитель защищал его от нападок. Молодой писатель был полон немодного пафоса, всегда оптимистичен; от чрезмерного использования восклицательных знаков страдали не только его сочинения.

– Это определенно мурена, – сказал Хуан Диего управляющему отелем. – Ее зовут Моралес.

– Моральный кусачий угорь… ироничное имечко, – сказал управляющий. – Зоомагазин прислал целую команду, чтобы правильно настроить аквариум. Две багажные тележки для канистр с морской водой; подводный термометр – из самых точных; система циркуляции воды, учитывающая проблему образования пузырей на поверхности; резиновые мешки с отдельными существами, коих следовало перенести вручную, – впечатляющий комплекс мероприятий для однодневного визита. Возможно, мурену усыпляли для такой чреватой стрессом поездки.

– Понятно, – повторил Хуан Диего.

В данный момент Моралес, по-видимому, уже отошел от транквилизаторов; угорь угрожающе свернулся в самом дальнем углу резервуара, невозмутимо дыша жабрами и немигающе глядя перед собой желтоватыми глазами.

Будучи студентом мастерской писателей в Айове, а позже и публикуемым писателем-романистом, Кларк Френч избегал иронии. Кларк был непоколебимо серьезен и искренен; назвать мурену Моралес было не в его стиле. Ирония, должно быть, целиком и полностью исходила от тетушки Кармен, филиппинской стороны семейства Кларка. Хуан Диего напрягался в предвкушении встречи с ними в Бохоле, но все же он был рад за Кларка Френча, – казалось, молодой писатель-одиночка нашел семью. Сокурсники Кларка Френча (все как бы будущие писатели) считали его безнадежно наивным. Кому из молодых писателей интересен жизнерадостный нрав? Кларк был невероятно позитивным; у него было выразительное лицо актера, атлетическое телосложение, и он был так же плохо, но консервативно одет, как свидетель Иеговы, совершающий для своих проповедей поквартирный обход.

Своими истинными религиозными убеждениями Кларк (он был верным католиком), вероятно, напоминал Хуану Диего молодого Эдварда Боншоу. Кларк Френч познакомился со своей будущей женой-филиппинкой – и со «всем ее семейством», как он с энтузиазмом описывал их, – во время католической миссии добровольцев на Филиппины. Хуан Диего не мог вспомнить точные обстоятельства этой акции. Что-то вроде католической благотворительности? Возможно, это было связано с детьми-сиротами и матерями-одиночками.

Благонравие проявляло себя упорно и воинственно даже в романах Кларка Френча: его главные герои, потерянные души и серийные грешники, всегда обретали искупление; акт искупления обычно следовал за моральным падением; романы предсказуемо заканчивались на крещендо добросердечия. Вполне понятно, что эти романы подверглись критике. Кларк имел склонность к нравоучению – он и поучал. Хуан Диего подумал: как это грустно, что к романам Кларка Френча относились с издевкой; точно так же бедного Кларка осмеивали и его сокурсники. Хуану Диего действительно нравилось, как пишет Кларк Френч; Кларк был искусным мастером. Проклятие Кларка заключалось в том, что он был раздражающе положителен. Хуан Диего знал, что Кларк это не придумывал – молодой оптимист был искренен. Но к тому же Кларк был проповедником – и ничего не мог с этим поделать.

Крещендо добросердечия, следующее за моральным падением, – это шаблон, но срабатывает ли это с религиозными читателями? Разве Кларка презирали не за то, что у него есть читатели? Разве Кларк был виноват в том, что стал духоподъемным? («Причем неизлечимо», – как сказал в Айове один из студентов-магистрантов.)

И все же аквариум на одну ночь – это чересчур; тут Кларк явно зашкалил, – это зашло слишком далеко. Или я просто слишком устал от всех путешествий, чтобы оценить такой жест? – подумал Хуан Диего. Ему претило винить Кларка за то, что тот был Кларком, как и за его вечную благость. Хуан Диего искренне любил Кларка Френча, но любовь к молодому писателю мучила его. Кларк был непробиваемым католиком.

Из аквариума внезапно плеснуло теплой морской водой, отчего Хуан Диего и управляющий отелем вздрогнули. Неужто какой-то рыбке не повезло и ее съели или прикончили? В поразительно чистой зеленой воде не наблюдалось ни следов крови, ни фрагментов рыбьей плоти; бодрствующий угорь не обнаруживал никаких внешних признаков правонарушения.

– Этот жестокий мир, – заметил управляющий отелем.

Подобное, без малейшей иронии, высказывание можно было вычитать в романе Кларка Френча, в том месте, где у автора говорилось о моральном падении.

– Да, – только и сказал Хуан Диего.

Он родился нищебродом; он ненавидел себя, когда смотрел свысока на других людей, особенно если они были хорошими людьми, как Кларк, а Хуан Диего смотрел на него свысока, с тем же снисхождением, с каким в литературном мире смотрели на Кларка Френча более значимые персоны – за то лишь, что он был духоподъемен.

После того как управляющий оставил его в покое, Хуан Диего пожалел, что не спросил о кондиционере; в комнате было слишком холодно, а терморегулятор на стене предлагал уставшему путнику головоломку стрелок и цифр – подобное можно было бы себе представить в кабине истребителя. Почему я так устал? – подумал Хуан Диего. Почему все, чего я хочу, – это лишь спать и мечтать или же снова увидеть Мириам и Дороти?

На него опять неожиданно навалилась дремота, он сел за стол и уснул в кресле. Проснулся он, дрожа от холода.

Не было никакого смысла распаковывать огромную оранжевую сумку на одну ночь пребывания в отеле. Хуан Диего положил бета-блокаторы на раковину в ванной, напомнив себе, что нужно принять обычную, правильную дозу, а не двойную. Сняв одежду, он оставил ее на кровати, принял душ и побрился. Его дорожная жизнь, очень похожая на обычную, к которой он привык, вдруг показалась ему пустой и бесцельной без Мириам и Дороти. И почему? – задавался он вопросом наряду с вопросом о своей усталости.

Сидя в гостиничном халате перед телевизором, Хуан Диего посмотрел новости; воздух оставался таким же холодным, но писатель поколдовал над терморегулятором и ухитрился сбавить обороты вентилятора. Кондиционер не добавил тепла – он просто стал слабее гнать воздух. (Разве эти бедные рыбы, включая мурену, живут не в теплых морях?)

По телевизору показывали нечеткое видео с террористом-смертником в Минданао, снятое на камеру наблюдения. Лицо террориста было неразличимо, но его хромота пугающе напоминала хромоту Хуана Диего. Хуан Диего стал пристально изучать небольшие различия – тоже правая, искалеченная нога, – но в следующий момент взрыв все уничтожил. Раздался щелчок, и под царапающий шорох на экране телевизора стало темно. Видео расстроило Хуана Диего, как будто он был свидетелем собственного самоубийства.

Он отметил, что в ведре достаточно льда, чтобы пиво оставалось холодным еще долго после обеда – если холодного кондиционера для этого окажется мало. Хуан Диего оделся при зеленоватом свечении, шедшем из аквариума. «Lo siento, сеньор Моралес, – сказал он, выходя из гостиничного номера. – Я сожалею, если для вас и ваших друзей не хватит тепла». Казалось, мурена наблюдала за писателем, в сомнении остановившемся в дверях; взгляд кусачего угря был настолько тверд, что Хуан Диего, прежде чем закрыть за собой дверь, помахал рукой неотзывчивому существу.

В семейном ресторане – с «полной для кого-то приватностью», – куда Бьенвенидо отвез его, за каждым столом орал ребенок, и казалось, что все семьи знают друг друга; они кричали, передавая туда-сюда, от стола к столу, тарелки с едой.

Антураж не поддавался пониманию Хуана Диего: дракон со слоновьим хоботом топтал солдат; Дева Мария с сердитым на вид Младенцем Христом на руках охраняла вход в ресторан. Это была грозная Мария – с повадками вышибалы, подумал Хуан Диего. (Оставьте Хуану Диего право придираться к повадкам Девы Марии. Разве у того дракона со слоновьим хоботом, топчущего солдат, не было таких же проблем с повадками?)

– Разве «Сан-Мигель» не испанское пиво? – спросил в лимузине Хуан Диего Бьенвенидо, когда они ехали обратно в отель. Хуан Диего, должно быть, выпил пива.

– Ну, это испанская пивоварня, – сказал Бьенвенидо, – но их головная компания находится на Филиппинах.

Любая версия колониализма – в частности, испанского колониализма – явно выводила Хуана Диего из себя. А тем более католический колониализм.

– Полагаю, это колониализм, – сказал писатель; в зеркало заднего вида он заметил, что водитель лимузина обдумывает его слова.

Бедняга Бьенвенидо: ему показалось, что имеется в виду пиво.

– Полагаю, да, – только и сказал Бьенвенидо.

Вероятно, это был день какого-то святого, которого Хуан Диего не помнил. Подобающая молитва, зазвучавшая в часовне, присутствовала не только во сне Хуана Диего; тем утром молитва приплыла наверх, в комнату дома «Niños Perdidos», где вместе с el gringo bueno проснулись дети свалки.

– ¡Madre! – воззвала одна из монахинь, чей голос был похож на голос сестры Глории. – Ahora y siempre, serás mi guía.

– Матерь Божья! – отозвались сироты-дошкольники. – Отныне и навсегда ты будешь моей наставницей.

Дошкольники были этажом ниже, в часовне, под спальней Хуана Диего и Лупе. В дни святых снизу доносились подобающие молитвы, после чего дошкольники отправлялись на свой утренний марш. Лупе, либо проснувшаяся, либо полусонная, лопотала свою собственную молитву в ответ на детские голоса, устремленные к Деве Марии.

– Dulce madre mía de Guadalupe, por tu justicia, presente en nuestros corazones, reine la paz en el mundo, – не без сарказма молилась Лупе. – Моя милая Божья Матерь Гваделупская, в праведности своей пребывающая в наших сердцах, да воцарится мир во всем мире.

А в это утро, когда Хуан Диего, едва проснувшись, лежал с закрытыми глазами, Лупе сказала:

– Вот тебе чудо: наша мать ухитрилась проскочить через нашу комнату – она принимает ванну – и так и не заметила доброго гринго.

Хуан Диего открыл глаза. Либо el gringo bueno умер во сне, либо спал мертвым сном, причем простыня больше не покрывала его. Хиппи со своим распятым Христом лежал в полном оцепенении, представляя собой наглядную картину безвременной смерти, погибшей молодости – а из ванной комнаты раздавался голос Эсперансы, поющей какую-то мирскую песенку.

– Он красивый парень, правда же? – спросила Лупе брата.

– От него пахнет пивной мочой, – заметил Хуан Диего, наклонившись над молодым американцем, убедиться, что он дышит.

– Мы должны вытащить его на улицу – по крайней мере, одеть его, – сказала Лупе.

Эсперанса уже вынула пробку из ванны; было слышно, как выливается вода. Пение Эсперансы стало глуше, – вероятно, она вытирала волосы полотенцем.

В часовне этажом ниже или, может быть, в поэтическом преломлении сновидения Хуана Диего монахиня с голосом сестры Глории еще раз воззвала к детям повторить за ней:

– ¡Madre! Ahora y siempre…

– Я хочу обнять тебя руками и ногами! – пела Эсперанса. – И я хочу ласкаться нашими языками!

– И в саване белом увидел ковбоя, – запел спящий мертвым сном гринго. – Молодого ковбоя, холодного, как земля.

– Это какая-то фигня, а не чудо, – сказала Лупе; она встала с кровати, чтобы помочь Хуану Диего одеть беспомощного гринго.

– Полегче! – застонал хиппи; он все еще спал или же был абсолютно не в состоянии ни во что врубиться. – Мы ведь все друзья, верно? – продолжал он. – Ты пахнешь великолепно, и ты такая красивая! – сказал он Лупе, когда она пыталась застегнуть на нем грязную рубашку.

Но глаза доброго гринго так и не открылись – он не видел Лупе. У него было слишком сильное похмелье, чтобы проснуться.

– Я выйду за него замуж, если только он перестанет пить, – сказала Лупе Хуану Диего.

От доброго гринго разило перегаром – это было хуже всего прочего, относившегося к нему, и Хуан Диего попытался отвлечься от этого смрада, подумав, о каком же подарке заикался дружелюбный хиппи: минувшей ночью, будучи еще почти в сознании, молодой уклонист пообещал детям свалки некий подарок.

Естественно, Лупе знала, о чем подумал ее брат.

– Вряд ли дорогой мальчик готов сделать нам какие-то особенные подарки, – сказала Лупе. – Когда-нибудь, лет через пять-семь, было бы неплохо заполучить от него просто золотое обручальное колечко, но сейчас я бы не рассчитывала на что-то исключительное – пока этот хиппи тратит свои деньги лишь на алкоголь и проституток.

Как будто окликнутая словом «проститутки», из ванной вышла Эсперанса; на ней были два обычных полотенца (волосы были повязаны одним, тело едва прикрыто другим), в руке – одежда для улицы Сарагоса.

– Посмотри на него, мама! – воскликнул Хуан Диего и начал расстегивать рубашку доброго гринго еще быстрее, чем Лупе застегивала ее. – Вчера ночью мы нашли его на улице – на нем не было ни одной отметины. Но сегодня утром – посмотри на него! – Хуан Диего расстегнул рубашку на хиппи, чтобы показать кровоточащего Иисуса. – Это просто чудо!

– Это el gringo bueno – он не чудо, – сказала Эсперанса.

– Ой, дайте мне умереть – она его знает! Они были голыми вместе – она с ним все делала! – закричала Лупе.

Эсперанса перевернула гринго на живот и стянула с него трусы.

– Вы это называете чудом? – спросила она своих детей.

На голой заднице милого юноши была татуировка американского флага, но флаг был намеренно разорван пополам, разделенный щелью между ягодицами. Данная картина отнюдь не вызывала патриотических чувств.

– Полегче! – не приходя в сознание, прохрипел гринго; он лежал лицом вниз на кровати, рискуя задохнуться.

– От него несет блевотиной, – сказала Эсперанса. – Помогите мне затащить его в ванну – вода поможет ему очухаться.

– Гринго засовывал свою штуку ей в рот, – бормотала Лупе. – Она засовывала его штуку в себя…

– Прекрати, Лупе, – сказал Хуан Диего.

– Забудь, что я сказала насчет свадьбы, – крикнула Лупе. – Ни через пять лет, ни через семь – никогда!

– Ты встретишь кого-нибудь другого, – сказал сестре Хуан Диего.

– С кем Лупе познакомилась? Кто ее расстроил? – спросила Эсперанса.

Она взяла голого хиппи под руки; Хуан Диего взял его за лодыжки, и они понесли его в ванную.

– Это ты ее расстроила, – сказал матери Хуан Диего. – Ее расстроила мысль о тебе с этим добрым гринго.

– Чепуха, – сказала Эсперанса. – Все девчонки любят гринго, а он любит нас. Такой сын только сердце матери разобьет, а всех прочих женщин на свете малыш-гринго делает очень счастливыми.

– Малыш-гринго разбил сердце мне! – запричитала Лупе.

– Что это с ней – у нее, что ли, месячные? – спросила Эсперанса Хуана Диего. – В ее возрасте у меня уже были первые месячные.

– Нет, у меня не было месячных – у меня никогда не будет месячных! – взвизгнула Лупе. – Я умственно отсталая, помнишь? Мои месячные отстают!

Опуская хиппи в ванну, Хуан Диего и Эсперанса ударили его головой о вентиль с горячей водой, но парень даже не вздрогнул и не открыл глаза; его единственным ответом было то, что он схватился за свой пенис.

– Разве не прелестно? – спросила Хуана Диего Эсперанса. – Он милый парень, верно?

– По одежке в тебе признаю я ковбоя, – запел спящий гринго.

Лупе хотела было включить воду, но, увидев, что el gringo bueno держится за свой пенис, она снова расстроилась.

– Что он с собой делает? Он думает о сексе – я знаю, что думает! – сказала она Хуану Диего.

– Он поет – он не думает о сексе, Лупе, – возразил Хуан Диего.

– Конечно думает – малыш-гринго все время думает о сексе. Вот почему он так молодо выглядит, – сказала Эсперанса и включила воду, повернув до отказа оба вентиля.

– Полегче! – воскликнул добрый гринго, открывая глаза.

Он обнаружил перед ванной всю троицу, уставившуюся на него. Вероятно, такой он Эсперансу еще не видел – с белым намотанным на голову полотенцем, из-под которого на лоб и щеки ее красивого лица падали мокрые спутанные волосы. Она сняла полотенце, чуть влажное от волос, чтобы хиппи было чем вытереться. Затем она на короткое время удалилась, чтобы принести пару чистых полотенец.

– Ты слишком много пьешь, малыш, – сказала Эсперанса доброму гринго. – У тебя маловато тела, чтобы справляться с алкоголем.

– А что ты тут делаешь? – спросил ее милый юноша. У него была чудесная улыбка, несмотря на то что на его тощей груди умирал Христос.

– Она наша мать! Ты трахаешь нашу мать! – закричала Лупе.

– Ой, сестренка… – начал было говорить гринго. Он, естественно, ее не понял.

– Это наша мать, – сказал Хуан Диего, наполняя ванну.

– О, вау. Мы ведь все друзья, верно? Amigos, так ведь? – спросил юноша, но Лупе отвернулась и вышла из ванной.

Им было слышно, как сестра Глория и дети поднимаются из часовни по лестнице, поскольку Эсперанса оставила дверь в холл открытой, а Лупе не закрыла дверь в ванную. Сестра Глория называла принудительный марш для дошколят их «оздоровительным моционом»; дети топали наверх, скандируя подобающую молитву «!Madre!». Читая молитву, они маршировали по коридору, что делали ежедневно, а не только в дни святых. Сестра Глория заставляла детей маршировать ради того, чтобы производить хорошее впечатление на брата Пепе и Эдварда Боншоу, которым нравилось видеть и слышать, как дети повторяют это «отныне и навсегда». От такого занятия «дополнительная выгода», говорила сестра Глория.

Но у сестры Глории была карательная жилка. Возможно, сестре Глории хотелось покарать Эсперансу, застав ее – как это обычно бывало – в двух полотенцах, только что вышедшей из ванной. Сестра Глория, видимо, воображала, что трогательная святость поющих дошколят должна раскаленным мечом жечь грешное сердце Эсперансы. Возможно, сестра Глория заблуждалась еще больше, если полагала, что слова «ты будешь моей наставницей» в устах дошколят оказывают очищающее воздействие на своенравное отродье этой проститутки, то бишь на этих детей свалки, которым были предоставлены особые привилегии в приюте. Своя комната и даже своя ванная! – сестра Глория не так бы обращалась с los niños de la basura. Не так должно было быть в приюте, считала сестра Глория. Никаких особых привилегий для пропахших дымом мусорщиков с basurero!

Но этим утром, когда Лупе узнала, что ее мать и добрый гринго занимались любовью, она была не в настроении слушать, как сестра Глория и дошколята долдонят молитву «¡Madre!».

– Матерь! – не без усилия повторила сестра Глория: монахиня остановилась у открытой двери в спальню, где увидела Лупе, сидящую на одной из неприбранных кроватей.

Дошкольники перестали маршировать по коридору; они топотали на месте и поглядывали в спальню. Лупе рыдала, что было не совсем ново.

– Отныне и навсегда ты будешь моей наставницей, – повторяли дети, должно быть, в сотый (или в тысячный) раз, – по крайней мере, так показалось Лупе.

– Матерь Мария – это фигня! – закричала в их сторону Лупе. – Пусть Дева Мария покажет мне чудо – хоть малюсенькое чудо, пожалуйста! И я смогу на минуту поверить, что ваша Матерь Мария действительно может что-то сделать, кроме как украсть Мексику у нашей Гваделупской Девы. Что на самом деле делала Дева Мария? Она даже не беременела!

Но сестра Глория и скандирующие дошколята привыкли к непонятным вспышкам гнева со стороны вроде как недоразвитой бродяжки. («La vagabunda», – называла Лупе сестра Глория.)

– ¡Madre! – просто еще раз сказала сестра Глория, и дети снова повторили нескончаемую молитву.

Появление Эсперансы из ванной комнаты стало для воспитанников чем-то вроде призрачного видения – они замерли как раз посредине своей подобающей молитвы. На устах у них было заклинание «аhora y siempre – отныне и навсегда», когда они вдруг замолчали. На Эсперансе было только одно полотенце, которое едва прикрывало ее тело. Со своими всклокоченными, только что вымытыми волосами она совсем не походила на бедную уборщицу приюта; Эсперанса показалась детям каким-то другим, более уверенным в себе существом.

– Ой, да ладно тебе, Лупе! – сказала Эсперанса. – Он не последний голый мальчик, который разобьет тебе сердце! – (Этого оказалось достаточно, чтобы сестра Глория тоже перестала молиться.)

– Да, это он – первый и последний голый мальчик! – прокричала Лупе. (Конечно, дошколята и сестра Глория ничего не поняли из ее слов.)

– Не обращайте внимания на Лупе, дети, – сказала им Эсперанса, выходя босиком в коридор.

Ее встревожило видение распятого Христа. Ей привиделось, что у нее в ванне умирающий Иисус – терновый венец, сильное кровотечение, вся эта история-с-крестом-и-гвоздями! Кто не расстроится, проснувшись от такого? – спросила Эсперанса сестру Глорию, которая потеряла дар речи.

– И тебе доброе утро, сестра, – сказала Эсперанса, дефилируя по коридору, насколько это было возможно в тесном полотенце. На самом деле из-за туго обтягивающего полотенца Эсперансе приходилось передвигаться мелкими семенящими шажками – но при этом она шла довольно быстро.

– Что за голый мальчик? – спросила у Лупе сестра Глория.

Маленькая бродяжка сидела на кровати с каменным лицом; Лупе указала на открытую дверь ванной.

– Постой, не спеши, погоди! – пел кто-то. – Я тебе расскажу, что со мною случилось. Почему умираю я с пулей в груди.

Сестра Глория растерялась. После прекращения молитвы и бегства полуголой Эсперансы монахиня с вытянутым лицом услышала то, что приняла за голоса, раздающиеся из ванной комнаты. Поначалу сестре Глории показалось, что она слышит, как сам с собой разговаривает (или поет) Хуан Диего. Но затем сквозь звуки плещущей воды и водяной струи из крана монахиня различила два голоса: болтающего Хуана Диего, мальчика с basurero в Оахаке (лучшего ученика брата Пепе), и – что поразило сестру Глорию – голос, принадлежавший уже не мальчику, а скорее молодому человеку. Голый мальчик, как назвала его Эсперанса, судя по голосу, показался сестре Глории взрослым мужчиной – вот почему монахиня была в растерянности.

Однако дошколята были вымуштрованы; их обучали ходить строем, и строем они и двинулись вперед. Дошколята протопали через спальню прямо к ванной комнате.

Что оставалось делать сестре Глории? Если там был молодой человек, который почему-то напоминал распятого Христа – умирающего Иисуса в ванне, как описала его Эсперанса, – разве в обязанности сестры Глории не входило защитить сирот от того, что Лупе по ошибке приняла за видение (которое, по-видимому, так расстроило ее)?

Что касается самой Лупе, то она не осталась в спальне, а направилась в коридор.

– ¡Madre! – воскликнула сестра Глория, устремившись в ванную за дошколятами.

– Отныне и навсегда ты будешь нашей наставницей, – скандировала в ванной мелюзга, пока (чуть позже) не начала кричать.

А Лупе просто шла по коридору.

Разговор Хуана Диего с добрым гринго был чрезвычайно интересным, но, учитывая то, что произошло, когда дошколята строем вошли в ванную комнату, понятно, почему Хуан Диего (особенно в последние годы) с трудом вспоминал подробности этого разговора.

– Я не знаю, почему твоя мама продолжает называть меня «малышом», – я не так молод, как выгляжу, – начал el gringo bueno. (Конечно, для Хуана Диего, которому было всего четырнадцать, он не был похож на ребенка – ребенком был сам Хуан Диего, – но Хуан Диего просто кивнул.) – Мой отец умер на Филиппинах, на войне – там погибло много американцев, но не тогда, когда мой отец, – продолжил уклонившийся от призыва хиппи. – Моему отцу действительно не повезло. Знаешь, бывают семьи, отмеченные неудачей. Именно это было одной из причин, почему я считал, что не должен ехать во Вьетнам. Но, кроме того, я всегда хотел отправиться на Филиппины, посмотреть, где похоронен мой отец, и отдать дань уважения, то есть, понимаешь, просто сказать, как жаль, что я никогда не встречался с ним.

Разумеется, Хуан Диего просто кивнул; он заметил, что хотя оба крана с водой открыты, она остается на одном уровне. Это означало, что воды прибывает столько же, сколько убывает. Вероятно, хиппи выбил пробку – он продолжал скользить и елозить на своей татуированной голой заднице. Он также все продолжал лить шампунь на свои волосы, пока тот не кончился и пена от шампуня не поднялась вокруг скользкого гринго, полностью закрыв распятого Христа.

– Коррехидор, май тысяча девятьсот сорок второго года – это была кульминация битвы на Филиппинах, – говорил хиппи. – Американцы были уничтожены. Месяц назад проходил Батаанский марш смерти – шестьдесят пять гребаных миль после капитуляции США. Многие американские заключенные не прошли этот путь. Вот почему на Филиппинах есть такое большое американское кладбище и мемориал – это в Маниле. Вот куда я должен отправиться и сказать отцу, что люблю его. Я не могу отправиться во Вьетнам и умереть там, не навестив прежде отца, – вздохнул молодой американец.

– Понятно, – только и сказал Хуан Диего.

– Я думал, смогу убедить их, что я пацифист, – продолжал добрый гринго; он был полностью покрыт шампунем, за исключением бородки в форме маленькой лопаты под нижней губой.

Казалось, только в этом месте и растет у хиппи бородка в виде клочка темных волос; он выглядел слишком молодо, чтобы брить остальную часть лица, однако уже три года как уклонялся от призыва в армию. Он сказал Хуану Диего, что ему двадцать шесть; его пытались забрить после окончания колледжа, когда ему было двадцать три. Именно тогда он и сделал татуировку с умирающим Христом, дабы убедить армию США, что он пацифист. Естественно, религиозная татуировка не помогла.

В знак своих антипатриотических чувств добрый гринго украсил свои ягодицы – щель между ними как бы разрывала пополам американский флаг – и бежал в Мексику.

– Вот что значит притворяться пацифистом – три года в бегах, – говорил гринго. – Но смотри, что случилось с моим бедным отцом: он был моложе меня, когда его отправили на Филиппины. Война почти закончилась, но он оказался в десантных войска, отбивавших Коррехидор, – это февраль сорок пятого. Знаешь, можно погибнуть, когда побеждаешь в войне, – так же как можно погибнуть, когда проигрываешь. Но что это, если не невезение?

– Да, невезение, – согласился Хуан Диего.

– Вот и я о том же. Я родился в сорок четвертом, всего за несколько месяцев до того, как убили моего отца. Он никогда меня не видел, – сказал добрый гринго. – Моя мама даже не знает, видел ли он мои детские фотографии.

– Мне жаль, – сказал Хуан Диего.

Он стоял на коленях на полу рядом с ванной. Хуан Диего был впечатлителен, как и большинство четырнадцатилетних; он считал американского хиппи самым очаровательным на свете молодым человеком.

– Друган на колесах, – сказал гринго, касаясь скользкими от шампуня пальцами руки Хуана Диего. – Пообещай мне кое-что, друган на колесах.

– Конечно, – ответил Хуан Диего; в конце концов, он только что дал Лупе пару абсурдных обещаний.

– Если со мной что-нибудь случится, ты должен съездить на Филиппины ради меня – ты должен передать моему отцу, что мне жаль, – сказал el gringo bueno.

– Конечно-конечно, – ответил Хуан Диего.

Впервые на лице хиппи прочиталось удивление.

– Ты съездишь? – спросил он Хуана Диего.

– Да, съезжу, – подтвердил читатель свалки.

– Вау! Друган на колесах! Мне бы побольше таких друзей, как ты, – сказал гринго.

В этот момент он с головой ушел под воду в мыльную пену; хиппи и его кровоточащий Иисус полностью исчезли, когда дошколята, сопровождаемые возмущенной сестрой Глорией, вошли строем в ванную комнату под неустанное скандирование «¡Madre!» и «отныне и навсегда» – не говоря уже об этой чепухе насчет «ты будешь моей наставницей».

– Ну и где же он? – спросила Хуана Диего сестра Глория. – Здесь нет голого мальчика. Что за голый мальчик? – повторила монахиня: она не заметила пузырьки под водой (помимо пены от шампуня), но один из дошколят показал на них пальцем, и сестра Глория вдруг посмотрела, куда указывал наблюдательный ребенок.

И в этот момент из пены поднялось морское чудище. Можно только предположить, что для замуштрованных маленьких воспитанников приюта именно таким показался образ татуированного хиппи и распятого Христа (или же слитых воедино благодаря шампуню) – морским чудищем из религиозных мифов. И по всей вероятности, добрый гринго полагал, что после того, как он рассказал Хуану Диего такую тяжелую историю, его появление из воды должно развеять грустные мысли; возможно, хиппи-уклонист намеревался приподнять ему настроение. Мы никогда не узнаем, что задумал сумасшедший хиппи, словно кит выскочив из глубин и разбрызгав воду вокруг. Он сделал вдох и раскинул в стороны руки, будто пригвожденный к кресту и умирающий, подобно истекающему кровью Иисусу, вытатуированному на его груди. Что же двигало высокорослым мальчиком – что побудило его встать в ванне в полный рост во всей своей нагой очевидности? М-да, мы никогда не узнаем, о чем думал el gringo bueno, если даже он и думал. (На улице Сарагоса молодой американский беглец не отличался разумным поведением.)

Справедливости ради следует отметить, что хиппи погрузился в воду, когда они с Хуаном Диего были в ванной комнате вдвоем; восставший из воды добрый гринго понятия не имел, что его появление будет встречено массовкой, не говоря уже о том, что представители массовки будут в основном детьми пяти лет от роду, верящими в Иисуса. Этот Иисус не был виноват в том, что там были маленькие дети.

– Вау! – воскликнул распятый Христос; в данный момент он больше походил на утопленного Христа, и слово «вау» было иностранным для испаноговорящих детей.

Четверо или пятеро малышей тут же обмочились от испуга; одна маленькая девочка так завизжала, что несколько девочек и мальчиков больно прикусили себе языки. Те, кто был ближе к двери в спальню, с криками выбежали и бросились в коридор. Те, кому, видимо, показалось, что от гринго не убежать, писались и плакали, упав на колени и закрыв головы руками; один маленький мальчик так крепко стиснул маленькую девочку, что она укусила его за нос.

В голове у сестры Глории помутилось – чтобы не упасть, она уцепилась одной рукой за ванну, и Иисус-хиппи, боясь, что монахиня грохнется, обхватил ее мокрыми руками.

– Эй, сестра… – только и успел он сказать, как сестра Глория ударила голого мальчика обоими кулаками в грудь.

Она нанесла несколько ударов по взывающему к небесам, страдальческому лику вытатуированного Иисуса, но, с ужасом обнаружив, что она творит, сестра Глория вскинула руки и закатила глаза в самой истовой молитве, адресованной Царствию Небесному.

– ¡Madre! – еще раз воскликнула сестра Глория, как будто Мать Мария была единственной спасительницей и наперсницей монахини, то есть и в самом деле, как утверждала подобающая молитва монахини, – ее единственной наставницей.

В тот же момент el gringo bueno поскользнулся и упал в ванну; мыльная вода хлынула через край ванны, заливая пол. У хиппи, оказавшегося на четвереньках, хватило ума выключить кран. Вода наконец пошла на убыль, но по мере того, как она вытекала, перед дошколятами, из тех, кто не осмелился убежать, все больше вырисовывался разорванный пополам американский флаг на голой заднице Христа-гринго.

Сестра Глория тоже увидела флаг – эта татуировка, столь мирская по своей сути, скандально контрастировала с татуировкой агонизирующего Иисуса. Монахине, инстинктивно настроенной на осуждающий лад, показалось, что от обнаженного мальчика в пустой ванне исходит сатанинский хаос.

Хуан Диего не двигался. Он опустился на колени – его штаны намокли от воды, разлитой по полу. Вокруг него, съежившись, лежали мокрыми комочками малыши. Должно быть, в нем уже просыпался будущий писатель: Хуан Диего думал о десантниках, погибших при отвоевании Коррехидора, некоторые из них были еще совсем юнцами. Он думал о безумном обещании, которое дал доброму гринго, и испытывал трепет – так можно трепетать в четырнадцать лет от совершенно неправдоподобного видения своего будущего.

– Ahora y siempre – отныне и навсегда, – скулил один из промокших дошколят.

– Отныне и навсегда, – сказал Хуан Диего более уверенно.

Он знал, что это было обещание самому себе: то есть начиная с данного момента не упускать ничего, что было бы похоже на его будущее.

14

Nada[20]

В коридоре перед классной комнатой Эдварда Боншоу на втором этаже в «Niños Perdidos» стоял бюст Девы Марии со слезой на щеке. На другой щеке Богоматери часто виднелось свекольно-красное пятно; Эсперансе оно казалось кровью – каждую неделю она вытирала его, но на следующей неделе оно опять появлялось.

– Может, это кровь, – сказала она брату Пепе.

– Не может быть, – сказал Пепе. – В «Потерянных детях» не было сообщений о случаях стигматизации.

На лестничной площадке между первым и вторым этажом стояла статуя святого Викентия де Поля[21] с двумя младенцами на руках. Эсперанса сообщила брату Пепе, что также вытерла кровь с подола плаща святого.

– Каждую неделю я вытираю ее, но она опять появляется! – сказала Эсперанса. – Должно быть, это чудотворная кровь.

– Это не может быть кровь, Эсперанса, – только и сказал Пепе.

– Что я вижу, вам неведомо, Пепе, – заявила Эсперанса, указывая на свои сверкающие глаза. – И что бы это ни было, оно оставляет пятно.

Они оба были правы. Это была не кровь, но каждую неделю на щеке Девы Марии вновь появлялось пятно. После происшествия с добрым гринго в ванной комнате детям свалки пришлось притихнуть со свекольным соком; им также пришлось сократить ночные визиты на улицу Сарагоса. Сеньор Эдуардо и брат Пепе – не говоря уже об этой ведьме сестре Глории и прочих монахинях – пристально следили за ними. И Лупе была права насчет подарков, которые мог себе позволить el gringo bueno: их нельзя было назвать чем-то особенным.

Хиппи, тут не было никаких сомнений, выторговал дешевые фигурки религиозных святых в магазине Дев на Индепенденсиа, где продавались рождественские Девы Марии. Одна из них представляла собой маленький тотем – статуэтку довольно условного вида, без малейших признаков правдоподобия. Зато другая – фигура Девы Гваделупской – была в натуральную величину.

Фактически Дева Гваделупская была чуть выше Хуана Диего. Это был подарок ему. На ней был традиционный сине-зеленый покров – нечто вроде плаща или накидки. Ее пояс или что-то вроде черного чресленника в один прекрасный день породит предположение, что Дева беременна. Много лет спустя, в 1999 году, папа Иоанн Павел II объявил Богоматерь Гваделупскую покровительницей Америки и заступницей нерожденных детей. («Уж этот мне польский папа, – как впоследствии будет поносить его Хуан Диего, – и его нерожденное дело».)

Гваделупская Дева из магазина Дев не выглядела беременной – в данном варианте ей было лет пятнадцать-шестнадцать, и у нее была грудь. Титьки делали ее совсем не религиозной.

– Она сексуальная кукла! – тут же сказала Лупе.

Конечно, это было не совсем так; однако в фигуре Девы Гваделупской было что-то от сексуальной куклы, хотя Хуан Диего не мог ее раздеть и у нее не было подвижных конечностей (или обозначенных репродуктивных частей тела).

– А мне какой подарок? – спросила Лупе юношу-хиппи.

Добрый гринго спросил Лупе, простила ли она его за то, что он спал с ее матерью.

– Да, – сказала Лупе, – но мы никогда не сможем пожениться.

– Это звучит почти как приговор, – сказал хиппи, когда Хуан Диего перевел ответ Лупе.

– Покажи мне подарок, – только и сказала Лупе.

Это была статуэтка Коатликуэ, такая же уродливая, как любая копия данной богини. Хуан Диего подумал: хорошо, что уродливая статуэтка такая маленькая – она была даже меньше, чем Грязно-Белый. El gringo bueno понятия не имел, как произносится имя ацтекской богини; Лупе, в своей невоспроизводимой манере, не могла помочь ему в этом.

– Твоя мама сказала, что ты обожаешь эту странную богиню-мать, – пояснил Лупе добрый гринго; его голос при этом звучал не слишком уверенно.

– Я и люблю ее, – сказала ему Лупе.

Хуану Диего всегда было трудно поверить, что у одной богини может быть так много противоречивых атрибутов, но ему было легко понять, почему Лупе любила ее. Коатликуэ была экстремисткой – богиней деторождения, сомнительного секса и дурного поведения. С ней было связано несколько мифов о Сотворении мира; в одном из них она была оплодотворена шаром из перьев, который упал на нее, когда она подметала в храме, – одного этого достаточно, чтобы взбесить кого угодно, считал Хуан Диего, но Лупе сказала, что нечто подобное могло случиться и с их матерью, Эсперансой.

В отличие от Эсперансы, Коатликуэ носила юбку из змей. Из извивающихся змей в основном и состояла ее одежда; на ней было ожерелье из человеческих сердец, рук и черепов. На руках и ногах Коатликуэ были когти, ее груди отвисли. В статуэтке, которую добрый гринго подарил Лупе, соски Коатликуэ были сделаны из погремушек гремучих змей. («Возможно, слишком много нянчилась», – заметила Лупе).

– Но что тебе в ней нравится, Лупе? – спросил сестру Хуан Диего.

– Некоторые из ее собственных детей поклялись убить ее, – ответила Лупе. – Una mujer difícil. Непростая женщина.

– Коатликуэ – пожирающая мать, в ней сосуществуют утроба и могила, – объяснил Хуан Диего хиппи.

– Я это вижу, – сказал добрый гринго. – Она выглядит смертельно опасной, друган на колесах, – более уверенно заявил хиппи.

– Никто с ней не связывается! – провозгласила Лупе.

Даже Эдвард Боншоу (всегда остающийся на светлой стороне) нашел страшной подаренную Лупе фигурку Коатликуэ.

– Я понимаю, что это негативные последствия того несчастного случая с шаром из перьев, но все же эта богиня не очень-то симпатичная, – сказал сеньор Эдуардо c максимально возможным почтением.

– Коатликуэ не просила, чтобы ее родили такой, – ответила Лупе айовцу. – Она была принесена в жертву – предположительно ради созидания. Ее лицо образовали две змеи – после того, как ей отрубили голову, кровь хлынула из шеи в виде двух гигантских змей. Некоторые из нас, – сказала Лупе новому миссионеру, подождав, пока Хуан Диего допереведет, – не имеют возможности выбрать, какими родиться.

– Но… – начал было Эдвард Боншоу.

– Я такая, какая есть, – сказала Лупе.

Хуан Диего закатил глаза, переводя это сеньору Эдуардо. Лупе прижала к щеке гротескный тотем Коатликуэ; было очевидно, что она любит богиню не только потому, что добрый гринго подарил ей эту статуэтку.

Что касается подарка Хуану Диего, то читатель свалки иногда мастурбировал с куклой Девы Гваделупской, положив ее к себе в кровать, – он видел на подушке ее зачарованное лицо рядом со своим лицом. Груди Девы слегка выступали.

Бесстрастный манекен был сделан из легкого, но твердого пластика, неподатливого на ощупь. Хотя Дева Гваделупская была на пару дюймов выше Хуана Диего, она была полой и весила так мало, что Хуан Диего мог носить ее под мышкой.

Пытаясь заняться сексом с куклой Девы Гваделупской в ее натуральную величину, Хуан Диего испытывал неловкость по двум причинам, – точнее сказать, он испытывал неловкость от самих мыслей о сексе с пластиковой девственницей. Во-первых, Хуану Диего было необходимо оставаться одному в спальне, которую он делил со своей младшей сестрой, не говоря уже о том, что Лупе знала мысли брата о сексе с куклой Девы Гваделупской – ведь Лупе читала их.

Второй проблемой был пьедестал. Очаровательные ножки Девы Гваделупской были прикреплены к похожему на автомобильную шину пьедесталу из травы цвета шартреза. Пьедестал мешал Хуану Диего прижиматься к пластиковой девственнице, когда он лежал рядом с ней.

Хуан Диего подумывал о том, чтобы отпилить пьедестал, но это означало, что придется до лодыжек укоротить красивые ножки Девы Марии, то есть статуя не сможет стоять. Естественно, Лупе знала мысли брата.

– Я не собираюсь смотреть на лежащую Богоматерь Гваделупскую, – сказала Лупе Хуану Диего, – или на прислоненную к стене. Даже и не думай ставить ее на голову в углу нашей спальни, чтобы вверх торчали обрубки ампутированных ног!

– Посмотри на нее, Лупе! – воскликнул Хуан Диего. Он указал на фигуру Гваделупской Девы, стоявшую у одной из книжных полок в бывшем читальном зале; Дева отчасти походила на потерявшуюся литературную героиню, на женщину, которая сбежала из романа и не может найти дорогу обратно в книгу, где ей и было место. – Посмотри на нее, – повторил Хуан Диего. – Разве тебе не ясно, что Гваделупская Дева вовсе не собирается лежать?

Как нарочно, мимо спальни детей свалки проходила сестра Глория; монахиня заглянула из коридора в их комнату. Сестра Глория была против того, чтобы у них в спальне находилась кукла Гваделупской Девы в натуральную величину – это было, по мнению сестры, более чем незаслуженной привилегией, – однако брат Пепе встал на сторону детей свалки. Но как привыкшая все осуждать монахиня могла осудить религиозную статую? Сестра Глория считала, что Гваделупская Дева у Хуана Диего больше похожа на манекен у портного – притом «непристойного вида», как, обращаясь к Пепе, отметила монахиня.

– Ни слова не желаю слышать о том, что Богоматерь Гваделупская лежит, – сказала сестра Глория Хуану Диего.

Девы из «La Niña de las Posadas» были ненастоящими Девами, полагала сестра Глория. Владельцы магазина Дев для рождественских праздников и сестра Глория расходились во взглядах относительно наружности Богоматери Гваделупской. Во всяком случае, Дева не должна была сексуально искушать, считала сестра Глория, не должна была выглядеть соблазнительницей!

Увы, именно это воспоминание – среди прочих – пробудило Хуана Диего ото сна в непонятно откуда взявшейся удушливой жаре гостиничного номера в «Макати Шангри-Ла». Как это возможно, чтобы холодильник в гостиничном номере был горячим?

В затихшем аквариуме поверхность освещенной зеленым светом воды была покрыта мертвыми рыбками; морской конек, прежде державшийся вертикально, теперь лежал на боку, его безжизненный цепкий хвост означал, что конек навсегда присоединился к павшим членам семейства игловых рыб. Что это – вернувшаяся проблема водяных пузырей в аквариуме? Или одна из дохлых рыб засорила систему циркуляции воды? Аквариум перестал булькать, вода была недвижной и мутной, но с затуманенного дна на Хуана Диего смотрела пара желтоватых глаз. Мурено-угорь – его жабры жадно глотали оставшийся в воде кислород – оказался единственным, кто выжил в этой катастрофе.

О-хо-хо! – Хуан Диего вспомнил: после ужина он вернулся в ледяной гостиничный номер; кондиционер опять гнал мощную струю холода. Должно быть, горничная снова включила его до упора, заодно оставив включенным и радио. Хуан Диего не мог понять, как выключить безжалостную музыку; ему пришлось вырубить радиочасы, чтобы избавиться от пульсирующих звуковых волн.

Этой горничной было нелегко угодить: она ведь видела, что он приготовил лишь необходимую дозу бета-адреноблокаторов, однако разложила по-своему все его лекарства (включая виагру) и резак для пилюль. Это одновременно раздражало и расстраивало Хуана Диего – еще хуже, что вторжение горничной в мир его туалетных принадлежностей и таблеток он обнаружил лишь после того, как вырубил радиочасы и выпил одну из четырех бутылок испанского пива, хранящихся в ведерке со льдом. Бывал ли вездесущий Сан-Мигель в Маниле?

При резком свете аквариумной драмы Хуан Диего увидел, что в ведерке, где был лед, покачивается в теплой воде только одна бутылка пива. Стало быть, он выпил три бутылки после ужина? А когда он полностью выключил кондиционер? Может, он проснулся, стуча зубами, и в полусне, до смерти замерзший, дрожа, добрался до терморегулятора на стене спальни?

Не сводя глаз с сеньора Моралеса, Хуан Диего осторожно сунул указательный палец в аквариум и тут же вытащил его – Южно-Китайское море никогда не было таким теплым. Вода в аквариуме была почти такой же горячей, как готовящийся на медленном огне буйабес[22].

О боже, что я такое натворил? – спросил себя Хуан Диего. И такие яркие сны! Не как обычно – не от положенной дозы бета-блокаторов.

Ох-ох, вспоминал он, о-хо-хо! Он захромал в ванную. Ключу к разгадке полагалось быть там. Очевидно, он использовал резак, чтобы разделить пополам таблетку лопресора; он принял половину нужной дозы. (По крайней мере, он не принял вместо этого половину виагры!) Двойная доза бета-блокаторов накануне вечером и только половина прошлым вечером – что бы на это сказала своему другу доктор Розмари Штайн?

– Нехорошо, нехорошо, – бормотал себе под нос Хуан Диего, возвращаясь в душную спальню.

Перед ним на телевизионном столике стояли три пустые бутылки из-под «Сан-Мигеля»; они напоминали маленьких, но непреклонных телохранителей, защищавших пульт. О да, вспомнил Хуан Диего, после ужина он сидел ошеломленный (интересно, как долго?), наблюдая, как черный экран телевизора поглощает хромающего террориста в Минданао. К тому времени, как он лег спать, после трех бутылок холодного пива и кондиционера, его мозг, должно быть, уже подмерз; половина таблетки лопресора не шла ни в какое сравнение со снами Хуана Диего.

Он вспомнил, как жарко и влажно было на улице, когда Бьенвенидо отвез его из ресторана в «Макати Шангри-Ла»; рубашка Хуана Диего прилипла к спине. У входа в отель тяжело дышали собаки-бомбоищейки. Хуана Диего огорчило, что ночные собаки были не те, с которыми он познакомился утром; охранники тоже были другие.

Управляющий отелем описывал подводный термометр аквариума как «очень чуткий»; может быть, он хотел сказать «термостат»? Разве в гостиничном номере с кондиционером подводный термостат не должен был поддерживать ту температуру, которая привычна для обитателей Южно-Китайского моря? Когда Хуан Диего выключил кондиционер, термостат заработал иначе. Хуан Диего сварил в аквариуме экзотических питомцев тетушки Кармен; только сердитый мистер Мурена цеплялся за жизнь среди своих мертвых, всплывших на поверхность друзей. Разве термостат не мог поддерживать достаточно прохладной морскую воду?

– Lo siento, сеньор Моралес, – повторил Хуан Диего.

Перегруженные работой жабры мурено-угря не просто колыхались – они хлопали, как крылья.

Хуан Диего позвонил управляющему отеля, чтобы сообщить о массовом убийстве; нужно было предупредить магазин экзотических животных тетушки Кармен в Макати-Сити. Может быть, Моралеса удастся спасти, если команда зоомагазина прибудет достаточно быстро, чтобы разобрать аквариум и оживить мурено-угря в свежей морской воде.

– Может быть, мурене нужно дать успокоительное перед поездкой, – предположил управляющий отелем. (Судя по тому, как сеньор Моралес смотрел на него, Хуан Диего подумал, что мурене не нравится успокоительное.)

Хуан Диего включил кондиционер и вышел из номера в поисках завтрака. В дверях своей комнаты он бросил последний взгляд на арендованный аквариум – аквариум смерти. Мистер Моралес проводил Хуана Диего таким взглядом, как будто не мог дождаться новой встречи с писателем – желательно, когда Хуан Диего будет на смертном одре.

– Lo siento, сеньор Моралес, – повторил Хуан Диего, тихо закрывая за собой дверь. Но, оказавшись в душной вонючей кабине лифта – естественно, там не было кондиционера, – Хуан Диего крикнул во всю силу своих легких: – Пошел в жопу, Кларк Френч! И ты пошла в жопу, тетушка Кармен, – так или иначе!

Он замолк, когда увидел, что камера наблюдения направлена прямо на него; камера была установлена над кнопками лифта, но Хуан Диего не знал, записывает ли камера наблюдения звук. Впрочем, и без звука писатель мог себе представить охранников отеля, наблюдающих за сумасшедшим калекой, который кричит наедине с самим собой в спускающемся лифте.

Управляющий отелем застал почетного гостя за завтраком.

– Об этих несчастных рыбах, сэр, уже позаботились. Команда зоомагазина приехала и уехала – они были в хирургических масках, – понизив голос, доверительно сообщил управляющий. (Зачем тревожить других гостей; разговоры о хирургических масках могут означать инфекцию.)

– Не слышали, что там с муреной… – начал Хуан Диего.

– Угорь выжил. Полагаю, такого трудно убить, – сказал управляющий. – Но он очень возбужден.

– В каком смысле? – спросил Хуан Диего.

– Укусил кого-то, сэр, – ничего серьезного, как мне сказали, но укусил. До крови, – признался управляющий, снова понизив голос.

– Куда укусил? – спросил Хуан Диего.

– В щеку.

– В щеку!

– Ничего серьезного, сэр. Я видел лицо этого человека. Заживет – шрам не очень плохой, просто человек невезучий.

– Да, невезучий, – только и смог сказать Хуан Диего.

Он не осмелился спросить, приезжала ли тетушка Кармен с командой зоомагазина. Если повезет, она уже уехала из Манилы в Бохол, – может, она в Бохоле, ждет встречи с ним (вся семья Кларка Френча с филиппинской стороны). Естественно, весть о гибели рыбы дойдет до тетушки Кармен в Бохоле – включая сообщение о возбужденном сеньоре Моралесе и об укушенной щеке невезучего работника зоомагазина.

Что со мной происходит? – подумал Хуан Диего, вернувшись в свой номер. На полу у кровати он увидел полотенце, – несомненно, там из аквариума выплеснулась морская вода. (Хуан Диего представил себе, как мурена бьет хвостом и нападает на испуганного работника, но на полотенце не было крови.)

Писатель уже собирался сходить в туалет, когда заметил на полу ванной крохотного морского конька; он был так мал, что, должно быть, ускользнул от внимания команды зоомагазина в тот момент, когда его собратьев вылили в отходы. Круглые изумленные глаза морского конька все еще казались живыми; на его миниатюрном доисторическом лице они выражали ярость и негодование по отношению ко всему человечеству – как глаза преследуемого дракона.

– Lo siento, caballo marino, – сказал Хуан Диего, прежде чем спустить в унитаз морского конька.

Потом он разозлился – разозлился на себя, на «Макати Шангри-Ла», на услужливое заискивание управляющего отелем. Модно одетый тип с пышными усами дал Хуану Диего брошюру «Американское кладбище и Мемориал в Маниле» – издание американской Комиссии по памятникам в честь сражений, как узнал Хуан Диего (в лифте после завтрака бегло пролистав брошюрку).

Кто сказал настырному управляющему отелем, что Хуан Диего лично интересуется Американским кладбищем и Мемориалом? Даже Бьенвенидо знал, что Хуан Диего намерен посетить могилы американцев, погибших в результате боевых операций на Тихом океане.

Это, что ли, Кларк Френч или его жена-филиппинка раззвонили всем о желании Хуана Диего засвидетельствовать свое почтение героическому отцу доброго гринго? Это сам Хуан Диего всем раззвонил, издавна имея личную причину приехать в Манилу. И пускай благонамеренный Кларк Френч в порыве личной преданности сделает миссию Хуана Диего в Маниле всеобщим достоянием!

Ничего удивительного, что Хуан Диего был зол на Кларка Френча. Хуан Диего не имел ни малейшего желания ехать в Бохол; он едва понимал, что такое Бохол и где он находится. Но Кларк настаивал на том, что его уважаемый наставник не может остаться один в Маниле в канун Нового года.

– Ради бога, Кларк, – я почти всю жизнь провел один в Айова-Сити! – сказал Хуан Диего. – Когда-то и ты был один в Айова-Сити!

А, да, возможно, благонамеренный Кларк надеялся, что Хуан Диего встретит свою будущую жену на Филиппинах. Только посмотрите, что случилось с Кларком! Разве он не встретил кое-кого? Разве Кларк Френч (возможно, благодаря своей жене-филиппинке) не был безумно счастлив? По правде сказать, Кларк был безумно счастлив и когда пребывал один в Айова-Сити. Хуан Диего подозревал, что Кларк счастлив благодаря своей вере.

Должно быть, это филиппинская семья его жены, – видимо, это они сделали большое дело, пригласив Хуана Диего в Бохол. Но, по мнению Хуана Диего, Кларк был способен сам сделать большое дело и помимо них.

Каждый год филиппинская семья Кларка Френча занимала приморский курортный отель на пляже близ залива Панглао; они снимали весь отель на несколько дней после Рождества до первого дня нового года включительно.

– Все номера в отеле наши – никаких посторонних! – сказал Кларк Хуану Диего.

Идиот, это я посторонний! – подумал Хуан Диего. Кларк Френч будет там единственным человеком, которого он знал. Естественно, образ Хуана Диего как убийцы бесценной подводной жизни будет предварять его появление в Бохоле. Тетушка Кармен все узнает; Хуан Диего не сомневался, что хозяйка экзотических питомцев каким-то образом вступит в контакт с мурено-угрем. Если уж сеньор Моралес возбудился, то неизвестно, чего можно было ожидать от тетушки Кармен – предположительно самой миссис Мораль.

Касательно собственного гнева, Хуан Диего знал, что скажет на этот счет его любимый врач и близкий друг доктор Розмари Штайн. Она, конечно, указала бы ему, что гнев, который он выплеснул из себя в лифте и который все еще испытывал в данную минуту, был признаком того, что половины таблетки лопресора недостаточно.

Разве душивший его гнев не был верным признаком того, что его тело вырабатывает больше адреналина и задействует больше адреналиновых рецепторов? Конечно да. И конечно же, вследствие принятия правильной дозы бета-блокаторов наступила вялость – и кровоснабжение конечностей ослабло, в результате чего у Хуана Диего стали холодными руки и ноги. И конечно, таблетка лопресора (целая таблетка, а не половина) потенциально могла вызвать у него такие же тревожные и яркие сны, как и тогда, когда он полностью отказывался от бета-блокаторов. Это действительно сбивало с толку.

Однако у него было не только весьма высокое кровяное давление (170 на 100). Разве один из предполагаемых отцов Хуана Диего не умер от сердечного приступа еще молодым – если верить матери Хуана Диего?

А потом с Эсперансой случилось то, что случилось. Надеюсь, это не мой следующий тревожный сон! – подумал Хуан Диего, зная, что эта мысль поселится у него в голове и теперь почти наверняка приснится. Помимо того что случившееся с Эсперансой повторялось снова и снова в мыслях Хуана Диего и в его памяти.

– Ничего не поделаешь, – громко сказал Хуан Диего.

Он все еще был в ванной, все еще приходил в себя после смытого в унитаз морского конька, когда, обнаружив не принятую половину таблетки лопресора, быстро проглотил ее и запил стаканом воды.

Неужели Хуан Диего сознательно шел на притупление чувств до конца дня? И если Хуан Диего примет полную дозу бета-блокаторов сегодня вечером в Бохоле, не ждет ли его снова приступ тоски, инертности, абсолютной вялости, на что так часто жаловался он доктору Штайн?

Надо немедленно позвонить Розмари, подумал Хуан Диего. Он понимал, что нахимичил с дозой бета-блокаторов; возможно, он даже понимал, что склонен постоянно менять дозу, как ему заблагорассудится, из-за искушения манипулировать результатами. Он прекрасно знал, что должен блокировать адреналин, но ему по жизни не хватало адреналина, и он также понимал, что хочет больше. Не было никакой веской причины, почему Хуан Диего не позвонил доктору Штайн.

На самом деле Хуан Диего прекрасно знал, что скажет ему доктор Розмари Штайн по поводу игр с адреналином и адреналиновыми рецепторами. (Он просто не хотел это услышать.) И поскольку Хуан Диего прекрасно понимал, что Кларк Френч был одним из тех людей, которые знают все, – Кларк был либо всезнайкой, либо отравленным жаждой ничего не упустить, – Хуан Диего постарался запомнить самую очевидную информацию в туристической брошюре о манильском Американском кладбище и Мемориале. Можно было подумать, что Хуан Диего уже побывал там.

На самом деле, сидя в лимузине, Хуан Диего испытывал искушение сказать Бьенвенидо, что был там. «В отеле останавливался ветеран Второй мировой войны – я ездил с ним. Он сошел на берег вместе с Макартуром, ну, когда генерал вернулся в октябре 1944 года. Макартур высадился на острове Лейте», – чуть не сказал Хуан Диего Бьенвенидо. Но вместо этого он произнес:

– Я посещу кладбище в другой раз. Хочу взглянуть на пару отелей – где можно остановиться, когда я вернусь. Их порекомендовал один мой друг.

– Конечно, ваше право, – сказал ему Бьенвенидо.

В брошюре об Американском кладбище и Мемориале в Маниле была фотография генерала Дугласа Макартура, шагающего по колено в воде к берегу острова Лейте в одноименном заливе.

На кладбище было более семнадцати тысяч надгробий; Хуан Диего запомнил эту цифру – не говоря уже о тридцати шести тысячах «пропавших без вести» и о не менее четырех тысяч «неопознанных». Хуан Диего умирал от желания рассказать кому-нибудь о том, что ему известно, но сдержался и ничего не сказал Бьенвенидо.

В битве при Маниле погибло более тысячи американских военных – примерно в то же время десантники отбивали остров Коррехидор, среди павших героев был отец доброго гринго, – но что, если один или несколько родственников Бьенвенидо были убиты в длившейся целый месяц битве при Маниле, когда погибло сто тысяч мирных филиппинцев?

Хуан Диего действительно спросил Бьенвенидо, что тому известно о расположении надгробий на огромном кладбище – более полутора сотен акров! Хуан Диего хотел узнать, есть ли на Коррехидоре какое-то конкретное место для американских солдат, убитых в сорок втором или сорок пятом годах. В брошюре упоминался особый мемориал военнослужащим, погибшим на Гуадалканале, и Хуан Диего знал, что там было одиннадцать больших участков захоронений. (Однако незнание имени доброго гринго – или имени его убитого отца – было проблемой.)

– Я думаю, надо назвать имя солдата, и вам скажут, какой участок, какой ряд, какая могила, – ответил Бьенвенидо. – Просто назовите имя – вот как это там организовано.

– Понятно, – только и сказал Хуан Диего.

Водитель то и дело поглядывал в зеркало заднего вида на усталого писателя. Может, ему показалось, что Хуан Диего плохо спал ночью. Но Бьенвенидо не знал о преступлении в аквариуме, и молодой водитель не догадывался, что Хуан Диего все больше клюет носом на заднем сиденье лимузина просто из-за второй половины таблетки лопресора, которая начала действовать.

«Софитель», куда Бьенвенидо его отвез, находился в районе Манилы под названием Пасай-Сити – даже чуть не уткнувшийся носом себе в колени Хуан Диего заметил за окошком лимузина собак-бомбоищеек.

– Вам следует поинтересоваться буфетом, – сказал ему Бьенвенидо. – Вот что я слышал о «Софителе».

– А что насчет буфета? – спросил Хуан Диего.

Перспектива пищевого отравления, казалось, взбодрила его. Но дело было не в этом: Хуану Диего было известно, что можно много чего узнать у водителей лимузинов; поездки в иноязычные страны, где он публиковался, научили его прислушиваться к водителям.

– Я знаю, где в отеле находится каждый мужской туалет, будь то при вестибюле или при ресторане, – сказал Бьенвенидо. – Профессиональным водителям положено знать эти вещи.

– Вы имеете в виду, где отлить? – спросил Хуан Диего; он слышал подобное и от других водителей. – А что насчет буфета?

– Если есть выбор, то обычно посетителям лучше пользоваться мужским туалетом при ресторане, а не в вестибюле отеля, – объяснил Бьенвенидо. – Здесь не так.

– А буфет? – повторил Хуан Диего.

– Я видел, как людей рвало в писсуары; я слышал, как они мозги высирали в унитазы, – предупредил его Бьенвенидо.

– Здесь? В «Софителе»? И вы уверены, что это из-за буфета? – спросил Хуан Диего.

– Может быть, еда простояла там целую вечность. Кто знает, сколько пролежала креветка при комнатной температуре? Держу пари, это из-за буфета! – воскликнул Бьенвенидо.

– Понятно, – только и сказал Хуан Диего.

Жаль, подумал он, «Софитель» выглядел вполне прилично. Видимо, Мириам почему-то нравился этот отель; может быть, она никогда не заходила в буфет. А возможно, Бьенвенидо ошибался.

Они отъехали из отеля «Софитель», куда Хуан Диего даже не заглянул. Другим отелем, который рекомендовала Мириам, был «Аскотт».

– Вам надо было сначала назвать «Аскотт», – вздыхая, сказал Бьенвенидо. – Это на Глориетте, в Макати-Сити. Прямо там «Айяла-центр» – там можно заполучить все что угодно.

– Что вы имеете в виду? – спросил Хуан Диего.

– Целые мили магазинов – это торговый центр. Там есть эскалаторы и лифты – есть все виды ресторанов, – сказал Бьенвенидо.

Калеки не в восторге от торговых центров, подумал Хуан Диего, но вслух сказал только:

– А что насчет самого отеля? Никаких сообщений о смерти после визита в буфет?

– «Аскотт» – хорошее место, вам следовало бы здесь и остановиться по приезде, – ответил Бьенвенидо.

– Не заставляйте меня начинать со «следовало бы», Бьенвенидо, – сказал Хуан Диего; его собственные сочинения назывались романами-фантазиями на тему «что было бы, если бы».

– Тогда в следующий раз, – сказал Бьенвенидо.

Они поехали назад, в Макати-Сити, чтобы Хуан Диего мог лично забронировать номер в отеле «Аскотт» по возвращении в Манилу. Хуан Диего попросит Кларка Френча отменить для него бронь в «Макати Шангри-Ла»; после Армагеддона в аквариуме все намеченные встречи, без сомнения, будут отменены.

До вестибюля «Аскотта» на верхнем этаже следовало подняться на лифте с улицы, что был прямо у входа в отель. У лифтов, как внизу, так и в вестибюле, стояла пара озабоченных охранников с двумя собаками.

Хуан Диего ни слова не сказал Бьенвенидо о том, что обожает собак. Делая заказ, Хуан Диего представил себе, как Мириам регистрируется в «Аскотте». От лифтов в вестибюле до стойки регистрации было далеко; Хуан Диего знал, что охранники будут глазеть на Мириам весь этот путь. Нужно быть слепым или собакой-бомбоищейкой, чтобы не следить, как Мириам удаляется от вас, – вы не сможете не следить за каждым ее шагом.

Что со мной происходит? – снова спросил себя Хуан Диего. Его мысли, его воспоминания – то, что он воображал, то, что он видел во сне, – все перемешалось. И он был одержим Мириам и Дороти.

Хуан Диего погрузился в мягкое заднее сиденье лимузина, как камень в невидимый пруд.

– Мы заканчиваем в Маниле, – сказала Дороти.

Не имела ли она в виду всех нас троих, подумал Хуан Диего. Может, мы все заканчиваем в Маниле, размышлял Хуан Диего.

Одиночный билет в один конец. Это звучало как название книги. Не записал ли он что-то подобное или, может, собирался записать? Читатель свалки не мог вспомнить.

– Я бы вышла замуж за этого хиппи, если бы от него лучше пахло и он перестал бы петь эту ковбойскую песню, – сказала Лупе. («О, дайте мне умереть!» – также сказала она.)

Как он проклинал прозвища, которыми монахини «Niños Perdidos» обзывали его мать! Хуан Диего попрекал себя, что тоже обзывал ее. «Des esperanza – Безнадежная» – так называли ее монахини. «Desesperación – Безнадежность» – так называли ее.

– Lo siento, madre, – тихо сказал Хуан Диего самому себе, сидя на заднем сиденье лимузина, сказал так тихо, что Бьенвенидо его не услышал.

Бьенвенидо не мог определить, спит Хуан Диего или бодрствует. Водитель что-то говорил об аэропорте для внутренних рейсов в Маниле – о том, что регистрация на рейсы то произвольно отменяется, то неожиданно начинается и за все взимается дополнительная плата. Но Хуан Диего не отвечал.

Бодрствовал он или спал, казалось, что бедняге эти подробности не по уму, и Бьенвенидо решил, что проведет Хуана Диего через весь процесс регистрации, несмотря на хлопоты, которые ему придется пережить с машиной.

– Слишком холодно! – внезапно воскликнул Хуан Диего. – Свежий воздух, пожалуйста! Никаких кондиционеров!

– Конечно, ваше право, – ответил Бьенвенидо, выключил кондиционер и открыл окна лимузина.

Они уже подъезжали к аэропорту, минуя очередной квартал трущоб, когда Бьенвенидо остановил машину на красный свет.

Прежде чем Бьенвенидо успел предупредить его, Хуан Диего обнаружил, что у него просят подаяние нищие дети – их тощие руки, ладонями вверх, внезапно просунулись в открытые задние окна остановившегося лимузина.

– Привет, дети, – сказал Хуан Диего, как будто он ожидал их. (Мусорщиков невозможно лишить их мусора; los pepenadores продолжали держать собранное и отсортированное еще долго после того, как переставали искать алюминий, медь или стекло.)

Прежде чем Бьенвенидо успел остановить его, Хуан Диего начал рыться в бумажнике.

– Нет-нет, не давайте им что-нибудь, – сказал Бьенвенидо. – Я имею в виду, не давайте ничего, – поправил он свой английский. – Сэр, Хуан Диего, пожалуйста, – это никогда не прекратится!

Что это за странная валюта? Похожа на виртуальные деньги, подумал Хуан Диего. Мелочи у него не было, только две мелкие купюры. Он протянул бумажку в двадцать песо первой протянутой руке; у него не было ничего меньше пятидесяти для второй маленькой руки.

– Dalawampung piso![23] – воскликнул первый ребенок.

– Limampung piso![24] – воскликнул второй ребенок.

Они говорят на тагальском? – спросил себя Хуан Диего.

Когда Хуан Диего протянул тысячу песо, Бьенвенидо остановил его, но один из маленьких нищих разглядел сумму, прежде чем Бьенвенидо успел оттолкнуть его руку.

– Сэр, пожалуйста, это слишком много, – сказал водитель Хуану Диего.

– Sanlibong piso![25] – крикнул маленький нищий.

Другие дети быстро подхватили крик:

– Sanlibong piso! Sanlibong piso!

Зажегся зеленый свет, и Бьенвенидо стал медленно набирать скорость; дети вынули из машины свои тощие руки.

– Для этих детей не бывает слишком много, Бьенвенидо, – сказал Хуан Диего, – для них бывает только мало. Я ребенок свалки. Уж я-то знаю.

– Ребенок свалки, сэр? – спросил Бьенвенидо.

– Я был ребенком свалки, Бьенвенидо, – сказал Хуан Диего. – Моя сестра и я – мы были niños de la basura. Мы выросли на basurero – мы практически там и жили. Нам не следовало уезжать оттуда – с тех пор все покатилось под откос! – объявил читатель свалки.

– Сэр… – начал было Бьенвенидо, но осекся, увидев, что Хуан Диего плачет.

В открытые окна машины врывался скверный воздух загрязненного города; запахи готовящейся пищи преследовали писателя; на улицах попрошайничали дети; женщины с измученными лицами носили платья без рукавов или шорты и безрукавные кофты на бретельках; мужчины торчали в дверях, курили или просто чесали языком, как будто им нечем было заняться.

– Это трущобы! – воскликнул Хуан Диего. – Это отвратительные, грязные трущобы! Миллионы людей, которым нечего или почти нечего делать, – однако католики хотят, чтобы детей рождалось все больше и больше! – В тот момент он имел в виду город Мехико – Манила сильно напоминала ему Мехико. – И только посмотрите на этих глупых паломников! – кричал Хуан Диего. – Они ходят на коленях, сдирая их в кровь, – они хлещут себя плеткой, чтобы показать свою преданность вере!

Естественно, Бьенвенидо был смущен. Он подумал, что Хуан Диего имеет в виду Манилу. Какие паломники? – подумал водитель лимузина.

– Сэр, это всего лишь маленький барачный поселок – не совсем трущобы. Я признаю, что загрязнение – это проблема…

– Осторожней! – крикнул Хуан Диего, но Бьенвенидо был хорошим водителем.

Он видел, как из переполненного маршрутного такси на всем ходу вывалился мальчишка; водитель такси этого не заметил, он просто продолжал ехать – мальчишка же упал (или его столкнули) с последнего ряда сидений. Он упал на мостовую, и Бьенвенидо пришлось вильнуть, чтобы не наехать на него.

Мальчишка был похож на беспризорника: лицо грязное, шея и плечи укутаны чем-то вроде поношенного шарфа (или меховой накидки) – такой жалкой тряпицей старухи в непогоду обертывают шею. Но когда мальчишка упал, мохнатый шарф оказался на самом деле маленькой собачкой – и она, в отличие от мальчика, была ранена при падении. Собака взвизгнула – она не могла опереться на одну из передних лап и, дрожа, держала ее навесу. У мальчика была содрана кожа с голого колена, из которого текла кровь, но в остальном он был цел и невредим – главным образом его заботила собака.

«БОГ ДОБР!» – гласила наклейка на маршрутном такси. Только не к этому мальчику и не к его собаке, подумал Хуан Диего.

– Мы должны остановиться, – сказал Хуан Диего, но Бьенвенидо продолжал движение.

– Не здесь, сэр, не сейчас, – возразил молодой водитель. – Регистрация в аэропорту занимает больше времени, чем полет.

– Бог не добр, – сказал Хуан Диего. – Бог равнодушен. Спросите у этого мальчика. Поговорите с его собакой.

– Какие паломники? – спросил Бьенвенидо. – Вы сказали «паломники», сэр, – напомнил ему водитель.

– В Мехико есть улица… – начал Хуан Диего. Он закрыл глаза, затем быстро открыл их, как будто не хотел видеть эту улицу в Мехико. – Туда идут паломники. Эта улица – их дорога к храму, – продолжал Хуан Диего, но его речь замедлилась, как будто приближение к храму давалось с трудом – по крайней мере, ему.

– Какой храм, сэр? На какой улице? – спросил Бьенвенидо, но теперь глаза Хуана Диего были закрыты; возможно, он не слышал молодого водителя. – Хуан Диего? – спросил водитель.

– Avenida de los Misterios, – сказал Хуан Диего, закрыв глаза; слезы текли по его лицу. – Дорога тайн.

– Все о’кей, сэр, можете мне не говорить, – произнес Бьенвенидо, но Хуан Диего уже замолчал. Этот безумный старик был где-то в других местах, мог бы сказать Бьенвенидо, где-то далеко или в давнем прошлом, или там и там одновременно.

В Маниле стоял солнечный день; даже темнота, которую перед закрытыми глазами видел Хуан Диего, была пронизана светом. Как будто смотришь глубоко под воду. На мгновение ему показалось, что он видит пару желтоватых глаз, уставившихся на него, но в темноте, пронизанной светом, не было ничего различимого.

Вот как будет, когда я умру, думал Хуан Диего, только темнее и чернее. Никакого Бога. Ни добра, ни зла. Другими словами – никакого сеньора Моралеса. Ни заботливого Бога. И ни мистера Мораль. Ни даже мурено-угря, пытающегося дышать. Просто ничего.

– Nada, – сказал Хуан Диего, не открывая глаз.

Бьенвенидо ничего не сказал, он просто вел машину. Но по тому, как молодой водитель кивнул и с явным сочувствием посмотрел в зеркало заднего вида на дремлющего пассажира, было ясно, что Бьенвенидо знает это слово «ничего», если не все остальное.

15

Нос

– Я не очень-то верующий, – сказал как-то Хуан Диего Эдварду Боншоу.

Но это были слова четырнадцатилетнего подростка; поначалу ему было легче сказать, что он не очень-то верующий, чем выразить свое недоверие Католической церкви – особенно такому симпатичному схоласту, как сеньор Эдуардо (который учился на священника!).

– Не говори так, Хуан Диего, ты слишком молод, чтобы отказываться от веры, – сказал Эдвард Боншоу.

По правде сказать, дело тут было не в вере. Большинство брошенных детей – искатели чудес. По крайней мере, Хуану Диего хотелось верить в чудеса, даже если он сомневался в них, во всевозможные необъяснимые таинства, в которых Церковь хотела всех убедить, – в те, изначальные, что со временем притуплялись.

В чем сомневался читатель свалки, так это в Церкви: в ее политике, вмешательстве в социальную среду, в манипуляциях с историей и нравах в области половых отношений – что было бы трудно высказать четырнадцатилетнему Хуану Диего в кабинете Варгаса, где доктор-атеист и миссионер из Айовы сходились в поединке.

Большинство детей свалки – верующие; возможно, надо во что-то верить, когда видишь вокруг столько выброшенных вещей. И Хуан Диего знал, как знает каждый ребенок свалки (и каждый сирота): все, что выброшено, а также любой человек или любая ненужная вещь – все это однажды может понадобиться – или, при других обстоятельствах, могло бы понадобиться.

Читатель свалки спас книги от огня, и он действительно прочитал те книги. Не думайте, что читатель свалки не способен верить. Требуется вечность, чтобы прочесть некоторые книги, даже (или особенно) вытащенные из огня.

Перелет из Манилы в Тагбиларан-Сити, остров Бохол, занял чуть больше часа, но сны могут показаться вечностью. В четырнадцать лет Хуан Диего сменил инвалидное кресло на костыли и (в конце концов) на хромоту – ну, на самом деле этот переход тоже занял целую вечность, и воспоминания мальчика о том времени были разрозненными. Все, что оставалось во сне, – это растущее взаимопонимание между мальчиком-калекой и Эдвардом Боншоу, их уступки друг другу в спорах о теологии. Мальчик уже не утверждал, что он не очень-то верующий, но он так и остался при своем неверии в Церковь.

Хуан Диего вспомнил, как сказал, еще будучи на костылях:

– Наша Дева Гваделупская не была Марией. Ваша Дева Мария не была Девой Гваделупской. Это католическая чушь, папский фокус-покус!

(Оба они уже не раз поднимали эту тему.)

– Я тебя понял, – сказал Эдвард Боншоу в своей как бы рациональной иезуитской манере. – Я признаю, что была отсрочка; прошло много времени, прежде чем папа Бенедикт Четырнадцатый, увидев копию изображения Гваделупской Девы на индейском плаще, объявил, что ваша Гваделупская Дева – это Мария. В этом суть твоих претензий, не так ли?

– Двести лет спустя после самого факта ее явления! – заявил Хуан Диего, тыча в ногу сеньору Эдуардо своим костылем. – Ваши евангелисты из Испании просто обезоружили индейцев, а, к вашему сведению, мы с Лупе родом оттуда, из индейцев. Мы сапотеки, если уж на то пошло. Мы не католики! Гваделупская Дева – это не Мария, это самозванка.

– А ты, как сообщил мне Пепе, все еще сжигаешь собак на свалке, – сказал сеньор Эдуардо. – Не понимаю, почему ты считаешь, что сжигание мертвых как-то им помогает.

– Это вы, католики, против кремации, – говорил Хуан Диего айовцу.

Так они постоянно и пререкались, за исключением тех часов, когда брат Пепе возил детей на свалку, чтобы они участвовали в этом нескончаемом сожжении собак. (И все это время цирк манил детей прочь из «Niños Perdidos».)

– Посмотрите, что вы, католики, сделали с Рождеством, – говорил Хуан Диего. – Вы выбрали двадцать пятое декабря датой рождения Христа, просто чтобы поглотить языческий праздник. Вот моя точка зрения: вы, католики, все поглощаете. И знаете ли вы, что там могла быть настоящая Вифлеемская звезда? Китайцы сообщили о рождении новой звезды в пятом году до нашей эры.

– Где мальчик вычитал это, Пепе? – не раз спрашивал Эдвард Боншоу.

– В нашей библиотеке, в «Потерянных детях», – отвечал брат Пепе. – Мы что – должны помешать ему читать? Мы хотим, чтобы он читал, не так ли?

– И еще одно, – вспоминал свои слова Хуан Диего, не обязательно во сне.

Костыли уже исчезли, теперь он просто хромал. Они были где-то на Сокало; Лупе неслась впереди них, и брат Пепе изо всех сил старался не отставать. Даже при своей хромоте Хуан Диего мог идти быстрее Пепе.

– Что такого привлекательного в безбрачии? Почему священников заботит целибат? Разве священники не говорят нам всегда, что делать и думать – я имею в виду, в сексе? – спросил Хуан Диего. – Ну как они могут иметь какой-то авторитет в сексуальных вопросах, если у них никогда не было секса?

– Ты хочешь сказать, Пепе, что это наша библиотека в миссии научила мальчика сомневаться в авторитете безбрачного священника по поводу секса? – спросил брата Пепе сеньор Эдуардо.

– Я размышляю о каких-то вещах, о которых не читал, – вспоминал свои слова Хуан Диего. – Мне просто пришло это в голову, само по себе.

Он тогда ощущал свою хромоту как нечто относительно новое; он помнил это состояние новизны.

Хромота была ему еще в новинку в то утро, когда Эсперанса вытирала пыль с гигантской Девы Марии в храме Общества Иисуса. Эсперанса не могла дотянуться до лица статуи, не воспользовавшись лестницей. Обычно лестницу держали Хуан Диего или Лупе. Но не в то утро.

У доброго гринго наступили трудные времена; Флор сказала ребятам, что у el gringo bueno кончились деньги или он истратил то, что у него осталось, на алкоголь (а не на проституток). Проститутки теперь редко его видели. Они не могли присматривать за тем, кто почти не появлялся на улице Сарагоса.

Лупе сказала, что Эсперанса, так или иначе, «отвечает» за то, что положение хиппи ухудшилось; по крайней мере, так Хуан Диего перевел слова своей сестры.

– Война во Вьетнаме за него отвечает, – сказала Эсперанса; может, она сама в это верила, а может, и нет.

Эсперанса подхватывала и повторяла, как Евангелие, все, что слышала на улице Сарагоса, – то, что говорили уклонисты в свое оправдание, или то, что говорили проститутки о потерянных молодых американцах.

Эсперанса прислонила лестницу к Деве Марии. Пьедестал был такой высокий, что лицо Эсперансы оказывалось на одном уровне с огромными ногами Марии-монстра. Богоматерь, намного превосходящая человеческий рост, громоздилась над Эсперансой.

– El gringo bueno ведет сейчас свою собственную войну, – таинственно прошептала Лупе. Затем она посмотрела на лестницу, прислоненную к громоздящейся Богородице. – Марии не нравится лестница, – только и сказала Лупе.

Хуан Диего лишь это и перевел, а не то, что добрый гринго ведет свою собственную войну.

– Просто подержи лестницу, чтобы я могла вытереть с нее пыль, – сказала Эсперанса.

– Сейчас лучше не стирать пыль с Марии-монстра – сегодня что-то беспокоит большую Деву, – заметила Лупе, но Хуан Диего оставил это непереведенным.

– Знаешь, я не могу весь день тут торчать, – сказала Эсперанса, поднимаясь по лестнице.

Хуан Диего протянул руки, чтобы придержать лестницу, но тут раздался громкий голос Лупе.

– Ее глаза! Посмотри на глаза великанши! – воскликнула Лупе, но Эсперанса не могла ее понять; кроме того, в этот момент уборщица вытирала кончик носа Девы Марии метелкой из перьев.

И тут Хуан Диего увидел сердитые глаза Девы Марии – она резко перевела их со смазливого личика Эсперансы на ее декольте. Возможно, гигантской Деве показалось, что Эсперанса демонстрировала слишком уж открытую грудь.

– Madre, может, не надо трогать нос, – только и успел сказать Хуан Диего; он потянулся было к лестнице, но внезапно замер.

Сердитый взгляд большой Девы метнулся в его сторону – этого было достаточно, чтобы подросток остолбенел. Затем Дева Мария снова бросила осуждающий взгляд на ложбинку между грудей Эсперансы.

Может, Эсперанса потеряла равновесие и попыталась ухватиться за Марию-монстра, чтобы не упасть? Может, Эсперанса посмотрела в горящие глаза Марии и отдернула руки – больше боясь гнева гигантской Девы, нежели падения? Эсперанса не ушиблась при падении, даже не ударилась головой. И лестница не упала – Эсперанса оттолкнулась (или ее оттолкнули) от нее.

– Она умерла до того, как упала, – всегда говорила Лупе. – Падение не имело к этому никакого отношения.

Шевелилась ли когда-нибудь сама большая статуя? Пошатнулась ли Дева Мария на своем пьедестале? Нет и нет, говорили брат и сестра всем, кто спрашивал их. Но как, каким образом отвалился нос Девы Марии? Как Богоматерь оказалась безносой? Может быть, падая, Эсперанса ударила Марию по лицу? Неужели Эсперанса врезала гигантской Деве деревянной ручкой метелки из перьев? Нет и нет, говорили дети свалки, такого они не видели. Есть выражение, что кому-то «утерли нос», но у Девы Марии нос отломился! Хуан Диего оглядывался по сторонам. Как мог такой большой нос просто исчезнуть?

Глаза большой Девы снова стали непроницаемыми и неподвижными. Ни следа гнева в них, только обычная невнятность – нечто смутно-вкрадчивое. А теперь, когда статуя лишилась носа, невидящие глаза великанши стали еще более безжизненными.

Дети свалки не могли не заметить, что в широко раскрытых глазах Эсперансы было больше жизни, хотя дети, конечно, понимали, что их мать мертва. Они поняли это в тот самый миг, когда Эсперанса сорвалась с лестницы – «как лист падает с дерева», описал потом это Хуан Диего ученому доктору Варгасу.

Именно Варгас рассказал детям свалки о результатах вскрытия Эсперансы.

– Скорее всего, это смерть от аритмии, вызванной испугом, – начал объяснять Варгас.

– Ты считаешь, что она была до смерти напугана? – перебил его Эдвард Боншоу, повернувшись к мальчику.

– Она явно была напугана до смерти, – сказал Хуан Диего айовцу.

– Явно, – повторила Лупе; даже сеньор Эдуардо и доктор Варгас поняли это ее слово.

– Если проводящая система сердца перегружена адреналином, – продолжал Варгас, – ритм сердца станет ненормальным, – другими словами, кровь не перекачивается сердцем. Название этого наиболее опасного типа аритмии – «фибрилляция желудочков». Мышечные клетки просто дергаются – вообще нет никакого насосного действия.

– Тогда падаешь замертво, верно? – спросил Хуан Диего.

– Тогда падаешь замертво, – сказал Варгас.

– И это может случиться с такой молодой женщиной, как Эсперанса, у кого нормальное сердце? – спросил сеньор Эдуардо.

– Молодость тут, в общем-то, ни при чем, – ответил Варгас. – Я уверен, что у Эсперансы не было «нормального» сердца. У нее было ненормально высокое кровяное давление…

– Из-за ее образа жизни, возможно… – предположил Эдвард Боншоу.

– Кроме как для католиков, нет никаких доказательств, что занятия проституцией вызывают сердечные приступы, – сказал Варгас в своей обычной научной манере. – У Эсперансы не было «нормального» сердца. И вам, ребята, – сказал Варгас, – придется следить за своим сердцем. По крайней мере, тебе, Хуан Диего.

Доктор сделал паузу; он разбирался с темой возможных отцов Хуана Диего, число которых, казалось бы, поддается определению по сравнению с гораздо большим числом персонажей – возможных отцов Лупе. Даже для атеиста это была деликатная пауза.

Варгас посмотрел на Эдварда Боншоу.

– Один из предполагаемых отцов Хуана Диего – я имею в виду, его наиболее вероятный биологический отец – умер от сердечного приступа, – сказал Варгас. – Предполагаемый отец Хуана Диего был тогда очень молод, – по крайней мере, так мне сказала Эсперанса, – добавил Варгас. – Что вам об этом известно? – спросил Варгас детей свалки.

– Не больше, чем вам, – ответил Хуан Диего.

– Ривера что-то знает – он просто не говорит, – сказала Лупе.

Хуан Диего не мог лучше объяснить то, что сказала Лупе. Ривера говорил ребятам, что «наиболее вероятный» отец Хуана Диего умер от разбитого сердца.

– Сердечный приступ, да? – спросил тогда Хуан Диего el jefe, потому что именно так Эсперанса говорила своим детям и всем остальным.

– Если это то, что говорят о сердце, которое постоянно разбито. – Ничего, кроме этих слов, Ривера никогда детям не говорил на эту тему.

Ах да, что касается носа Девы Марии… Хуан Диего нашел la nariz; тот лежал рядом с подставкой для коленопреклонения во втором ряду скамеек. Большой нос не без труда уместился в кармане Хуана Диего. На крики Лупе вскоре в храм Общества Иисуса притопали отец Альфонсо и отец Октавио. Отец Альфонсо уже молился за Эсперансу, когда объявилась эта жаба сестра Глория. Запыхавшийся брат Пепе не отставал от вечно недовольной монахини, которую, казалось, бесило, что умершая Эсперанса привлекла к себе столько внимания, не говоря уже о том, что даже после смерти уборщица выставляла напоказ грудь, которую гигантская Дева столь резко осудила.

Дети просто стояли рядом, не зная, сколько времени понадобится служителям церкви – или брату Пепе, или сестре Глории, – чтобы заметить: у чудовищной Богоматери отсутствует ее большой нос. Долгое время никто ничего не замечал.

Угадайте, кто заметил отсутствие носа? Он бежал по проходу к алтарю, не останавливаясь для того, чтобы преклонить колени, – и казалось, что обезьяны и тропические птицы на его гавайской рубашке мчатся на волю, выгнанные из леса ударом молнии.

– Это сделала плохая Мария! – крикнула Лупе сеньору Эдуардо. – Ваша большая Дева убила нашу мать! Плохая Мария напугала нашу мать до смерти!

Хуан Диего не задумываясь перевел это.

– Не успеешь оглянуться, как она назовет этот несчастный случай чудом, – сказала сестра Глория отцу Октавио.

– Не говорите мне слово «чудо», сестра, – сказал отец Октавио.

Отец Альфонсо как раз заканчивал молитву, которую читал над Эсперансой, – что-то насчет отпущения ей грехов.

– Вы сказали «un milagro»? – спросил Эдвард Боншоу отца Октавио.

– Milagroso! – крикнула Лупе.

Сеньор Эдуардо без труда понял слово «чудодейство».

– Эсперанса упала с лестницы, Эдвард, – сказал отец Октавио айовцу.

– Она была убита до того, как упала! – проблекотала Лупе, но Хуан Диего оставил подробности этой трагедии без перевода; пронзительным взглядом не убить, если только ты не напуган до смерти.

– Где нос Марии? – спросил Эдвард Боншоу, указывая на безносую гигантскую Деву.

– Пропал! Исчез в клубах дыма! – несла бред Лупе. – Не спускайте глаз с плохой Марии – она может начать исчезать по частям.

– Лупе, скажи правду, – попросил Хуан Диего.

Но Эдвард Боншоу, который не понял ни слова из сказанного Лупе, не мог отвести глаз от искалеченной Марии.

– Это всего лишь ее нос, Эдуардо, – попытался объяснить ревнителю веры брат Пепе. – Это ничего не значит, – наверное, он где-то валяется.

– Как это может ничего не значить, Пепе? – спросил айовец. – Как может не быть на своем месте нос Девы Марии?

Отец Альфонсо и отец Октавио стояли на четвереньках; они не молились – они искали недостающий нос Марии-монстра под первыми рядами скамеек.

– Вероятно, тебе ничего не известно о la nariz? – спросил брат Пепе Хуана Диего.

– Nada, – сказал Хуан Диего.

– Плохая Мария таращила глаза – она выглядела живой, – говорила Лупе.

– Они никогда не поверят тебе, Лупе, – сказал Хуан Диего своей сестре.

– Человек-попугай поверит, – возразила Лупе, указывая на сеньора Эдуардо. – Он нуждается в еще большей вере – он поверит во что угодно.

– Во что мы не поверим? – спросил брат Пепе Хуана Диего.

– Я думал о том, что он сказал! Что ты имеешь в виду, Хуан Диего? – спросил Эдвард Боншоу.

– Скажи ему! Плохая Мария таращила глаза – гигантская Дева смотрела по сторонам! – закричала Лупе.

Хуан Диего сунул руку в оттопыренный карман; он сжимал нос Девы Марии, рассказывая присутствующим о глазах гигантской Девы, о том, как она бросала вокруг сердитые взгляды, но больше всего ей не давала покоя ложбинка между грудей Эсперансы.

– Это чудо, – деловито сказал айовец.

– Давайте привлечем человека от науки, – саркастически предложил отец Альфонсо.

– Да, Варгас может провести вскрытие, – сказал отец Октавио.

– Вы хотите совершить вскрытие чуда? – с наивным лукавством спросил брат Пепе.

– Она испугалась до смерти – это все, что вы найдете при вскрытии, – сказал Хуан Диего, сжимая в кармане отбитый нос Святой Матери.

– Это сделала плохая Мария – это все, что я знаю, – сказала Лупе.

Сестра права, решил Хуан Диего и перевел слова «плохая Мария».

– Плохая Мария! – повторила сестра Глория.

Все посмотрели на безносую Деву, словно ожидая новых повреждений того или иного рода. Но брат Пепе обратил внимание на Эдварда Боншоу: лишь один айовец смотрел в глаза Деве Марии – прямо ей в глаза.

Un milagrero, думал брат Пепе, наблюдая за сеньором Эдуардо: айовец – чудотворец, если только они бывают!

Хуан Диего ни о чем не думал. Он так сжимал нос Девы Марии, словно не собирался его отпускать.

Сны сами себя редактируют; сны беспощадны к деталям. Отнюдь не здравый смысл диктует, чему остаться во сне или за его рамками. Двухминутный сон может показаться вечностью.

Доктор Варгас не сдержался; он рассказал Хуану Диего гораздо больше об адреналине, но не все сказанное Варгасом попало в сон Хуана Диего. По словам Варгаса, адреналин токсичен в больших количествах – например, в ситуации внезапного страха.

Хуан Диего даже спросил человека науки о других эмоциональных состояниях. Что еще, кроме страха, может привести к аритмии? Если с сердцем не все в порядке, что еще могло бы вызвать такое фатальное нарушение сердечного ритма?

– Любые сильные эмоции, положительные или отрицательные, такие как счастье или горе, – сказал Варгас мальчику, но этого ответа не было во сне Хуана Диего. – Люди умирают во время полового акта, – сказал Варгас. И добавил, обращаясь к Эдварду Боншоу: – И даже в религиозном экстазе.

– А что насчет самобичевания? – спросил брат Пепе в своей полунаивной-полулукавой манере.

– Таких данных нет, – не без ухмылки ответил человек науки.

Бывало, что умирали игроки в гольф, попадая мячиком в лунки. Необычайно много немцев умерло от разрыва сердца, когда немецкая сборная по футболу боролась за Кубок мира. Умирали мужчины, всего через день или два после смерти жен; женщины, потерявшие мужей, не только из-за смерти последних; родители, потерявшие детей. Все они внезапно умирали от горя. Эти примеры эмоциональных состояний, приводящих к фатальному нарушению ритма сердца, отсутствовали в сновидении Хуана Диего.

Тем не менее звук грузовика Риверы, тот особый вой при заднем ходе, вторгся в сон Хуана Диего – без сомнения, когда самолет, прибывающий на Бохол, выпускал шасси. Снам такое свойственно: словно Римско-католическая церковь, сны поглощают вещи; сны присваивают вещи, которые на самом деле не являются их собственностью.

Для сна все равно – скрежет ли это шасси самолета «Филиппинских авиалиний», рейс 177, или вой грузовика Риверы на заднем ходу. Что же касается того, каким образом трупный запашок морга Оахаки проник в сон Хуана Диего во время его короткого перелета из Манилы на Бохол, – ну, не все же поддается объяснению.

Ривера знал, где находится в морге погрузочная платформа; он знал и патологоанатома, то есть судмедэксперта, который занимался аутопсией в anfiteatro de disección[26]. С точки зрения детей свалки, во вскрытии Эсперансы не было никакой необходимости. Дева Мария испугала ее до смерти, и – что еще важнее – Мария-монстр этого и хотела.

Ривера сделал все возможное, чтобы подготовить Лупе к тому, как будет выглядеть труп Эсперансы: у Эсперансы от шеи до паха, прямо по грудине, шел шов. Но Лупе была не готова ни к груде невостребованных трупов, ожидающих вскрытия, ни к телу el gringo bueno после вскрытия, чьи раскинутые белые руки (как будто его только что сняли с креста, на котором он был распят) выделялись в своем оцепенелом покое на фоне более смуглокожих трупов.

Доброго гринго только что зашили после вскрытия, и в области его головы имелся разрез – более серьезный, чем если бы он был от тернового венца. Война доброго гринго закончилась. Для Лупе и Хуана Диего было шоком увидеть брошенный труп юного хиппи. Лицо еl gringo bueno, похожее на лицо Христа, наконец успокоилось, хотя Христос, вытатуированный на бледном теле красивого юноши, тоже пострадал от судебно-медицинского вскрытия.

От Лупе не ускользнуло, что тела ее матери и доброго гринго были самыми красивыми из всех, выставленных на обозрение в анатомичке, хотя они выглядели намного лучше, когда были живыми.

– Мы возьмем и el gringo bueno – ты обещал мне, что мы сожжем его, – сказала Лупе Хуану Диего. – Мы сожжем его вместе с матерью.

Ривера уговорил человека, проводившего вскрытие, отдать ему и детям свалки тело Эсперансы, но когда Хуан Диего перевел просьбу Лупе – что она хотела забрать и мертвого хиппи, – судмедэксперт остолбенел.

Беглец-американец был, похоже, жертвой еще не расследованного преступления. Кто-то в отеле «Сомега» сказал полиции, что хиппи отравился алкоголем, – проститутка утверждала, что этот малыш «только что умер» на ней. Однако патологоанатом выяснил иное. El gringo bueno был забит до смерти; он был пьян, но убил его не алкоголь.

– Его душа должна улететь домой, – говорила Лупе. – Как-то я проходил по дороге Ларедо, – вдруг пропела она. – По дороге Ларедо проходил как-то я…

– На каком языке она поет? – спросил Риверу судмедэксперт.

– Полиция ничего не предпримет, – сказал Ривера. – Они даже не скажут, что хиппи забили до смерти. Они скажут, что это было отравление алкоголем.

Патологоанатом пожал плечами.

– Да, это то, что они уже говорят, – сказал патологоанатом. – Я сказал им, что парня с татуировкой забили, но копы велели мне держать язык за зубами.

– Отравление алкоголем – вот как они это запишут, – сказал Ривера.

– Единственное, что сейчас имеет значение, – это душа доброго гринго, – твердила свое Лупе.

Хуан Диего решил, что ее слова надо перевести.

– А если его мать захочет, чтобы вернули тело? – добавил Хуан Диего, после того как перевел то, что Лупе сказала о душе el gringo bueno.

– Матушка попросила его прах. Это не то, что мы обычно делаем, даже с иностранцами, – ответил патологоанатом. – Мы, конечно, не сжигаем тела на basurero.

Ривера пожал плечами.

– Мы принесем тебе его пепел, – сказал он.

– Там два тела, и половину пепла мы оставим себе, – уточнил Хуан Диего.

– Мы отвезем пепел в Мехико-Сити – мы развеем его в базилике Богоматери Гваделупской, у ног нашей Девы, – сказала Лупе. – Мы и близко не поднесем их прах к плохой безносой Марии! – крикнула Лупе.

– Эта девочка говорит совсем не так, как другие, – сказал патологоанатом, но Хуан Диего не перевел безумство Лупе насчет того, что она развеет прах гринго и Эсперансы у ног Богоматери Гваделупской в Мехико.

Вероятно, из-за присутствия юной девушки Ривера настоял, чтобы Эсперансу и el gringo bueno положили в отдельные мешки для покойников; Хуан Диего и Ривера помогли в этом судмедэксперту. В прощальный момент Лупе, отвернувшись, смотрела на другие трупы, как вскрытые, так и ожидающие вскрытия, – то есть на трупы, которые не имели для нее значения. Хуан Диего слышал, как в кузове грузовика Риверы лает и воет Диабло: собака чуяла запах разложения. В anfiteatro de disección пахло охлажденным мясом.

– Что это за мать, если она не захотела увидеть тело своего сына? Как вместо этого мама может просить о прахе своего дорогого мальчика? – говорила Лупе. Она не ждала ответа, – в конце концов, она верила в огонь.

Эсперанса, может, и не хотела бы, чтобы ее кремировали, но ее дети все равно это сделали. Учитывая, что она была истовой католичкой (она любила исповедь), Эсперанса, возможно, и не выбрала бы погребальный костер на свалке, но если покойный не оставляет предварительных инструкций в виде завещания (а Эсперанса таковых не оставила), то решение о захоронении мертвых принимают дети.

– Католики сумасшедшие, раз не верят в кремацию, – лопотала Лупе. – Нет лучшего места для сжигания, чем на свалке, – черный дым поднимается высоко-высоко, стервятники кружат. – Стоя в анатомичке, Лупе закрыла глаза и прижала ужасную богиню земли Коатликуэ к своей еще не обозначившейся груди. – Этот нос у тебя, да? – открывая глаза, спросила Лупе брата.

– Да, конечно, – кивнул Хуан Диего; его карман оттопыривался.

– Нос тоже в огонь – просто на всякий случай, – сказала Лупе.

– На случай чего? – спросил Хуан Диего. – Зачем сжигать нос?

– На случай, если самозванка Мария обладает какой-то силой, – просто на всякий случай, – сказала Лупе.

– La nariz? – спросил Ривера, держа на каждом плече по мешку с трупом. – Какой нос?

– Ничего не говори о носе Марии. Ривера слишком суеверный. Пусть сам разбирается. Он увидит безносую Деву-монстра в следующий раз, когда пойдет на мессу или исповедаться в своих грехах. Я продолжаю говорить ему, но он не слушает: его усы – это грех, – лопотала Лупе.

Она видела, что Ривера прислушивается к ее непонятным словам; la nariz привлек внимание el jefe – он пытался понять, что болтают о каком-то носе дети свалки.

– Я хочу, чтоб мой гроб понесли шесть ковбоев, – запела Лупе. – А покров мой чтоб столько же дев понесли. – (Это был подходящий момент для ковбойской панихиды – Ривера тащил два тела к своему грузовику.) – И на крышку – цветы, чтоб потише стучали, – продолжала петь Лупе. – Рассыпаясь по ним, комья твердой земли.

– Чудо-девочка, – сказал патологоанатом хозяину свалки. – Она могла бы стать рок-звездой.

– Как она может стать рок-звездой? – спросил его Ривера. – Никто, кроме ее брата, не может ее понять!

– Никто толком не знает, что поют рок-звезды. Разве можно разобрать тексты? – спросил патологоанатом.

– Есть причина, по которой идиот, делающий вскрытие, проводит всю свою жизнь с мертвецами, – лопотала Лупе.

Но рок-звездная тема отвлекла Риверу от носа. El jefe вынес мешки с трупами на погрузочную платформу, а потом осторожно положил их в кузов своего грузовика, где Диабло немедленно обнюхал тела.

– Не позволяй Диабло кататься по телам, – сказал Ривера Хуану Диего; дети свалки и Ривера знали, как собака любит кататься по всему мертвому.

Хуан Диего ехал на basurero в кузове грузовика вместе с Эсперансой, el gringo bueno и, разумеется, с Диабло.

Лупе сидела в кабине грузовика вместе с Риверой.

– Иезуиты придут сюда, вы же знаете, – говорил судебный медик хозяину свалки. – Они придут за овцой из своего стада – за Эсперансой.

– Эти дети отвечают за свою мать – передайте иезуитам, что дети свалки – стадо Эсперансы, – сказал Ривера судмедэксперту.

– Знаете, эта маленькая девочка могла бы выступать в цирке, – сказал патологоанатом, указывая на Лупе, уже сидевшую в кабине.

– И делать что? – спросил его Ривера.

– Люди платили бы за то, чтобы послушать, как она говорит! – сказал патологоанатом. – Ей даже не придется петь.

Позже Хуана Диего будет мучить мысль о том, как этот разговорившийся патологоанатом в резиновых перчатках, запятнанных смертью и вскрытиями, умудрился упомянуть цирк в морге Оахаки.

– Поезжай! – крикнул Хуан Диего Ривере; мальчик забарабанил в кабину грузовика, и Ривера отъехал от погрузочной платформы. День был безоблачным, небо – чистым и ярко-голубым. – Не катайся на них – не смей! – прикрикнул Хуан Диего на Диабло, но пес просто сидел в кузове, наблюдая за живым мальчиком и даже не обнюхивая тела.

Вскоре ветер высушил слезы на лице Хуана Диего, но ветер не позволял ему услышать, что говорила Лупе Ривере в кабине грузовика. Хуан Диего слышал только пророческий голос сестры, но не ее слова; а она все говорила и говорила о чем-то. Хуан Диего подумал, что она лопочет о Грязно-Белом. Ривера отдал коротышку одной семье в Герреро, но собака размером с грызуна продолжала возвращаться в хижину el jefe – без сомнения, в поисках Лупе.

Теперь Грязно-Белый исчез; естественно, Лупе без всякой жалости обвиняла в этом Риверу. Она говорила, что знает, куда пойдет Грязно-Белый, – она имела в виду, куда пойдет умирать маленькая собачка. («Щенячий приют» – так она называла это место.)

Из кузова пикапа Хуан Диего слышал только обрывки разговора хозяина свалки с Лупе. «Раз ты так говоришь», – время от времени перебивал девочку el jefe – или: «Я и сам не сказал бы лучше, Лупе…» И так всю дорогу до Герреро, где уже были видны отдельные клубы дыма. На свалке, что была уже недалеко, горело несколько костров.

Обрывки этого нераспознанного разговора напомнили Хуану Диего изучение литературы с Эдвардом Боншоу в одном из звуконепроницаемых читальных залов в библиотеке «Niños Perdidos». То, что сеньор Эдуардо подразумевал под изучением литературы, представляло собой чтение вслух: айовец начинал с того, что он называл «романом для взрослых»; таким образом, они вместе могли определить, уместна ли книга для возраста мальчика. Естественно, между ними возникали разногласия относительно вышеупомянутой уместности или неуместности.

– А вдруг она мне действительно нравится? Вдруг я уверен, что если мне разрешат ее читать, то я ее прочту от корки до корки? – спрашивал Хуан Диего.

– Это еще не значит, что книга тебе подходит, – отвечал Эдвард Боншоу четырнадцатилетнему мальчику. Или же сеньор Эдуардо делал паузу в чтении вслух, объясняя Хуану Диего, что пытается пропустить какой-то сексуальный момент.

– Вы подвергаете цензуре сексуальную сцену, – говорил мальчик.

– Я не уверен, что она уместна, – отвечал айовец.

Они вдвоем остановились на Грэме Грине; вопросы веры и сомнения в ней были явно на переднем плане у Эдварда Боншоу, если не единственной причиной его самобичевания, и Хуану Диего нравились сексуальные темы Грина, хотя автор был склонен подавать секс завуалированно или иносказательно.

Так и проходило изучение литературы: Эдвард Боншоу начинал читать роман Грина вслух, затем Хуан Диего читал дальше самостоятельно; наконец, взрослый и мальчик обсуждали содержание книги. В части обсуждения сеньор Эдуардо увлеченно цитировал конкретные отрывки и спрашивал у Хуана Диего, что имел в виду Грэм Грин.

Одна фраза в «Силе и славе» вызвала длительную и продолжительную дискуссию о ее значении. У ученика и учителя были противоположные представления на этот счет: «В детстве всегда бывает минута, когда дверь распахивается настежь и впускает будущее»[27].

– Как ты это понимаешь, Хуан Диего? – спросил Эдвард Боншоу мальчика. – Имеет ли Грин в виду, что наше будущее начинается в детстве и что мы должны обратить внимание на…

– Ну конечно, будущее начинается в детстве – когда же еще? – согласился Хуан Диего. – Но я думаю, что это чушь – говорить, будто есть одна такая минута, когда открывается дверь в будущее. Почему не может быть много минут? А Грин говорит, что есть только одна дверь? Как будто она действительно одна.

– Грэм Грин – не чушь, Хуан Диего! – воскликнул сеньор Эдуардо; ревнитель веры сжимал в руке какой-то маленький предмет.

– Я знаю о вашей кости для маджонга – вы не обязаны показывать ее мне снова, – сказал Хуан Диего схоласту. – Я знаю, знаю… вы упали, маленькая игральная кость «бамбук» порезала вам лицо. Вы истекали кровью, Беатрис лизала вас – вот как погибла ваша собака, в нее выстрелили и убили. Я знаю, знаю! Но разве в тот момент вы и захотели стать священником? Неужели дверь в будущее, где запрет секса на всю вашу оставшуюся жизнь, открылась только потому, что в Беатрис выстрелили? Вероятно, в вашем детстве были и другие моменты; вы могли бы открыть другие двери. Вы все еще можете открыть другую дверь, разве нет? Эта игральная кость от маджонга не должна была определить ваше детство и ваше будущее!

Смирение – вот что Хуан Диего прочел на лице Эдварда Боншоу. Миссионер, казалось, смирился со своей судьбой – с безбрачием, самобичеванием, священничеством, – и все это из-за падения с игральной костью, зажатой в его маленькой руке? Жизнь с самоизбиением и сексуальным воздержанием, оттого что жестоко застрелили его любимую собаку?

Хуан Диего увидел на лице Риверы такую же покорность судьбе, когда el jefe подогнал грузовик к лачуге в Герреро, в которой они жили как одна семья. Хуан Диего знал, каково это – не отвечать Лупе, просто слушать ее, независимо от того, понимаешь ее или нет.

Лупе всегда знала больше вас; Лупе, притом что ее никто не понимал, знала то, чего не знал никто другой. Лупе была ребенком, но спорила как взрослая. Она говорила вещи, которых даже не понимала; она произносила слова, которые «просто приходили» ей в голову, часто до того, как она осознала их.

Сожги el gringo bueno вместе с их матерью, сожги нос Девы Марии вместе с ними. Просто сделай это. Развей их прах в Мехико. Просто сделай это.

А еще был ревнитель веры Эдвард Боншоу, фонтанирующий Грэмом Грином (еще одним католиком, которого явно мучили вера и сомнения в ней), который притом утверждал, что есть только одна-единственная минута, когда дверь – одна-единственная гребаная дверь! – открывается и впускает гребаное будущее.

– Господи Исусе, – пробормотал Хуан Диего, вылезая из грузовика Риверы. (Ни Лупе, ни хозяин свалки и не подумали, что мальчик молится.)

– Минутку, – сказала Лупе.

Она целеустремленно направилась в сторону и исчезла за лачугой, которую дети когда-то называли домом. Она пошла пописать, подумал Хуан Диего.

– Нет, я не хочу писать! – отозвалась Лупе. – Я ищу Грязно-Белого!

– Она там пошла по-маленькому или за водяными пистолетами? – спросил Ривера; Хуан Диего пожал плечами. – Мы должны начать сожжение тел, пока иезуиты не добрались до basurero, – сказал el jefe.

Лупе вернулась с мертвым щенком в руках, она плакала.

– Я всегда нахожу их в одном и том же месте или почти в одном и том же, – всхлипывала она. Мертвый щенок – это был ее Грязно-Белый.

– Мы будем сжигать Грязно-Белого вместе с твоей матерью и хиппи? – спросил Ривера.

– Если бы меня сожгли, я бы хотела сгореть вместе со щенком! – закричала Лупе.

Хуан Диего подумал, что это стоит перевести, и перевел. Ривера не обратил внимания на мертвого щенка: el jefe терпеть не мог Грязно-Белого. Хозяин свалки, несомненно, испытал облегчение от того, что противный недоносок не был бешеным и не укусил Лупе.

– Мне жаль, что собака там не прижилась, – сказал Ривера Лупе, когда девочка села в кабину грузовика, положив мертвого щенка себе на колени.

Едва Хуан Диего снова оказался в компании с Диабло и трупами в мешках в кузове пикапа, как Ривера поехал к basurero; там он подогнал грузовик к костру, который ярко пылал среди тлеющих куч.

Ривера чуть торопился, когда снимал с кузова два мешка и обливал их бензином.

– Грязно-Белый выглядит мокрым, – сказал Хуан Диего Лупе.

– Да, – сказала она, опуская щенка на землю рядом с мешками, в которых были Эсперанса и хиппи; Ривера с почтением побрызгал бензином на мертвую собачку.

Дети свалки отвернулись от огня, когда el jefe бросал трупы в мешках на раскаленные угли; внезапно пламя взметнулось к небу. Вскоре костер превратился в огромное пожарище, а Лупе все еще стояла спиной к нему. Ривера бросил маленького щенка в этот адский огонь.

– Я лучше отгоню грузовик, – сказал хозяин свалки.

Дети уже заметили, что боковое зеркало так и осталось разбитым. Ривера заявил, что никогда не заменит его; он сказал, что пусть его мучает воспоминание.

Как настоящий католик, подумал об el jefe Хуан Диего, наблюдая, как тот отъезжает подальше от внезапного жара погребального костра.

– Кто это настоящий католик? – спросила Лупе брата.

– Перестань читать мои мысли! – рявкнул Хуан Диего.

– Ничего не могу поделать, – пожала она плечами. Ривера все еще сидел в грузовике, когда Лупе сказала: – Сейчас самое время сунуть нос монстра в огонь.

– Не вижу в этом смысла, – буркнул Хуан Диего, но бросил отвалившийся нос Девы Марии в середину пожарища.

– А вот и они – как раз вовремя, – сказал Ривера, присоединяясь к ребятам, стоявшим на некотором расстоянии от этого пекла; им было видно, как к basurero мчится пыльный красный «фольксваген» брата Пепе.

Позже Хуан Диего подумал, что иезуиты, выпрыгивающие из маленького «фольксвагена», похожи на клоунов в цирке. Брат Пепе, два возмущенных священника – отец Альфонсо и отец Октавио – и, конечно, ошеломленный Эдвард Боншоу.

Вид погребального костра сам по себе свидетельствовал о том, о чем дети свалки молчали, но Лупе решила, что пение в данном случае будет уместным.

– В барабан тихо бейте и играйте на флейте, – пропела она. – И под траурный марш проводите ковбоя…

– Эсперанса не хотела бы сгореть на костре… – начал было отец Альфонсо, но хозяин свалки перебил его:

– Падре, именно этого хотели ее дети.

– Это то, что мы делаем с теми, кого любим, – сказал Хуан Диего.

Лупе безмятежно улыбалась; она наблюдала за поднимающимися, уплывающими далеко столбами дыма и вечно парящими стервятниками.

– «Там, в долине, отпойте и дерном укройте, – пропела Лупе. – Потому что я знаю вину за собою».

– Эти дети теперь сироты, – сказал сеньор Эдуардо. – Мы несем за них ответственность больше, чем когда-либо. Не так ли?

Брат Пепе не сразу ответил айовцу, а два старых священника просто переглянулись.

– А что сказал бы Грэм Грин? – спросил Хуан Диего Эдварда Боншоу.

– Грэм Грин! – воскликнул отец Альфонсо. – Только не говорите мне, Эдвард, что этот мальчик читал Грина…

– Как неуместно! – сказал отец Октавио.

– Грин едва ли подходит по возрасту… – начал было объяснять отец Альфонсо, но сеньор Эдуардо не хотел и слышать об этом.

– Грин – католик! – воскликнул айовец.

– Не очень-то, Эдвард, – сказал отец Октавио.

– Это Грин и подразумевает под «минутой»? – спросил Хуан Диего сеньора Эдуардо. – Это дверь в будущее – мое и Лупе?

– Эта дверь распахивается в цирк, – сказала Лупе. – Вот что будет дальше, вот куда мы направляемся.

Хуан Диего, разумеется, перевел это, еще до того, как спросил Эдварда Боншоу:

– Это наша единственная минута? Это единственная дверь в будущее? Это то, что имел в виду Грин? Вот так и заканчивается детство?

Айовец глубоко задумался, так же глубоко, как обычно, а он был человеком серьезным и вдумчивым.

– Да, вы правы! Совершенно правы! – вдруг сказала Лупе айовцу, касаясь его руки.

– Она говорит, что вы правы, что бы вы там ни думали, – перевел Хуан Диего Эдварду Боншоу, который продолжал смотреть на бушующее пламя.

– Он думает, что прах бедного уклониста будет возвращен на его родину, к его скорбящей матери, вместе с прахом проститутки, – сказала Лупе.

Хуан Диего перевел и это.

Внезапно в погребальном костре что-то зафырчало, и среди ярких оранжевых и желтых языков пламени вспыхнуло лезвие голубого огня, как будто загорелось какое-то химическое вещество, а может быть, лужа бензина.

– Видимо, это из-за щенка – он был такой мокрый, – сказал Ривера, когда они все уставились на ярко-синее пламя.

– Щенок? – воскликнул Эдвард Боншоу. – Вы сожгли собаку вместе с вашей матерью и этим милым юным хиппи? Вы сожгли еще и собаку в их огне?

– Сгореть вместе со щенком – это большое счастье, – сказал Хуан Диего айовцу.

Шипящее голубое пламя привлекло всеобщее внимание, но Лупе притянула голову брата к своим губам. Хуан Диего думал, что она собирается поцеловать его, но Лупе хотела что-то прошептать ему на ухо, так чтобы никто не услышал пусть даже непонятные слова.

– Это явно мокрый щенок, – говорил Ривера.

– La nariz, – прошептала Лупе на ухо брату, касаясь его носа.

Как только она заговорила, шипение прекратилось – голубое пламя исчезло. «Прекрасно! Огненно-голубое шипение – это нос», – подумал Хуан Диего.

Толчок при посадке самолета «Филиппинских авиалиний», рейс 177, на Бохоле даже не разбудил его, как будто ничто не могло помешать Хуану Диего видеть сон о том, когда началось его будущее.

16

Король зверей

Несколько пассажиров остановились возле кабины самолета «Филиппинских авиалиний», рейс 177, чтобы сообщить стюардессе о своих опасениях по поводу пожилого смуглого джентльмена, развалившегося в кресле у окна.

– Он либо мертвецки пьян, либо просто мертв, – сказал стюардессе один из пассажиров, выдав эту сбивающую с толку комбинацию просторечия и лаконичности.

Хуан Диего определенно выглядел мертвым, однако в своих видениях он был далеко и высоко, на шпилях дыма, закручивающегося воронкой над basurero Оахаки; возможно даже, что мысленно он, вооруженный зрением парящего стервятника, обозревал городские кварталы – Синко-Сеньорес c цирковыми площадками и далекие, но яркие цветные шатры «Circo de La Maravilla».

Из кабины пилотов последовал вызов врачей, и прежде, чем все пассажиры покинули самолет, в салоне уже поспешно появилась экстренная медицинская служба. Через несколько секунд один из медиков определил, что Хуан Диего жив, но к тому времени ручную кладь этого пассажира, которого вроде как хватил удар, уже проверили. Набор лекарств обратил на себя самое пристальное внимание. Бета-блокаторы означали, что у пассажира проблемы с сердцем; виагра с напечатанным на бумажке предупреждением – не принимать препарат заодно с нитратами – побудила одного из парамедиков[28] спросить Хуана Диего, не принимал ли он нитраты.

Хуан Диего не только не знал, что такое нитраты; мысленно он был в Оахаке, сорок лет назад, и Лупе шептала ему на ухо про нос.

– La nariz, – едва произнес Хуан Диего встревоженному парамедику; это была молодая женщина, немного понимавшая по-испански.

– Ваш нос? – переспросила молодая женщина. Чтобы прояснить ситуацию, она коснулась собственного носа.

– Вам трудно дышать? У вас проблемы с дыханием? – спросил другой парамедик; он тоже тронул свой нос, явно в подтверждение своего вопроса.

– Виагра может вызывать удушье, – сказал третий парамедик.

– Нет, мой нос ни при чем, – засмеялся Хуан Диего. – Мне снился нос Девы Марии, – сказал он бригаде парамедиков.

Это не помогло. Шизофреническое упоминание носа Девы Марии остановило парамедиков в их намерении порасспросить Хуана Диего, не нарушал ли он предписанную дозировку лопресора. Тем не менее, по мнению бригады парамедиков, показатели жизнеспособности пассажира были в порядке; то, что он ухитрился не проснуться во время турбулентной посадки (плачущие дети, кричащие женщины), не имело отношения к медицине.

– Он выглядел мертвым, – повторяла стюардесса всем, кто ее слушал.

Но Хуан Диего не почувствовал жесткой посадки и не слышал ни рыдающих детей, ни воплей женщин, которые были уверены, что самолет разобьется и они погибнут. Чудо (или не чудо), связанное с носом Девы Марии, полностью завладело мыслями Хуана Диего, как и много лет назад; все, что он видел и слышал, представляло собой шипение голубого пламени, которое исчезло так же внезапно, как и возникло.

Парамедики не стали заниматься Хуаном Диего, они были не нужны. Тем временем друг и бывший ученик сновидца носов продолжал слать текстовые сообщения своему старому учителю, спрашивая, все ли с ним в порядке.

Хуан Диего не знал, что Кларк Френч – известный писатель, по крайней мере на Филиппинах. Было бы явным упрощением объяснить это тем, что на Филиппинах много читателей-католиков, и духоподъемные романы, исполненные веры и верности, встречают больший энтузиазм, чем подобные же романы в Соединенных Штатах или в Европе. Это так лишь отчасти, но Кларк Френч женился на филиппинке из достойной манильской семьи – имя Кинтана было известным в медицинских кругах. Это помогло Кларку стать более читаемым автором на Филиппинах, чем в собственной стране.

Как учитель Кларка, Хуан Диего все еще считал, что его бывший ученик нуждается в защите; снисходительные отзывы о книгах Кларка в Соединенных Штатах – это было все, что Хуан Диего знал о репутации молодого писателя. Хуан Диего и Кларк переписывались по электронной почте, что давало Хуану Диего лишь общее представление о том, где жил Кларк Френч – а именно где-то на Филиппинах.

Кларк жил в Маниле; его жена, доктор Хосефа Кинтана, была, по словам Кларка, «детским врачом». Хуан Диего знал, что доктор Кинтана – важная персона в Медицинском центре Кардинала Сантоса – «одной из ведущих клиник на Филиппинах», любил повторять Кларк. Частная больница, сказал Бьенвенидо Хуану Диего, чтобы отличить этот центр от того, что Бьенвенидо пренебрежительно называл «грязными государственными больницами». Это католический госпиталь – вот что отметил Хуан Диего. Сей католический фактор примешивался к раздражению Хуана Диего: бывший учитель не мог уразуметь истинный смысл слов «детский врач» и кто на самом деле жена Кларка – педиатр или акушер-гинеколог.

Поскольку Хуан Диего провел всю свою сознательную жизнь в одном и том же университетском городке, а его писательская жизнь в Айова-Сити была (до сих пор) неотделима от преподавания в одном и том же университете, он не понимал, что Кларк Френч был одним из тех писателей, которые могут жить где угодно или даже везде.

Хуан Диего прекрасно знал, что Кларк был одним из тех писателей, которые околачиваются на каждом писательском сборище; похоже, ему нравилось быть замеченным в несозидательной части жизни писателя – в разговорах о писательстве, каковые Хуан Диего не любил, да это у него и плохо получалось. По мере того как Хуан Диего становился старше, писательство (то есть сочинительство) становилось единственным доставлявшим радость смыслом его бытия.

Кларк Френч путешествовал по всему миру, но Манила была домом Кларка, в любом случае – его базой. У Кларка и его жены не было детей. Потому что он путешествовал? Потому что она была «детским врачом» и видела достаточно детей? Или потому, что Хосефа Кинтана была другого рода «детским врачом», – возможно, она видела слишком много ужасных осложнений акушерского и гинекологического характера?

Какова бы ни была причина отсутствия детей, Кларк Френч был одним из тех писателей, которые могли писать где угодно, и не было ни одного важного писательского сборища или писательской конференции, на которые он бы не ездил. Публичная часть его писательского бытия не ограничивалась лишь Филиппинами. Кларк приезжал «домой» в Манилу, потому что там была его жена и у нее была реальная работа.

Вероятно, из-за того, что она была врачом и принадлежала к такой известной семье врачей – большинство медиков на Филиппинах слышали о ней, – те, кто осматривал Хуана Диего в самолете, проявили некоторую бестактность. Они предоставили доктору Хосефе Кинтане полный отчет о своих медицинских (и немедицинских) заключениях. А Кларк Френч стоял рядом с женой и слушал.

У спящего пассажира был странный вид; он со смехом развеял подозрение, что был мертвецки пьян, поскольку на самом деле был поглощен сном о Деве Марии.

– Хуану Диего снилась Мария? – вмешался Кларк Френч.

– Только ее нос, – сказал один из парамедиков.

– Нос Девы Марии! – воскликнул Кларк.

Он предупредил жену, чтобы она была готова к антикатолицизму Хуана Диего, но пошлая шутка насчет носа Богородицы означала для Кларка, что его бывший учитель скатился до низкопробных нападок на католицизм.

Парамедики хотели, чтобы доктор Кинтана также услышала о виагре и лопресоре. Хосефе пришлось подробно рассказать Кларку о том, как действуют бета-блокаторы; она была совершенно права, объяснив к тому же, какие побочные эффекты вызывают таблетки лопресора, после чего и могла бы понадобиться виагра.

– В его сумке был роман – по крайней мере, я так думаю, – сказал один из парамедиков.

– Какой роман? – нетерпеливо спросил Кларк.

– «Страсть» Дженет Уинтерсон[29], – ответил парамедик.

– Похоже на что-то религиозное.

– Похоже на что-то порнографическое, – осторожно заметила молодая женщина. (Возможно, она пыталась увязать название романа с виагрой.)

– Нет-нет, Уинтерсон – это литература, – возразил Кларк Френч. – Лесбийская, но литература, – добавил он.

Кларк не знал этого романа, но предполагал, что он имеет какое-то отношение к лесбиянкам, – интересно, не об ордене ли монахинь-лесбиянок этот роман?

Когда медики ушли, Кларк и его жена остались одни; они все еще ждали Хуана Диего, хотя прошло уже немало времени, и Кларк беспокоился о своем бывшем учителе.

– Насколько мне известно, он живет один – он всегда жил один. Что он делает с виагрой? – спросил Кларк у жены.

Хосефа была акушером-гинекологом (именно такого рода «детским врачом»); о виагре она знала достаточно. Многие из пациенток Хосефы спрашивали ее о виагре; их мужья или бойфренды принимали виагру или собирались попробовать, и каждой женщине хотелось знать, как виагра влияет на ее мужчину. Изнасилует он ее посреди ночи или оседлает, когда она всего лишь пытается сварить утренний кофе, – поимеет ее, прижав к жесткому корпусу машины или когда она просто нагнется, чтобы вытащить продукты из багажника?

– Послушай, Кларк, – сказала мужу доктор Хосефа Кинтана, – твой бывший учитель, возможно, ни с кем не живет, но ему, вероятно, нравится эрекция, согласен?

Тут-то в поле зрения и возник прихрамывающий Хуан Диего; Хосефа увидела его первой – она узнала его по фотографиям на обложке, и Кларк предупреждал о его хромоте. (Естественно, Кларк Френч преувеличил хромоту, что писателям свойственно.)

– В каком смысле? – услышал Хуан Диего вопрос Кларка, обращенный к его жене, доктору.

Хуан Диего подумал, что она выглядит немного смущенной, но она помахала ему рукой и улыбнулась. Она показалась ему очень милой, у нее была искренняя улыбка.

Кларк обернулся и увидел Хуана Диего. На лице Кларка появилась мальчишеская усмешка, отчасти растерянная и виноватая, как будто его застали за чем-то неподобающим. (В данном случае из-за этого дурацкого «в каком смысле?» – когда он хотел услышать компетентное мнение своей жены по поводу того, что его бывшему учителю, вероятно, нравится эрекция.)

– В каком смысле? – спокойно повторила Хосефа, прежде чем пожать руку Хуану Диего.

Кларк не перестал машинально ухмыляться; теперь он указывал на гигантскую оранжевую поклажу Хуана Диего.

– Послушай, Хосефа, я же говорил тебе, что Хуан Диего накидал кучу заготовок для своих романов. Он привез все это с собой!

Все тот же старина Кларк, милый, но неловкий парень, подумал Хуан Диего, но тут же взял себя в руки, зная, что сейчас будет раздавлен в могучих объятиях Кларка.

В дополнение к роману Уинтерсон в сумке Хуана Диего лежал блокнот. В нем были заметки к роману, который писал Хуан Диего, – он всегда писал какой-нибудь роман. Он писал этот роман с тех пор, как совершил поездку в Литву в феврале 2008 года. Начатому роману было уже почти два года; по прикидкам Хуана Диего, до завершения оставалось еще года два-три.

Поездка в Вильнюс в связи с переводом его романа на литовский была его первым визитом в Литву, однако его переводили там не впервые. Он съездил на Вильнюсскую книжную ярмарку со своим издателем и переводчицей. На сцене у Хуана Диего взяла интервью литовская актриса. После нескольких прекрасных вопросов от себя лично, актриса пригласила собравшихся задавать вопросы; там была тысяча человек, много молодых студентов. Это была более многолюдная и более информированная аудитория, чем та, которую Хуан Диего обычно встречал на подобных мероприятиях в Соединенных Штатах.

После книжной ярмарки он с издателем и переводчицей отправился подписывать книги в книжный магазин в Старом городе. Литовские фамилии были проблемой – но, как правило, не имена. Поэтому было решено, что Хуан Диего будет писать в посвящениях только имена своих читателей. Например, актриса, бравшая у него интервью на книжной ярмарке, звалась Далей – это было достаточно легко, но ее фамилия оказалась гораздо более сложной. Его издателем была Раса, переводчицей – Дайва, но их фамилии звучали непривычно – не похоже ни на английские, ни на испанские.

Все были крайне доброжелательны, включая молодого книготорговца; он с трудом говорил по-английски, но прочитал (по-литовски) все, что написал Хуан Диего, и не мог остановиться в разговоре со своим любимым автором.

– Литва – это заново рожденная страна, мы ваши новорожденные читатели! – кричал он. (Дайва, переводчица, объяснила, что имел в виду молодой книготорговец: с тех пор как Советы ушли, люди стали свободны в выборе и чтении книг – особенно иностранных романов.)

– Мы проснулись и обнаружили, что такие, как вы, появились еще до нас! – восклицал молодой человек, заламывая руки; Хуан Диего был очень тронут.

В какой-то момент Дайва и Раса, должно быть, пошли в женскую комнату – или им просто нужно было отдохнуть от пафосного молодого книготорговца. Его имя было не таким простым. (Что-то вроде Гинтарас или, может, Арвидас.)

Хуан Диего посмотрел на доску объявлений в книжном магазине с фотографиями женщин, рядом с которыми было что-то вроде списков писателей и какие-то цифры, похожие на номера телефонов этих женщин. Эти женщины – члены книжного клуба? Хуан Диего узнал имена многих писателей, в том числе и свое собственное. Это все были писатели-беллетристы. Конечно, это книжный клуб, подумал Хуан Диего, раз там одни женщины.

– Эти дамы – читательницы романов? Они состоят в книжном клубе? – спросил Хуан Диего у нависшего над ним книготорговца.

Молодой человек принял такой вид, будто его хватил удар, – возможно, он не понял вопроса или не знал, как ответить на него по-английски.

– Это несчастные читательницы, ищущие встречи с другими читателями за чашкой кофе или пивом! – воскликнул Гинтарас или Арвидас; вряд ли он имел в виду, что они именно «несчастные».

– Вы говорите о свиданиях? – спросил Хуан Диего.

Что могло быть более трогательным – женщины, которые хотят встретиться с мужчинами, чтобы поговорить о прочитанных книгах! Он никогда о таком не слышал. Что-то вроде службы знакомств? Представьте себе поиск пары на основе того, какие романы вам нравятся! – подумал Хуан Диего. Но найдут ли эти бедные женщины мужчин, которые читают романы? (Хуан Диего сомневался в этом.)

– Невесты по переписке! – Молодой книготорговец пренебрежительно махнул рукой в сторону доски объявлений и сказал, что эти женщины не стоят его внимания.

Вновь появились издатель с переводчицей, но прежде Хуан Диего пристрастно взглянул на одну из фотографий – эта женщина поставила имя Хуана Диего в начале списка. Она была, в общем, симпатичной и выглядела не очень-то счастливой. Темные круги под глазами, волосы слегка в беспорядке. Ей не с кем было поговорить в жизни о чудесных романах, которые она читала. Ее имя было Одетта, а фамилия, должно быть, состояла из пятнадцати букв.

– Невесты по переписке? – переспросил Хуан Диего Гинтараса или Арвидаса. – Наверняка они не…

– Жалкие леди без собственной жизни, совокупляются с героями романов, вместо того чтобы встречаться с настоящими мужчинами! – выкрикнул книготорговец.

Вот она – искра, от которой может зажечься новый роман. Невесты, рекламирующие себя по переписке с помощью романов, которые прочли, – и не где-нибудь, а в книжном магазине! Идея родилась с названием: «Единственный шанс уехать из Литвы». О нет, подумал Хуан Диего. (Так он всегда думал, размышляя о новом романе, – пришедшая на ум идея казалось ему поначалу ужасной.)

И естественно, все это было ошибкой – просто языковая путаница. Гинтарас или Арвидас не мог изъясняться по-английски. Издатель и переводчица Хуана Диего посмеялись, объясняя ошибку книготорговца.

– Это просто группа читателей – все женщины, – сказала Дайва Хуану Диего.

– Они встречаются друг с другом за кофе или пивом, просто чтобы поговорить о романистах, которые им нравятся, – объяснила Раса.

– Вроде импровизированного книжного клуба, – сказала Дайва.

– В Литве нет невест по переписке, – заявила Раса.

– Должны же быть какие-то невесты по переписке, – предположил Хуан Диего.

На следующее утро в своем отеле с непроизносимым названием «Stikliai» Хуан Диего был представлен женщине-полицейскому из Интерпола в Вильнюсе; Дайва и Раса нашли ее и привезли в отель.

– В Литве нет невест по переписке, – сказала ему женщина-полицейский.

Она не осталась попить кофе; Хуан Диего не расслышал ее имени. Твердокаменность женщины-полицейского невозможно было замаскировать ее прической, выкрашенными в блекло-блондинистый цвет волосами с оранжевыми прядями цвета заката. Никакое количество красителей или их оттенков не могли скрыть того, кем она была: не девушкой для приятного времяпровождения, а стопроцентным и решительным полицейским. Пожалуйста, никаких романов о литовских невестах по переписке – таков был посыл суровой женщины-полицейского. Однако «Единственный шанс уехать из Литвы» еще не исчез.

– А как насчет усыновления детей? – спросил Хуан Диего Дайву и Расу. – А как же сиротские дома или агентства по усыновлению – должны же быть государственные службы по усыновлению или, может быть, государственные службы по правам детей? Как насчет женщин, которые хотят или вынуждены отдать своих детей на усыновление? Ведь Литва – католическая страна, не так ли?

Дайва, переводчик многих его романов, прекрасно поняла Хуана Диего.

– Женщины, отдающие своих детей на усыновление, не объявляют о себе в книжных магазинах, – улыбнулась она.

– Просто надо с чего-то начать, – объяснил он. – Романы с чего-то начинаются, романы переделываются.

Он не забыл лицо Одетты на доске объявлений в книжном магазине, но «Единственный шанс уехать из Литвы» теперь уже был другим романом. Женщина, которая отдавала ребенка на усыновление, тоже была читательницей; она искала встречи с другими читателями. Она не просто любила романы и их героев, она стремилась оставить свою жизнь в прошлом, включая своего ребенка. Она не думала о встрече с неким мужчиной.

Но чей был этот единственный шанс уехать из Литвы? Ее или ребенка? Хуан Диего знал, что в процессе усыновления все может пойти наперекосяк – и не только в романах.

Что касается «Страсти» Дженет Уинтерсон, то Хуан Диего любил этот роман; он перечитал его два или три раза – он постоянно возвращался к нему. Роман был не об ордене монахинь-лесбиянок. Речь в нем шла об истории и магии, в том числе о гастрономических привычках Наполеона и о девушке с перепонками между пальцами ног – к тому же она была трансвеститом. Это был роман о несбывшейся любви и печали. Для Кларка Френча было недостаточно духоподъемно написать о подобном.

А Хуан Диего особо выделял излюбленную фразу из романа «Страсть»: «Религия – где-то между страхом и сексом»[30]. Эта фраза рассердила бы бедного Кларка.

Было почти пять часов вечера перед новогодней ночью на Бохоле, когда Хуан Диего, хромая, вышел из ветхого здания аэропорта в хаос Тагбиларан-Сити, который показался ему убогим мегаполисом мотоциклов и мопедов. На Филиппинах было так много трудных названий мест, что Хуан Диего не мог их правильно запомнить – названия были у островов и у городов, не говоря уже о районах в самих городах. Это сбивало с толку. В Тагбиларане было много и уже знакомых маршрутных такси, облепленных религиозными плакатами, но такси перемежались с самодельными автомобилями, напоминавшими перекроенные газонокосилки или гольф-кары под двигателем с наддувом; было много велосипедов и, разумеется, людских толп, передвигавшихся пешим ходом.

Кларк Френч мужественно поднял над головой огромную сумку Хуана Диего – из уважения к женщинам и маленьким детям, которые не доставали ему до груди. Эта оранжевая поклажа представляла собой смертельную угрозу для женщин и детей, опрокинься она на них. И все же Кларк, не колеблясь, врезался в толпу, как фулбек в американском футболе, – маленькие коричневые фигурки откатывались в стороны перед ним, или же Кларк продирался сквозь них. Кларк был быком.

Доктор Хосефа Кинтана знала, как пройти вслед за мужем сквозь толпу. Одной рукой она упиралась в широкую спину Кларка, другой крепко держала Хуана Диего.

– Не волнуйтесь, у нас где-то здесь водитель, – сказала она ему. – Кларк, несмотря на то что убежден в обратном, не обязан делать все.

Хуан Диего был очарован ею; она была искренней и поразила его как умом, так и здравым смыслом. Кларк же руководствовался инстинктом – и в активе, и в пассиве.

Пляжный отель предоставил водителя, паренька диковатого вида, которому было рано садиться за руль, но это было его главным желанием. Как только они выехали из города, толпы людей, идущих вдоль дороги, поредели, хотя скорость автотранспорта была как на скоростном шоссе. Вдоль обочины дороги стояли на привязи козы и коровы, но привязь позволяла им ступать на дорогу, так что разным транспортным средствам приходилось уклоняться от столкновения.

Собаки сидели на цепях возле хижин или в захламленных дворах домов, расположенных вдоль дороги; если цепи были слишком длинными, собаки нападали на прохожих – поэтому и люди, а не только головы коров и коз возникали вдруг на дороге перед машинами. Парнишка, сидевший за рулем кроссовера, то и дело яростно сигналил.

Такой хаос напомнил Хуану Диего Мексику – выскакивающие на дорогу люди и животные! Для Хуана Диего присутствие животных, о которых плохо заботились, было красноречивым признаком перенаселенности. Пока что картины Бохола вызывали у писателя мысли о контроле над рождаемостью.

Справедливости ради следует отметить, что рядом с Кларком Хуан Диего острее ощущал проблему контроля над рождаемостью. Возмущенные недавним законом штата Небраска, запрещающим аборты после двадцати недель беременности, они обменялись боевыми письмами на тему боли, которую испытывает плод. И попрепирались насчет реализации в Латинской Америке папской энциклики 1995 года, представлявшей собой попытку консервативных католиков заклеймить контрацепцию как часть «культуры смерти» – именно так Иоанн Павел II предпочитал называть аборты. (По их мнению, этот польский папа был больной на данную тему.) Может, Кларк Френч закупорил тему сексуальности пробкой – католической пробкой?

Но, размышлял Хуан Диего, довольно трудно было сказать, что собой представляла эта пробка. Как приверженец католицизма, Кларк говорил, что «лично против» абортов. «Это отвратительно», – слышал от него Хуан Диего. Но как общественный деятель, Кларк был либералом; он считал, что женщины должны иметь возможность выбирать аборт, если они этого хотят.

Кларк также всегда поддерживал права гомосексуалистов; однако он защищал укоренившуюся позицию своей почитаемой католической церкви в отношении абортов и традиционного брака (то есть брака между мужчиной и женщиной) – он находил эту позицию «последовательной и ожидаемой». Кларк даже сказал, что, по его мнению, Церковь «должна отстаивать» свои взгляды на аборты и брак; Кларк не видел противоречия в своих личных взглядах на «социальные темы», которые отличались от взглядов, поддерживаемых его любимой Церковью. Это больше всего бесило Хуана Диего.

Но сейчас, в сгущающихся сумерках, когда их паренек-водитель уворачивался от возникающих и мгновенно исчезающих на дороге препятствий, не могло быть и речи о контроле над рождаемостью. Кларк Френч, верный слуга идеи самопожертвования, сидел на месте самоубийцы, рядом с пареньком-водителем, а Хуан Диего и Хосефа пристегнулись на заднем сиденье внедорожника, находясь словно за крепостной стеной.

Курортный отель на острове Панглао назывался «Энкантадор»[31]; чтобы добраться туда, они проехали через небольшую рыбацкую деревушку в заливе Панглао. Темнело. Мерцание огней на воде и соленый запах в тяжелом влажном воздухе были единственными признаками того, что море близко. В свете фар на каждом повороте извилистой дороги отражались настороженные глаза собак или коз; пары глаз повыше принадлежали коровам или людям, как догадывался Хуан Диего. В темноте было много одних только глаз, без лиц. На месте того паренька-водителя вы бы тоже ехали быстро.

– Этот писатель – мастер острых коллизий, – говорил своей жене Кларк Френч, несравненный знаток романов Хуана Диего. – Это обреченный мир; впереди всегда маячит неизбежное…

– И правда, у вас даже несчастные случаи не случайны, они предопределены, – прерывая мужа, сказала Хуану Диего доктор Кинтана. – Я думаю, что мир плетет интриги против ваших бедных персонажей, – добавила она.

– Этот писатель – мастер рока! – продолжал распинаться Кларк Френч в мчащемся автомобиле.

Хуана Диего раздражало, что Кларк, хотя и со знанием дела, часто говорил о нем в третьем лице, когда выступал с трактовкой его произведений, пусть даже Хуан Диего, «этот писатель», находился рядом (в данном случае в машине).

Паренек-водитель внезапно увернулся от темного скопления чего-то многорукого и многоногого – с испуганными глазами, – но Кларк вел себя так, словно они находились в аудитории.

– Только не спрашивай Хуана Диего ни о чем автобиографическом, Хосефа, – продолжал Кларк.

– Я и не собиралась! – возразила его жена.

– Индия – это не Мексика. То, что происходит с теми детьми в романе о цирке, – это не то, что случилось с Хуаном Диего и его сестрой в их цирке, – говорил Кларк. – Верно? – вдруг спросил он своего бывшего учителя.

– Да, верно, Кларк, – сказал Хуан Диего.

Он также слышал разглагольствования Кларка о «романе об абортах», как многие критики называли еще один роман Хуана Диего.

– Убедительный аргумент в пользу права женщины на аборт, – услышал Хуан Диего, как Кларк оценивает этот роман. – И все же это довольно сложный аргумент, исходящий от бывшего католика, – добавил Кларк.

– Я не бывший католик. Я никогда не был католиком, – как обычно, не преминул заметить Хуан Диего. – Меня взяли к себе иезуиты; я ничего не выбирал и ничему не сопротивлялся. Какой у тебя может быть выбор, когда тебе четырнадцать лет?

– Я хочу сказать, – витийствовал Кларк, сидя во внедорожнике, виляющем на темной узкой дороге, усеянной яркими немигающими глазами, – что в мире Хуана Диего всегда знаешь, что произойдет некая коллизия. Какая именно – ну, это может оказаться сюрпризом. Но ты точно знаешь, что она будет. В романе об абортах, с того момента, как сироту научили тому, что такое Д и К[32], ты знаешь, что ребенок в конечном итоге станет врачом, который этим и занимается, – верно, Хосефа?

– Верно, – откликнулась с заднего сиденья доктор Кинтана.

Она одарила Хуана Диего загадочной улыбкой – разве что чуть извиняющейся. На заднем сиденье подпрыгивающего внедорожника было темно; Хуан Диего не мог понять, извиняется ли доктор Кинтана за напористость мужа, за его литературные наскоки, или она смущенно улыбается, дабы не признаваться, что знает о дилатации и кюретаже больше, чем кто-либо в этой машине.

– Я не пишу о себе, – говорил Хуан Диего в каждом интервью, как и Кларку Френчу сейчас.

Он также объяснил Кларку, обожавшему иезуитские диспуты, что ему (как бывшему ребенку свалки) в юные годы очень помогли иезуиты; он полюбил Эдварда Боншоу и брата Пепе. Хуан Диего иногда даже жалел, что не может побеседовать с отцом Альфонсо и отцом Октавио, – теперь бывший читатель свалки, давно ставший взрослым человеком, был лучше вооружен для споров с такими ужасно консервативными священниками. И монахини в «Потерянных детях» не причинили ни ему, ни Лупе никакого вреда – пусть даже сестра Глория и была сволочью. (Большинство других монахинь хорошо относились к детям свалки. Что касается сестры Глории, то главным раздражителем для нее была Эсперанса.)

И все же Хуан Диего предвидел, что́ его ожидает в компании столь преданного ученика – он снова окажется у Кларка под подозрением как сторонник антикатолицизма. Хуан Диего знал, что Кларка раздражало не то, что его бывший учитель был неверующим. Хуан Диего не был атеистом – просто у него были проблемы с церковью. Кларка Френча огорчала эта парадоксальная ситуация; от неверующего Кларку было бы легче отмахнуться или отвернуться.

Небрежно прозвучавшая реплика Кларка насчет Д и К – не самая приятная тема для практикующего акушера-гинеколога, как показалось Хуану Диего, – отвлекла доктора Кинтана от дальнейших дискуссий литературного характера. Хосефе явно хотелось сменить тему – к большому облегчению Хуана Диего, если не мужа.

– Там, где мы остановились, там, боюсь, одни мои родственники – это семейная традиция, – сказала Хосефа, улыбаясь скорее неуверенно, чем извиняясь. – Я могу поручиться за это место – убеждена, вам понравится «Энкантадор». Но я не могу поручиться за каждого члена моей семьи, – осторожно продолжила она. – Кто на ком женат, кто никогда не должен был жениться – их там много, много детей, – тихо сказала она и замолчала.

– Хосефа, нет никакой нужды извиняться за кого-то из своих, – вмешался Кларк со своего места самоубийцы. – За кого мы не можем поручиться, так это за таинственного гостя – незваного гостя. Мы не знаем, кто это, – добавил он, отделяя себя от неизвестной персоны.

– Моя семья обычно занимает весь отель, каждая комната в «Энкантадоре» – наша, – объяснила доктор Кинтана. – Но в этом году один номер в отеле оказался забронированным для кого-то еще.

Хуан Диего, чье сердце забилось быстрее обычного – то есть достаточно быстро, чтобы он это заметил, – уставился в окно несущейся машины на мириады глаз, которые покачивались вдоль дороги, глядя, в свою очередь, на него. «О Боже! – молился он. – Пусть это будут Мириам или Дороти, пожалуйста!»

«О, вы еще увидите нас – несомненно», – заявила Мириам.

«Да, несомненно», – подтвердила Дороти.

В том же разговоре Мириам сказала ему: «Так или иначе, увидимся в Маниле. Если не раньше».

«Если не раньше», – повторила Дороти.

Пусть это будет Мириам – просто Мириам! – думал Хуан Диего, как если бы пара манящих глаз, светящихся в темноте, могла быть ее глазами.

– Полагаю, – медленно произнес Хуан Диего, обращаясь к доктору Кинтана, – этот незваный гость забронировал номер до того, как ваша семья сняла отель?

– Нет! То-то и оно! Случилось что-то из ряда вон! – воскликнул Кларк Френч.

– Кларк, мы не знаем точно, что случилось… – начала Хосефа.

– Твоя семья каждый год снимает весь отель! – воскликнул Кларк. – Эта персона знала, что тут частное мероприятие. Она все равно забронировала номер, и «Энкантадор» пошел на это, даже зная, что все до одного номера сняты! Что это за личность, которой хочется испортить частное мероприятие? Она ведь знала, что будет полностью изолирована! Она знала, что будет совершенно одна!

– Она, – только и сказал Хуан Диего, снова чувствуя, как колотится сердце.

Снаружи, в темноте, глаз теперь не было. Дорога сузилась, под колесами оказался гравий, а затем грунт. Возможно, «Энкантадор» и был уединенным местечком, но здесь эта персона не будет полностью изолирована. Хуан Диего надеялся, что она будет с ним. Если незваная гостья – это Мириам, она совсем недолго пробудет одна.

Тут парнишка-водитель и заметил в зеркале заднего вида что-то странное. Он быстро обратился по-тагальски к доктору Кинтана. Кларк Френч лишь отчасти понял водителя, но в голосе паренька прозвучала тревога; Кларк обернулся – на заднем сиденье его жена, отстегнув ремень безопасности, пристально смотрела на Хуана Диего.

– Что-то не так, Хосефа? – спросил Кларк.

– Подожди секунду, Кларк, – думаю, он просто спит, – сказала мужу доктор Кинтана.

– Останови машину, стоп! – велел Кларк пареньку-водителю, но Хосефа что-то резко сказала пареньку по-тагальски, и тот не сбавил хода.

– Мы почти приехали, Кларк, – сказала Хосефа. – Не стоит здесь останавливаться. Я уверена, что твой старый друг спит… у него сновидения, насколько я понимаю. Но я уверена, что он просто спит.

Детей свалки в «Circo de La Maravilla» отвезла Флор, потому что брат Пепе уже начал винить себя за los niños, идущих на такой риск. Пепе был слишком расстроен, чтобы ехать с ними, хотя el circo был его идеей – его и Варгаса. «Фольксваген-жук» Пепе вела Флор; Эдвард Боншоу – на пассажирском сиденье, дети – сзади.

Лупе не скрывала слез, бросая обвинения безносой статуе Девы Марии; это случилось за несколько секунд до того, как они отъехали от храма Общества Иисуса.

– Покажи мне настоящее чудо – любой может напугать суеверную уборщицу до смерти! – кричала Лупе на Деву, громоздящуюся над ней. – Сделай что-нибудь, чтобы я в тебя поверила – я думаю, ты просто большая наглая баба! Посмотри на себя! Все, что ты умеешь, – это торчать тут! У тебя даже носа нет!

– Ты тоже не собираешься молиться? – спросил сеньор Эдуардо хромающего Хуана Диего, который не был склонен переводить айовцу гневную отповедь сестры, равно как не осмеливался рассказать миссионеру о своих самых гнетущих страхах.

Если что-нибудь случится с Хуаном Диего в «La Maravilla» или если по какой-либо причине они с Лупе когда-нибудь расстанутся – у Лупе не будет будущего, потому что никто, кроме ее брата, не сможет ее понять. Даже иезуиты не станут держать ее у себя и заботиться о ней; Лупе поместят в заведение для умственно отсталых детей, где о ней и забудут. Даже название места для умственно отсталых детей было неизвестно или забыто, и никто, казалось, не знал, где оно находится, – или же никто не сказал бы точно, где оно, только якобы где-то «за городом» или «в горах».

До появления в Оахаке нового заведения под названием «Потерянные дети» в городе был только один сиротский приют, и он был где-то неподалеку – «за городом» и «в горах». Этот приют был в Вигуэре, и все знали его название – «Ciudad de los Niños», «Город детей».

В «Город мальчишек» – так называла его Лупе – девочек не принимали. Большинство мальчиков были в возрасте от шести до десяти лет; двенадцать – это предел, так что они не взяли бы Хуана Диего.

«Город детей» открылся в 1958 году; то есть он существовал дольше, чем «Niños Perdidos», и этот «мальчиковый» приют переживет «Потерянных детей».

Брат Пепе никогда дурно не отзывался о «Ciudad de los Niños»; возможно, Пепе считал, что все сиротские приюты – это дар Божий. Отец Альфонсо и отец Октавио говорили только, что образование не было приоритетом в «Городе детей». (Дети свалки просто видели, что мальчиков возят в школу на автобусах – их школа была рядом с базиликой Девы Одиночества, – и Лупе сказала, с характерным пожатием плеч, что сами автобусы были такие старые и дерьмовые, что только мальчишек и можно было на них возить.)

Один из сирот в «Потерянных детях», когда был помладше, жил в «Ciudad de los Niños». Он не ругал сиротский приют для мальчиков; он никогда не говорил, что с ним там плохо обращались. Хуан Диего вспоминал, как этот мальчик рассказывал, что там в столовой были ящики для обуви (это было сказано без каких-либо пояснений) и что все мальчики – их там было что-то около двадцати – спали в одной комнате. Матрасы были без простыней, а одеяла и плюшевые зверушки оставались от тех, кто жил там раньше. Этот мальчик говорил, что на футбольном поле торчали камни – а кому хочется падать – и что мясо варили во дворе на костре.

В этих рассказах не было никакой критики; они просто убедили Хуана Диего и Лупе в том, что для них «Город мальчиков» – не вариант, даже если бы Лупе была мальчиком и даже если бы оба они были помладше.

Если бы брата и сестру окончательно все достало в «Доме потерянных детей», они бы вернулись на basurero, чтобы не оказаться в заведении для умственно отсталых, где, как слышала Лупе, дети были «головорезами», а некоторым головорезам руки связывали за спиной. Это не позволяло им выкалывать глаза другим детям или себе самим. Лупе не говорила Хуану Диего, откуда ей это известно.

Нет никаких объяснений тому, почему дети свалки считали абсолютно логичным, что «Circo de La Maravilla» был удачным вариантом будущего и единственной приемлемой альтернативой их возвращению в Герреро. Ривера был бы рад выбору Герреро, но он красноречиво отсутствовал, когда в «La Maravilla» детей свалки повезла Флор в компании с сеньором Эдуардо. И хозяину свалки было бы тесно, если бы он попытался втиснуться в «фольксваген-жук» брата Пепе. Детям же свалки казалось вполне логичным, что в цирк их отвезла проститутка-трансвестит.

Флор курила, высунув сигарету в окно со стороны водителя, а Эдвард Боншоу, который нервничал – он знал, что Флор проститутка, но не знал, что она трансвестит, – сказал как можно небрежнее:

– Я раньше курил. Я покончил с этой привычкой.

– Думаешь, безбрачие – не привычка? – спросила его Флор.

Сеньор Эдуардо удивился, что Флор так хорошо говорит по-английски. Он ничего не знал о том, что произошло в Хьюстоне, и никто не сказал ему, что Флор родилась мальчиком (или что у нее все еще есть пенис).

Флор прокладывала путь сквозь толпу, вывалившую из церкви на улицу: жених и невеста, гости, несмолкающий оркестр мариачи – «обычные идиоты», как отозвалась о них Флор.

– Меня волнует, что будет с los niños в цирке, – признался трансвеститу Эдвард Боншоу, предпочитая не затрагивать тему целибата или тактично откладывая ее (тему) на потом.

– Los niños de la basura уже скоро смогут обзавестись собственными семьями, – сказала Флор с прилипшей к нижней губе сигаретой, делая свадебной толпе (включая детей) угрожающие жесты из окна водителя. – Я бы беспокоилась о них, если бы мальчик собирался жениться, а девочка выходить замуж, – продолжала Флор. – Худшее, что может случиться в цирке, – это если тебя убьет лев. Хорошее дело браком не назовут – много чего там может случиться.

– Ну, если вы так относитесь к браку, то, полагаю, безбрачие не такая уж плохая идея, – сказал Эдвард Боншоу в своей иезуитской манере.

– В цирке только один настоящий лев, – вмешался в разговор Хуан Диего с заднего сиденья. – Все остальные львицы.

– Значит, этот засранец Игнасио укротитель львиц? – спросила мальчика Флор.

Едва ей удалось не без труда миновать свадебную толпу, как она чуть не воткнулась «фольксвагеном» в накренившуюся повозку. Повозка была перегружена дынями, но все дыни скатились к задней части повозки, перед ее задрался, и запряженный ослик повис в воздухе, дергая ногами в поисках опоры.

– Еще один болтающийся осел, – сказала Флор.

С удивительной деликатностью она высунула из окошка руку и показала вознице длинный средний палец, так и держа при этом большим и указательным пальцами сигарету. Около дюжины дынь выкатилось на дорогу, и возница, оставив осла болтаться в воздухе, набросился на уличных мальчишек, которые воровали его дыни.

– Я знаю этого парня, – сказала Флор в своей обычной манере; никто в маленьком «фольксвагене» не знал, что она имела в виду – что это ее клиент или что-то иное.

Когда Флор въехала на территорию цирка на Синко-Сеньорес, зрители после утреннего представления уже разошлись по домам. Площадка была почти пуста; на вечернее шоу было еще рано собираться.

– Не вляпайтесь в слоновье дерьмо, – предупредила Флор, когда дети свалки шли со своими пожитками по аллее, вдоль которой стояли палатки труппы.

Эдвард Боншоу тут же наступил на свежую кучу; слоновье дерьмо покрыло всю его ступню до лодыжки.

– От слоновьего дерьма сандалии не спасешь, дорогой, – сказала ему Флор. – Тебе будет лучше босиком, пока мы найдем подходящий шланг.

– Боже милостивый, – ответил сеньор Эдуардо. Прихрамывая, миссионер двинулся дальше; хромота его была не такой явной, как у Хуана Диего, но все же наводила айовца на определенные мысли. – Теперь все будут думать, что мы связаны, – добродушно сказал мальчику Эдвард Боншоу.

– Я хотел бы, чтобы мы и были связаны, – выпалил Хуан Диего. Это прозвучало так непосредственно, что он не смог бы сдержаться, даже если бы захотел.

– Вы будете связаны всю оставшуюся жизнь, – сказала Лупе, но Хуан Диего не смог это перевести; его глаза вдруг наполнились слезами, и он был не в силах ни заговорить, ни осознать, что в этом случае Лупе была точна насчет будущего.

Эдварду Боншоу тоже было трудно говорить.

– Очень мило с твоей стороны, Хуан Диего, – запинаясь, промолвил айовец. – Я бы гордился тем, что мы с тобой связаны.

– Ну, разве это не круто? Вы оба такие красавчики, – сказала Флор. – За исключением того, что священники не могут иметь детей, – один из недостатков безбрачия, как я полагаю.

На «Circo de La Maravilla» опускались сумерки, и самые разные исполнители между двумя представлениями были свободны. Четверка новоприбывших выглядела странновато: иезуит-схоласт, занимавшийся самобичеванием, проститутка-трансвестит, которая провела в Хьюстоне несколько не подлежащих огласке лет, и двое брошенных детей. У некоторых палаток был откинут полог, и дети видели каких-то артистов, возящихся кто с гримом, кто с костюмами, – среди них был и карлик-трансвестит, точнее, карлица. Она стояла перед зеркалом в человеческий рост и красила губы.

– ¡Hola, Флор! – Дородная карлица вильнула бедрами и послала Флор воздушный поцелуй.

– Saludos, Пако, – ответила Флор, махнув своей узкой, с длинными пальцами кистью.

– Я не знал, что Пако может быть женским именем, – вежливо сказал Эдвард Боншоу.

– Нет, – ответила Флор. – Пако – это мужское имя, Пако такой же парень, как и я.

– Но вы не такая…

– Такая, – отрезала Флор. – Я, дорогой, просто более естественная, чем Пако. Пако не пытается быть естественным – Пако клоун.

Они пошли дальше; их ждали в палатке укротителя львов. Эдвард Боншоу продолжал молча смотреть на Флор.

– У Флор есть такая же штука, как у мальчика, – услужливо сказала Лупе. – Человек-попугай понял, что у Флор есть пенис? – спросила она Хуана Диего, который не перевел ее полезную подсказку сеньору Эдуардо, хотя знал, что его сестра с трудом читает мысли человека-попугая.

– El hombre papagayo – это я, не так ли? – спросил айовец Хуана Диего. – Лупе говорит обо мне, не так ли?

– По-моему, ты очень милый человек-попугай, – сказала Флор; она заметила, что айовец покраснел, и это побудило ее быть с ним пококетливей.

– Спасибо, – поблагодарил Эдвард Боншоу; он хромал еще больше.

Слоновье дерьмо, подобно глине, затвердело на его порванной сандалии и между пальцами ног, но что-то еще отягощало его. Похоже, сеньор Эдуардо нес какое-то бремя; что бы это ни было, оно казалось тяжелее слоновьего дерьма – никакое количество плетей по собственной спине не снимало эту тяжесть. Каков бы ни был крест и сколь долго ни нес бы его айовец, больше он не мог сделать ни шагу. Он боролся не только с тем, чтобы заставить себя двинуться дальше.

– Не думаю, что я смогу это сделать, – сказал сеньор Эдуардо.

– Что сделать? – спросила Флор, но миссионер только покачал головой; его хромота больше походила на покачивание из стороны в сторону, чем на хромоту.

Где-то играл цирковой оркестр – просто начало музыкального произведения. Музыка вскоре прекратилась, а затем возобновилась. Музыкантам никак не давался трудный пассаж – и они пытались себя заставить.

У входа в палатку с открытым пологом стояла симпатичная аргентинская пара. Воздушные акробаты – они осматривали друг у друга страховочные ремни, проверяли прочность металлических колец, к которым крепились страховочные тросы. На воздушных акробатах были обтягивающие трико с золотыми блестками, и эти двое не переставали лобызаться, проверяя свое снаряжение.

– Я слышала, что они все время занимаются сексом, хотя уже в браке, – сказала Флор Эдварду Боншоу. – Они не дают спать людям в соседних палатках. Может быть, заниматься все время сексом – это что-то сугубо аргентинское, – предположила Флор. – Думаю, что это совсем не брачное дело, – добавила она.

Возле одной из палаток труппы стояла девочка примерно возраста Лупе. На ней были сине-зеленое трико и маска с птичьим клювом; она упражнялась с хулахупом. Несколько девочек постарше, одетых в невероятные костюмы фламинго, пробежали мимо детей свалки по аллее между палатками; на девочках были розовые балетные пачки, на их головах красовались головы фламинго на длинных жестких шеях. Прозвенели их серебряные браслеты.

– Los niños de la basura, – услышали Хуан Диего и Лупе от одной из девочек, на которой не было головы фламинго. Дети свалки не подозревали, что их узнают в цирке, но Оахака была маленьким городом.

– Зассыхи безмозглые, рвань пернатая, – бросила им вслед Флор и больше не проронила ни слова, хотя, разумеется, знала слова и покрепче.

В семидесятые годы на Бустаманте, неподалеку от улицы Сарагоса, был гей-бар. Бар назывался «Ля-Чина» в честь кокой-то китаянки с вьющимися волосами. (Около тридцати лет назад название изменили, но бар на Бустаманте все еще там – и все еще гейский.)

Флор чувствовала себя там свободно; в «Ля-Чине» она могла быть самой собой, но даже там ее называли La Loca – Чумовая. В те дни трансвеститам было непросто оставаться самими собой – то есть переодеваться в женскую одежду, куда бы они ни пошли, как это делала Флор. И на жаргоне завсегдатаев «Ля-Чины» прозвище Флор La Loca имело гейский намек[33] – это было все равно что назвать ее Королевой[34].

Даже в семидесятые годы существовал специальный бар для трансвеститов. «Ля-Коронита» – «Маленькая корона» – находился на углу Бустаманте и Ксочитль. Это было место для вечеринок, куда в основном приходили геи. Трансвеститы любили наряжаться – они были просто чокнутыми насчет того, чтобы выглядеть как другой пол, и прекрасно проводили время, – но «Ля-Коронита» не предназначалась для проституции, и трансвеститы посещали это место в своей мужской одежде; они чувствовали себя в безопасности внутри «Маленькой короны», переодеваясь лишь для бара.

Только не Флор; она всегда была женщиной, куда бы ни пошла – работала ли на улице Сарагоса или просто развлекалась на Бустаманте, – Флор всегда была самой собой. Вот почему ее называли Королевой: куда бы она ни отправилась, она везде была La Loca.

Ее знали даже в «La Maravilla»; цирк знал, кто такие настоящие звезды, – настоящие звезды оставались звездами навсегда.

Только теперь, наступив на слоновье дерьмо в «Дива-цирке», Эдвард Боншоу узнал, кто такая Флор. (Она и была для сеньора Эдуардо дивом.)

У одной из палаток тренировался жонглер и разминался акробат по имени Человек-Пижама. Его так прозвали, потому что он казался тряпичным, со свободно болтающимися конечностями, чем напоминал пижаму, висящую на бельевой веревке.

Возможно, цирк не самое подходящее место для калеки, подумал Хуан Диего.

– Помни, Хуан Диего, ты читатель, – сказал сеньор Эдуардо встревоженному мальчику. – В книгах и в мире твоего воображения есть жизнь; даже здесь есть нечто большее, чем физический мир.

– Жаль, что я не встретилась с тобой, когда была ребенком, – сказала Флор миссионеру. – Мы могли бы помочь друг другу не вляпаться в какое-нибудь дерьмо.

Они посторонились, чтобы пропустить дрессировщика с двумя его слонами; заглядевшись на настоящих слонов, Эдвард Боншоу ступил в еще одну огромную кучу слоновьего дерьма, на этот раз другой ногой, в чистой сандалии.

– Боже милостивый, – снова сказал айовец.

– Хорошо, что не ты поступаешь в цирк, – заметила Флор.

– Слоновье дерьмо немалых размеров, – бормотала Лупе. – Как человек-попугай умудряется его не замечать?

– Опять мое имя – я знаю, что ты говоришь обо мне, – весело сказал сеньор Эдуардо. – El hombre papagayo звучит любопытно, не правда ли?

– Тебе нужна не только жена, – сказала Флор айовцу. – Чтобы должным образом о тебе заботиться, нужна целая семья.

Они подошли к клетке с тремя львицами. Одна из львиц безразлично посмотрела на них – две другие спали.

– Видишь, как женские особи ладят друг с другом? – заметила Флор. Становилось все яснее, что она знает «La Maravilla» вдоль и поперек. – Только не этот парень, – сказала Флор, останавливаясь у клетки со львом; предполагаемый царь зверей был предоставлен самому себе, и, похоже, ему это не нравилось. – Hola, Hombre[35], – сказала Флор льву. – Его зовут Омбре, – пояснила Флор. – Взгляните на его яйца – большие, правда?

– Господи, помилуй! – воскликнул Эдвард Боншоу.

Лупе возмутилась.

– Бедный лев не виноват, у него не было выбора насчет яиц. Омбре не нравится, когда над ним смеются, – добавила она.

– Наверное, ты можешь читать мысли льва, – сказал Хуан Диего сестре.

– Любой может прочитать мысли Омбре, – ответила Лупе.

Она смотрела на льва, на его огромную морду и густую гриву, а не на его мошонку. Лев, казалось, внезапно заволновался из-за нее. Возможно, почувствовав волнение Омбре, две спящие львицы проснулись; все три львицы смотрели на Лупе так, как будто она была их соперницей. Хуан Диего чувствовал, что Лупе и львицам жаль льва, – казалось, они жалели его не меньше, чем боялись.

– Омбре, – тихо сказала Лупе льву, – все будет так, как нужно. Ты ни в чем не виноват.

– О чем ты там говоришь? – спросил Хуан Диего.

– Пошли, niños, – сказала Флор, – у вас назначена встреча с укротителем львов и его женой – ваше дело никак со львами не связано.

По тому, как пристально Лупе смотрела на Омбре, и по тому, как, глядя на нее, беспокойно ходил по своей клетке лев, можно было подумать, что присутствие Лупе в «Circo de La Maravilla» целиком и полностью связано с этим львом-одиночкой.

– Все будет так, как нужно, – повторила она Омбре, словно что-то пообещав.

– Что будет так, как нужно? – спросил Хуан Диего у сестры.

– Омбре – последняя собака. Он последний, – сказала Лупе брату.

Естественно, в этих словах не было никакого смысла – Омбре был львом, а не собакой. Но Лупе отчетливо произнесла: «El último perro» – последняя собака – и повторила для полной ясности: «El último».

– Что ты имеешь в виду, Лупе? – нетерпеливо спросил Хуан Диего; ему надоели ее бесконечные пророчества.

– Этот Омбре – главный «пес крыши», и он последний, – только и сказала она, пожимая плечами; Хуана Диего раздражало, что Лупе не удосужилась объясниться.

Наконец цирковой оркестр одолел повторяющееся начало музыкального произведения и заиграл дальше. Наступила темнота, в палатках зажегся свет. Впереди на аллее дети свалки увидели Игнасио, укротителя львов; он сворачивал свой длинный хлыст.

– Я слышала, ты любишь кнуты, – тихо сказала Флор хромающему миссионеру.

– Ранее вы упомянули шланг, – несколько натянуто ответил Эдвард Боншоу. – Прямо сейчас мне нужен шланг.

– Скажи человеку-попугаю проверить на себе хлыст укротителя львов – он большой, – пробормотала Лупе.

Игнасио спокойно и изучающе смотрел на приближающихся, словно оценивая храбрость и безотказность новых львов. Узкие штаны укротителя походили на штаны матадора; кроме них, на нем был лишь облегающий жилет с V-образным вырезом на груди, дабы были видны мускулы. Жилет был белым, не только для того, чтобы подчеркнуть смуглую кожу Игнасио; если на него когда-нибудь на арене нападет лев, пусть толпа увидит, какая красная у Игнасио кровь – кровь ярче всего заметна на белом фоне. Даже умирая, Игнасио будет полон тщеславия.

– Забудь про его кнут, посмотри на него, – прошептала Флор обляпанному чужим дерьмом айовцу. – Игнасио – прирожденный любимец публики.

– И бабник! – пролопотала Лупе. Не имело значения, если она не слышала, что именно вы шепчете, потому что она уже знала, о чем вы думаете. И все же Лупе было трудно читать мысли человека-попугая, как и Риверы. – Игнасио любит львиц – ему нравятся всякие дамы, – говорила Лупе, но к этому моменту дети свалки уже оказались возле палатки укротителя львов, и Соледад, жена Игнасио, вышла из палатки, чтобы встать рядом со своим самовлюбленным, с виду сильным мужем.

– Если ты думаешь, что только что видел короля зверей, – все еще шептала трансвеститка Флор миссионеру Эдварду Боншоу, – подумай еще раз. Сейчас ты с ним встретишься. Игнасио – вот кто король зверей.

– Король свиней, – внезапно сказала Лупе, но, разумеется, Хуан Диего был единственным, кто понял ее. И он никогда не поймет ее полностью.

17

Канун Нового года в «Энкантадоре»

Возможно, причиной была лишь грусть, отметившая тот момент, когда дети свалки прибыли в «La Maravilla», или же – эти глаза, их отдельное присутствие в темноте, безликие глаза по обе стороны автомашины, мчащейся к пляжному курорту с чарующим названием «Энкантадор». Кто знает, что заставило Хуана Диего внезапно задремать? Может, тот момент, когда дорога сузилась и машина замедлила ход, а загадочные глаза исчезли. (Когда дети свалки приехали в цирк, за ними наблюдало больше глаз, чем обычно.)

– Сначала мне показалось, что он грезит наяву, – говорила доктор Кинтана. – Он был в каком-то трансе.

– С ним все в порядке? – спросил ее Кларк Френч.

– Он просто спит, Кларк, – сказала Хосефа. – Может быть, из-за смены часовых поясов или потому, что он плохо спал ночью из-за аквариума, который ты совершенно напрасно ему поставил.

– Хосефа, он заснул, когда мы разговаривали – в середине разговора! – воскликнул Кларк. – У него нарколепсия?

Хуан Диего услышал, как жена Кларка сказала: «Не тряси его!» – но не открыл глаз.

– Я никогда не слышал, чтобы писатель был нарколептиком, – говорил Кларк Френч. – А как насчет таблеток, которые он принимает?

– Бета-блокаторы могут вызывать сонливость, – ответила доктор Кинтана.

– Я подумал о виагре…

– Виагра вызывает только одно, Кларк.

Хуан Диего решил, что сейчас самое время открыть глаза.

– Мы приехали? – спросил он.

Хосефа все еще сидела рядом с ним на заднем сиденье; Кларк открыл заднюю дверцу и смотрел на своего бывшего учителя.

– Это «Энкантадор»? – невинно спросил Хуан Диего. – Таинственный гость уже прибыл?

Да, она прибыла, но никто ее не видел. Возможно, она проделала долгий путь и сейчас отдыхала в своем номере. Похоже, ей был знаком этот номер – именно его она и заказала. Номер был рядом с библиотекой, на втором этаже главного здания. Либо она останавливалась в «Энкантадоре» раньше, либо предполагала, что в номере рядом с библиотекой будет тихо.

– Лично я никогда не дремлю, – говорил Кларк.

Он выхватил огромную оранжевую сумку Хуана Диего из рук паренька-водителя и теперь тащил ее по открытому балкону красивого отеля, который представлял собой волшебный, но беспорядочный ансамбль строений на склоне холма с видом на море. Пальмы закрывали вид на пляж – даже для постояльцев номеров второго и третьего этажей, – но само море было видно.

– Хороший ночной сон – это все, что мне нужно, – продолжал Кларк.

– Прошлой ночью в моем номере были рыбы и угорь, – напомнил Хуан Диего своему бывшему ученику. Здесь у него будет номер на втором этаже, на том же этаже, что и у незваного гостя, – в соседнем строении, куда легко попасть с балкона.

– Насчет рыб – не обращайте внимания на тетушку Кармен, – говорил Кларк. – От вашего номера до бассейна приличное расстояние. Дети в бассейне вас не разбудят рано утром.

– Тетушка Кармен не может жить без домашних питомцев, – вмешалась жена Кларка. – Она больше заботится о рыбках, чем о людях.

– Слава богу, мурена выжила, – подхватил Кларк. – Похоже, Моралес живет с тетей Кармен.

– Жаль, что больше никто с ней не живет, – сказала Хосефа. – Никто другой не смог бы, – добавила она.

Внизу, в бассейне, играли дети.

– В этой семье много подростков, а значит, много бесплатных нянь для малышей, – заметил Кларк.

– В этой семье много детей, и точка, – заметила акушер-гинеколог. – Мы не все такие, как тетушка Кармен.

– Я принимаю лекарство – оно устраивает фокусы с моим сном, – сказал Хуан Диего доктору Кинтана. – Я принимаю бета-блокаторы. Как вы, вероятно, знаете, – добавил он, – бета-блокаторы могут оказывать угнетающее или тормозящее воздействие на реальную жизнь, тогда как эффект, который они производят на ваш сон, отчасти непредсказуем.

Хуан Диего не сказал доктору, что он «фокусничал» с дозировкой назначенного ему лопресора. Возможно, он производил впечатление откровенного человека – насколько могли об этом судить доктор Кинтана и Кларк Френч.

Номер Хуана Диего был восхитителен: на окнах с видом на море – сетки от насекомых, а на потолке – вентилятор, и никакой необходимости в кондиционере. Большая ванная была очаровательной, с душем на открытом воздухе и бамбуковой крышей в форме пагоды.

– Не торопитесь освежиться перед ужином, – сказала Хуану Диего Хосефа. – Знаете, смена часовых поясов – разница во времени – также может влиять на то, как бета-блокаторы действуют на вас.

– После того как старшие дети уложат малышей спать, можно реально поговорить за столом, – сказал Кларк, потрепав по плечу своего бывшего учителя.

Было ли это предупреждением не поднимать взрослые темы в присутствии детей и подростков? – подумал Хуан Диего. Он понял, что Кларк Френч, несмотря на свою кажущуюся простосердечность, все еще держится скованно – как ханжа лет сорока с лишним. Если бы коллеги Кларка по магистрату изящных искусств в Айове встретились с ним сейчас, то все еще подтрунивали бы над ним.

Хуан Диего знал, что аборты на Филиппинах запрещены законом; ему было любопытно узнать, что об этом думает доктор Кинтана, акушер-гинеколог. (Считали ли она и ее муж Кларк, такой весь-из-себя-католик, что это правильно?) Разумеется, это было темой для разговора за вечерней трапезой, который они с Кларком не могли (или не должны были) себе позволить до того, как дети и подростки лягут спать. Хуан Диего надеялся, что ему удастся поговорить с доктором Кинтана, когда Кларк отправится на боковую.

Хуан Диего так разволновался, думая об этом, что почти забыл о Мириам. Но полностью он, конечно, не забывал о ней ни на минуту. Он не хотел принимать душ под открытым небом не только потому, что на улице было темно (после наступления темноты в душе полно насекомых), но и потому, что он мог не услышать телефон. Он не мог позвонить Мириам – он даже не знал ее фамилии! – он также не мог позвонить на стойку регистрации и попросить соединить его с «незваной» гостьей. Но если бы той загадочной женщиной оказалась Мириам, разве она не позвонила бы ему?

Он решил принять ванну – никаких насекомых, и дверь в спальню можно держать открытой; если она позвонит, он услышит телефонный звонок. Естественно, он поспешил принять ванну, однако звонка не последовало. Хуан Диего старался сохранять спокойствие; он обдумывал свой следующий шаг в отношении лекарств. Чтобы не запутать проблему, он вернул резак для таблеток в туалетный набор. Виагра и лопресор бок о бок лежали на полке в ванной, рядом с раковиной.

Никаких половинных доз, решил Хуан Диего. После ужина он выпьет целую таблетку лопресора, другими словами – правильную дозу, но только если он не окажется с Мириам. Пропуск дозы не повредил ему раньше, а всплеск адреналина может оказаться полезным – даже необходимым, – если явится Мириам.

Виагра, подумал он, требует более сложного решения. Для встречи с Дороти Хуан Диего заменил свою обычную половинную дозу на целую; для Мириам, как он полагал, половинной дозы тоже будет недостаточно. Сложность заключалась в том, чтобы определить, когда именно следовало принять таблетку. Виагре требовался почти час, чтобы сработать в полную силу. И надолго ли хватит одной виагры – целой, на полных сто миллиграмм?

И это канун Нового года! – вспомнил вдруг Хуан Диего. Если не маленькие дети, то уж подростки наверняка будут бодрствовать после полуночи. Разве большинство взрослых не останутся тоже на встречу Нового года?

А если Мириам пригласит его к себе? Взять виагру с собой на ужин? (Сейчас было слишком рано ее принимать.)

Он медленно оделся, пытаясь представить, в чем хотела бы видеть его Мириам. В своих романах он писал о более длительных, более сложных и более разнообразных отношениях, чем те, что когда-либо имел сам. Его читатели – то есть те, кто никогда с ним не встречался, – могли вообразить, что он вел изощренную сексуальную жизнь; его романы были полны гомосексуальных и бисексуальных переживаний и множества гетеросексуальных. Хуан Диего намеренно шел на то, чтобы быть сексуально откровенным в своих сочинениях; и все же он никогда ни с кем не жил, а традиционная гетеросексуальность просто соответствовала его природе.

Хуан Диего подозревал, что в качестве любовника он довольно скучен. Он первым готов был признать, что его якобы сексуальная жизнь существовала почти целиком и полностью лишь в его воображении – как сейчас, с сожалением подумал он. Все, что он делал, – это воображал себе Мириам; он даже не знал, была ли она на самом деле той таинственной гостьей, которая зарегистрировалась в «Энкантадоре».

Его угнетала мысль, что у него в основном была лишь воображаемая сексуальная жизнь, и сегодня он принял только половину таблетки лопресора; на сей раз он не мог полностью винить бета-блокаторы за то, что они заставили его чувствовать себя заторможенным. Хуан Диего решил положить одну таблетку виагры в правый передний карман брюк. Так он будет наготове – есть Мириам или нет ее.

Он часто засовывал руку в правый передний карман брюк; там лежала красивая фишка от маджонга, на которую не обязательно было смотреть, но которую ему нравилось ощущать пальцами – такую гладкую. Эта игральная кость оставила идеальную отметку на бледном лбу Эдварда Боншоу; сеньор Эдуардо взял себе эту фишку на память. Когда дорогой Хуану Диего человек умирал – когда сеньор Эдуардо не только уже не мог сам одеваться, но и не носил одежду с карманами, – он отдал фишку от маджонга Хуану Диего. Фишка, оставившая след между светло-золотистыми бровями Эдварда Боншоу, станет талисманом Хуана Диего.

Четырехгранная серо-голубая таблетка виагры была не такой гладкой, как фишка «бамбук» из слоновой кости; фишка была в два раза больше таблетки виагры – его спасительной, как полагал Хуан Диего, таблетки. И если незваной гостьей в номере на втором этаже рядом с библиотекой «Энкантадора» была Мириам, то таблетка виагры в правом переднем кармане брюк Хуана Диего оказывалась его вторым талисманом, который следовало носить с собой.

От стука в дверь номера у него екнуло сердце – это могла быть Мириам. Но это был всего лишь Кларк, который пришел пригласить его на ужин. Когда Хуан Диего выключал свет в ванной и спальне, Кларк посоветовал ему включить потолочный вентилятор и оставить его работать.

– Видите этого геккона? – спросил Кларк, указывая на потолок.

Геккон, размером меньше мизинца, висел на потолке над изголовьем кровати. Хуан Диего не очень-то скучал по Мексике – само собой, что он никогда туда не возвращался, – но он скучал по гекконам. Когда Хуан Диего включил вентилятор, малыш над кроватью метнулся по потолку на своих липких лапках.

– Как только вентилятор немного покрутится, гекконы успокоятся, – сказал Кларк. – Вы же не захотите, чтобы они бегали вокруг, когда вы пытаетесь заснуть.

Хуан Диего был раздосадован тем, что сам не увидел гекконов, пока Кларк не указал на одного из них; закрывая дверь своего номера, он заметил второго геккона, бегущего по стене ванной, – тот молниеносно исчез за зеркалом.

– Я скучаю по гекконам, – признался Хуан Диего Кларку.

Снаружи, со стороны балкона, доносилась музыка – это в шумном клубе на пляже развлекалась местная публика.

– Почему бы вам не вернуться в Мексику – я имею в виду, просто съездить туда? – спросил Кларк.

С Кларком всегда так, вспомнил Хуан Диего. Кларк хотел, чтобы «сюжеты» Хуана Диего, связанные с детством и ранней юностью, получили свою развязку; Кларк хотел, чтобы все обиды и огорчения пришли к возвышенному финалу, как в романах Кларка. Каждый должен быть спасен, считал Кларк; все можно простить, воображал он. Представление Кларка о доброте отдавало скукой.

Но было ли хоть что-то, по поводу чего не скрещивали копья Хуан Диего и Кларк Френч?

Они вели бесконечные споры о покойном папе Иоанне Павле II, который умер в 2005 году. Он был молодым кардиналом из Польши, когда его избрали папой, и он стал очень популярным папой, но усилия Иоанна Павла «восстановить нормальность» в Польше, то есть снова запретить аборты, сводили Хуана Диего с ума.

Кларк Френч уже выражал свою симпатию к идее «культуры жизни» польского папы – так называлась позиция Иоанна Павла II против абортов и контрацепции, предполагавшая защиту «беззащитных» плодов от идеи «культуры смерти».

«Почему вы – именно вы, учитывая то, что с вами случилось, – предпочитаете идею смерти идее жизни?» – спрашивал Кларк своего бывшего учителя. И теперь Кларк (снова) предлагал Хуану Диего вернуться в Мексику – просто съездить туда!

– Ты знаешь, почему я не вернусь, Кларк, – снова ответил Хуан Диего, хромая по балкону второго этажа. (В другой раз, когда он выпил слишком много пива, Хуан Диего сказал Кларку: «Мексика в руках преступников и католической церкви».)

– Только не говорите мне, что вы обвиняете церковь в СПИДе, – вы же не считаете, что безопасный секс – это ответ на все вопросы, не так ли? – спросил Кларк своего бывшего учителя.

Со стороны Кларка, как понимал Хуан Диего, это был не очень искусно завуалированный намек – нельзя сказать, что Кларк так уж старался завуалировать свои намеки.

Хуан Диего вспомнил, как Кларк называл использование презервативов «пропагандой» СПИДа. Кларк, вероятно, перефразировал папу Бенедикта XVI. Разве Бенедикт не говорил, что презервативы «только усугубляют» проблему СПИДа? Или это сказал сам Кларк?

И теперь, поскольку Хуан Диего не ответил на вопрос Кларка о безопасном сексе, якобы решающем все проблемы, Кларк продолжал настаивать на точке зрения Бенедикта:

– Позиция Бенедикта – то есть единственный эффективный способ борьбы с эпидемией – это духовное обновление…

– Кларк! – воскликнул Хуан Диего. – Все «духовное обновление» означает лишь возврат к тем же старым семейным ценностям – гетеросексуальный брак и бессмысленное сексуальное воздержания до брака…

– По-моему, это один из способов замедлить эпидемию, – ехидно заметил Кларк. Он был таким же доктринером, как всегда!

– Между неисполнимыми правилами вашей Церкви и требованиями человеческой природы я выбираю человеческую природу, – сказал Хуан Диего – Обет безбрачия… – начал он.

– Может, после того, как дети и подростки лягут спать, – напомнил Кларк своему бывшему учителю.

Они стояли одни на балконе, в самый канун Нового года; Хуан Диего был уверен, что подростки продержатся на ногах дольше взрослых, но он только лишь и спросил:

– А как ты смотришь на педофилию, Кларк?

– Я так и знал! Я знал, что ты это затронешь! – взволнованно воскликнул Кларк.

В своей рождественской речи в Риме – не прошло и двух недель – папа Бенедикт XVI сказал, что педофилия считалась нормой еще в 1970-х годах. Кларк знал, что подобные заявления бесят Хуана Диего. Теперь, естественно, его бывший учитель взялся за свои старые штучки, цитируя папу, как будто вся католическая теология заслуживала осуждения, поскольку Бенедикт предположил, что нет такой вещи, как абсолютное зло или абсолютное добро.

– Бенедикт сказал, что есть только сравнительно «большее» и «меньшее» зло и добро, – вот что сказал твой папа, – возразил Кларку его бывший учитель.

– Можно напомнить вам, что статистика педофилии вне церкви, среди населения в целом, точно такая же, как и статистика внутри церкви? – спросил Кларк Френч.

– Бенедикт сказал: «Ничто само по себе не является ни злом, ни добром». Он сказал «ничто», Кларк, – уточнил Хуан Диего. – Педофилия – это не ничто. Педофилия – это «само по себе» плохо.

– После того как дети…

– Здесь нет детей, Кларк! – повысил голос Хуан Диего. – Мы одни на балконе! – воскликнул он.

– Ну… – осторожно произнес Кларк Френч, оглядываясь по сторонам; где-то слышались детские голоса, но детей (даже подростков или взрослых) не было видно.

– Иерархи Католической церкви считают, что поцелуи ведут к греху, – перешел на шепот Хуан Диего. – Ваша Церковь против контроля над рождаемостью, против абортов, против однополых браков – ваша Церковь против поцелуев, Кларк!

Вдруг на балконе мимо них, хлопая шлепанцами, пробежала стайка ребятишек; их мокрые волосы блестели.

– После того как малыши лягут спать… – снова начал Кларк Френч.

Разговор был для него соревнованием, сродни виду боевых искусств. Из Кларка вышел бы неутомимый миссионер. У Кларка была иезуитская манера изображать из себя «всезнайку» – вечный акцент на поучение и проповедь Евангелия. Должно быть, Кларка вдохновляла сама мысль о собственной мученической смерти. Он бы с радостью страдал, просто чтобы доказать нечто невозможное; оскорбляйте его – он будет улыбаться и цвести маковым цветом.

– С вами все в порядке? – спросил Кларк Хуана Диего.

– Просто я немного запыхался – не привык хромать так быстро, – сказал Хуан Диего. – Или оттого, что одновременно хромал и разговаривал.

Они замедлили шаг, спускаясь по лестнице и направляясь к главному помещению «Энкантадора», где находился обеденный зал ресторана. Обеденный зал был под навесной крышей, и еще имелся сворачивающийся занавес из бамбука – его можно было опустить, чтобы защититься от дождя и ветра. Благодаря открытому виду на пальмы и море, обеденный зал походил на просторную веранду. На всех столах лежали бумажные праздничные шляпы.

В какую большую семью попал Кларк Френч, когда женился! – подумал Хуан Диего. У доктора Хосефы Кинтана было тридцать или сорок родственников, и более половины из них – дети или молодые люди.

– Никто не ждет, что вы запомните имена всех, – прошептал Кларк Хуану Диего.

– Насчет таинственной гостьи, – внезапно сказал Хуан Диего. – Она должна сесть рядом со мной.

– Рядом с вами? – спросил его Кларк.

– Конечно. Вы все ее ненавидите. А я, по крайней мере, нейтрален, – сказал Хуан Диего.

– Я не ненавижу ее – никто ее не знает! Она влезла в семью…

– Знаю, Кларк, знаю, – сказал Хуан Диего. – Она должна сесть рядом со мной. Мы оба незнакомцы. А вы все знакомы друг с другом.

– Я думал посадить ее за один из детских столов, – произнес Кларк. – Может быть, за столом с самыми буйными детьми.

– Вот видишь? Ты действительно ненавидишь ее, – бросил ему Хуан Диего.

– Я пошутил. Может быть, за стол с подростками – самыми угрюмыми, – продолжил Кларк.

– Ты определенно ее ненавидишь. Я нейтрален, – напомнил ему Хуан Диего. (Мириам может совратить подростков, подумал он.)

– Дядя Кларк! – Кларка потянул за руку маленький круглолицый мальчик.

– Да, Педро. Что случилось? – спросил Кларк.

– Там, за картиной в библиотеке, большой геккон. Он вылез из-за картины! – сказал Педро.

– Только не это – никаких гигантских гекконов! – воскликнул Кларк, изображая испуг.

– Да! Он гигантский! – закричал мальчик.

– Так уж случилось, Педро, что вот этот человек знает все о гекконах – он эксперт по гекконам. Он не только любит гекконов; он скучает по гекконам, – сказал Кларк. – Это мистер Герреро, – добавил Кларк, ускользая и оставляя Хуана Диего с Педро.

Мальчик тут же схватил пожилого романиста за руку.

– Вы их любите? – спросил мальчик и, прежде чем Хуан Диего успел ответить, спросил: – Почему вы по ним скучаете, мистер?

– А, ну… – начал Хуан Диего и замолчал, пытаясь выиграть время.

Когда он, прихрамывая, направился к лестнице, ведущей в библиотеку, его хромота привлекла к нему внимание дюжины детей – пятилетних или чуть постарше, как Педро.

– Он все знает о гекконах, он их любит, – говорил Педро детям. – Он скучает по гекконам. Почему? – снова спросил Педро Хуана Диего.

– Что случилось с вашей ногой, мистер? – спросила его девочка с косичками.

– Ребенком я жил на свалке. В лачуге недалеко от basurero Оахаки – basurero означает «свалка»; Оахака находится в Мексике. В хижине, где жили мы с сестрой, была только одна дверь. Каждое утро, когда я вставал, на сетке двери сидел геккон. Геккон был таким быстрым, что мог исчезнуть в мгновение ока, – сказал Хуан Диего детям, хлопнув в ладоши для пущего эффекта. Поднимаясь по лестнице, он все больше хромал. – Однажды утром грузовик переехал мне правую ногу. Боковое зеркало заднего вида было разбито, водитель меня не заметил. Он не виноват, он хороший человек. Он умер, и я скучаю по нему. Я скучаю по свалке и гекконам, – сказал Хуан Диего.

Он не знал, что несколько взрослых тоже последовали за ним наверх в библиотеку. Шел за своим бывшим учителем и Кларк Френч; все они, разумеется, потянулись за историей Хуана Диего.

Неужели хромой человек действительно сказал, что скучает по свалке? – переспрашивали друг друга дети.

– Если бы я жила на basurero, не думаю, что скучала бы по ней, – сказала Педро девочка с косичками. – Может, он скучает по сестре?

– Я могу понять, почему без гекконов скучно, – сказал Педро.

– Гекконы в основном ночные существа – они более активны в ночное время, когда насекомых больше. Они едят насекомых, гекконы для нас безобидны, – говорил Хуан Диего.

– А где ваша сестра? – спросила Хуана Диего девочка с косичками.

– Умерла, – ответил Хуан Диего; он готов был рассказать, как умерла Лупе, но не хотел, чтобы малышам снились кошмары.

– Смотрите! – воскликнул Педро.

Он указал на большую картину, висевшую над удобной с виду кушеткой в библиотеке «Энкантадора». Геккон был почти огромным, так что даже на расстоянии его было видно не хуже, чем картину. Геккон держался за стену рядом с картиной; когда Хуан Диего и дети приблизились, геккон забрался выше. Глядя на них, большая ящерица замерла в ожидании, до потолка ей оставалось ровно столько же, сколько и до картины. Это действительно был большой геккон, размером чуть ли не с домашнюю кошку.

– Человек на картине – святой, – говорил Хуан Диего детям. – Когда-то он был студентом Парижского университета; он был также солдатом, баскским солдатом, и он был ранен.

– Как ранен? – спросил Педро.

– Пушечным ядром, – ответил Хуан Диего.

– Разве пушечное ядро не убивает? – спросил Педро.

– Думаю, нет, если ты готовишься в святые, – ответил Хуан Диего.

– Как его звали? – спросила девочка с косичками; ее переполняли вопросы. – Кто этот святой?

– Твой дядя Кларк знает, кто он такой, – ответил Хуан Диего.

Он чувствовал, что Кларк Френч наблюдает за ним и слушает его – как навсегда преданный ученик. (Кларк был похож на человека, который может выжить, если в него выстрелят пушечным ядром.)

– Дядя Кларк! – раздался хор детских голосов.

– Как звали этого святого? – продолжала спрашивать девочка с косичками.

– Святой Игнатий Лойола, – услышал Хуан Диего голос Кларка Френча.

Гигантский геккон в скорости не уступал маленькому. Возможно, голос Кларка прозвучал слишком самоуверенно или слишком громко. Удивительно, что такая большая ящерица могла так расплющиться – ей удалось залезть под картину, хотя и слегка сдвинув ее. Теперь картина висела на стене чуть криво, но геккона как будто и не было за ней. Сам святой Игнатий Лойола не видел ящерицу, как не обращал внимания ни на детей, ни на взрослых.

Хуан Диего видел самые разные изображения Лойолы – в храме Общества Иисуса, в «Потерянных детях» и в других местах Оахаки (и в Мехико), – но не мог вспомнить, чтобы этот лысый, но бородатый святой хотя бы на одном из портретов смотрел на него. Глаза святого Игнатия всегда были устремлены вверх; Лойола с вечной мольбой взирал на небеса. Основатель ордена иезуитов был в поисках более высокого авторитета – Лойола не был склонен смотреть в глаза простому люду[36].

– Ужин подан! – раздался голос кого-то из взрослых.

– Спасибо за рассказ, мистер, – сказал Педро Хуану Диего. – Мне жалко всего, о чем вы скучаете, – добавил мальчик.

Педро и маленькая девочка с косичками хотели взять Хуана Диего за руки, когда они втроем вернулись к лестнице, но лестница была слишком узкой; калеке было бы небезопасно спускаться по ней, держа за руки двух маленьких детей. Хуан Диего предпочитал держаться за перила.

Кроме того, он увидел Кларка Френча, который ждал его внизу у лестницы, – без сомнения, новый план рассаживания создал проблемы для нескольких старших членов семьи. Хуан Диего подумал, что есть женщины определенного возраста, которые хотели бы сидеть рядом с ним; эти пожилые женщины были его самыми преданными читательницами, – по крайней мере, обычно они не стеснялись разговаривать с ним.

«Мне просто нравится слушать, как вы рассказываете свои истории», – с энтузиазмом сказал ему Кларк еще там, наверху.

Может, тебе и не понравится слушать мою историю о Деве Марии, подумал Хуан Диего; он чувствовал себя невероятно уставшим – что было особенно странно для того, кто спал в самолете и дремал в машине. Юный Педро был прав, сожалея о «всем том», о чем скучал Хуан Диего. Одна только мысль, что он скучает по кому-то или чему-то, заставляла Хуана Диего скучать еще больше – он набросал для детей разве что лишь несколько штрихов этой истории о свалке.

План рассаживания был тщательно продуман: детские столики располагались по периметру зала, взрослые – в центре. Хосефа, жена Кларка, сидела рядом с Хуаном Диего, отметившим, что справа от него место пустует. Кларк сел напротив своего бывшего учителя. Никто пока не надевал шляп.

Хуан Диего не удивился, увидев, что за его столом, ближе к центру, в основном сгруппировались «женщины определенного возраста» – те, о ком он и думал. Они понимающе улыбнулись ему, как улыбаются женщины, которые читают ваши романы (и полагают, что знают о вас все); только одна из этих пожилых женщин не улыбалась.

Сами знаете, что говорят о людях, которые похожи на своих домашних питомцев. Прежде чем Кларк зазвенел ложкой о стакан, прежде чем он представил своего бывшего учителя семье своей жены, Хуан Диего мгновенно понял, кто тут тетушка Кармен. В поле зрения больше не было никого, кто хотя бы отдаленно напоминал ярко раскрашенную, острозубую, прожорливую угре-мурену. И в ровном свете, падающем на обеденный стол, отвислые щеки тети Кармен можно было принять за колеблющиеся жабры мурены. Подобно мурене, тетя Кармен источала отстраненность и недоверие – за ее отчуждением таилась знаменитая способность кусачего угря наносить издалека смертельные удары.

– Я хочу вам обоим кое-что сказать, – обратилась доктор Кинтана к мужу и Хуану Диего, когда за их столом смолкли разговоры, а Кларк наконец перестал болтать и подали первое блюдо – закуску севиче из морепродуктов. – Пока мы едим, больше ни слова ни о религии, ни о церковной политике, ни об абортах или о контроле за рождаемостью, – сказала Хосефа.

– Пока здесь дети и подростки… – начал было Кларк.

– Пока здесь взрослые, Кларк, – сказала ему жена. – Не надо об этом, пока вы не останетесь только вдвоем.

– И никакого секса, – добавила тетя Кармен, глядя на Хуана Диего.

Это он писал о сексе, а не Кларк. Женщина-угорь произнесла «никакого секса» так, будто эти слова оставили неприятный привкус у нее во рту. Будто она подразумевала не только разговоры о сексе, но и занятия таковым.

– Полагаю, нам остается говорить только о литературе, – воинственно заявил Кларк.

– Смотря о какой литературе, – сказал Хуан Диего.

Едва он сел, как испытал легкое головокружение. Это случалось из-за виагры – обычно это состояние быстро проходило. Но, ощупав правый передний карман, Хуан Диего вспомнил, что не принимал виагру; он ощутил таблетку и игральную кость от маджонга сквозь ткань брюк.

Конечно, в севиче были морепродукты – что-то похожее на креветок или, возможно, на крабов. И ломтики манго, как заметил Хуан Диего; он слегка коснулся маринада зубцами закусочной вилки. Цитрусовые, конечно; вероятно, лайм, подумал Хуан Диего.

Тетя Кармен заметила, что он украдкой проверил содержимое блюда, и взмахнула вилкой, словно демонстрируя, что достаточно долго сдерживалась.

– Не вижу причин ждать ее, – сказала тетушка Кармен, указывая вилкой на пустой стул рядом с Хуаном Диего. – Она не член семьи, – добавила женщина-угорь.

Хуан Диего почувствовал какое-то непонятное прикосновение к своей лодыжке – он увидел личико, глядящее на него из-под стола. Маленькая девочка с косичками сидела у его ног.

– Привет, мистер, – сказала она. – Госпожа велела мне передать вам, что она приедет.

– Какая госпожа? – спросил Хуан Диего у девочки; для всех за столом, кроме жены Кларка, он, должно быть, выглядел так, будто разговаривал со своими коленями.

– Консуэло, – сказала девочке Хосефа. – Ты должна сидеть за своим столом – пожалуйста, иди туда.

– Да, – ответила Консуэло.

– Какая госпожа? – снова спросил Хуан Диего у Консуэло.

Девочка выползла из-под стола и теперь оказалась под пронзительным взглядом тетушки Кармен.

– Госпожа, которая просто появляется, – ответила Консуэло и подергала себя за косички, отчего закивала. А потом убежала.

Официанты разливали вино – один из них был пареньком-водителем, который привез Хуана Диего из аэропорта Тагбиларана.

– Ты, должно быть, привез таинственную госпожу из аэропорта, – сказал Хуан Диего, отказываясь от вина, но паренек, казалось, его не понял.

Хосефа заговорила с ним по-тагальски, но паренек-водитель все равно выглядел смущенным. Он как-то слишком долго отвечал доктору Кинтана.

– Он говорит, что не привозил ее – она просто появилась на подъездной дорожке. Никто не видел ни ее машину, ни водителя, – сказала Хосефа.

– Сюжет усложняется! – заявил Кларк Френч. – Вина ему не надо, он пьет только пиво, – сказал Кларк пареньку-водителю, который теперь был куда менее уверен в себе, чем за рулем.

– Да, сэр, – ответил паренек.

– Ты не должен был снабжать своего бывшего учителя всем этим пивом, – внезапно сказала Кларку тетушка Кармен. – Вы были пьяны? – спросила она Хуана Диего. – Что это вам взбрело выключить кондиционер? Никто не выключает кондиционер в Маниле!

– Хватит, Кармен, – сказала доктор Кинтана своей тете. – Твой драгоценный аквариум – это не застольная беседа. Ты говоришь «никакого секса», а я говорю «никакой рыбы». Понятно?

– Это я виноват, тетушка, – встрял Кларк. – Аквариум был моей идеей…

– Я замерз, – объяснил Хуан Диего женщине-угрю. – Ненавижу кондиционеры, – сказал он всем. – Наверное, я действительно перебрал пива…

– Не извиняйтесь, – сказала ему Хосефа. – Это были просто рыбы.

– Ничего себе «просто рыбы»! – воскликнула тетушка Кармен.

Доктор Кинтана нагнулась через стол и коснулась морщинистой руки тетушки Кармен.

– Хочешь послушать, сколько вагин я видела за прошлую неделю – за прошлый месяц? – спросила она у тети.

– Хосефа! – воскликнул Кларк.

– Ни рыбы, ни секса, – сказала доктор Кинтана женщине-угрю. – Хочешь поговорить о рыбе, Кармен? Не стоит рисковать.

– Надеюсь, с Моралесом все в порядке, – как можно миролюбивей обратился Хуан Диего к тетушке Кармен.

– Моралес не такой, как все, – горделиво ответила тетя Кармен. – Пережитое изменило угря.

– И никаких угрей, Кармен, – сказала Хосефа. – Не стоит рисковать.

Женщины-врачи – как любил их Хуан Диего! Он обожал доктора Марисоль Гомес; он был предан своему дорогому другу доктору Розмари Штайн. А вот и чудесный доктор Хосефа Кинтана! Хуан Диего любил Кларка, но разве Кларк заслуживал такой жены?

Она «просто появляется», сказала девочка с косичками о таинственной госпоже. И разве паренек-водитель не подтвердил, что госпожа просто появилась?

И все же разговор об аквариуме получился напряженным; все, даже Хуан Диего, и думать забыли о незваной гостье в тот момент, когда маленький геккон упал (или спрыгнул) с потолка. Геккон приземлился в нетронутое севиче рядом с Хуаном Диего, как будто крошечное существо знало, что это ничейное блюдо с закуской. Геккон, казалось, вмешался в разговор, как представитель единственного свободного места за столом.

Ящерица была не толще шариковой ручки и в половину ее длины. Две женщины вскрикнули; одна из них, нарядно одетая, сидела прямо напротив незанятого места таинственной гостьи – ее очки были забрызганы цитрусовым маринадом. Ломтик манго соскользнул с тарелки в сторону пожилого мужчины, которого Хуан Диего принял за хирурга на пенсии. (Они с Хуаном Диего сидели по обе стороны свободного стула.) Жена хирурга, одна из тех самых читательниц «определенного возраста», вскрикнула громче, чем нарядно одетая, которая теперь пришла в себя и вытирала очки.

– Черт бы их побрал, – сказала нарядно одетая.

– И кто тебя пригласил? – спросил хирург на пенсии маленького геккона, который теперь неподвижно сидел на ничейной закуске.

Все, кроме тетушки Кармен, засмеялись; маленький, с озабоченным видом геккон, очевидно, не вызывал у нее смеха. Геккон, похоже, был готов к прыжку, но куда?

Позже все скажут, что геккон отвлек на себя их внимание, потому никто не заметил стройной женщины в бежевом шелковом платье. Она просто появилась, подумают все позже; никто не видел, как она подошла к столу, хотя она была очень броской в этом своем идеально сидящем платье без рукавов. Казалось, она незаметно скользнула к ожидавшему ее стулу – даже геккон не заметил ее приближения, а гекконы всегда начеку. (Если вы геккон и хотите остаться в живых, вам лучше быть начеку.)

Потом Хуан Диего вспомнит лишь, как мелькнуло тонкое запястье этой женщины; он не заметил и закусочную вилку в ее руке, пока женщина не проткнула геккона насквозь, пригвоздив его на своей тарелке к ломтику манго.

– Попался, – сказала Мириам.

На этот раз только тетушка Кармен вскрикнула, словно ее проткнули вилкой. Всегда можно рассчитывать на то, что от внимания детей ничего не ускользает; возможно, дети и отметили приход Мириам и смогли проследить за ней.

– Я не знал, что люди могут быть такими же быстрыми, как гекконы, – скажет Педро Хуану Диего на следующий день. (В библиотеке на втором этаже они смотрели на картину святого Игнатия Лойолы, ожидая появления гигантского геккона, но эту крупную ящерицу больше никто никогда не видел.)

– Гекконы действительно очень-очень быстрые – их не поймать, – ответит Хуан Диего мальчику.

– Но эта госпожа…

– Да, она была быстрой, – только и скажет Хуан Диего.

В тишине обеденного зала Мириам держала закусочную вилку между большим и указательным пальцами, и это напомнило Хуану Диего, как держала сигарету Флор – словно джойнт, то есть косяк.

– Официант! – произнесла Мириам.

Безжизненный геккон безвольно свисал с блестящих зубцов маленькой вилки. Паренек-водитель, этот неловкий официант, поспешил забрать у Мириам орудие убийства.

– Мне также нужно и другое севиче, – садясь, сказала она. – Не вставай, дорогой, – улыбнулась она, положив руку на плечо Хуана Диего. – Знаю, прошло совсем немного времени, но я ужасно соскучилась по тебе, – добавила она.

Все в столовой слышали ее, никто не проронил ни слова.

– И я скучал по тебе, – сказал Хуан Диего.

– Ну, теперь я здесь, – ответила Мириам.

Так они знакомы, подумали все, она не совсем тот таинственный гость, которого ожидали. Вдруг она перестала выглядеть незваной гостьей. И Хуан Диего больше не казался абсолютно нейтральным.

– Это Мириам, – объявил Хуан Диего. – А это Кларк… Кларк Френч, писатель. Мой бывший студент, – сказал Хуан Диего.

– О да, – ответила Мириам, улыбаясь с напускной скромностью.

– И жена Кларка, Хосефа… доктор Кинтана, – продолжал Хуан Диего.

– Я так рада, что здесь есть врач, – сказала Мириам Хосефе. – Благодаря этому «Энкантадор» не кажется такой уж глубинкой.

Хор голосов приветствовал ее – все прочие врачи подняли руки. (В основном, конечно, мужчины, но подняли руки и женщины-врачи.)

– О, замечательно – семья врачей, – сказала Мириам, улыбаясь всем.

Только тетушку Кармен едва ли устраивало происходящее; без сомнения, она была на стороне геккона, – в конце концов, она любила домашних питомцев.

А что дети? – спрашивал себя Хуан Диего. Что они думают о таинственной гостье?

Он почувствовал, как рука Мириам коснулась его бедра и осталась там.

– С Новым годом, дорогой, – прошептала она.

Затем Хуану Диего показалось, что ее нога коснулась его голени.

– Привет, мистер, – сказала Консуэло из-под стола.

На этот раз девочка с косичками была не одна; с ней под стол забрался и Педро. Хуан Диего внимательно посмотрел на них.

Хосефа не видела детей – она перегнулась через стол, разговаривая с Кларком на каком-то непонятном языке жестов.

Мириам заглянула под стол и увидела, что дети смотрят на них.

– Видимо, госпожа не любит гекконов, мистер, – сказал Педро.

– Не думаю, что она скучает по гекконам, – сказала Консуэло.

– Я не люблю гекконов в севиче, – сказала Мириам детям. – Я не скучаю по гекконам в закуске, – добавила она.

– А что вы думаете об этом, мистер? – спросила Хуана Диего девочка с косичками. – А что подумала бы ваша сестра? – спросила она.

– Ага, что она… – начал было Педро, но Мириам наклонилась к детям – ее лицо вдруг оказалось совсем рядом с ними.

– Послушайте, вы двое, – сказала Мириам. – Не спрашивайте его, что думает его сестра, – ее убил лев.

Это их напугало, и они поспешно поползли прочь.

Я не хотел, чтобы им снились кошмары, пытался объяснить Мириам Хуан Диего, но не смог. Я не хотел их пугать! – пытался он сказать ей, но слова не выговаривались. Как будто там, под столом, он видел лицо Лупе, хотя Консуэло, девочка с косичками, была намного младше Лупе, когда та умерла.

Внезапно перед глазами снова все поплыло; на сей раз Хуан Диего понял, что это не из-за виагры.

– Просто слезы, – сказал он Мириам. – Я в порядке. Я просто плачу, – попытался объяснить он Хосефе. (Доктор Кинтана взял его за руку.)

– С вами все хорошо? – спросил Кларк своего бывшего учителя.

– Я в порядке, Кларк, все нормально. Я просто плачу, – повторил Хуан Диего.

– Конечно, дорогой, конечно, – сказала Мириам, взяв его за другую руку и поцеловав ее. – Где эта прелестная девочка с косичками? Позовите ее, – сказала Мириам доктору Кинтана.

– Консуэло! – позвала Хосефа.

Девочка тут же подбежала к столу, Педро следовал за ней.

– Вот вы где, двое! – воскликнула Мириам, отпустив руку Хуана Диего и прижимая к себе детей. – Не пугайтесь, – сказала она им. – Мистер Герреро грустит о своей сестре – он всегда думает о ней. Разве вы не плакали бы, помня, что вашу сестру убил лев?

– Плакали бы! – воскликнула Консуэло.

– Думаю, что да, – ответил Педро, хотя, судя по его виду, он мог бы и забыть об этом.

– Ну, мистер Герреро чувствует то же самое – он просто скучает по ней, – сказала детям Мириам.

– Я скучаю по ней… ее звали Лупе, – смог наконец выговорить Хуан Диего.

Паренек-водитель, а теперь официант принес ему пиво и неловко стоял рядом, не зная, что делать с этим пивом.

– Просто поставь его! – сказала ему Мириам.

Консуэло забралась к Хуану Диего на колени.

– Все будет хорошо, – говорила девочка; она дергала себя за косички, и это вызывало у него новые слезы. – Все будет хорошо, мистер, – повторяла Консуэло.

Мириам взяла Педро на руки и посадила к себе на колени; мальчик, казалось, не вполне доверился ей, но Мириам быстро решила эту проблему.

– О чем, по-твоему, ты бы скучал, Педро? – спросила Мириам. – Я имею в виду, о чем, чего бы ты однажды лишился? По кому бы ты скучал? Кого ты любишь?

Кто эта женщина? Откуда она взялась? – задавались вопросом все взрослые – и Хуан Диего думал о том же. Он желал Мириам, он был потрясен ее появлением. Но кто она такая и что здесь делает? И почему все внимание приковано к ней? Даже внимание детей, несмотря на то что она их напугала.

– Ну, – нахмурясь, серьезно сказал Педро, – я буду скучать по отцу. Я буду скучать по нему – когда-нибудь.

– Да, конечно, очень хорошо. Именно об этом я и говорила, – сказала Мириам мальчику. Казалось, что маленький Педро впал в какую-то меланхолию; он приник к Мириам, которая прижала его к груди. – Умный мальчик, – прошептала она.

Он закрыл глаза и вздохнул. То, как Педро попал под чары Миримам, выглядело почти непристойно.

Сидящие за столом, да и все, кто был в зале, притихли.

– Мне очень жаль вашу сестру, мистер, – сказала Консуэло Хуану Диего.

– Со мной все будет в порядке, – ответил он.

Он слишком устал, чтобы продолжать, слишком устал, чтобы что-то менять.

Паренек-водитель, неуверенный в себе официант, что-то сказал по-тагальски доктору Кинтана.

– Да, конечно, подавайте основное блюдо. Что за вопрос – подавайте! – распорядилась Хосефа. (Никто пока так и не надел шляпы. Торжественный момент еще не наступил.)

– Посмотрите на Педро! – сказала Консуэло и засмеялась. – Он уснул.

– О, разве это не мило? – отметила Мириам, улыбаясь Хуану Диего.

Мальчик крепко спал на коленях у Мириам, положив голову ей на грудь. Все же это было странно, что мальчик его возраста мог просто заснуть на коленях у совершенно незнакомой женщины – да еще так напугавшей его!

Кто она? – снова спросил себя Хуан Диего, но не смог сдержать улыбки. Может, все они гадали, кто такая Мириам, но никто ничего не сказал и ничего не сделал, чтобы остановить ее.

18

Страсть берет свое

После отъезда из Оахаки Хуан Диего еще много лет поддерживал связь с братом Пепе. То, что Хуану Диего было известно об Оахаке начиная с семидесятых годов, в значительной степени объяснялось сведениями в письмах добросовестного Пепе.

Проблема была в том, что Хуан Диего не всегда мог вспомнить, когда именно Пепе передавал то или иное важное сообщение; для Пепе каждая новость была «важна» – каждое изменение имело значение, как и то, что не изменялось (и никогда не изменится).

Это во время эпидемии СПИДа брат Пепе написал Хуану Диего о гей-баре на Бустаманте, но было ли это в конце восьмидесятых или в начале девяностых – такие тонкости ускользали от Хуана Диего. «Да, этот бар все еще там – и он все еще для геев, – написал Пепе; Хуан Диего, должно быть, спросил его об этом. – Но теперь он уже называется не „Ля-Чина“, а „Чинампа“»[37].

Примерно тогда же Пепе написал, что доктор Варгас чувствует «безнадежность в медицинском сообществе». СПИД заставил Варгаса почувствовать, что быть ортопедом «нелепо». «Ни один врач не обучен смотреть, как умирают люди; мы не приспособлены оказывать им помощь», – сказал Варгас Пепе, а ведь Варгас даже не имел дела с инфекционными заболеваниями.

Это было вполне в духе Варгаса – он все еще страдал от одиночества, поскольку потерял в авиакатастрофе семью.

Письмо Пепе о «Ля-Короните» пришло в девяностых, если Хуан Диего не ошибался. Место для «вечеринок» трансвеститов было закрыто, владелец, который был геем, умер. Когда «Маленькая корона» снова открылась, она расширилась; там появился второй этаж, и теперь это было место для проституток-трансвеститов и их клиентов. Больше не нужно было переодеваться, чтобы сесть в баре; трансвеститы уже приходили во всем женском. Они и были там женщинами, – по крайней мере, так полагал Пепе.

В девяностые годы брат Пепе трудился в хосписе; в отличие от Варгаса, Пепе был приспособлен для оказания помощи людям, а «Дом потерянных детей» к тому времени уже давно перестал существовать.

«Hogar de la Niña», «Дом девочек», был открыт в 1979 году. Это был девчоночий ответ «Городу детей» – тому самому, который Лупе называла «Городом мальчишек». Пепе прослужил в «Доме девочек» все восьмидесятые до начала девяностых.

Пепе никогда не отзывался плохо о сиротских приютах. «Hogar de la Niña» был не так уж далеко от Вигеры, где находился аналогичный приют для мальчиков «Ciudad de los niños», который все еще функционировал. «Дом девочек» находился в непосредственной близости от города Куаутемок.

Пепе считал девочек непослушными; он жаловался Хуану Диего, что они могут быть жестокими друг к другу. И Пепе не нравилось, что девочки обожали «Русалочку», мультфильм 1989 года студии Диснея. В спальне у них висели переводные картинки с изображением самой Русалочки в натуральную величину – «больше, чем портрет Богоматери Гваделупской», сокрушался Пепе. (Как, несомненно, сокрушалась бы и Лупе, подумал Хуан Диего.)

Пепе прислал фотографию нескольких девочек в старомодных подержанных платьях, у которых пуговицы застегиваются на спине. На фотографии Хуану Диего не было видно, что девочки не потрудились застегнуть сзади свои платья, но брат Пепе жаловался и на это. Видимо, то, что платья оставались незастегнутыми, и было одним из примеров «непослушания» этих девочек.

Брат Пепе (несмотря на свои мелкие жалобы) продолжал оставаться «одним из солдат Христа», как любил называть себя и своих братьев-иезуитов сеньор Эдуардо. Но на самом деле Пепе был слугой детей; в этом было его призвание.

В городе появлялось все больше сиротских приютов; вместо закрывшихся «Потерянных детей» открывались другие – возможно, не с теми образовательными приоритетами, которые когда-то имели значение для отца Альфонсо и отца Октавио, но тем не менее это были приюты. Со временем в Оахаке их стало несколько.

В конце девяностых брат Пепе поступил на службу в «Хостел Хосефино» в Санта-Люсия-дель-Камино. Приют открылся в 1993 году, и монахини присматривали и за мальчиками, и за девочками, хотя мальчикам не разрешалось оставаться в приюте, когда им исполнялось двенадцать лет. Хуан Диего не очень понимал, что там за монахини, а брат Пепе не потрудился объяснить. «Madres de los Desamparados» – это «Матери Покинутых», как перевел бы Хуан Диего. (Он подумал, что «покинутых» звучит лучше, чем «брошенных».) Но Пепе называл монахинь «матерями бездомных». Из всех сиротских приютов Пепе считал «Хостел Хосефино» самым симпатичным. «Дети держат тебя за руки», – писал он Хуану Диего.

В часовне там была Дева Гваделупская, и еще одна Дева – в классной комнате; Пепе писал, что там есть даже часы Гваделупской Девы. Девочки могли оставаться в приюте, пока сами не захотят его покинуть; некоторым девушкам было уже за двадцать. Но чтобы оказаться там, время для Лупе и Хуана Диего давно прошло.

«Никогда не умирай», – написал Хуан Диего из Айова-Сити брату Пепе. Хуан Диего имел в виду, что сам он умрет, если потеряет Пепе.

Сколько же врачей остановилось на морском курорте «Энкантадор» в канун Нового года? Десять или двенадцать? А может, и больше. Филиппинская семья Кларка Френча была полна врачей. Ни один из этих врачей – и уж конечно, не жена Кларка, доктор Хосефа Кинтана, – не стали бы уговаривать Хуана Диего пропустить прием еще одной дозы бета-блокаторов.

Возможно, мужчины среди этих врачей – те, кто видел Мириам, особенно те, кто видел, как она молниеносно проткнула геккона закусочной вилкой, – сошлись бы на том, что Хуану Диего целесообразно принять сто миллиграмм виагры.

Но что касается пропуска приема дозы лопресора с последующим приемом двойной (или половинной) дозы – ни в коем случае! Этого не одобрили бы даже мужчины-врачи, отмечавшие Новый год в «Энкантадоре».

Когда за обеденным столом Мириам, хотя и чуть-чуть, коснулась темы смерти Лупе, Хуан Диего подумал о Лупе – о том, как она отчитывала безносую статую Девы Марии.

«Покажи мне настоящее чудо, – задирала Лупе великаншу. – Сделай что-нибудь, чтобы я в тебя поверила – я думаю, ты просто большая наглая баба!»

Не это ли пробудило в Хуане Диего крепнущее осознание загадочного сходства между громоздящейся в храме Общества Иисуса Девой Марией и Мириам?

В этот еще не проясненный момент Мириам дотронулась до него под столом – до бедра, до маленьких выпуклостей в правом переднем кармане брюк.

– Что здесь? – прошептала Мириам. Он быстро показал ей фишку от маджонга, игральную кость со своей историей, но не успел он пуститься в подробное объяснение, что это такое, как Мириам пробормотала: – Ой, нет, не это – я знаю про твои духоподъемные талисманы, которые ты носишь с собой. Я имею в виду, что еще у тебя в кармане?

Может, Мириам читала про кость для маджонга в его интервью? Может, Хуан Диего когда-то сболтнул лишнее, выдав свое заветное воспоминание на потребу все опошляющей прессы? Но Мириам, похоже, и сама знала о таблетке виагры, хотя он и не сказал ей об этом. Может, Дороти сказала матери, что Хуан Диего принимает виагру? Разумеется, он не говорил в интервью о приеме виагры – или все же говорил?

Неведение относительно того, знала ли Мириам о виагре, заставило Хуана Диего вспомнить скоротечный диалог, прозвучавший во время приезда в цирк – когда Эдвард Боншоу, знавший, что Флор проститутка, услышал, что она трансвестит.

Это произошло случайно – когда за приподнятым пологом палатки труппы они увидели Пако, карлика-трансвестита, и Флор сказала айовцу: «Я просто более естественная, чем Пако, дорогой».

«Человек-попугай понял, что у Флор есть пенис?» – спросила Лупе (ее брат это не перевел). Стало ясно, что el hombre papagayo думает о пенисе Флор. Флор, которая поняла, о чем думает сеньор Эдуардо, принялась активней флиртовать с айовцем.

Судьба – это все, размышлял Хуан Диего – он думал о Консуэло, маленькой девочке с косичками, и о том, как она сказала: «Привет, мистер!» Как она напоминала ему Лупе!

И то, как Лупе повторила Омбре: «Все будет хорошо».

«Я слышала, ты любишь кнуты», – тихо сказала Флор ковыляющему миссионеру, чьи сандалии были облеплены слоновьим дерьмом.

«Король свиней», – внезапно сказала Лупе, увидев Игнасио, укротителя львов.

Хуан Диего недоумевал, почему он вспомнил об этом теперь; не только потому, что Консуэло, та маленькая девочка с косичками, сказала: «Привет, мистер». Как Консуэло сказала про Мириам? «Госпожа, которая просто появляется».

«Разве вы не плакали бы, помня, что вашу сестру убил лев?» – спросила детей Мириам. А потом Педро заснул, положив голову на грудь Мириам. Хуан Диего подумал, что мальчика словно околдовали.

Хуан Диего смотрел на свои колени – на руку Мириам, которая прижимала таблетку виагры к его правому бедру, – но когда он поднял глаза на сидевших за обеденным столом (на всех за всеми обеденными столами), то понял, что пропустил момент, когда все надели праздничные шляпы. Он увидел, что даже на Мириам бумажная праздничная шляпа, как королевская корона, только розовая. Все праздничные шляпы были пастельных тонов. Хуан Диего дотронулся до своей макушки и обнаружил шляпу – бумажную корону, окольцевавшую его волосы.

– Она у меня… – начал он.

– Бирюзовая, – ответила Мириам, и когда он похлопал себя по правому переднему карману брюк, то нащупал кость от маджонга, но не виагру. Он также почувствовал, как Мириам накрыла его руку своей.

– Ты взял ее, – прошептала она.

– Что взял?

Тарелки с ужином были убраны, хотя Хуан Диего не помнил, что ел, – даже севиче.

– У тебя усталый вид, – сказала ему Мириам.

Если бы у него было больше опыта общения с женщинами, разве Хуан Диего не отметил бы, что в Мириам есть что-то необычное или слегка «отстраненное»? То, что Хуан Диего знал о женщинах, в основном было почерпнуто из художественной литературы, из чтения и написания романов. Женщины в художественной литературе часто были манящими и таинственными; в романах Хуана Диего женщины к тому же внушали тревогу. И что тут ненормального или пусть необычного, если женщины в беллетристике кажутся немного опасными?

Если женщины из реальной жизни Хуана Диего плелись в хвосте у тех, кого он встречал только в своем воображении… что ж, это могло объяснить, почему такие женщины, как Мириам и Дороти, с какими наяву Хуан Диего еще не сталкивался, казались ему такими притягательными и узнаваемыми. (Возможно, он встречал их в своем воображении много раз. Неужели он видел их там и раньше?)

Если бумажные праздничные шляпы и в самом деле неожиданно материализовались на головах отмечающих Новый год в «Энкантадоре», то не было никакого объяснения столь же внезапному возникновению музыкальной группы в составе трех расхристанного вида молодых людей с клочковатой растительностью на лице и симптомами явного недоедания. У гитариста была татуировка на шее, похожая на ожог, оставленный раскаленным тавром. Аккордеонисту и барабанщику нравились майки, дабы была видна татуировка на руках; барабанщик выбрал тему насекомых, а аккордеонист предпочитал рептилий – только чешуйчатым позвоночным, змеям и ящерицам дозволялось ползать по его голым рукам.

Комментарий Мириам по поводу молодых людей был уничижительным: «Много тестостерона, но мало перспектив». Хуан Диего понял, что Кларк Френч услышал это, а поскольку Кларк стоял спиной к музыкантам, то по слегка удивленному выражению лица Кларка было ясно, что он принял слова Мириам на свой счет.

– Это про парней позади тебя – про группу, Кларк, – сказала доктор Кинтана мужу.

Эти ребята были всем известны под названием «Ночные обезьяны». Репутация чисто местной группы покоилась на костлявых голых плечах вокалистки – худой как щепка, в платье без бретелек. Ее груди было явно недостаточно, чтобы платье не сползало, а прямые черные волосы, грубо подстриженные на уровне мочки уха, резко контрастировали с мертвенной бледностью лица. Хуан Диего отметил, что ее кожа была неестественно, не очень-то по-филиппински, белой. Схожесть вокалистки с только что выкопанным трупом заставила Хуана Диего подумать, что парочка татуировок ей бы не помешала – даже насекомое или какая-нибудь рептилия, если не причудливый ожог, как на шее гитариста.

Что касается названия группы «Ночные обезьяны», то тут, естественно, у Кларка имелось объяснение. Близлежащие Шоколадные холмы были местной достопримечательностью. На Шоколадных холмах водились обезьяны.

– Без сомнения, обезьяны ведут ночной образ жизни, – сказала Мириам.

– Именно, – неуверенно ответил Кларк. – Если вам интересно и если нет дождя, можно организовать однодневную поездку на Шоколадные холмы – мы ездим туда каждый год, – сказал Кларк.

– Но мы не увидим обезьян днем, если они ночные, – заметила Мириам.

– Это правда, мы никогда не видели обезьян, – пробормотал Кларк. Хуан Диего заметил, что ему трудно смотреть на Мириам.

– Думаю, нам лучше обойтись этими обезьянами, – сказала Мириам, небрежно махнув обнаженной рукой в сторону несчастной с виду группы. Они точно были похожи на ночных обезьян.

– Каждый год в одну из ночей мы отправляемся в круиз на речном судне, – рискнул заметить Кларк. Мириам вынуждала его нервничать, хотя она просто ждала продолжения его рассказа. – Мы едем на автобусе к реке. На реке есть пристани, где можно поесть, – продолжал Кларк. – После ужина мы отправляемся на экскурсионном катере вверх по реке.

– В темноте, – равнодушно сказала Мириам. – Что можно увидеть в темноте? – спросила она.

– Жуков-светляков… их, возможно, тысячи. Эти светляки – просто потрясающее зрелище, – ответил Кларк.

– А что делают светляки, кроме того что мигают? – спросила Мириам.

– Они очень зрелищно мигают, – стоял на своем Кларк.

Мириам пожала плечами.

– Эти жуки мигают в порядке ухаживания, – сказала Мириам. – Представьте себе, что единственный способ сблизиться – это мигнуть!

После чего она стала подмигивать Хуану Диего, который ответил ей тем же, и оба рассмеялись.

Доктор Хосефа Кинтана тоже засмеялась; она подмигнула мужу, но Кларк Френч был не в том настроении.

– Эти светляки – потрясающее зрелище, – повторил он тоном школьного учителя, потерявшего контроль над классом.

То, как Мириам подмигивала Хуану Диего, возбудило его. Он вспомнил (благодаря Мириам), что взял с собой виагру, а рука Мириам на его бедре, под столом, должно быть, способствовала его возбуждению. Хуану Диего вдруг показалось, что кто-то дышит ему в колени, совсем рядом с рукой Мириам, лежащей на его бедре, и, в смущении заглянув под стол, он увидел Консуэло, маленькую девочку с косичками, которая смотрела на него снизу вверх.

– Спокойной ночи, мистер, мне пора спать, – сказала Консуэло.

– Спокойной ночи, Консуэло, – сказал Хуан Диего.

Хосефа и Мириам посмотрели под стол на девочку.

– Мама обычно расплетает мне косички перед сном, – объяснила девочка. – Но сегодня меня укладывает в постель девочка-подросток – мне придется спать с косичками.

– Ничего с твоими волосами не случится за ночь, Консуэло, – сказала доктор Кинтана. – Косички переживут одну ночь.

– Мои волосы запутаются, – пожаловалась Консуэло.

– Иди сюда, – сказала Мириам. – Я умею расплетать косички.

Консуэло не очень-то была настроена подходить к Мириам, но та улыбнулась и протянула к девочке руки. Консуэло забралась к ней на колени и села, выпрямив спину и крепко сжав ладошки.

– Их надо и причесать, но у вас ведь нет расчески, – занервничав, сказала Консуэло.

– Я знаю, что делать с косичками, – заверила девочку Мириам. – Я могу расчесать твои волосы пальцами.

– Пожалуйста, только не усыпляйте меня, как Педро, – попросила Консуэло.

– Постараюсь, – ответила Мириам своим невозмутимым, ничего не обещающим тоном.

Когда Мириам расплетала косички Консуэло, Хуан Диего заглянул под стол в поисках Педро, но тот незаметно проскользнул на стул доктора Кинтана. (Хуан Диего также не заметил, когда доктор Кинтана встала со своего места, но теперь он увидел, что она стоит рядом с Кларком, напротив.) Многие взрослые освободили свои стулья за столами в центре зала; эти столы уносили прочь – центр зала должен был стать танцполом. Хуан Диего не любил смотреть, как люди танцуют; танцы не на пользу калекам, ни практически, ни умозрительно.

Маленьких детей укладывали спать; старшие дети, подростки, тоже встали из-за столов по периметру зала. Некоторые взрослые уже сидели за столами. Когда заиграет музыка, подростки, несомненно, вернутся, подумал Хуан Диего, но они уже резко исчезли – как это обычно бывает у подростков.

– Как вы думаете, мистер, что случилось с большим гекконом за этой картиной? – тихо спросил Педро Хуана Диего.

– Ну… – протянул Хуан Диего.

– Он исчез. Я посмотрел. Там ничего нет, – прошептал Педро.

– Большой геккон, должно быть, отправился на охотничий промысел, – предположил Хуан Диего.

– Он исчез, – повторил Педро. – Может, леди заколола и большого геккона, – прошептал он.

– Нет, я так не думаю, Педро, – сказал Хуан Диего, но мальчик, похоже, был убежден, что большой геккон исчез навсегда.

Мириам расплела косички Консуэло и умело провела пальцами по густым черным волосам девочки.

– У тебя красивые волосы, Консуэло, – сказала Мириам.

Консуэло сидела теперь у нее на коленях чуть менее прямо. Подавляя зевоту, она боролась со сном.

– Да, у меня правда красивые волосы, – сказала девочка. – Если бы меня похитили, то похитители отрезали бы мне волосы и продали их.

– Не думай об этом – такого с тобой не произойдет, – сказала Мириам.

– Вы знаете все, что должно произойти? – спросила Консуэло.

Хуан Диего почему-то затаил дыхание; он напряженно ждал ответа Мириам – не хотел пропустить ни слова.

– Я думаю, что леди действительно знает все, – прошептал Педро Хуану Диего, который разделял настороженность мальчика относительно Мириам.

Хуан Диего затаил дыхание, потому что верил, что Мириам знает будущее, хотя, в отличие от Педро, не допускал, что Мириам прикончила большого геккона. (Ей понадобилось бы более грозное орудие убийства, чем закусочная вилка.)

И все это время, пока Хуан Диего сдерживал дыхание, они с Педро смотрели, как Мириам расчесывает волосы Консуэло. В пышных волосах девочки не осталось ни единой нерасправленной прядки, и сама Консуэло в изнеможении прислонилась к Мириам; сонная девочка полузакрыла глаза, – казалось, она забыла, что задавала Мириам вопрос, на который не получила ответа.

Но Педро не забыл.

– Давайте, мистер, лучше спросите ее, – прошептал мальчик. – Она усыпляет Консуэло, – может, именно это она и сделала с большим гекконом. – предположил Педро.

– Ты… – начал Хуан Диего, но язык у него заплетался, и слова не выговаривались. Ты действительно знаешь о том, что должно произойти? – хотел он спросить Мириам, но та приложила палец к губам, чтобы он молчал.

– Ш-ш-ш, бедное дитя должно быть в постели, – прошептала Мириам.

– Но вы… – начал Педро, однако дальше этого не продвинулся.

Хуан Диего увидел, как с потолка упал или спрыгнул геккон; это была еще одна кроха. Испуганный геккон угодил Педро на голову, в волосы, прямо на макушку, обрамленную бумажной шляпой-короной; она у Педро была бирюзовой и не очень-то отличалась от окраса ящерицы. Почувствовав в волосах геккона, мальчик закричал – это вывело Консуэло из транса, и девочка тоже закричала.

Хуан Диего только позже понял, почему эти два маленьких филиппинца закричали. На самом деле Педро и Консуэло кричали не из-за ящерицы. Они кричали, потому что, видимо, вообразили, будто Мириам готова заколоть геккона, пригвоздив его к голове Педро.

Хуан Диего потянулся к геккону на голове Педро, но, охваченный паникой, мальчик уже швырнул маленькую ящерицу в сторону танцпола вместе со своей праздничной шляпой. Барабанщик (парень с татуировкой насекомых на голых руках) наступил на геккона – внутренности ящерицы брызнули на его узкие джинсы.

– О боже, это жесть, – сказал аккордеонист, тоже в майке, с вытатуированными на его руках змеями и ящерицами.

Гитарист с татуировкой в виде шрама от ожога на шее не заметил раздавленного геккона – он возился с усилителем и динамиками, настраивая звук.

Но Консуэло и Педро видели, что случилось с маленьким гекконом. Их крики превратились в протестующие вопли, не прекратившиеся при появлении подростков, которые укладывали малышей спать. (Из-за этих криков и воплей подростки и вернулись в столовую – они, возможно, приняли детские вопли за первый музыкальный номер группы.)

Более философски настроенная, чем некоторые певцы-солисты, худая, как щепка, мертвенно-бледная девица уставилась в потолок над танцполом, как будто ожидала увидеть там еще несколько падающих гекконов.

– Ненавижу этих гребаных тварей, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. Она также увидела, что барабанщик пытается оттереть джинсы от внутренностей ящерицы. – Отстой, – сухо сказала солистка; произнесенное ею слово «отстой» прозвучало как название ее самой известной песни.

– Бьюсь об заклад, моя спальня ближе к танцполу, чем твоя, – говорила Мириам Хуану Диего. – Я хочу сказать, дорогой, что выбор места, где мы будем спать, зависит от того, сколько мы собираемся слушать этих «Ночных обезьян».

– Да, – только и смог сказать Хуан Диего.

Он увидел, что тетушки Кармен уже нет среди взрослых, оставшихся вблизи только что образованного танцпола; то ли ее вынесли вместе с обеденными столами, то ли она нырнула в постель раньше маленьких детей. Должно быть, эти «Ночные обезьяны» не охмурили своими чарами тетушку Кармен. Что же касается ночных обезьян, обитавших на Шоколадных холмах, то Хуан Диего подумал, что тетушке Кармен они могли бы понравиться – хотя бы тем, что одну из них можно было бы скормить ее любимому мурено-угрю.

– Да, – повторил Хуан Диего.

Определенно наступил момент, когда следовало ускользнуть. Он встал из-за стола, как будто забыв про хромоту – как будто ее и вовсе не было никогда, – и, поскольку Мириам тут же взяла его за руку, Хуан Диего почти не хромал, когда пошел с ней.

– Не останетесь встречать Новый год? – спросил Кларк Френч своего бывшего учителя.

– О, мы с радостью его встретим, – воскликнула в ответ Мириам, снова небрежно махнув обнаженной рукой.

– Оставь их в покое, Кларк, – сказала Хосефа.

Прихрамывая (совсем чуть-чуть), Хуан Диего, должно быть, выглядел немного глупо, когда потрогал свою макушку – он недоумевал, куда делась его праздничная шляпа, поскольку не помнил, что Мириам сняла ее с его головы с такой же непосредственностью, с какой сняла и свою.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, Хуан Диего и Мириам услышали фонограмму караоке, доносящуюся из клуба на пляже; музыка была едва слышна с открытого балкона «Энкантадора». Но так продолжалось недолго – отдаленная песня не могла соперничать с выворачивающими кишки звуками «Ночных обезьян» – с внезапно загрохотавшими барабанами, сердитой воинственной гитарой, жалобным воем аккордеона (похожим на кошачий визг).

Хуан Диего и Мириам все еще были на балконе – он открывал дверь в свой номер, – когда солистка, та самая девушка из могилы, начала причитать. Когда они оба вошли в номер и Хуан Диего закрыл дверь, вместо звуков «Ночных обезьян» возник мягкий шум вентилятора на потолке. Был еще один едва уловимый звук: в открытые окна с сеткой дул с моря ветер – и примитивная песенка караоке из пляжного клуба была (к счастью) единственной музыкой, которая доносилась до них.

– Бедная девочка, – сказала Мириам, имея в виду солистку «Ночных обезьян». – Надо бы вызвать «скорую» – либо она рожает, либо ее потрошат.

Это были именно те слова, которые Хуан Диего собирался сказать до того, как их произнесла Мириам. Как такое возможно? Она тоже писатель? (Если так, то, конечно же, совсем иной писатель.) Однако, что бы за этим ни стояло, сейчас оно не имело значения. Страсть берет свое, отвлекая от тайн.

Мириам сунула руку в правый передний карман брюк Хуана Диего. Она знала, что он уже принял таблетку виагры, и ее не интересовала кость от маджонга; для нее эта симпатичная маленькая игральная фишка не была счастливым талисманом.

– Дорогой, – начала Мириам, как будто ни одна женщина раньше не использовала это старомодное ласковое обращение, как будто ни одна из них никогда не прикасалась к мужскому члену через карман брюк.

Что касается Хуана Диего, то действительно никто из женщин не прикасался к его члену таким образом, хотя он и написал целую сцену, где это имело место; он чуть нервничал, поскольку прежде уже представлял себе это именно так.

Кроме того, он нервничал, потому что забыл контекст разговора с Кларком. Хуан Диего не мог припомнить, произошло ли это после или до того, как за новогодним столом появилась Мириам. Кларк подробно рассказывал о недавней студентке-писательнице – Хуану Диего она показалась подающей надежды, хотя он бы сказал, что Хосефа относится к ней скептически. Этой писательницей была «бедняжка Лесли» – молодая женщина, которая каким-то образом пострадала, и, конечно, в том разговоре был католический контекст. Но страсть берет свое, и внезапно Хуан Диего оказался с Мириам.

19

Диво-мальчик

Под куполом палатки для молодых акробаток была горизонтальная лестница, прикрепленная к двум параллельным балкам толщиной два на четыре дюйма. Перекладины лестницы представляли собой веревочные петли – всего восемнадцать петель на всю ее длину. Здесь тренировались акробатки, поскольку их палатка была всего двенадцать футов высотой. Даже если бы вы висели головой вниз, держась ступнями ног за веревочные петли, вы бы не разбились, упав с такой лестницы.

А вот в главном шатре, где устраивались цирковые представления, – там другое дело. Точно такая же лестница с восемнадцатью веревочными петлями была привинчена под его куполом, но если бы вы сорвались с нее, то падали бы с высоты восемьдесят футов[38] – без страховочной сетки это верная смерть. В «Circo de La Maravilla» для «хождения по небу» сетка не была предусмотрена.

Как бы вы его ни называли – «Дива-цирк» или просто «Дива», – неотъемлемой составляющей номера «Диво» было отсутствие страховочной сетки. Имелся ли в виду сам цирк (цирк как таковой), когда говорилось «La Maravilla», или подразумевалась реальная исполнительница, когда говорили «Дива», считая, что она и есть «La Maravilla», но то, что делало акробатку такой особенной, во многом было обязано отсутствию страховочной сетки.

Так там и было задумано – инициатива всецело исходила от Игнасио. В молодости укротитель львов побывал в Индии и впервые увидел в цирке номер «Прогулка по небу». Там же укротитель львов подхватил и идею использовать детей в качестве акробатов. А идею отказаться при этом от страховочной сетки он позаимствовал в цирках Джунагада и Раджкота, в которых побывал на представлении. Дети-исполнители, отсутствие сетки, высокая степень риска – номер «Прогулка по небу» пришелся весьма по вкусу мексиканским зрителям. А поскольку Хуан Диего ненавидел Игнасио, он отправился в Индию – хотел увидеть то, что видел укротитель львов; ему нужно было выяснить, откуда возникли идеи Игнасио.

Откуда-что-возникло было главным аспектом жизни Хуана Диего как писателя. «История, которая началась благодаря Деве Марии», его индийский роман, была о том, откуда все «возникло», – в этом романе, как и в детстве и юности Хуана Диего, многое возникло от иезуитов или цирка. Однако ни в одном из романов Хуана Диего Герреро действие не происходило в Мексике; в его прозе не было персонажей-мексиканцев (или американцев – выходцев из Мексики). «Реальная жизнь – слишком рыхлая для хорошей беллетристики», – говорил Хуан Диего. «Выразительные персонажи в романах более цельно скроены, чем большинство людей, которых мы знаем в жизни, – добавлял он. – Персонажи в романах более понятны, более последовательны, более предсказуемы. Ни один хороший роман не представляет собой некий сумбур, а многие так называемые реальные жизни сумбурны. В хорошем романе все важное для излагаемой истории возникает из где-то существующего».

Да, его романы возникали из детства и юности – именно оттуда были его страхи, а воображение возникало из всего, чего он боялся. Это не означало, что он писал о себе или о том, что случилось с ним в детстве и отрочестве, – он не писал о себе. Как писатель, Хуан Диего Герреро воображал то, чего боялся. Вы никогда в полной мере не узнаете, откуда возникали реальные люди.

Взять, к примеру, Игнасио, укротителя львов, в особенности его порочность. Индия была тут ни при чем. Без сомнения, он приобрел навыки укрощения львов в индийских цирках, но для укрощения львов не нужно быть хорошим атлетом – это совсем не акробатика. (Укрощение львов – это вопрос доминирования, что, по-видимому, верно в отношении укротителей как львов, так и львиц.) Игнасио научился выглядеть устрашающе, если не обладал этой способностью еще до того, как уехал в Индию. Со львами, конечно, устрашение было иллюзией. И получалось ли доминировать – это зависело от конкретного льва. Или от конкретной львицы, то есть от женского фактора, в случае Игнасио.

А «Прогулка по небу» была в основном делом техники; исполнителям просто требовалось овладеть определенной техникой. Она была известна. Игнасио видел, как следует тренироваться, но укротитель львов не был акробатом – он лишь женился на акробатке. Жена Игнасио, Соледад, и была акробаткой – или, скорее, бывшей акробаткой. Она была воздушной гимнасткой, выступала на трапеции; физически Соледад могла выполнить все что угодно.

Игнасио просто рассказал, как выглядит ходьба по небу; а Соледад стала обучать юных акробаток. Соледад сама научилась этому искусству на безопасной лестнице в палатке труппы. Овладев ходьбой вверх ногами, Соледад поняла, что может научить тому же и девочек-акробаток.

В «Дива-цирке» только юных девушек – а именно девочек-акробаток определенного возраста – обучали искусству хождения по небу (они и были «дивами»). Так и было специально задумано, и исключительно самим Игнасио. Укротитель львов любил юных девушек; он считал, что девочки-подростки – лучшие исполнительницы этого номера. Игнасио считал, что если вы находитесь среди зрителей, то вас должно волновать, чтобы девочки не упали, а не сексуальные мысли о них; когда же девочки становятся достаточно зрелыми, чтобы вызывать у вас сексуальные мысли, то, во всяком случае, по мнению укротителя львов, вы, представляя возможность секса с ними, не будете особо беспокоиться о том, разобьются они или нет.

Естественно, Лупе знала все это об укротителе львов с того момента, как увидела его, – Лупе могла читать мысли Игнасио. Та встреча, после появления детей свалки в «La Maravilla», стала для Лупе первым знакомством с мыслями укротителя львов. Никогда прежде Лупе не приходилось читать мысли столь ужасные, как у Игнасио.

– Это Лупе – новая предсказательница, – сказала Соледад, представляя Лупе юным девушкам в палатке труппы.

Лупе знала, что она на чужой территории.

– Лупе предпочитает «чтение мыслей» «предсказаниям» – она обычно знает, о чем вы думаете, но не обязательно о том, что будет дальше, – пояснил Хуан Диего. Он чувствовал себя растерянно, явно не в своей тарелке.

– А это брат Лупе Хуан Диего – он единственный, кто может понять, что она говорит, – продолжила Соледад.

Хуан Диего находился в палатке, полной юных девушек примерно его возраста; некоторые были так же молоды, как Лупе (или моложе), лишь десяти-двенадцати лет, и была пара пятнадцати- или шестнадцатилетних, но большинству девушек-акробаток было лет тринадцать-четырнадцать. Никогда еще Хуан Диего не чувствовал себя так неловко. Он не привык находиться в компании таких спортивных девушек.

На «поднебесной» лестнице в палатке труппы висела вниз головой девушка; ее босые ступни были согнуты под прямым углом к голым голеням, таким образом она держалась за первые две веревочные перекладины. Она раскачивалась вперед-назад, последовательно цепляясь ступнями за очередные веревочные перекладины, и, сохраняя ритм, шагала таким образом дальше. Ей предстояло сделать шестнадцать шагов по «поднебесной» лестнице, от начала и до конца; на высоте восьмидесяти футов, без сетки, одна из этих шестнадцати перекладин могла оказаться последней. Но в палатке акробатической труппы исполнительница номера казалась беззаботной и безмятежной; она свободно висела вниз головой в незаправленной, болтающейся на ней футболке, которую она прижимала к маленькой груди скрещенными руками.

– А это, – сказала Соледад, указывая на тренирующуюся акробатку, – Долорес.

Хуан Диего изумленно уставился на нее.

В этот момент Долорес и была La Maravilla; она была дивой в «Дива-цирке», но разве что на какое-то ускользающее мгновение – Долорес недолго осталось пребывать в препубертатном возрасте. Хуан Диего затаил дыхание.

Юная девушка, имя которой переводилось как «боль», «страдание», просто продолжала идти по небу. Свободные спортивные шорты открывали длинные ноги, голый живот был мокрым от пота. Хуан Диего не мог оторвать от нее глаз.

– Долорес четырнадцать, – сказала Соледад.

(В четырнадцать она вела себя, как ведут себя в двадцать один, Хуан Диего запомнит ее надолго.) Долорес была красивой, но равнодушной; казалось, ее не волновал риск, на который она шла, или – что более опасно – любой риск. Лупе уже ненавидела ее.

Но занята Лупе была пересказом мыслей укротителя львов.

– Свинья думает, что Долорес должна трахаться, а не ходить по небу, – пробормотала Лупе.

– С кем она должна?.. – попытался переспросить Хуан Диего, но Лупе продолжала лопотать, уставившись на Игнасио.

– С ним. Свинья хочет, чтобы она с ним трахалась, – он думает, что ей пора заканчивать с хождением по небу. Просто нет другой подходящей девочки, которая могла бы заменить ее – пока нет, – сказала Лупе. Она продолжала говорить, что у Игнасио встает на эту Диву, отсюда и проблема; укротитель львов считает, что зрители не будут бояться за жизнь девушки, если хочется ее трахнуть.

– В идеале, как только у девушки начинаются месячные, она не должна ходить по небу, – уточнила Лупе.

Игнасио сказал всем девочкам, что львы знают, когда у девочек начинаются месячные. (Правда это или нет, но девушки-акробатки в это верили.) Игнасио знал, когда у девочек бывают месячные, потому что они начинали нервничать из-за львов или вообще обходить их стороной.

– Свинье не терпится трахнуть эту девочку – он думает, что она готова, – сказала Лупе, кивая на безмятежную, висящую вниз головой Долорес.

– А что думает эта акробатка? – шепотом спросил Хуан Диего у Лупе.

– Я не читаю ее мысли – у La Maravilla сейчас нет мыслей, – пренебрежительно сказала Лупе. – Но ты ведь тоже хочешь заняться с ней сексом, разве не так? – спросила она у брата. – Больной! – сказала Лупе, прежде чем Хуан Диего успел ответить.

– А что жена укротителя львов… – прошептал Хуан Диего.

– Соледад знает, что свинья трахает девочек-акробаток, когда они «достаточно взрослеют», – ей просто горько, – ответила Лупе.

Добравшись до конца «поднебесной» лестницы, Долорес обеими руками ухватилась за нее и свесила вниз длинные ноги; босые, покрытые ссадинами ступни были всего в нескольких дюймах над землей, когда она отпустила лестницу и спрыгнула на земляной пол палатки.

– Хотела себя проверить, – сказала Долорес Соледад. – А что здесь делает этот калека? Похоже, что-то не так с его ногой, – заметила высокомерная юная девушка.

Богиня-стерва, подумал о ней Хуан Диего.

– Мышиные сиськи, драная сучка – пусть укротитель львов обрюхатит ее! Это ее единственное будущее! – сказала Лупе.

Подобная вульгарность была нехарактерна для Лупе, но она читала мысли других девушек-акробаток. В цирке язык Лупе погрубеет. (Хуан Диего, разумеется, не перевел эту тираду – он был сражен Долорес.)

– Хуан Диего – переводчик, он переводчик своей сестры, – сказала Соледад надменной девушке. Долорес лишь пожала плечами.

– Сдохни при родах, манда обезьянья! – сказала Лупе Долорес. (Опять же это было лишь чтение мыслей – прочие акробатки ненавидели Долорес.)

– Что она сказала? – спросила Долорес Хуана Диего.

– Лупе интересуется, не болят ли у тебя ступни от веревочных перекладин, – запинаясь, ответил Хуан Диего (ссадины на ступнях Долорес были заметны каждому.)

– Сначала – да, болели, – сказала Долорес, – но потом привыкаешь.

– Хорошо, что они разговаривают друг с другом, правда? – спросил Эдвард Боншоу Флор.

Никто в палатке не хотел стоять рядом с Флор. Игнасио стоял как можно дальше от Флор – трансвестит был намного выше и шире в плечах, чем укротитель львов.

– Думаю, да, – сказала Флор миссионеру.

Никто не хотел стоять рядом с сеньором Эдуардо, но это только из-за слоновьего дерьма на его сандалиях.

Флор сказала что-то укротителю и получила короткий ответ; это был такой скоротечный обмен репликами, что Эдвард Боншоу ничего не понял.

– Ты о чем? – спросил у Флор айовец.

– Я спрашивала, где можно тут найти шланг, – ответила Флор.

– Сеньор Эдуардо все еще думает о том, что у Флор есть пенис, – сообщила Лупе Хуану Диего. – Он не может перестать думать о ее пенисе.

– Господи, – сказал Хуан Диего. Слишком многое происходило слишком быстро.

– Читающая мысли говорит об Иисусе? – спросила Долорес.

– Она сказала, что ты ходишь по небу, как Иисус по воде, – солгал Хуан Диего заносчивой четырнадцатилетней девчонке.

– Ну и врун! – с отвращением воскликнула Лупе.

– Ей интересно, как ты справляешься со своим весом, когда висишь головой вниз. Нужно ведь время, чтобы развить мышцы, удерживающие ступни в этом положении под прямым углом, чтобы они не выскользнули из веревок. Расскажи об этом, – обратился Хуан Диего к красивой акробатке. Он наконец-то взял себя в руки.

– Твоя сестра очень наблюдательна, – улыбнулась Долорес калеке. – Это самое трудное.

– Мне было бы вдвое легче ходить по небу, – сказал Хуан Диего Долорес.

Он скинул специальный ботинок и показал ей свою искривленную ступню; да, она была вывернута в сторону по отношению к голени, в позиции «на два часа», – но раздробленная ступня намертво срослась с лодыжкой под прямым углом. На правой ноге мальчика-калеки не нужно было развивать никаких мышц. Увечная ступня не сгибалась и не могла согнуться – она была зафиксирована в идеальном положении для хождения по небу.

– Видишь? – спросил Хуан Диего. – Мне придется тренировать только одну ногу – левую. Разве мне от этого не легче будет ходить по небу?

Соледад, которая обучала этому искусству, опустилась на колени на земляной пол палатки и стала ощупывать искалеченную ногу Хуана Диего. Хуан Диего навсегда запомнил этот момент: впервые с тех пор, как нога зажила, кто-то прикасался к ней, не говоря уже о том, что впервые с такой заботой.

– Мальчик прав, Игнасио, – сказала Соледад мужу. – Хуану Диего вдвое легче научиться ходьбе по небу. Это нога-крюк – эта нога уже готова ходить по небу.

– Только девушки могут заниматься этим, – возразил укротитель львов. – La Maravilla всегда девочка. – (Этот человек был вечно озабоченным пенис-роботом.)

– Грязная свинья не интересуется твоим половым созреванием, – объяснила Лупе Хуану Диего, но она больше разозлилась на него, чем на Игнасио. – Ты не можешь быть дивом – ты разобьешься, гуляя по небу! Ты должен уехать из Мексики с сеньором Эдуардо, – сказала Лупе брату. – Ты не останешься в цирке. «La Maravilla» не навсегда – это не для тебя! Ты не акробат, ты не атлет, ты даже ходить не можешь без хромоты! – воскликнула Лупе.

– Я не хромаю, когда я вниз головой, и прекрасно могу ходить так, – возразил ей Хуан Диего, указывая на горизонтальную лестницу под сводом палатки.

– Может, калеке стоит взглянуть на лестницу в большом шатре, – сказала Долорес, ни к кому конкретно не обращаясь. – Чтобы быть дивом на той лестнице, нужна смелость. – Юная акробатка повернулась к Хуану Диего с сознанием собственного превосходства. – Любой может ходить по лестнице вниз головой в тренировочной палатке.

– Я смелый, – ответил ей мальчик.

Девушки-акробатки рассмеялись, в их числе и Долорес. Игнасио тоже засмеялся, но не его жена.

Соледад держала руку на больной ноге калеки.

– Посмотрим, хватит ли у него смелости, – сказала Соледад. – Эта нога дает ему преимущество – вот и все, о чем мы говорим с мальчиком.

– Ни один мальчик не может быть La Maravilla, – заметил Игнасио; он разматывал и вновь сматывал кнут – скорее нервно, чем угрожающе.

– А почему бы и нет? – спросила его жена. – Это ведь я тренирую акробаток. – (Львицы тоже не все поддавались дрессуре.)

– Мне это не нравится, – сказал Эдвард Боншоу Флор. – Они ведь не всерьез думают, что Хуан Диего пойдет на этот трюк с лестницей? Мальчик ведь не всерьез? – спросил айовец у Флор.

– Этот малыш смельчак, разве нет? – спросила Флор миссионера.

– Нет, нет, нет, никаких хождений по небу! – воскликнула Лупе. – У тебя другое будущее! – сказала девочка брату. – Мы должны вернуться в «Потерянных детей». Никакого цирка! – воскликнула Лупе. – Слишком много чтения мыслей…

Она вдруг увидела, как укротитель львов смотрит на нее; Хуан Диего тоже заметил, что Игнасио смотрит на Лупе.

– Что? – спросил Хуан Диего у младшей сестры. – О чем сейчас думает эта свинья? – прошептал он.

Лупе не могла смотреть на укротителя львов.

– Он думает, что хотел бы трахнуть меня, когда я подрасту, – сказала Лупе. – Он думает, каково это – трахать умственно отсталую девочку, которую может понять только ее брат-калека.

– Ты знаешь, о чем я думаю? – внезапно спросил Игнасио.

Укротитель львов смотрел куда-то в сторону, в какую-то точку как раз посередке между Лупе и Хуаном Диего, и Хуан Диего подумал, что, возможно, это прием, который Игнасио использует со львами, – то есть вместо того, чтобы установить зрительный контакт с отдельным львом, надо заставить львов думать, что он смотрит сразу на них всех. Да уж, слишком много всего происходило одновременно.

– Лупе знает, о чем вы думаете, – сказал Хуан Диего укротителю львов. – Она не умственно отсталая.

– Я хотел сказать, – пояснил Игнасио, по-прежнему не глядя ни на Хуана Диего, ни на Лупе, а куда-то между ними, – что большинство ясновидцев, гадалок, или как они там себя называют, – это обманщики. Те, кто может делать это на заказ, определенно обманщики. Настоящие ясновидцы могут читать мысли лишь некоторых людей, но не всех. Настоящим ясновидцам не интересны мысли большинства людей. Они извлекают из сознания людей только те мысли, которые отличают этих людей от прочих.

– В основном ужасные, – сказала Лупе.

– Она говорит, что отличительные мысли людей в основном ужасны, – перевел Хуан Диего.

Все и в самом деле происходило слишком быстро.

– Она, должно быть, одна из настоящих, – сказал Игнасио; он посмотрел на Лупе – только на нее, ни на кого больше. – Ты когда-нибудь читала мысли животных? – спросил укротитель львов. – Интересно, можешь ли ты сказать, о чем думает лев?

– Это зависит от конкретного льва или львицы, – ответила Лупе.

Хуан Диего перевел это слово в слово. По тому, как девушки-акробатки отошли подальше от Игнасио, услышав слово «львица», дети свалки поняли, что укротитель львов очень чувствителен к тому, что о нем думают как об укротителе львиц.

– Но ты могла бы уловить мысли конкретного льва или львицы? – спросил Игнасио; его взгляд снова стал рассеянным и заметался между ясновидящей девочкой и ее братом.

– В основном ужасные, – повторила Лупе, и эти ее слова Хуан Диего тоже перевел.

– Интересно, – только и произнес укротитель львов, но все, кто находился в палатке труппы, могли бы сказать, что Лупе, по их мнению, была одной из настоящих и что она правильно прочитала его мысли. – Калека может попробовать ходить по небу – посмотрим, хватит ли у него смелости, – сказал Игнасио на прощание.

Он позволил кнуту полностью размотаться и, выходя из палатки, волочил его за собой во всю длину. Кнут тянулся за ним, следуя за своим хозяином, как ручная змея. Все девушки-акробатки смотрели на Лупе; даже Долорес, суперзвезда номера «Прогулка по небу», смотрела на нее.

– Все они хотят знать, когда Игнасио собирается их трахнуть, считает ли он, что они для этого созрели, – сказала Лупе Хуану Диего.

Жена укротителя львов (и все остальные, даже миссионер) слышали слово «интересно» от Игнасио.

– Так что насчет самого Игнасио? – спросила Соледад, обратившись не к Лупе, а непосредственно к Хуану Диего.

– Да, Игнасио думает о том, чтобы трахнуть всех нас – каждую девочку, – он только об этом и думает, – сказала Лупе. – Но вы уже и так это знаете – я для этого вам не нужна, – повернулась она к Соледад. – Все вы это уже знаете, – заключила Лупе; при этом она посмотрела на каждую из девочек-акробаток, а на Долорес дольше всех.

Никого не удивил буквальный перевод Хуаном Диего слов сестры. Менее всех удивленной выглядела Флор. Даже Эдвард Боншоу не был удивлен, но, конечно, он не понял бо́льшую часть разговора, включая и перевод Хуана Диего.

– Впереди вечернее представление, – сказала Соледад вновь прибывшим. – Девочки должны переодеться для выступлений.

Соледад показала детям свалки палатку, где они будут жить. Как и было обещано, это была палатка для собак; для детей там поставили две раскладушки, шкаф и зеркало в полный рост.

Собачьи коврики и миски для воды были аккуратно разложены и расставлены по ранжиру, и маленькая вешалка для собачьих костюмов никому не мешала. Дрессировщица собак была счастлива познакомиться с детьми свалки; пожилая женщина, она одевалась так, словно была еще молода и красива. Когда дети вошли в палатку, она как раз наряжала собак для вечернего представления. Ее звали Эстрелла, что означает «звезда». Она сказала niños, что ей нужно отдохнуть от собак и поспать отдельно, хотя, судя по тому, как Эстрелла одевала собак, было ясно, что она искренне их любит и заботится о них.

Нежелание Эстреллы выглядеть на свой возраст делало ее чуть ли не ребенком, чуть ли не младше детей свалки, – Лупе и Хуану Диего она нравилась, как и собаки. Лупе никогда не одобряла легкомысленный внешний вид своей матери, но блузки с глубоким вырезом, которые носила Эстрелла, были скорее смешными, чем безвкусными; ее усохшие груди то и дело мелькали в глубоком вырезе, но они были маленькими и сморщенными – в том, что Эстрелла их не скрывала, не было ничего вызывающего. Ее некогда узкие юбки теперь выглядели по-клоунски; Эстрелла была пугалом – ее одежда ей не подходила, одежда больше не смотрелась на ней так, как когда-то (Эстрелле же, наверное, казалось, что все на ней по-прежнему сидит как влитое).

Эстрелла была лысой; ей не нравилось, как редеют ее когда-то черные, словно вороново крыло, волосы и как они теряют свой прежний блеск. Она брила голову или просила, чтобы ее побрили, потому что сама часто оставляла на голове порезы, – и носила парики (париков у нее было больше, чем собак). Все парики были слишком молодежными для нее.

По ночам Эстрелла спала в бейсболке; она жаловалась, что из-за козырька ей приходится спать на спине. Она не виновата, что храпит, – во всем виновата бейсболка. На лбу у нее от бейсболки оставался постоянный след в виде вмятины, которая не прикрывалась париками.

Порой Эстрелла так уставала, что забывала заменить на бейсболку тот или иной парик. Если «La Maravilla» не давал представлений, лысая Эстрелла в своем наряде и бейсболке выглядела как мультяшная проститутка.

Она была щедрым человеком – не жадничала и позволяла Лупе примерять свои парики. Эстрелле и Лупе нравилось надевать эти парики на собак. Сегодня у Эстреллы был не «бейсбольный» день; на ней был огненно-рыжий парик, который, возможно, выглядел бы лучше на одной из ее собак – и уж точно он больше подошел бы Лупе.

Всем было понятно, почему дети свалки и собаки обожали Эстреллу. Но, несмотря на свое гостеприимство, она была не так рада Флор и сеньору Эдуардо, как niños de la basura. Эстрелла была либералкой в вопросе сексуальных отношений; она не возражала, чтобы в собачьей палатке находилась проститутка-трансвестит. Но дрессировщица всегда бранила собак, если они гадили в палатке. Эстрелла не хотела, чтобы обляпанный дерьмом айовец навел собак на какие-нибудь дурные мысли, поэтому не приветствовала этого иезуита.

Рядом с душем под открытым небом, за мужской уборной, имелся кран с длинным шлангом; Флор повела туда Эдварда Боншоу, чтобы он как-нибудь избавился от слоновьего дерьма, которое затвердело на сандалиях миссионера и, что еще более неприятно, между пальцами его босых ног.

Поскольку Эстрелла отвлекла Лупе, называя ей клички собак и рассказывая, сколько нужно кормить каждую из них, Соледад воспользовалась моментом, когда больше никого рядом с Хуаном Диего не было; как скоро поймет мальчик, в палатках труппы было не так много моментов, когда ты оставался один, как и в приюте.

– Твоя сестра очень особенная, – тихо начала Соледад. – Но почему она не хочет, чтобы ты стал таким же дивом, как девочки-акробатки? Исполнительницы прогулки по небу – звезды этого цирка.

Идея стать звездой ошеломила его.

– Лупе считает, что у меня другое будущее – не хождение по небу, – сказал Хуан Диего. Он чувствовал себя застигнутым врасплох.

– Лупе читает и будущее? – спросила Соледад мальчика-калеку.

– Только частично, – ответил Хуан Диего; по правде говоря, он не знал, насколько Лупе осведомлена о будущем. – Лупе не видит в моем будущем хождения по небу, она думает, что я разобьюсь, если попытаюсь это сделать – если попробую.

– А ты сам что думаешь, Хуан Диего? – спросила жена укротителя львов. Для мальчика она была незнакомым типом взрослого человека.

– Я просто знаю, что не хромал бы, если бы ходил по небу, – сказал он. Призрак решения маячил перед ним.

– Эта такса – кобель по кличке Бэби, – услышал он, как Лупе повторяет сама себе; Хуан Диего знал, что именно так она запоминает то, что ей нужно. Он посмотрел на маленькую таксу: на ней была детская шляпка, завязанная под подбородком, и она сидела, выпрямившись, в детской коляске.

– Игнасио хотел, чтобы у него был кто-то читающий мысли львов, – внезапно сказала Соледад Хуану Диего. – Ну какую интермедию может исполнить в цирке тот, кто читает мысли? Ты сам сказал, что твоя сестра не предсказывает будущее, – мягко продолжила Соледад.

Не то представляли себе дети свалки, когда ехали сюда.

– Овчарку зовут Пастора, – услышал Хуан Диего голос Лупе.

(Существительное pastora означает «пастушка».) Пастора была овчаркой типа бордер-колли; на ней было надето платье. Когда собака ходила на своих четырех, то спотыкалась о платье, но когда вставала на задние лапы, толкая передними детскую коляску с ребенком (таксой) в ней, платье ей не мешало.

– Ну что Лупе скажет зрителям в репризе? Какая женщина захочет услышать, о чем думает ее муж? Кто обрадуется, услышав, что у его жены на уме? – спрашивала Соледад Хуана Диего. – А разве детям не будет стыдно, если их друзья узнают их мысли? Просто подумай об этом, – сказала Соледад. – Игнасио волнует только то, что думают старый лев и эти львицы. Если твоя сестра не может читать мысли львов, она не нужна Игнасио. А как только она прочтет, что у львов на уме, от нее больше не будет пользы, не так ли? Или у львов меняются мысли? – спросила Хуана Диего Соледад.

– Не знаю, – признался мальчик. Ему стало страшно.

– Я тоже не знаю, – сказала Соледад. – Я просто знаю, что у тебя больше шансов остаться в цирке, если ты станешь ходить по небу, особенно из-за того, что ты мальчик. Ты понимаешь, о чем я, Диво-мальчик? – спросила его Соледад.

Все это прозвучало для него слишком внезапно.

– Да, – ответил он, но эта внезапность пугала его.

Ему было трудно представить, что Соледад когда-то была юной и хорошенькой, но Хуан Диего знал, что у нее ясный ум; возможно, она понимала своего мужа достаточно хорошо, чтобы жить с ним. Соледад понимала, что укротитель львов был человеком, который принимал решения, исходя лишь из шкурных соображений, – его интерес к Лупе как к ясновидящей был вопросом самосохранения. Одно было очевидно в Соледад: она была физически сильной женщиной.

Без сомнения, у нее были проблемы с суставами, как заметил доктор Варгас, когда-то осматривавший бывшую воздушную гимнастку. Несмотря на травмы пальцев, запястий, локтей, Соледад была все еще крепкой. Как воздушная гимнастка она в конце своей карьеры выступала в роли ловитора – того, кто принимает летящего партнера. Обычно на трапеции это дело мужчин, но у Соледад были достаточно сильные руки и хватка, чтобы быть принимающим партнером.

– Этот кобель – дворняга. Разве это справедливо, что его зовут Перро Местисо?[39] Не может быть у бедной собаки такой клички – Дворняга! – говорила Лупе.

Бедный Перро Местисо был без костюма. В цирковом номере пес изображал похитителя детей. Перро Местисо пытался убежать с коляской, в которой сидел ребенок – такса в чепчике, которая лаяла как сумасшедшая.

– Перро Местисо всегда был плохим парнем, – говорила Лупе. – Это тоже несправедливо! – (Хуан Диего знал, что именно Лупе скажет дальше, потому что эта тема часто у нее повторялась.) – Перро Местисо не просил рождаться дворняжкой, – сказала Лупе.

(Естественно, Эстрелла, дрессировщица собак, не имела ни малейшего представления, о чем говорила Лупе.)

– Я думаю, Игнасио немного боится львов, – осторожно сказал Хуан Диего Соледад. Это был не вопрос, он тянул время.

– Игнасио должен бояться львов, очень бояться, – сказала жена укротителя.

– Немецкую овчарку, которая сука, зовут Алемания[40], – бормотала Лупе.

Хуан Диего считал, что называть немецкую овчарку Алемания – это тупо, а одевать немецкую овчарку в полицейскую форму – банально. Но овчарке Алемании полагалось быть policía – женщиной-полицейским. Естественно, Лупе бормотала о том, как «унизительно» для Перро Местисо – мужчины – быть пойманным немецкой овчаркой – женщиной. В цирковом номере Перро Местисо ловили на краже ребенка в коляске; Алемания в полицейской форме, схватив за шкирку пса, на котором не было никакой одежды, утаскивала его с ринга. Ребенок (такса) и его мать (овчарка Пастора) снова оказывались вместе.

Именно в тот момент, когда стало ясно, сколь ничтожны шансы детей свалки на успех в «Circo de La Maravilla» – перспектива калеки сделаться небоходцем вызывала такие же сомнения, как и то, что Лупе сможет читать мысли львов, – в палатку собачьей труппы приковылял босой Эдвард Боншоу. Видимо, это крадущаяся походка айовца заставила собак вздрогнуть, или, возможно, причиной такой их реакции была неуклюжесть малорослого, в сравнении с Флор, сеньора Эдуардо, держащегося за высокого трансвестита.

Первым залаял Бэби – такса в чепчике выскочила из коляски. Это было так не по сценарию, так не по правилам цирка, что бедный Перро Местисо разволновался и укусил Эдварда Боншоу за босую ногу. Бэби быстро поднял заднюю ногу, как это делают большинство собак мужского пола, и помочился на другую босую ногу Эдуардо – на неукушенную. Флор пнула таксу и дворнягу.

Алемания, полицейская собака, не одобрила эти пинки; между немецкой овчаркой и трансвеститом возникло напряженное противостояние – большая собака рычала на Флор, которая не боялась и готова была вступить в схватку. Эстрелла, в съехавшем набок огненно-рыжем парике, пыталась успокоить собак.

Лупе была так расстроена, прочитав (в одно мгновение), о чем думал Хуан Диего, что не обратила внимания на собак.

– Я тут, чтобы читать мысли львов? Так, да? – спросила девочка брата.

– Я доверяю Соледад, а ты? – Это все, что сказал Хуан Диего.

– Мы тут пригодимся, если ты небоходец, а иначе мы не нужны. Так, да? – снова спросила Хуана Диего Лупе. – О, я понимаю, тебе нравится роль Диво-мальчика, верно?

– Соледад и я не знаем, меняются ли у львов мысли – если, конечно, ты сможешь прочитать, о чем думают львы, – сказал Хуан Диего; он пытался быть великодушным, но идея стать Диво-мальчиком уже захватила его.

– Я знаю, что на уме у Омбре. – Это было единственное, что Лупе сказала ему.

– Послушай, мы просто попробуем, – сказал Хуан Диего. – Останемся на неделю, посмотрим, как пойдет…

– На неделю! – воскликнула Лупе. – Ты не Диво-мальчик, поверь мне.

– Ладно, ладно, останемся на пару дней, – взмолился Хуан Диего. – Давай просто попробуем, Лупе, – ты ведь не все знаешь, – добавил он.

Какой инвалид не мечтает не хромать? А что, если калека сможет ходить эффектно? Небоходцам аплодировали, ими восхищались, их даже обожали – только за то, что они сделали всего шестнадцать шагов.

– Это ситуация «уходи или умри здесь», – сказала Лупе. – Пара дней или неделя не имеют значения.

Все это было слишком внезапно и для Лупе тоже.

– Ты так все драматизируешь! – сказал Хуан Диего.

– Кто хочет быть Дивом? Кто драматизирует? – спросила Лупе. – Диво-мальчик.

А где же были взрослые, несущие ответственность за происходящее?

Трудно было представить, что еще может случиться с ногами Эдварда Боншоу, но босоногий айовец думал о чем-то другом; собаки не отвлекли его от этих мыслей, сеньор Эдуардо не готов был понять, в каком положении оказались дети. Даже Флор, продолжавшую флиртовать с айовцем, нельзя было винить за то, что она упустила из виду альтернативу «уходи или умри здесь», с которой столкнулись дети. Присутствующие взрослые думали лишь о себе.

– У вас действительно есть грудь и пенис? – выпалил по-английски Эдвард Боншоу, обращаясь к Флор, чей утаенный хьюстонский опыт дал ей хорошее представление о языке.

Сеньор Эдуардо рассчитывал, что Флор, конечно, поймет его; ему просто не приходило в голову, что Хуан Диего и Лупе, которые спорили друг с другом, тоже услышат его и поймут. И никто в собачьей палатке не мог даже вообразить, что Эстрелла, старая дрессировщица, не говоря уже о Соледад, жене укротителя львов, тоже понимают по-английски.

Когда сеньор Эдуардо спросил Флор, есть ли у нее грудь и пенис, собаки, естественно, перестали бешено лаять. Действительно, все в собачьей палатке услышали и, казалось, поняли вопрос. Он не касался детей свалки.

– Господи, – сказал Хуан Диего.

Дети были предоставлены самим себе.

Лупе прижала тотем Коатликуэ к своей слишком маленькой, чтобы быть заметной, груди. Ужасающая богиня с гремучими змеями вместо сосков, казалось, тоже поняла вопрос о груди и пенисе.

– Ну, пенис я тебе не собираюсь показывать, во всяком случае не здесь, – сказала Флор айовцу.

Она стала расстегивать блузку и вытаскивать ее край из-под пояса юбки. Детям оставалось принять свое собственное внезапное решение.

– Разве ты не видишь? – сказала Лупе Хуану Диего. – Она для него одна-единственная на свете, она предназначена для него! Флор и сеньор Эдуардо – они усыновят тебя. Они смогут забрать тебя с собой, только если будут вместе!

Флор полностью сняла блузку. Снимать лифчик не было необходимости. У нее была маленькая грудь, о чем она позднее скажет: «Это лучшее, что могли сделать гормоны». Она добавила, что не подвергалась хирургическому вмешательству. Но на всякий случай Флор сняла и лифчик; пусть груди и были маленькими, но она хотела убедить Эдварда Боншоу, что они действительно у нее есть.

– Это не гремучие змеи? – спросила Флор у Лупе, когда все в палатке увидели ее груди и соски.

– Это ситуация «уходи или умри здесь», повторила Лупе. – Сеньор Эдуардо и Флор – это твой выход отсюда, – сказала девочка Хуану Диего.

– Пока что тебе придется на слово поверить мне насчет пениса, – говорила Флор айовцу; она уже надела лифчик и застегивала блузку, когда вошел Игнасио.

Пусть это и палатка, но у детей свалки возникло ощущение, что укротитель львов везде входит без стука.

– Пойдем, познакомишься со львами, – сказал Игнасио Лупе. – Думаю, ты тоже должен пойти, – повернулся укротитель львов к калеке – будущему Диво-мальчику.

Не было никаких сомнений в том, что дети свалки осознали условия своего предстоящего пребывания в цирке: Лупе надлежало читать мысли львов. И независимо от того, меняются ли мысли у львов, Лупе также придется убедить укротителя, что львы могут менять свои мысли.

Но о чем думал босой, укушенный и описанный собакой миссионер? Клятвы Эдварда Боншоу были нарушены; сочетание груди и пениса Флор заставило его в корне пересмотреть обет безбрачия, так что никакая порка теперь миссионеру не помогла бы.

Сеньор Эдуардо называл себя и своих братьев-иезуитов «солдатами Христа», но теперь его уверенность в этом была поколеблена. А два старых священника явно не хотели, чтобы дети свалки оставались в сиротском приюте; их вялые расспросы о безопасности цирка были скорее формальностью, чем искренней озабоченностью или убежденностью, что все обойдется как надо.

– Эти дети такие дикие – я думаю, их могут съесть дикие животные! – воскликнул отец Альфонсо, всплеснув руками, как будто такая судьба была бы достойна детей свалки.

– Им не хватает дисциплины – они могут упасть с этих качающихся штук! – вмешался отец Октавио.

– С трапеции, – услужливо подсказал Пепе.

– Да! С трапеции! – воскликнул отец Октавио, словно такая идея ему понравилась.

– Мальчик ни на чем не будет качаться, – заверил священников Эдвард Боншоу. – Он будет переводчиком, – по крайней мере, он не будет мусорщиком!

– А девочка будет читать мысли, предсказывать судьбу – и никаких ей раскачиваний ни на чем. По крайней мере, она не станет проституткой, – сказал брат Пепе двум священникам; Пепе прекрасно знал этих священников – слово «проститутка» было решающим доводом.

– Лучше уж быть съеденным дикими животными, – сказал отец Альфонсо.

– Лучше уж упасть с трапеции, – согласился отец Октавио.

– Я знал, что вы поймете, – сказал сеньор Эдуардо двум старым священникам.

Тем не менее даже после этого айовец выглядел так, словно не знал, чью сторону он должен занять. Он выглядел так, словно не понимал, о чем спор. Почему цирк должен быть такой уж хорошей идеей?

И вот теперь Эдвард Боншоу кое-как ковылял на своих изнеженных босых ногах, боязливо, чтобы снова не вляпаться в слоновье дерьмо, продвигаясь по аллее между палатками труппы. Айовец привалился к трансвеститу Флор, держась за нее, более крупную и сильную, чем он сам; короткое расстояние до львиных клеток, всего в двух минутах ходьбы, должно быть, показалось Эдварду Боншоу вечностью – встреча с Флор и просто мысли о ее груди и пенисе изменили траекторию его жизни.

Эта прогулка к львиным клеткам была для сеньора Эдуардо прогулкой по небу. Короткое расстояние, которое миссионеру оставалось пройти, для него было равносильно ходьбе вверх ногами на высоте восемьдесят футов без сетки, – как бы ни прихрамывал айовец, это были шаги, меняющие его жизнь.

Сеньор Эдуардо вложил свою небольшую ладонь в гораздо более крупную кисть Флор; у миссионера подгибались колени, когда Флор сжимала его руку в своей.

– Правда в том, – с трудом выдавил айовец, – что я влюбляюсь в тебя.

По его лицу текли слезы; жизнь, к которой он так долго стремился, жизнь, ради которой он бичевал себя, закончилась.

– Что-то ты не очень рад этому, – заметила Флор.

– Нет-нет, я рад, я действительно очень счастлив! – улыбнулся ей Эдвард Боншоу. Он начал рассказывать Флор, как святой Игнатий Лойола основал приют для падших женщин. – Это было в Риме, – всхлипывал Эдуардо, – где святой объявил, что пожертвует своей жизнью, если сможет уберечь от греха хоть одну проститутку на одну ночь.

– Я не хочу, чтобы ты жертвовал своей жизнью, идиот, – сказала ему проститутка-трансвестит. – Я не хочу, чтобы ты спасал меня. Думаю, для начала ты должен оттрахать меня. Давай начнем с этого и посмотрим, что из этого получится, – сказала Флор айовцу.

– О’кей, – согласился Эдвард Боншоу, опять чуть не падая; его пошатывало, но страсть берет свое.

Мимо них по аллее вдоль палаток труппы пробежали девушки-акробатки; зеленые и синие блестки на их трико мерцали в свете фонарей. Затем, но не бегом проследовала Долорес; она шла быстро, приберегая бег для тренировок, приличествующих суперзвезде «Прогулки по небу». Блестки на ее трико были серебряными и золотыми, а на щиколотках у нее были серебряные колокольчики; когда Долорес проходила мимо, колокольчики позвякивали.

– Шумная, назойливая шлюха! – крикнула Лупе вслед красотке-акробатке. – Это не твое будущее – забудь об этом, – только и сказала Лупе Хуану Диего.

Впереди виднелись львиные клетки. Львы проснулись – все четверо. Глаза трех львиц настороженно следили за идущими по цирковой аллее. Угрюмый самец Омбре, прищурившись, смотрел на приближающегося укротителя львов.

Идущим по оживленной аллее могло показаться, что мальчик-калека споткнулся, а его младшая сестра схватила его за руку, чтобы он не упал, а кто-то, более пристально наблюдавший за детьми свалки, мог вообразить, что хромающий мальчик просто наклонился, чтобы поцеловать сестру в висок.

На самом же деле Хуан Диего начал шепотом говорить на ухо Лупе:

– Если ты действительно можешь сказать, о чем думают львы, Лупе…

– Я могу сказать, о чем ты думаешь, – прервала его Лупе.

– Ради бога, будь осторожна, не спеши говорить, о чем думают львы! – поспешно прошептал Хуан Диего.

– Это ты должен быть осторожен, – сказала Лупе. – Никто не понимает, что я говорю, пока ты не переведешь им, – напомнила она ему.

– Только заруби себе на носу: я не занимаюсь планом твоего спасения, – говорила Флор айовцу, который разразился слезами – то ли слезами счастья, то ли слезами душевного раздрая, то ли просто слезами. Другими словами, это был безутешный плач – иногда страсть берет свое, заставляя вот так проливать слезы.

Их небольшая группа остановилась перед клетками со львами.

– Hola, Омбре, – сказала Лупе льву.

Не было никаких сомнений, что большой представитель кошачьих смотрел на Лупе – только на Лупе, а не на Игнасио.

Возможно, Хуан Диего набирался необходимой смелости, чтобы стать небоходцем; возможно, в этот момент он верил, что у него ее хватит. И в самом деле, стать Диво-мальчиком казалось вполне возможным.

– Что вы теперь думаете насчет ее умственной отсталости? – спросил мальчик-калека укротителя львов. – Вы же видите – Омбре знает, что она умеет читать мысли, согласны? Она настоящая, – добавил мальчик. Он и вполовину не был уверен в том, что говорил.

– Только не пытайся меня надуть, ходок по потолку, – сказал Игнасио Хуану Диего. – Никогда не ври мне о том, что говорит твоя сестрица. Я узнаю, если ты мне соврешь, палаточный ходок-практикант. Я и без нее могу прочитать, что у тебя на уме, – добавил укротитель львов.

Когда Хуан Диего посмотрел на Лупе, она ничего не сказала – даже не пожала плечами. Девочка сосредоточилась на льве. Даже для самого случайного человек на цирковой аллее было очевидно, что Лупе и Омбре полностью настроены на мысли друг друга. Старый лев и девочка не обращали ни на кого внимания.

20

Casa Vargas[41]

Во сне Хуан Диего не мог понять, откуда доносится музыка. Это были не навязчивые звуки мариачи, разлетающиеся над столиками в открытом кафе у отеля «Маркиз дель Валье», не одна из тех поднадоевших групп, которые готовы были играть хоть на Сокало. И хотя у циркового оркестра в «La Maravilla» имелась своя версия «Дорог Ларедо», исполняемая медными духовыми и барабанами, на сей раз звучало нечто мало похожее на предсмертную или погребальную версию ковбойской элегии.

Поначалу Хуан Диего услышал пение; во сне он различал слова песни – пусть они звучали и не так приятно, как в исполнении доброго гринго. О, как любил el gringo bueno «Дороги Ларедо» – славный парень мог петь эту балладу и во сне! Даже Лупе приятно пела эту песню. Пусть ее голос звучал натужливо и непонятно, но это был девчоночий голос, полный чистоты и невинности.

Любительский вокал из клуба на пляже смолк, так что это не было заезженное караоке; праздновавшие Новый год в клубе на пляже острова Панглао отправились спать или утонули во время ночного купания. И никто больше по случаю Нового года не звонил в «Энкантадоре» по телефону – даже «Ночные обезьяны» милосердно молчали.

В номере Хуана Диего стояла кромешная тьма; он затаил дыхание, потому что не слышал дыхания Мириам – только печальную ковбойскую песню, исполняемую голосом, который Хуан Диего не узнал. Или узнал? Странно было слышать, как «Дороги Ларедо» исполняет зрелая женщина. Но разве сам голос нельзя было узнать? Просто голос не подходил для этой песни.

«По одежке в тебе признаю я ковбоя, – пела женщина низким, сильным голосом. – Постой, не спеши, погоди!»

Неужели это голос Мириам? – удивился Хуан Диего. Как она могла петь, если он не слышал ее дыхания? В темноте Хуан Диего не был уверен, что она действительно здесь.

– Мириам? – прошептал он. Затем он снова произнес ее имя, чуть громче.

Пение прекратилось – «Дорог Ларедо» больше не было. Не было слышно и дыхания; Хуан Диего замер. Он прислушивался к малейшему шороху, – возможно, Мириам вернулась в свою комнату. Должно быть, он храпел или разговаривал во сне – иногда, когда ему что-то снилось, Хуан Диего разговаривал.

Я должен прикоснуться к ней – просто чтобы проверить, здесь она или нет, подумал Хуан Диего, но побоялся это сделать. Он дотронулся до пениса, понюхал пальцы. Запах секса не должен был испугать его – он ведь, конечно, помнил, что занимался сексом с Мириам. Но он этого не помнил – лишь нечто смутное. Он определенно что-то сказал, то есть о том, как ощущал ее, каково это – быть внутри нее. Он сказал «шелковая» или «шелковистая»; это было все, что он мог вспомнить, только одно слово.

А Мириам сказала:

– Ты забавный – тебе нужно все назвать.

Потом закукарекал петух – в полной темноте! Неужели петухи на Филиппинах сошли с ума? Неужели этот глупый петух сбит с толку караоке? Неужели глупая птица приняла «Ночных обезьян» за ночных кур?

– Кто-то должен убить этого петуха, – сказала Мириам низким, хрипловатым голосом; он почувствовал, как ее обнаженные груди коснулись его груди и плеча, а ее пальцы сомкнулись на его пенисе. Возможно, Мириам видела в темноте. – Вот ты где, дорогой, – сказала она, как будто он нуждался в подтверждении, что он существует, что он действительно здесь, с ней, – поскольку все это время он задавался вопросом, реальна ли она сама, действительно ли она существует. (Именно это он и боялся узнать.)

Сумасшедший петух снова закукарекал в непроглядной ночи.

– Плавать я научился в Айове, – сказал Хуан Диего в темноте.

Занятно разговаривать с тем, кто держит ваш пенис, но именно так оно и было с Хуаном Диего (не только в его снах). Время скакало вперед или назад; время казалось скорее ассоциативным, чем линейным, но все же не только ассоциативным.

– Айова, – пробормотала Мириам. – Не то, что приходит на ум, когда я думаю о плавании.

– В воде я не хромаю, – сказал Хуан Диего. Мириам снова возбудила его; вдалеке от Айова-Сити Хуан Диего мало встречал людей, которых интересовала Айова. – Ты, наверное, никогда не была на Среднем Западе.

– О, я была везде, – возразила Мириам в своей обычной лаконичной манере.

Везде? Хуан Диего удивился. Везде побывать невозможно, думал он. Но если речь о том, какие чувства вызывает то или иное место, то тут главное индивидуальное восприятие, правильно? Не каждый четырнадцатилетний подросток, впервые увидев Айова-Сити, счел бы переезд из Мексики чем-то необыкновенным; для Хуана Диего Айова была приключением. Он был мальчиком, который никогда не старался походить на молодых людей вокруг себя; внезапно повсюду появились студенты. Айова-Сити был городом колледжей, городом «Большой десятки»[42] – кампус находился в центре, город и университет представляли собой одно и то же. Почему бы читателю свалки не посчитать университетский городок местом удивительным?

Любого четырнадцатилетнего мальчишку вскоре наверняка озадачило бы, что герои кампуса Айовы – звезды спорта. Тем не менее это соответствовало тому, как Хуан Диего представлял себе Соединенные Штаты: с точки зрения юного мексиканца, основу американской культуры составляли кинозвезды и герои спорта. Как сказала Хуану Диего доктор Розмари Штайн, он так и оставался то ли ребенком из Мексики, то ли взрослым из Айовы.

Для Флор переезд в Айова-Сити из Оахаки, возможно, дался бы труднее, если бы не было тех злоключений, через которые она прошла в Хьюстоне. Какие были перспективы у трансвестита и бывшей проститутки в университетском городе, входящем в «Большую десятку»? Она уже совершила ошибку в Хьюстоне; Флор не хотела испытывать судьбу в Айова-Сити. Но и кротость, скрытность, осторожность были не в характере Флор. Она всегда заявляла о себе.

Когда сумасшедший петух прокричал в третий раз, его крик оборвался на полукукареке.

– Ну вот и все, – сказала Мириам. – Больше никаких сигналов о ложном рассвете, никаких липовых вестников.

Пока Хуан Диего пытался понять, что именно имела в виду Мириам – голос ее звучал так властно, – залаяла собака, а затем и другие.

– Пожалей собак, они ни в чем не виноваты, – сказал Хуан Диего Мириам.

Так бы на его месте сказала Лупе. (Наступил еще один Новый год, а Хуан Диего все еще тосковал по своей любимой сестре.)

– Собак никто не тронет, дорогой, – пробормотала Мириам.

Теперь в открытые окна, выходящие на море, дул ветерок; Хуану Диего казалось, что он чувствует запах соленой воды, но он не слышал шума волн – если они вообще были. Только теперь он осознал, что может здесь поплавать; у «Энкантадора» был свой пляж и бассейн. (Добрый гринго, вдохновивший Хуана Диего на поездку на Филиппины, не вдохновлял его перспективой морских купаний.)

– Расскажи, как ты научился плавать в Айове, – прошептала Мириам ему на ухо; она оседлала его, и он почувствовал, как снова входит в нее. В ней было так гладко и шелковисто, что он подумал: это почти как плавание, – прежде чем ему пришло в голову, что Мириам знает, о чем он думает.

Да, это было давно, но благодаря Лупе Хуан Диего понимал, каково это – быть рядом с тем, кто читает твои мысли.

– Я плавал в крытом бассейне Университета Айовы, – начал Хуан Диего, чуть задыхаясь.

– Я имела в виду, кто… дорогой, я имела в виду, кто тебя учил, кто привел тебя в бассейн, – мягко сказала Мириам.

– О.

Хуан Диего не мог произнести их имен, даже в темноте.

Плавать научил его сеньор Эдуардо – это было в бассейне старого Манежа в Айове, рядом с университетскими больницами и клиниками. Эдварда Боншоу, который оставил научно-преподавательскую деятельность, чтобы стать священником, снова пригласили на кафедру английского языка в Университете Айовы – «откудова он и явился», – любила повторять Флор, преувеличивая свой мексиканский акцент словом «откудова».

Сама Флор не плавала, но после того, как Хуан Диего научился плавать, она время от времени сопровождала его в бассейн, в который ходили преподаватели университета и их дети, а также горожане. Сеньор Эдуардо и Хуан Диего любили старый Манеж – в начале семидесятых, еще до того, как была построена арена «Карвер-Хокай»[43], большинство спортивных соревнований для закрытых помещений в Айове проходили в Манеже. Помимо плавания, Эдвард Боншоу и Хуан Диего ходили на баскетбольные матчи и соревнования по борьбе.

Флор нравился бассейн, но не старый Манеж; по ее словам, вокруг бегало слишком много спортсменов. В бассейн женщины приводили своих детей – рядом с Флор эти женщины чувствовали себя неуютно, но не рассматривали ее. А молодые люди – всегда говорила Флор – не могли ничего с собой поделать, они просто пялились на нее. Флор была высокой и широкоплечей – рост шесть футов два дюйма, вес сто семьдесят фунтов, – и хотя груди у нее были маленькими, они выглядели по-женски очень привлекательными и крепкими.

У бассейна Флор была в цельном купальнике; бедра она всегда обматывала большим полотенцем, паха не было видно, и она никогда не заходила в воду.

Хуан Диего не знал, как Флор справлялась с переодеванием и раздеванием – это пришлось бы делать в женской раздевалке. Может, она никогда не снимала купальник? (Он никогда не был мокрым.)

– Не беспокойся об этом, – сказала Флор мальчику. – Я никому не показываю свой хобот, кроме как сеньору Эдуардо.

Во всяком случае, в Айова-Сити, как поймет Хуан Диего. Однажды станет понятно, почему Флор время от времени уезжала из Айовы – не часто, лишь изредка.

Если брат Пепе случайно видел Флор в Оахаке, он писал Хуану Диего. «Полагаю, вы с Эдвардом знаете, что она здесь – „просто гостит“, говорит она. Я вижу ее в обычных местах – ну, я не имею в виду все „обычные“ места!», – уточнял Пепе.

Пепе имел в виду, что видел Флор в «Ля-Чине», гей-баре на Бустаманте, в том самом, который потом стал называться «Чинампа». Пепе также видел La Loca, то есть Флор, в «Ля-Короните», куда ходили в основном геи, а трансвеститы были одеты в женское платье, чтобы кого-нибудь подцепить.

Пепе не имел в виду, что Флор появлялась в отеле шлюх; Флор скучала не по отелю «Сомега» и не по тем временам, когда она была проституткой. Но куда такой личности, как Флор, было пойти в Айова-Сити? Флор любила вечеринки – по крайней мере, иногда. В Айова-Сити в семидесятых и восьмидесятых не было «Ля-Чины» – не говоря уж о «Ля-Короните». Что плохого в том, что Флор время от времени возвращалась в Оахаку?

Брат Пепе не осуждал ее, и, очевидно, сеньор Эдуардо все понимал.

Когда Хуан Диего покидал Оахаку, у брата Пепе вырвалось:

– Не становись одним из тех мексиканцев, которые…

Пепе замолк.

– Которые что? – спросила Флор у Пепе.

– Одним из тех мексиканцев, которые ненавидят Мексику, – выговорил Пепе.

– Вы имеете в виду одного из тех, кто стал американцем? – спросила Флор.

– Милый мальчик! – воскликнул брат Пепе, прижимая к себе Хуана Диего. – Ты же не хочешь стать одним из тех мексиканцев, которые всегда возвращаются, то есть которые не могут жить в других местах? – добавил Пепе.

Флор уставилась на брата Пепе.

– А кем еще ему не следует становиться? – спросила она Пепе. – А еще какие мексиканцы под запретом?

Но Пепе не обратил внимания на Флор, он прошептал на ухо Хуану Диего:

– Дорогой мальчик, стань тем, кем ты хочешь, – просто оставайся на связи!

– Тебе лучше не становиться отбросом, Хуан Диего, – сказала Флор четырнадцатилетнему мальчику, пока Пепе безутешно плакал. – Поверьте нам, Пепе, мы с Эдвардом не допустим, чтобы малыш вырос сорняком, – сказала Флор. – Мы позаботимся, чтобы он не превратился в ничтожество из Мексики.

Эдвард Боншоу из всего услышанного опознал только свое имя.

– Эдуардо, – поправил он Флор, которая понимающе улыбнулась ему.

Они были моими родителями или пытались ими стать! Хуан Диего тщетно пытался произнести это вслух – слова так и не прозвучали в темноте. «О» – это было единственное, что он успел повторить. Мириам так двигалась на нем, что сказать больше у него не получалось.

Перро Местисо, то есть дворняга, был помещен в карантин и наблюдался в течение десяти дней – если вы подозреваете бешенство, это обычная процедура при укусах животных, которые здоровы на вид. (Пес не был болен, но доктор Варгас, делавший Эдварду Боншоу уколы от бешенства, хотел убедиться в этом.) В течение десяти дней в «Circo de La Maravilla» не устраивали представления с собаками; карантин похитителя младенцев нарушил распорядок дня других собак в палатке, где жили и дети свалки.

Малыш Бэби, такса, каждую ночь мочился на земляной пол палатки. Овчарка Пастора беспрерывно скулила. Эстрелле пришлось спать в палатке с собаками, иначе Пастора никогда бы не успокоилась. Вид Эстреллы, спящей на спине, с лицом, прикрытым козырьком бейсболки, вызывал у Лупе ночные кошмары, но Эстрелла сказала, что она не может спать с непокрытой головой, иначе комары искусают ее лысую голову; тогда голова будет чесаться и нельзя будет почесать ее, не сняв парик, что расстроит собак. Во время карантина Перро Местисо немецкая овчарка Алемания по ночам стояла над койкой Хуана Диего, часто дыша ему в лицо. Лупе обвинила Варгаса в «демонизации» дворняги; бедный Перро Местисо, «всегда плохиш», снова стал жертвой в глазах Лупе.

– Этот придурок укусил сеньора Эдуардо, – напомнил сестре Хуан Диего.

Идея, что собака может быть придурком, принадлежала Ривере. Лупе не верила, что есть такие собаки.

– Сеньор Эдуардо влюбился в пенис Флор! – воскликнула Лупе, как будто данное тревожное событие побудило Перро Местисо напасть на айовца. Но это означало, что Перро Местисо был гомофобом, и разве это делало его придурком?

Однако Хуану Диего удалось уговорить Лупе остаться в «La Maravilla» – по крайней мере, до тех пор, пока цирк не отправится в Мехико. Поездка значила для Лупе больше, чем для Хуана Диего; для Лупе было очень важно развеять прах их матери (и прах доброго гринго, и прах Грязно-Белого, не говоря уже об остатках огромного носа Девы Марии). Она считала, что Богоматерь Гваделупская была маргинализирована в церквях Оахаки; Гваделупка была на роли второй скрипки в Оахаке.

По мнению Лупе, Эсперансу, каковы бы ни были ее прегрешения, убила Мария-монстр. Ясновидящая девочка считала, что неправильность религиозного мира исправится сама собой – если, и только если, прах ее грешной матери будет развеян в базилике Святой Девы Гваделупской в Мехико. Только там темнокожая Дева, la virgen morena, привлекала к своему святилищу целые автобусы паломников. Лупе очень хотелось увидеть Часовню Колодца, где на смертном одре в стеклянном саркофаге покоилась Дева Гваделупская.

Несмотря на хромоту, Хуан Диего с нетерпением ждал долгого восхождения по бесконечной лестнице, ведущей к Эль-Серрито-де-лас-Росас (El Cerrito de las Rosas), храму, где Деву Гваделупскую не прятали в боковой алтарь. Она возвышалась перед священным Эль-Серрито – «Маленьким холмом». (Лупе, вместо того чтобы говорить «Эль-Серрито», любила называть это место «Храмом роз»; она говорила, что это звучит более свято, чем «Маленький холм».) Либо там, либо на смертном одре темнокожей Девы Марии в Часовне Колодца дети свалки разбросают пепел, который они хранили в банке из-под кофе, найденной Риверой на basurero.

Содержимое банки из-под кофе не пахло Эсперансой. Запах был неопределенный. Флор понюхала пепел и сказала, что это не запах доброго гринго.

– Пахнет кофе, – сказал Эдвард Боншоу, понюхав банку.

Чем бы ни пахло от пепла, собак в палатке труппы это не интересовало. Может быть, там был лекарственный запах; Эстрелла сказала: все, что пахнет лекарствами, отпугивает собак. Возможно, источником неопознанного запаха был нос Девы Марии.

– Это определенно не Грязно-Белый, – единственное, что говорила Лупе о запахе; она нюхала пепел в кофейной банке каждый вечер перед сном.

Хуан Диего никогда не мог читать ее мысли – он даже и не пытался. Возможно, Лупе нравилось нюхать содержимое банки из-под кофе, потому что она знала, что они скоро развеют пепел, и ей хотелось вспоминать этот запах после того, как пепел исчезнет.

Незадолго до того, как «Дива-цирк» отправился в Мехико – в долгое путешествие, особенно для каравана грузовиков и автобусов, – Лупе принесла банку из-под кофе на званый обед, на который они были приглашены, в дом доктора Варгаса в Оахаке. Лупе сказала Хуану Диего, что ей нужно «научное мнение» о запахе пепла.

– Но это же званый обед, Лупе, – сказал Хуан Диего.

Это был первый званый обед, на который пригласили детей свалки; по всей вероятности, они знали, что приглашение не было идеей Варгаса.

Брат Пепе обсудил с Варгасом то, что Пепе называл «испытанием души» Эдварда Боншоу. Доктор Варгас не считал, что Флор одарила айовца духовным кризисом. По сути, Варгас оскорбил Флор, предположив, что в отношениях сеньора Эдуардо с проституткой-трансвеститом причина для беспокойства – лишь медицинский аспект.

Доктор Варгас имел в виду болезни, передающиеся половым путем; он имел в виду число партнеров у проститутки, а также возможность что-то подхватить от одного из них. Для Варгаса не имело значения, что у Флор есть пенис или что у Эдварда Боншоу тоже есть пенис – или что из-за этого айовцу придется отказаться от надежды стать священником.

То, что Эдвард Боншоу нарушил обет безбрачия, тоже не имело значения для доктора Варгаса.

– Я просто не хочу, чтобы ваш член отвалился, или позеленел, или еще что-то подобное, – сказал Варгас айовцу.

Вот что оскорбило Флор и почему она не пришла на званый обед в «Каса-Варгас».

В Оахаке любой, кто имел зуб на Варгаса, называл его дом «Каса-Варгас». Это были те, кто не любил его за семейное богатство или находил неэтичным переезжать в особняк родителей после того, как они погибли в авиакатастрофе. (К этому времени все в Оахаке знали, что Варгас должен был находиться на том самолете.) И среди людей, которые мусолили тему «Каса-Варгас», были те, кого оскорбляла бесцеремонность, которую иногда мог проявить Варгас. Он использовал науку как дубинку; он был склонен оглушать вас сугубо медицинскими подробностями – подобно тому как он низвел историю с Флор до потенциальной болезни, передающейся половым путем.

Что ж, это был Варгас – именно такой и никакой больше. Брат Пепе хорошо его знал. Пепе полагал, что Варгас циничен во всем. Пепе считал, что дети свалки и Эдвард Боншоу могут извлечь выгоду из цинизма Варгаса. Вот почему Пепе уговорил Варгаса пригласить айовца и детей свалки на званый обед.

Пепе знал и других схоластов, нарушивших свои обеты. На пути к священству не обходилось без сомнений и отступлений. Когда самые рьяные ученики бросали учебу, эмоциональные и психологические аспекты «переориентации», как полагал Пепе, могли быть жестокими.

Без сомнения, Эдвард Боншоу задавался вопросом, гей он или нет или просто влюблен в особу, у которой случайно оказались грудь и пенис. Без сомнения, сеньор Эдуардо спрашивал себя: разве геи в своем большинстве не считаются малопривлекательными для трансвеститов? Однако Эдвард Боншоу знал, что некоторые геи все же привлекательны для трансов. Но не делало ли это его сексуальным меньшинством в данном меньшинстве? – возможно, спрашивал себя сеньор Эдуардо.

Брата Пепе не волновали эти различия внутри различий. Пепе был преисполнен любви. Пепе понимал, что сексуальная ориентация айовца была абсолютно личным делом самого Эдварда Боншоу.

У брата Пепе не было проблем ни с сеньором Эдуардо, ни с запоздалым открытием айовца его гомосексуального «я» (если именно это имело место), ни с отказом американца от намерения стать священником; Пепе не смущало, что Эдвард Боншоу смертельно влюбился в транса с пенисом. И Пепе не испытывал неприязни к Флор, но он испытывал тревогу в отношении этой проститутки – не обязательно из-за возможных инфекций, передающихся половым путем, как это называл Варгас. Пепе знал, что у Флор всегда были неприятности; она жила в окружении неприятностей (не все можно было свалить на Хьюстон), в то время как Эдвард Боншоу почти благодушествовал. Что двум таким персонам делать вместе в Айове? По мнению Пепе, Флор была слишком далеко от сеньора Эдуардо – мир Флор не имел границ.

Что касается Флор – кто знает, о чем она думала?

– По-моему, ты очень хороший, человек-попугай, – сказала Флор айовцу. – Жаль, что я не встретилась с тобой, когда была ребенком. Мы могли бы помочь друг другу не вляпаться в какое-нибудь дерьмо.

Да, брат Пепе согласился бы с этим. Но теперь не было ли слишком поздно для них обоих? Что касается доктора Варгаса – а именно того, что он «оскорбил» Флор, – то это Пепе мог спровоцировать Варгаса. Однако никакая литания насчет болезней, передаваемых половым путем, не могла отпугнуть Эдварда Боншоу; сексуальное влечение не подвластно строгой науке.

Брат Пепе возлагал большие надежды на то, что скептицизм Варгаса в отношении Хуана Диего и Лупе оправдает себя. Дети свалки разочаровались в «La Maravilla» – по крайней мере, Лупе. Доктор Варгас, как и брат Пепе, имел весьма смутное представление о чтении мыслей львов. Варгас осматривал нескольких молодых акробаток; они были его пациентками как до, так и после того, как Игнасио пользовал их. Исполнительница номера «Небесная прогулка» – сама Дива цирка – играла со смертью. (Никто не выживал при падении с восьмидесяти футов без сетки.) Доктор Варгас знал, что девушки-акробатки, которые занимались сексом с Игнасио, хотели бы умереть.

И Варгас признался Пепе, как бы оправдываясь, что сначала подумал, будто цирк – хорошая перспектива для этих детей свалки, поскольку полагал, что у Лупе, читающей мысли, не будет контакта с Игнасио. (Она не станет одной из акробаток Игнасио.) Теперь же Варгас передумал; ему не нравилось, что Лупе будет заниматься чтением мыслей львов, поскольку это и свяжет тринадцатилетнюю девочку с Игнасио.

Пепе рассмотрел весь набор перспектив, какие ожидали детей свалки в цирке. Брат Пепе хотел, чтобы брат и сестра вернулись в «Дом потерянных детей», где они, по крайней мере, будут в безопасности. Варгас поддержал Пепе в отношении перспектив Хуана Диего как небоходца. Какое имеет значение, что на хромой ноге ступня намертво закреплена в идеальном для «Небесной прогулки» положении? Хуан Диего не был акробатом; здоровая нога мальчика оказывалась помехой.

Он тренировался в палатке акробатической труппы. Здоровая нога выскальзывала из веревочных петель лестницы – несколько раз он падал. А это была всего лишь тренировочная палатка.

Наконец, были еще и ожидания детей свалки, связанные с Мехико. Паломничество Хуана Диего и Лупе в базилику беспокоило Пепе, который сам был родом из Мехико. Пепе знал, каково это – впервые увидеть усыпальницу Девы Гваделупской, и знал, что эти дети свалки бывают привередливы, им трудно угодить, когда дело доходит до публичного выражения религиозных чувств. Пепе считал, что у этих ребят есть своя религия, и это казалось ему чем-то личным и непостижимым.

Дом «Niños Perdidos» не разрешит Эдварду Боншоу и брату Пепе сопровождать детей свалки в поездке в Мехико; невозможно было отпустить одновременно двух лучших учителей. А сеньору Эдуардо ничуть не меньше, чем детям, хотелось увидеть саркофаг Девы Гваделупской. Пепе считал, что айовец, как и дети свалки, был, скорее всего, ошеломлен и возмущен эксцессами в базилике Святой Девы Гваделупской. (Толпы, стекавшиеся к святилищу Гваделупской Девы субботним утром, могли грубо попрать чьи угодно личные верования.)

Варгасу была знакома эта сцена – безмозглые, обезумевшие молящиеся были воплощением всего, что он ненавидел. Но Пепе ошибался, полагая, что доктор Варгас (или кто-то другой) сможет подготовить детей свалки и Эдварда Боншоу к толпам паломников, направляющихся к базилике Святой Девы Гваделупской по Дороге тайн – «Дороге несчастий»[44] (Пепе слышал, что именно так называл ее доктор Варгас на своем грубоватом английском). Зрелище было такое, что los niños de la basura и миссионер должны были пережить это сами.

Кстати, о зрелище: званый обед в «Каса-Варгас» был настоящим зрелищем. Статуи испанских конкистадоров в натуральную величину, стоявшие у подножия и наверху парадной лестницы (и в холле), были более устрашающими, чем религиозные секс-куклы и другие статуи, выставленные на продажу в магазине Дев на Индепенденсиа.

Грозные испанские солдаты выглядели очень реалистично: они стояли на страже на двух этажах дома Варгаса, как армия завоевателей. Варгас ничего не трогал в родительском доме. Он провел свою юность в войне с религиозными и политическими взглядами своих родителей, но оставил нетронутыми их картины, статуи и семейные фотографии.

Варгас был социалистом и атеистом; фактически он оказывал медицинские услуги самым нуждающимся. Но дом, в котором он жил, был напоминанием об отвергнутых им ценностях его родителей, с которыми он не ладил. «Каса-Варгас» был домом, где умершие родители Варгаса не столько почитались, сколько подвергались насмешке; их осуждаемая Варгасом культура была выставлена напоказ, дабы вызывать скорее чувство иронии, нежели гордости, – по крайней мере, так казалось Пепе.

– С таким же успехом Варгас мог бы сделать чучела из своих мертвых родителей и поставить их охранять семейный очаг! – заранее предупредил Эдварда Боншоу брат Пепе, но айовец и так был не в себе еще до званого обеда.

Сеньор Эдуардо не признался в своем прегрешении с Флор ни отцу Альфонсо, ни отцу Октавио. Фанатик упорно смотрел на людей, которых любил, как на проекты; их надлежало перевоспитать или спасти – они никогда не могли быть брошены. Флор, Хуан Диего и Лупе были проектами айовца; Эдвард Боншоу смотрел на них глазами прирожденного реформатора, но любил их не меньше из-за того, что воспринимал их подобным образом. (По мнению Пепе, тут в процессе «переориентации» сеньора Эдуардо имела место некоторая путаница.)

Брат Пепе по-прежнему делил ванную комнату с фанатиком. Пепе знал, что Эдвард Боншоу перестал хлестать себя, но слышал, как айовец плачет в ванной, где теперь он вместо себя хлестал унитаз, раковину и ванну. Сеньор Эдуардо плакал и плакал, потому что не знал, как можно бросить службу в «Потерянных детях», не взяв на себя заботу о своих любимых проектах.

Что касается Лупе, то она не была настроена на званый обед в «Каса-Варгас». Она проводила все свое время с Омбре и львицами – las Señoritas, «юными леди», как называл трех львиц Игнасио. Он назвал каждую из них по какой-нибудь части тела. Кара (сara – лицо, человеческое); Гарра (garra – лапа, с когтями); Ореха (oreja – ухо, наружное). Игнасио сказал Лупе, что может читать мысли львиц по этим их частям тела. Кара морщила морду (лицо), когда была взволнована или сердита; Гарра будто мяла лапами хлеб, вонзая когти в землю; Ореха поднимала одно ухо или прижимала оба.

– Они меня не проведут – я знаю, о чем они думают. Молодые леди мне понятны, – говорил укротитель львов Лупе. – Мне не нужна ясновидящая для las Señoritas – только мысли Омбре для меня тайна.

Но, возможно, не для Лупе – вот что думал об этом Хуан Диего. Хуан Диего тоже не был настроен на званый обед; он сомневался, что Лупе была полностью откровенна с ним.

– О чем Омбре думает? – спросил он ее.

– Почти ни о чем – он типичный мачо, – ответила Лупе. – Омбре думает, как ему поиметь львиц. Как правило, Кару. Иногда – Гарру. Ореху – почти никогда, за исключением тех случаев, когда он внезапно вспоминает о ней, и тогда он хочет тут же ее поиметь. Омбре думает только о сексе или вообще ни о чем не думает, – сказала Лупе. – Не считая еды.

– Но Омбре опасен? – спросил Хуан Диего. (Ему показалось странным, что Омбре думает о сексе. Хуан Диего был уверен, что у Омбре вообще нет секса.)

– Да, если ты побеспокоишь Омбре, когда он ест, или если ты прикоснешься к нему, когда он думает о том, чтобы поиметь одну из львиц. Омбре хочет, чтобы все было как обычно, он не любит перемен, – сказала Лупе. – Я не знаю, действительно ли львы занимаются сексом, – призналась она.

– Но что Омбре думает об Игнасио? Это ведь единственное, что волнует Игнасио! – воскликнул Хуан Диего.

Лупе пожала плечами, как их покойная мать.

– Омбре любит Игнасио, за исключением тех случаев, когда ненавидит его. Это смущает Омбре, когда он ненавидит Игнасио. Омбре знает, что он не должен ненавидеть Игнасио, – ответила Лупе.

– Ты что-то недоговариваешь, – сказал Хуан Диего.

– О, теперь и ты читаешь мысли? – спросила Лупе.

– Что? Что именно? – допытывался Хуан Диего.

– Игнасио думает, что львицы тупые идиотки – ему не интересно, что думают львицы, – ответила Лупе.

– И это все? – спросил Хуан Диего.

Из-за чтения мыслей Игнасио и словаря девушек-акробаток язык Лупе с каждым днем становился все грязнее.

– Игнасио одержим тем, что думает Омбре, – это мужские дела, – ответила Лупе и добавила что-то странное – так показалось Хуану Диего: – Укротителю львиц все равно, что думают львицы.

Она не сказала «El domador de leones» – так называют укротителя львов. Вместо этого она сказала «El domador de leonаs» – «укротитель львиц».

– Так о чем же думают львицы, Лупе? – спросил Хуан Диего. (Очевидно, не о сексе.)

– Львицы ненавидят Игнасио – всегда, – ответила Лупе. – Львицы – тупые идиотки, они завидуют Игнасио, потому что думают, что этот придурок Омбре любит Игнасио больше, чем их! Но если Игнасио попробует обидеть Омбре, львицы убьют укротителя. Все львицы еще тупее идиоток-обезьян! – крикнула Лупе. – Они любят Омбре, хотя этот придурок никогда не думает о них – пока не вспомнит, что хочет их поиметь, но тогда у Омбре возникают проблемы с тем, чтобы вспомнить, кого из них он хочет больше!

– Львицы хотят убить Игнасио? – спросил Хуан Диего Лупе.

– Они убьют его, – сказала она. – Игнасио нечего бояться Омбре – укротитель львов должен бояться львиц.

– Проблема в том, что́ именно ты объяснишь Игнасио и чего не объяснишь ему, – сказал Хуан Диего своей младшей сестре.

– Это твоя проблема, – сказала Лупе. – Я просто читаю мысли. Ты, ходок по потолку, тот, кого будет слушать укротитель львов.

Вот кто я на самом деле, думал Хуан Диего. Даже Соледад перестала верить в него как в будущего небоходца. Здоровая нога подводила его; ступня выскальзывала из веревочных петель лестницы и была недостаточно сильной, чтобы выдерживать его вес в таком неестественном положении – то есть под прямым углом к лодыжке.

Хуан Диего чаще всего видел Долорес в перевернутом виде, потому что либо она висела вниз головой, либо он. В палатке акробатической труппы вдвоем было невозможно тренироваться на лестнице. Долорес не верила, что из него получится небоходец. Как и Игнасио, Долорес считала, что Хуану Диего не хватает смелости. (Только в главном шатре хождение по небу – на высоте восьмидесяти футов без сетки – было реальным испытанием на смелость.)

Лупе говорила, что Омбре нравились только те, кто его боялся; может быть, поэтому Игнасио сказал девушкам-акробаткам, что Омбре знает, когда у них бывают месячные. Это заставило девушек бояться Омбре. Поскольку Игнасио заставлял их кормить льва (и львиц), – возможно, это и гарантировало им безопасность?

Хуан Диего считал ужасным, что девушки нравятся Омбре потому, что они его боятся. Но какая разница, говорила Лупе. Игнасио просто хотел, чтобы девушки-акробатки боялись и чтобы они кормили львов. Игнасио полагал, что, если он будет кормить львов, звери подумают, что он слаб. Были у девушек месячные или нет – это имело значение лишь для Игнасио. Лупе сказала, что Омбре никогда не думал о месячных у этих акробаток.

Хуан Диего боялся Долорес, но это не вызывало у нее любви к нему. Долорес сказала ему одну полезную вещь насчет хождения по небу – но не потому, что хотела помочь. Она просто была жестока к нему – такова была ее натура.

– Если ты думаешь, что можешь упасть, то действительно упадешь, – сказала Долорес Хуану Диего.

Он висел вниз головой в тренировочной палатке, его ноги были вставлены в первые две веревочные петли лестницы, и они врезались ему в подъемы ступней.

– Это не поможет, Долорес, – сказала ей, Диве цирка, Соледад, но это помогло Хуану Диего; однако в данный момент он не мог перестать думать, что упадет, поэтому упал.

– Вот видишь? – сказала ему Долорес, взбираясь на лестницу. Вверх ногами она казалась особенно желанной.

Хуану Диего не разрешили принести в собачью палатку статую Гваделупской Девы в натуральную величину. Для нее не было места, и, когда Хуан Диего попытался описать Эстрелле свою Гваделупскую Деву, пожилая дама сказала ему, что кобели (такса Бэби и Перро Местисо) будут мочиться на нее.

Теперь, когда Хуан Диего думал о мастурбации, он думал о Долорес; при этом он обычно воображал, что она вверх ногами. Он ничего не сказал Лупе о мастурбации на Долорес в перевернутом виде, но Лупе поймала его на мысли об этом.

– Ты болен! – сказала ему Лупе. – Ты представляешь себе Долорес вверх ногами с твоим пенисом у нее во рту – о чем ты только думаешь?

– Лупе, что я могу сказать? Ты уже знаешь, о чем я думаю! – раздраженно произнес Хуан Диего, но в то же время он был смущен.

Это было ужасное время: их переезд в La Maravilla и их возраст на тот момент; возраст внезапно и болезненно сказался на них обоих, а именно: Лупе не хотела знать, о чем думает ее брат, и Хуан Диего не хотел, чтобы младшая сестра читала его мысли. Они впервые отдалились друг от друга.

Так (с таким непривычным для них настроем) в «Каса-Варгас» вместе с братом Пепе и сеньором Эдуардо и оказались дети свалки. При виде статуй испанских конкистадоров Эдвард Боншоу пошатнулся на лестнице, а может быть, его вывело из равновесия великолепие самого фойе. Брат Пепе схватил айовца за руку; Пепе знал, что длинный список того, в чем Эдуардо отказывал себе, сократился. Вдобавок к сексу с Флор Эдвард Боншоу теперь позволял себе пить пиво. Находиться рядом с Флор и ничего не пить – это было почти невозможно, но даже пара кружек пива могла сказаться на чувстве равновесия Эдварда Боншоу.

Не помогло и то, что на парадной лестнице их встретила подружка Варгаса. У доктора Варгаса не было сожительницы – он жил один, если можно так сказать, живя в «Каса-Варгас» (где статуи испанских конкистадоров составляли небольшую оккупационную армию).

Для званых обедов Варгас всегда находил подружку, которая умела готовить. Эту звали Алехандра – соблазнительная красавица, чьи груди, должно быть, подвергались опасности возле горячей плиты. Лупе с первого взгляда невзлюбила Алехандру. По суровому мнению Лупе, Варгас, с его похотливыми мыслями о докторе Гомес, обязан был хранить верность ЛОР-врачу.

– Лупе, будь реалисткой, – прошептал Хуан Диего своей насупленной младшей сестре; она просто сердито посмотрела на Алехандру, отказавшись пожать руку молодой женщине. (Лупе так и продолжала держать банку с кофе.) – Варгас не обязан хранить верность женщине, с которой он не спал, Лупе! Варгас только лишь хочет спать с доктором Гомес.

– Это то же самое, – в библейской манере произнесла Лупе; естественно, она с крайней неприязнью поднялась по лестнице мимо испанской армии.

– Алехандра, Алехандра, – повторяла подружка Варгаса, представляясь брату Пепе и пошатывающемуся на коварной лестнице сеньору Эдуардо.

– Какая соска, – сказала Лупе брату.

Она имела в виду, что это Алехандра соска. Таков был излюбленный эпитет Долорес, именно так Дива цирка называла девушек-акробаток, которые спят или раньше спали с Игнасио. Так Долорес называла и каждую из львиц всякий раз, когда ей приходилось кормить их. (Львицы ненавидели Долорес, сказала Лупе, но Хуан Диего не знал, правда ли это; он только знал наверняка, что Лупе ненавидела Долорес.) Лупе называла Долорес соской, или же Лупе подразумевала, что Долорес станет соской в будущем, хотя, по словам Лупе, Долорес была слишком тупой обезьяньей задницей, чтобы знать об этом.

Теперь же Алехандра оказалась соской только потому, что была одной из подружек доктора Варгаса. Запыхавшийся Эдвард Боншоу увидел, как Варгас улыбается, стоя на верхней ступеньке лестницы и обнимая бородатого солдата в шлеме с плюмажем.

– И кто этот дикарь? – спросил Варгаса сеньор Эдуардо, указывая на меч солдата и его нагрудник.

– Разумеется, один из ваших евангелистов в доспехах, – ответил айовцу Варгас.

Эдвард Боншоу настороженно разглядывал испанца. Неужели только тревога Хуана Диего за сестру заставила мальчика подумать, что безжизненный взгляд статуи ожил, когда под этот взгляд попала Лупе?

– Не пялься на меня, насильник и грабитель, – сказала испанцу Лупе. – Я отрежу тебе член твоим мечом – я знаю львов, которые были бы не прочь съесть тебя и твоих христианских подонков!

– Господи Исусе, Лупе! – воскликнул Хуан Диего.

– При чем тут Иисус? – спросила его Лупе. – За все отвечают Девы – хотя неизвестно, действительно ли они девственницы, мы даже этого не знаем.

– Что? – переспросил Хуан Диего.

– Девы похожи на львиц, – сказала Лупе брату. – Это о них тебе стоит побеспокоиться – это они всем заправляют. – Голова Лупе была на уровне рукояти меча испанца; ее маленькая рука коснулась ножен. – Держи его острым, убийца, – сказала Лупе конкистадору.

– Они действительно были страшными? – спросил Эдвард Боншоу, все еще глядя на солдата-захватчика.

– Такими им и полагалось быть, – ответил Варгас.

Гости последовали за вихляющей бедрами Алехандрой по длинному, с благопристойными картинами коридору. Конечно, они не могли пройти молча мимо изображения Иисуса.

– «Блаженны…» – начал было Эдвард Боншоу; на картине был изображен Иисус, читающий Нагорную проповедь.

– О, эти милые заповеди блаженства! – перебил его Варгас. – Моя любимая часть Библии – мало кто обращает внимание на эти заповеди блаженства; они не о том, чем в основном занята Церковь. Разве вы не собираетесь показать этим двум невинным храм Гваделупской Девы? Эту католическую достопримечательность для туристов, если вам интересно мое мнение, – продолжал Варгас, обращаясь к сеньору Эдуардо, но так, чтобы все слышали. – В этой нечестивейшей базилике нет никаких свидетельств блаженства!

– Будьте толерантны, Варгас, – взмолился брат Пепе. – Вы толерантны к нашим убеждениям, мы будем толерантны к их отсутствию у вас…

– Тут правят Девы, – прервала их Лупе, крепко держа банку из-под кофе. – Никому нет дела до заповедей блаженства. Никто не слушает Иисуса – Иисус был всего лишь ребенком. Это Девы дергают за ниточки.

– Я предлагаю тебе не переводить Лупе – что бы она ни сказала. Просто не надо, – сказал Пепе Хуану Диего, который был слишком заворожен бедрами Алехандры, чтобы обращать внимание на мистицизм Лупе, – возможно, содержимое банки из-под кофе вызывало у Лупе раздражение.

– Толерантность – это всегда хорошо, – начал Эдвард Боншоу.

Впереди Хуан Диего увидел еще одного испанского солдата, стоявшего по стойке смирно у двойной двери в зал.

– Похоже на иезуитский трюк, – сказал Варгас айовцу. – С каких это пор вы, католики, оставляете нас, неверующих, в покое? В доказательство доктор Варгас жестом указал на мрачного конкистадора, стоявшего на страже у двери в кухню. Варгас положил руку на нагрудник солдата, прикрывающий сердце конкистадора – если только у испанца когда-либо было сердце. – Попробуйте поговорить с этим парнем о свободе воли, – сказал Варгас, но испанец, казалось, не заметил слишком фамильярного прикосновения доктора; Хуан Диего снова увидел, что взгляд статуи, изображающей испанского солдата, сфокусировался на Лупе.

Хуан Диего наклонился и прошептал сестре:

– Я знаю, что ты не все мне говоришь.

– Ты мне не поверишь, – ответила она.

– Разве они не милые – эти дети? – сказала Алехандра Варгасу.

– О боже, эта соска хочет иметь детей! Это испортит мне аппетит, – прошептала брату Лупе.

– Ты принесла свой кофе? – спросила вдруг Алехандра у Лупе. – Или это твои игрушки? Это…

– Это для него! – сказала Лупе, указывая на доктора Варгаса. – Это прах нашей матери. Он странно пахнет. В этом пепле – маленькая собачка и мертвый хиппи. В пепле тоже есть кое-что священное, – шепотом добавила Лупе. – Но запах другой. Мы не можем его определить. Нам нужно научное мнение. Она протянула банку Варгасу. – Давайте – понюхайте, – предложила ему Лупе.

– Это просто пахнет кофе, – попытался заверить доктора Эдвард Боншоу. (Айовец не знал, имел ли Варгас какое-то представление о содержимом банки из-под кофе.)

– Это прах Эсперансы! – выпалил брат Пепе.

– Твоя очередь, переводчик, – сказал Варгас Хуану Диего; доктор взял у Лупе банку из-под кофе, но пока еще не поднял крышку.

– Мы сожгли нашу мать на basurero, – начал Хуан Диего. – Мы сожгли вместе с ней гринго, который уклонялся от призыва, – пытался объяснить четырнадцатилетний мальчик.

– А также собаку – маленькую, – заметил Пепе.

– Должно быть, это был серьезный костер, – сказал Варгас.

– Он уже горел, когда мы положили в него тела, – объяснил Хуан Диего. – Ривера уже сжигал в нем что-то.

– То есть, видимо, это был ваш обычный костер на свалке, – сказал Варгас, постукивая пальцами по крышке банки из-под кофе, но так и не открывая ее.

Хуан Диего навсегда запомнил, как Лупе коснулась кончика своего носа; она прижала указательный палец к носу и сказала: «Y la nariz» («И нос»).

Хуан Диего заколебался, переводить ли это, но Лупе продолжала говорить, касаясь кончика своего маленького носа. «Y la nariz».

– Нос? – догадался Варгас. – Какой нос? Чей нос?

– Только не нос, маленькие язычники! – воскликнул брат Пепе.

– Нос Марии? – воскликнул Эдвард Боншоу. – Ты сунула нос Девы Марии в огонь? – спросил айовец Лупе.

– Он сделал это, – сказала Лупе, указывая на своего брата. – Нос лежал у него в кармане, хотя почти не умещался там – это был большой нос.

Никто не рассказал Алехандре, приглашенной на званый обед, о гигантской статуе Девы Марии, потерявшей нос в храме иезуитов, где погибла уборщица. Бедная Алехандра, должно быть, на мгновение вообразила себе нос реальной Девы Марии, сгоревший в ужасном пожаре на basurero.

– Помогите ей, – только и сказала Лупе, указывая на Алехандру.

Брат Пепе и Эдвард Боншоу успели отвести подружку доктора к кухонной раковине.

Варгас поднял крышку банки из-под кофе. Никто не произнес ни слова, хотя все слышали, как Алехандра дышит носом и ртом, пытаясь подавить рвотный позыв.

Доктор Варгас сунул нос в открытую банку из-под кофе. Все слышали, как он втянул в себя воздух. Не было слышно ни звука, кроме размеренного дыхания его подружки, которая изо всех сил старалась, чтобы ее не вырвало в раковину.

Первый конкистадор вынул меч из ножен и со звоном опустил его на каменный пол в фойе у подножия парадной лестницы. Лязг был довольно громкий, но далеко от кухни, где стояли собравшиеся на обед.

Брат Пепе вздрогнул при звуке меча – как и сеньор Эдуардо с детьми свалки, но не Варгас и не Алехандра. Второй меч лязгнул ближе – это был меч испанца, стоявшего на страже наверху лестницы. Было слышно не только, как второй меч звякнул о каменную лестницу и соскользнул на несколько ступенек вниз, но и как он был выхвачен из ножен.

– Эти испанские солдаты… – начал было Эдвард Боншоу.

– Это не конкистадоры – это просто статуи, – сказала всем Лупе. (Хуан Диего не колеблясь перевел). – Это ваши родители, да? Вы живете в их доме, потому что они здесь, верно? – спросила Лупе доктора Варгаса. (Хуан Диего продолжал переводить.)

– Пепел есть пепел, от пепла мало запаха, – заметил Варгас. – Но этот огонь был на свалке, – продолжал доктор. – В золе есть краска – может быть, скипидар или какой-нибудь растворитель. Может быть, морилка – я имею в виду, что-то для тонирования дерева. Что-то воспламеняющееся.

– Может, бензин? – спросил Хуан Диего: он видел, как Ривера обычно, и в тот раз тоже, поджигал мусор бензином.

– Может быть, бензин, – согласился Варгас. – Много химикатов, – добавил доктор. – То, чем пахнет, – это химикаты.

– Нос Марии-монстра – тоже химикаты, – сказала Лупе, но Хуан Диего схватил ее за руку прежде, чем она снова коснулась своего носа.

В третий раз лязг и грохот раздались совсем рядом; все, кроме Варгаса, подпрыгнули.

– Дайте угадаю, – весело предложил брат Пепе. – Это был меч нашего конкистадора-хранителя у кухонной двери, вон там, в коридоре, – показал рукой Пепе.

– Нет, это был его шлем, – возразила Алехандра. – Я не останусь здесь на ночь. Я не знаю, чего хотят его родители, – сказала хорошенькая молодая девушка. Казалось, она полностью пришла в себя.

– Они просто хотят быть здесь – они хотят, чтобы Варгас знал, что с ними все в порядке, – объяснила Лупе. – Знаете, они рады, что вас не было в том самолете, – сказала Лупе доктору Варгасу.

Когда Хуан Диего перевел это, Варгас просто кивнул Лупе; он все понял. Доктор Варгас закрыл крышкой банку из-под кофе и вернул ее Лупе.

– Только не засовывай пальцы в рот и не три глаза, если дотронулась до пепла, – сказал он. – Мой руки. Краска, скипидар, морилка – они ядовиты.

Меч проскользил по полу кухни, к ногам стоявших; на этот раз звона не было – пол был деревянный.

– Это третий меч – от ближайшего испанца, – сказала Алехандра. – Они всегда оставляют его на кухне.

Брат Пепе и Эдвард Боншоу вышли в длинный коридор, просто чтобы осмотреться. Картина с изображением Иисуса, читающего Нагорную проповедь, теперь висела на стене криво; Пепе повозился с ней, чтобы привести ее в нормальное положение.

– Им нравится привлекать мое внимание к заповедям о блаженстве, – не выглядывая в коридор, сказал Варгас.

Из коридора послышался голос айовца – он читал заповеди: «Блаженны…» – и так далее и тому подобное.

– Верить в привидения – это не то же самое, что верить в Бога, – сказал доктор Варгас детям свалки, словно оправдываясь.

– Вы в порядке, – сказала ему Лупе. – Вы лучше, чем я думала, – добавила она. – И вы не соска, – повернулась девочка к Алехандре. – Еда хорошо пахнет – надо что-нибудь съесть.

Хуан Диего решил перевести только ее последнюю фразу.

– «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят», – читал сеньор Эдуардо.

Айовец не согласился бы с доктором Варгасом. Эдвард Боншоу считал, что верить в привидения – то же самое, что верить в Бога; для сеньора Эдуардо эти две вещи были, по крайней мере, взаимосвязаны.

Во что верил Хуан Диего тогда и сейчас? Он видел, на что способны призраки. Действительно ли он был свидетелем того, что Мария-монстр пошевелилась, или же ему только показалось? А еще трюк с носом, или как еще это назвать. Некоторые необъяснимые вещи вполне реальны.

21

Мистер идет купаться

– Верить в привидения – это не то же самое, что верить в Бога, – громко сказал бывший читатель свалки.

Хуан Диего говорил более уверенно, чем доктор Варгас о своих семейных привидениях. Но Хуану Диего снилось, что он спорит с Кларком Френчем, хотя и не о призраках и не о вере в Бога. Они снова вцепились друг другу в глотки из-за того польского папы. То, как Иоанн Павел II связывал аборты и контроль над рождаемостью с упадком морали, приводило Хуана Диего в ярость – папа был на тропе вечной войны против контрацепции. В начале восьмидесятых он называл контрацепцию и аборты «современными врагами семьи».

– Я уверен, что там был какой-то контекст, который вы упускаете из виду, – много раз говорил Кларк Френч своему бывшему учителю.

– Какой-то контекст, Кларк? – спросил Хуан Диего (он спрашивал об этом и во сне).

В конце восьмидесятых папа Иоанн Павел II назвал использование презервативов – даже для профилактики СПИДа – «моральным преступлением».

– Контекстом была эпидемия СПИДа, Кларк! – восклицал Хуан Диего – не только тогда, но и во сне.

И все же Хуан Диего проснулся, продолжая доказывать, что вера в призраков отличается от веры в Бога; это его дезориентировало, как могут дезориентировать переходы от сна к бодрствованию.

– Призраки… – продолжил разговор Хуан Диего, сев на кровати, но вдруг замолчал.

Он был один в своей спальне в «Энкантадоре»; на этот раз Мириам действительно исчезла, а не лежала рядом, умудряясь каким-то образом не дышать.

– Мириам? – позвал Хуан Диего, на случай если она была в ванной.

Но дверь в ванную была открыта, и ответа не прозвучало – только крик петуха. (Должно быть, это был другой петух; первый явно был убит на середине своей рулады.) По крайней мере, этот петух не сошел с ума; утренний свет заливал спальню – на Бохоле наступил Новый год.

В раскрытые окна до Хуана Диего доносились из бассейна детские голоса. Войдя в ванную, он с удивлением увидел свои лекарства, разбросанные по столешнице вокруг раковины. Вставал ли он ночью и – в трансе полусна или сексуального удовлетворения – проглотил кучу таблеток? Если да, то сколько он принял – и какие таблетки? (Обе упаковки – виагра и лопресор – были открыты; таблетки рассыпались по столешнице – некоторые валялись на полу ванной.)

Были ли выписанные ему таблетки наркотиком для Мириам? – задумался Хуан Диего. Но даже наркоман не счел бы бета-блокаторы стимуляторами, и зачем женщине виагра?

Хуан Диего привел все в порядок. Потом принял душ под открытым небом, любуясь кошками, которые пугливо появлялись на черепичной крыше и начинали мяукать, завидев его. Возможно, кошка под покровом темноты и прикончила того заблудшего петуха, посередке оборвав его «кукареку». Кошки – прирожденные убийцы, разве нет?

Хуан Диего одевался, когда услышал вой сирены или что-то похожее на подобный вой. Может быть, на берег выбросило тело – одного из исполнителей ночного караоке в клубе на пляже острова Панглао, ночного пловца, который танцевал всю ночь, а потом утонул от судороги мышц? Или это «Ночные обезьяны» искупались нагишом, что привело к катастрофическим последствиям? Таким образом Хуан Диего потворствовал своему воображению дьявольскими сценами смерти, как это свойственно писателям.

Но когда Хуан Диего, прихрамывая, спустился к завтраку, то увидел на подъездной дорожке к «Энкантадору» машину «скорой помощи» и полицейскую машину. Кларк Френч с официальным видом дежурил возле лестницы, ведущей в библиотеку на втором этаже.

– Я просто пытаюсь держать детей подальше, – сказал Кларк своему бывшему учителю.

– От чего подальше, Кларк? – спросил Хуан Диего.

– Хосефа там, наверху, с судмедэкспертом и полицией. Тетушка Кармен в номере по диагонали через холл от твоей подруги. Я не знал, что она уезжает так скоро!

– Кто, Кларк? Кто уезжает? – спросил Хуан Диего.

– Ваша подруга! Как можно проделать весь этот путь ради одной ночи – пусть даже в канун Нового года? – сказал Кларк.

Хуан Диего не знал, что Мириам уезжает; должно быть, он выглядел удивленным.

– Она не сказала вам, что уезжает? – спросил Кларк. – Я думал, вы знаете! Портье сказал, что у нее ранний рейс, машина приехала за ней еще до рассвета. Кто-то сказал, что все двери на второй этаж были широко открыты после того, как ваша подруга уехала. Вот почему обнаружили тетю Кармен! – нес какой-то бред Кларк.

– Обнаружили ее… где обнаружили, Кларк? – спросил Хуан Диего.

История была такой же хронологически сомнительной, как в одном из романов Кларка Френча, подумал бывший преподаватель литературного мастерства.

– На полу в ее номере, между кроватью и ванной, – тетя Кармен мертва! – воскликнул Кларк.

– Прости, Кларк. Она болела? У нее что-нибудь… – попытался расспросить Хуан Диего, но Кларк Френч указал на регистрационную стойку в вестибюле.

– Она оставила вам письмо – оно у портье, – сказал Кларк своему бывшему учителю.

– Тетушка Кармен написала мне…

– Ваша подруга оставила вам письмо, а не тетушка Кармен! – воскликнул Кларк.

– О…

– Привет, мистер, – сказала Консуэло.

Хуан Диего увидел, что рядом с ним стоит девочка с косичками. С ней был и Педро.

– Не поднимайтесь наверх, дети, – предупредил их Кларк Френч, но Педро и Консуэло предпочли последовать за Хуаном Диего, который, хромая, направился через вестибюль к стойке регистрации.

– Тетя со всей своей рыбой умерла, мистер, – начал Педро.

– Да, я слышал, – ответил Хуан Диего.

– Она сломала шею, – сказала Консуэло.

– Шею! – воскликнул Хуан Диего.

– Как можно сломать шею, вставая с постели, мистер? – спросил Педро.

– Понятия не имею, – ответил Хуан Диего.

– Госпожа, которая просто появляется, уже исчезла, мистер, – сказала Консуэло.

– Да, я слышал, – сказал Хуан Диего маленькой девочке с косичками.

Портье, энергичный, но встревоженный молодой человек, увидев приближающегося Хуана Диего, уже протягивал ему письмо.

– Миссис Мириам оставила это для вас, сэр, – ей нужно было успеть на ранний рейс.

– Миссис Мириам, – повторил Хуан Диего. Неужели никто не знает фамилии Мириам?

Кларк Френч последовал за ним и детьми к регистрационной стойке.

– Миссис Мириам часто бывает в «Энкантадоре»? А мистер Мириам? – спросил Кларк у портье. (Хуан Диего хорошо знал этот тон морального осуждения, прозвучавший в голосе его бывшего студента; в писательском голосе Кларка также чувствовался жар раскаленного металла.)

– Она останавливалась у нас и раньше, но не часто. У нее есть дочь, сэр, – сказал портье.

– Дороти? – спросил Хуан Диего.

– Да, так зовут ее дочь, сэр… Дороти, – ответил портье и протянул Хуану Диего письмо.

– Вы знаете и мать, и дочь? – спросил Кларк Френч у своего бывшего учителя. (Теперь голос Кларка прозвучал в режиме повышенной морально-боевой готовности.)

– Сначала дочь мне была ближе, Кларк, но теперь они мне обе близки – я просто познакомился с ними на своем рейсе из Нью-Йорка в Гонконг, – объяснил Хуан Диего. – Они путешествуют по всему миру – вот и все, что я о них знаю. Они…

– Похоже, они и правда вполне мирские, – по крайней мере, Мириам показалась очень мирской, – резко сказал Кларк. (Хуан Диего знал, что мирское – не такая уж хорошая штука, если вы, как Кларк, серьезный католик.)

– А вы не хотите прочесть письмо этой госпожи, мистер? – спросила Консуэло.

Вспомнив содержание «письма» Дороти, Хуан Диего сделал паузу, прежде чем открыть послание Мириам перед детьми, но как он мог теперь не открыть его? Они все ждали.

– Ваша подруга, возможно, что-то заметила… я имею в виду по поводу тетушки Кармен, – сказал Кларк Френч.

Слово «подруга» в устах Кларка прозвучало чуть ли не как демон в женском обличье. Разве нет слова, означающего женщину-демона? (Примерно так бы выразилась сестра Глория.) Суккуб – вот подходящее слово! Конечно, Кларк Френч был знаком с этим термином. Суккубы – это злые духи женского пола, которые занимаются сексом со спящими мужчинами. Должно быть, слово из латыни, подумал Хуан Диего, но тут Педро потянул его за руку.

– Никогда не видел никого быстрее, мистер, – сказал Педро Хуану Диего. – Я имею в виду вашу знакомую.

– Которая быстро появляется и исчезает, мистер, – ответила Консуэло, дергая себя за косички.

Поскольку они были так заинтересованы Мириам, Хуан Диего вскрыл ее письмо. «До Манилы, – написала Мириам на конверте. – См. факс от Д.», – также нацарапала она там то ли в спешке, то ли в нетерпении – то ли в обоих этих состояниях. Кларк взял у Хуана Диего конверт и прочитал вслух:

– «До Манилы».

– Похоже на название, – сказал Кларк Френч. – Вы встречаетесь с Мириам в Маниле? – спросил он Хуана Диего.

– Думаю, да, – сказал ему Хуан Диего.

Он пожал плечами, совсем как Лупе, – этот полный беззаботности жест был так характерен для их матери. Хуан Диего слегка возгордился при мысли, что Кларк Френч считает своего бывшего учителя мирским человеком, что Кларк может подумать, будто Хуан Диего путается с суккубами!

– Я предполагаю, что Д. – это ее дочь. Похоже на длинный факс, – продолжал Кларк.

– Д. – это Дороти, Кларк. Да, это ее дочь, – сказал Хуан Диего.

Это был длинный факс, и прочесть его было непросто. В нем говорилось о водяном буйволе и о жалящих тварях; о череде несчастий, случающихся с детьми, которых Дороти встречала в своих путешествиях, – по крайней мере, так ей казалось. Дороти приглашала Хуана Диего на курорт под названием Эль-Нидо на острове Лаген – он находился в другой части Филиппин, в местечке под названием Палаван. В конверте были билеты на самолет. Естественно, Кларк заметил эти билеты. А Кларк явно знал и не одобрял Эль-Нидо. (Слово «nido» могло означать гнездо, логово, нору, убежище.) Кларк, без сомнения, не одобрял также и саму Д.

По вестибюлю «Энкантадора» прошуршали маленькие колесики; от этого звука волосы на затылке Хуана Диего встали дыбом – еще до того, как он увидел каталку, он каким-то образом понял, что она из «скорой помощи». Один из санитаров направлялся с ней к служебному лифту. Педро и Консуэло побежали следом. Кларк и Хуан Диего увидели жену Кларка, доктора Хосефу Кинтана; она спускалась по лестнице из библиотеки на втором этаже, ее сопровождал судмедэксперт.

– Как я уже говорила, Кларк, тетушка Кармен, должно быть, неудачно упала – у нее сломана шея, – сказала доктор Кинтана.

– Может быть, кто-то свернул ей шею, – предположил Кларк Френч и посмотрел на Хуана Диего, словно ища подтверждения своим словам.

– Они оба писатели, – сказала Хосефа судмедэксперту. – Богатое воображение.

– Ваша тетя упала на каменный пол, – объяснил Кларку судмедэксперт, – и так неудачно, что сломала себе шею.

– Она также ударилась головой, – добавила доктор Кинтана.

– Или кто-то ее пришиб, Хосефа! – сказал Кларк Френч.

– Этот отель… – начала Хосефа, обращаясь к Хуану Диего. И замолчала, глядя, как грустные Педро и Консуэло сопровождают каталку с телом тетушки Кармен по вестибюлю «Энкантадора».

– Что этот отель? – спросил Хуан Диего жену Кларка.

– Заколдован, – ответила доктор Кинтана.

– Она имеет в виду – полон привидений, – пояснил Кларк Френч.

– «Каса-Варгас», – произнес Хуан Диего; то, что ему только что снились привидения, даже не удивило его. – Ni siquiera una sorpresa, – сказал он по-испански. («Даже не удивительно».)

– Хуан Диего познакомился с дочерью своей подруги только в самолете, – объяснял Кларк жене. (Судмедэксперт оставил их, последовав за каталкой.) – Я думаю, вы не очень хорошо их знаете, – сказал Кларк своему бывшему учителю.

– Не очень хорошо, – признал Хуан Диего. – Я спал с ними обеими, но они для меня тайна, – сказал он Кларку и доктору Кинтане.

– Вы спали и с матерью, и с ее дочерью, – повторил Кларк, как бы удостоверяясь в услышанном. – Вы знаете, кто такие суккубы? – затем спросил он, но прежде, чем Хуан Диего успел ответить, Кларк продолжил: – Succuba означает «любовница»; а succubus – это демон в женском обличье.

– Говорят, что они занимаются сексом со спящими мужчинами! – поспешил уточнить Хуан Диего.

– От латинского succubare – «лежать под», – продолжал Кларк.

– Мириам и Дороти для меня тайна, – снова сказал Хуан Диего Кларку и доктору Кинтане.

– Тайна, – повторил Кларк.

– Кстати, о тайнах, – сказал Хуан Диего. – Вы слышали, как петух кукарекал посреди ночи в полной темноте?

Доктор Кинтана не дала мужу повторить слово «тайна». Нет, они не слышали сумасшедшего петуха, чей крик, возможно, навсегда оборвался.

– Привет, мистер, – сказала Консуэло, снова оказавшись рядом с Хуаном Диего. – Что вы собираетесь делать сегодня? – прошептала она.

Не успел Хуан Диего ответить, как Консуэло взяла его за руку; он почувствовал, как Педро взял его за другую руку.

– Я собираюсь поплавать, – прошептал детям Хуан Диего.

Похоже, они удивились, несмотря на то что вокруг действительно была вода. Дети встревоженно переглянулись.

– А как же ваша нога, мистер? – прошептала Консуэло.

Педро мрачно кивнул; оба ребенка смотрели на искривленную правую ногу Хуана Диего, ступня которой показывала на два часа.

– Я не хромаю в воде, – прошептал Хуан Диего. – Я не калека, когда плаваю.

Шептаться было занятно.

Почему Хуана Диего так веселил предстоящий день? Его манило не только купание; ему было приятно, что детям нравится шептаться с ним. Консуэло и Педро устраивали игру из его намерения поплавать – Хуану Диего нравилась компания детей.

Почему Хуан Диего не спешил продолжать обычный спор с Кларком Френчем о его любимой Католической церкви? Хуану Диего было даже безразлично, что Мириам не сказала ему о своем отъезде; по правде говоря, он испытывал некоторое облегчение оттого, что она уехала.

Не боялся ли он Мириам по какой-то непонятной причине? Может, это просто так совпало, что ему в канун Нового года приснился сон о призраках или духах и что Мириам напугала его? Если честно, Хуан Диего был счастлив остаться один. Никакой Мириам. («До Манилы».)

А как же Дороти? Секс и с Дороти, и с Мириам был совершенен. Но если так, то почему было трудно запомнить детали? Мириам и Дороти столь тесно переплелись с его снами, что Хуан Диего задавался вопросом, не существуют ли эти две женщины только в его снах. Но ведь они определенно существовали – их видели другие люди! Молодая китайская пара на вокзале в Коулуне: тот парень сфотографировал Хуана Диего с Мириам и Дороти. («Я могу снять вас всех сразу», – сказал парень.) И не было никаких сомнений, что все видели Мириам на новогоднем ужине; вполне возможно, что только несчастный маленький геккон, пронзенный закусочной вилкой, не заметил Мириам – просто не успел.

И все же Хуан Диего сомневался, узнает ли он Дороти; мысленно он с трудом представлял себе эту молодую женщину – надо признаться, из этих двух женщин Мириам была более яркой. (И в сексуальном смысле более реальной.)

– Мы все вместе позавтракаем? – сказал Кларк Френч, хотя и Кларк, и его жена были слегка раздосадованы. Может, их смутило это перешептывание или то, что Консуэло и Педро ни на шаг не отходили от Хуана Диего?

– Консуэло, разве ты еще не была на завтраке? – спросила маленькую девочку доктор Кинтана; Консуэло не отпускала руку Хуана Диего.

– Была, но я ничего не ела – я ждала мистера, – ответила Консуэло.

– Мистера Герреро, – поправил Кларк девочку.

– Вообще-то, Кларк, я предпочитаю просто «мистера», – заметил Хуан Диего.

– Пока что это утро двух гекконов, мистер, – сказал Педро Хуану Диего; мальчик заглядывал под все картины. Хуан Диего видел, как Педро приподнимал уголки ковров и проверял абажуры внутри. – Большого нигде не видно – он исчез, – вздохнул мальчик.

Для Хуана Диего слово «исчез» несло боль. Люди, которых он любил, исчезли – все дорогие ему люди, те, кто помнил его.

– Я знаю, что мы опять увидимся в Маниле, – сказал ему Кларк, хотя Хуан Диего оставался на Бохоле еще на два дня. – Я знаю, что вы встречаетесь с Д. и куда вы едете потом. О дочери мы можем поговорить в другой раз, – добавил Кларк Френч, как будто то, что предполагалось сказать о Дороти (или то, что Кларк чувствовал себя обязанным сказать о ней), было невозможно при детях.

Консуэло крепко держала Хуана Диего за руку; Педро уже отпустил вторую руку гостя, но не уходил.

– А что именно насчет Дороти? – спросил Хуан Диего у Кларка; вряд ли это был невинный вопрос. (Хуан Диего знал, что Кларк крайне заинтригован делами матери и дочери.) – И где я с ней встречусь, на другом острове? – Прежде чем Кларк успел ответить, Хуан Диего повернулся к Хосефе. – Когда сам не строишь собственных планов, никогда не помнишь, куда тебе ехать, – сказал он доктору.

– Лекарства, которые вы принимаете… – начала доктор Кинтана. – Вы все еще принимаете бета-адреноблокаторы, не так ли?

И тут Хуан Диего понял, что, должно быть, перестал принимать лопресор – все эти таблетки, разбросанные в ванной, сбили его с толку. Этим утром он чувствовал себя превосходно; если бы он принял бета-адреноблокаторы, ему бы не было так хорошо.

Он солгал доктору Кинтане:

– Я, разумеется, принимаю их – нельзя прекращать, это надо делать, в общем-то, постепенно.

– Поговорите со своим врачом, прежде чем даже допустите мысль не принимать их, – сказала ему доктор Кинтана.

– Да, я знаю, – кивнул Хуан Диего.

– Отсюда вы отправитесь на остров Лаген. Курорт называется Эль-Нидо – там совсем не так, как здесь. Там очень роскошно – вот увидите, как там все по-другому, – неодобрительно сказал Кларк Френч своему старому учителю.

– Там, на острове Лаген, есть гекконы? – спросил Педро Кларка Френча. – А какие там ящерицы?

– Там вараны – они плотоядные, размером с собаку, – сказал Кларк.

– Они бегают или плавают? – спросила Консуэло.

– Они делают и то и другое – очень быстро, – ответил Кларк Френч маленькой девочке с косичками.

– Зачем детям кошмары, Кларк, – сказала Хосефа мужу.

– Одна мысль об этой матери и ее дочери вызывает у меня кошмары, – начал Кларк Френч.

– Может быть, не при детях, Кларк, – сказала ему жена.

Хуан Диего только пожал плечами. Он ничего не знал о варанах, но увидеть Дороти на роскошном острове – совсем другое дело. Хуан Диего чувствовал себя немного виноватым – он ведь получал удовольствие от неодобрения со стороны своего бывшего ученика, ему ведь нравилось, что Кларк его осуждает.

И все же Кларк, Мириам и Дороти, пусть по-разному, поддавались манипулированию, подумал Хуан Диего; возможно, ему нравилось чуть манипулировать ими.

Внезапно Хуан Диего заметил, что жена Кларка, Хосефа, держит его за другую руку – за ту, которую отпустила Консуэло.

– Думаю, сегодня вы меньше хромаете, – сказала ему доктор. – Вы, кажется, выспались.

Хуан Диего понимал, что с доктором Кинтаной нужно быть начеку; он должен был следить за тем, как вешать лапшу на уши по поводу своего лопресора. Рядом с доктором ему, возможно, следовало притворяться более слабым, чем он был на самом деле, – Хосефа весьма наблюдательна.

– О, сегодня я чувствую себя довольно хорошо – в смысле, довольно хорошо для меня, – сказал Хуан Диего доктору Кинтана. – Не так устал, не так слаб.

– Да, я вижу, – ответила Хосефа, пожимая ему руку.

– Вы возненавидите Эль-Нидо – там полно туристов, иностранных туристов, – говорил Кларк Френч.

– Знаете, чем я собираюсь заняться сегодня? Тем, что я люблю, – сказал Хуан Диего Хосефе.

Но он не успел рассказать жене Кларка о своих планах – девочка с косичками оказалась проворнее.

– Мистер собирается плавать! – воскликнула Консуэло.

Можно было видеть, как сдерживал себя Кларк Френч – как он боролся со своим неодобрением плавания.

Эдвард Боншоу и брат с сестрой ехали в автобусе с собачницей леди Эстреллой и ее собаками. Клоуны-карлики – Пивное Пузо и его не очень женственный партнер Пако-трансвестит – были в том же автобусе. Как только сеньор Эдуардо заснул, Пако усеял лицо айовца пятнами коревой сыпи (а заодно и лица детей свалки); чтобы изобразить слоновью корь, Пако использовал румяна; он также усеял пятнами свое лицо и лицо Пивного Пуза.

Аргентинские воздушные акробаты заснули, лаская друг друга, но карлики не стали пачкать румянами лица влюбленных. (Аргентинцы могли вообразить, что слоновья корь передается половым путем.) Девушки-акробатки, не перестававшие болтать на заднем сиденье автобуса, были о себе слишком высокого мнения, чтобы интересоваться такого рода шутками, – Хуану Диего показалось, что клоуны-карлики всегда разыгрывали что-то подобное с ничего не подозревающими новичками во время цирковых поездок «La Maravilla».

Всю дорогу до Мехико гуттаперчевый акробат по прозвищу Человек-Пижама спал, растянувшись на полу автобуса, в проходе между сиденьями. Дети свалки раньше не видели этого акробата полностью вытянувшимся; они были удивлены, обнаружив, что он на самом деле довольно высокий. Акробата к тому же не волновали собаки, которые беспокойно расхаживали по проходу, наступая на него и обнюхивая.

Дива цирка Долорес сидела в стороне от менее опытных акробаток. Она смотрела в окно автобуса или дремала, прижавшись лбом к оконному стеклу, тем самым подтверждая для Лупе свой статус «драной сучки» в тандеме с «мышиными сиськами». Даже колокольчики на лодыжках девушки, ходящей по небу, заслуживали осуждения Лупе, считавшей Долорес «шумной, назойливой шлюхой», хотя отчужденность Долорес от всех, по крайней мере в автобусе, заставляла Хуана Диего предполагать обратное.

Долорес казалась Хуану Диего печальной, даже какой-то обреченной; хотя он не мог себе представить, что ей грозит падение с лестницы, подвешенной под куполом цирка. Именно Игнасио, укротитель львов, омрачал будущее Долорес, как и предупреждала Лупе: «Пусть укротитель львов обрюхатит ее! – восклицала Лупе. – Сдохни при родах, манда обезьянья!» Возможно, подобное Лупе выдала в мимолетном приступе гнева, но, по мнению Хуана Диего, такое проклятие нельзя было снять.

Мальчик не только желал Долорес; он восхищался отвагой девушки, ходящей по небу, – он достаточно потренировался, чтобы осознать, насколько действительно ужасна перспектива попробовать этот трюк на высоте восьмидесяти футов.

Игнасио не было в автобусе с детьми свалки – он ехал в грузовике, перевозившем больших кошек. (Соледад сказала, что Игнасио всегда путешествовал со своими львами.) У Омбре, которого Лупе называла «последняя собака, самая последняя», была своя отдельная клетка. Las Señoritas – юные леди, названные по самым своим выразительным частям тела, – были заперты вместе. (Как заметила Флор, львицы прекрасно ладили между собой.)

Цирковая площадка в северной части Мехико – недалеко от Серро-Тепейак, холма, где, по словам ацтекского тезки Хуана Диего, в 1531 году видели la virgen morena, – находилась не так уж близко к центру Мехико, но зато недалеко от базилики Святой Девы Гваделупской. Тем не менее автобус, в котором ехали дети свалки и Эдвард Боншоу, оторвался от циркового каравана и по наущению двух клоунов-карликов сделал импровизированный крюк в центр Мехико.

Пако и Пивное Пузо хотели, чтобы их коллеги из «La Maravilla» побывали в старом квартале карликов, – оба клоуна были из Мехико. Когда автобус еле пополз в потоке городского транспорта, то недалеко от оживленного перекрестка улиц Анийо де Сиркунваласьён и Сан-Пабло сеньор Эдуардо проснулся.

Перро Местисо, он же Дворняга, похититель младенцев – Кусака, как теперь называл его Хуан Диего, – спал на коленях у Лупе, но песик умудрился пописать на бедро Эдуардо. Айовец же вообразил, что он сам напрудил в собственные штаны.

На этот раз Лупе удалось прочитать мысли Эдварда Боншоу, поэтому она поняла, почему он так растерян после пробуждения.

– Скажи человеку-попугаю, что это Перро Местисо помочился на него, – повернулась Лупе к Хуану Диего, но к этому моменту айовец уже увидел следы «слоновьей» кори на лицах детей свалки.

– У вас сыпь – вы подхватили что-то ужасное! – воскликнул сеньор Эдуардо.

Пивное Пузо и Пако пытались организовать пешеходную экскурсию по улице Сан-Пабло – автобус уже остановился, – но Эдвард Боншоу заметил, что на лицах клоунов-карликов тоже коревая сыпь.

– Это эпидемия! – воскликнул айовец. (Лупе позже рассказала, что он вообразил себе, будто ранним симптомом болезни является недержание мочи.)

Пако вынул из кошелька и протянул будущему-бывшему схоласту маленькое зеркальце (на внутренней крышке пудреницы).

– У тебя тоже слоновья корь. В каждом цирке случаются ее вспышки – обычно это не смертельно, – сказал клоун.

– Слоновья корь! – причитал сеньор Эдуардо. – Обычно не смертельно, – то и дело повторял он, пока Хуан Диего не прошептал на ухо обезумевшему миссионеру:

– Они клоуны – это их шутка. Это просто грим.

– Это мои бургундские румяна, Эдуардо, – сказал Пако, указывая на пудреницу с зеркальцем.

– Я обоссался из-за этого! – с негодованием сообщил Эдвард Боншоу карлику-трансвеститу, но Хуан Диего был единственным, кто понимал взволнованный английский айовца.

– Это Дворняга нассала вам на штаны – тот придурочный пес, который вас укусил, – сказал Хуан Диего сеньору Эдуардо.

– Это не похоже на цирк, – говорил Эдвард Боншоу, вместе с детьми свалки следуя за артистами, выходящими из автобуса.

Не все были заинтересованы в прогулке по старому кварталу, где жили когда-то Пако и Пивное Пузо, но для Хуана Диего и Лупе это была единственная возможность взглянуть на центр Мехико – дети свалки хотели увидеть людские толпы.

– Торговцы, протестующие, шлюхи, революционеры, туристы, воры, продавцы велосипедов… – объявлял Пивное Пузо, шагая впереди.

Действительно, на углу улиц Сан-Пабло и Ролдан был магазин велосипедов. На тротуаре перед выставленными на продажу велосипедами стояли проститутки, и еще больше проституток было во дворе «отеля шлюх» на улице Топасио; слоняющиеся там девушки выглядели ненамного старше Лупе.

– Я хочу вернуться в автобус, – сказала Лупе. – Я хочу вернуться в «Потерянных детей», даже если мы… – Она вдруг замолчала и больше не произнесла ни слова, словно какая-то новая мысль пришла ей в голову – или она внезапно увидела в будущем нечто такое, что делало маловероятным (по крайней мере, в ее представлении) возвращение в дом «Потерянных детей».

Понял ли ее Эдвард Боншоу, прежде чем озадаченный Хуан Диего успел перевести просьбу сестры, или Лупе, которая внезапно схватила айовца за руку, достаточно ясно дала понять, чего она хочет, но девочка и иезуит вернулись в автобус. (Этот момент ускользнул от Хуана Диего.)

– Это что-то наследственное – что-то в крови – то, почему они становятся проститутками? – спросил Хуан Диего у Пивного Пуза. (Мальчик, должно быть, подумал о своей покойной матери, Эсперансе.)

– Ты не хочешь верить, что это наследственное, что это «в крови», – сказал Пивное Пузо мальчику.

– У кого в крови? Что за кровь? – вмешался Пако.

Его парик съехал набок, щетина на лице странно контрастировала с розовато-лиловой помадой и с такого же цвета обводкой глаз, не говоря уже о сыпи, похожей на коревую.

Хуан Диего тоже хотел вернуться в автобус; мысль о возвращении в приют «Потерянных детей», несомненно, занимала и мальчика. «Беда не в географии, милый», – вспомнил он, как, не вполне понятно по какому поводу, сказала Флор сеньору Эдуардо. (Разве проблемы Флор в Хьюстоне не были географическими?)

Может, Хуан Диего нуждался в том, чтобы рядом была дарующая чувство покоя кофейная банка со всем ее разнородным содержимым, – он и Лупе оставили банку в автобусе. Что касается возвращения в дом «Потерянных детей», не чувствовал ли Хуан Диего, что это стало бы поражением? (По крайней мере, для него это бы означало своего рода отступление.)

«Я смотрю на вас с завистью, – услышал Хуан Диего слова Эдварда Боншоу, обращенные к доктору Варгасу. – Ваша способность исцелять, изменять жизни…» Варгас тогда прервал его: «Завистливый иезуит звучит как „иезуит в беде“. Только не говорите мне, что вы сомневаетесь, человек-попугай». – «Сомнение – это часть веры, Варгас, а уверенность – это для вас, ученых, которые закрыли другую дверь», – сказал ему Эдвард Боншоу. «Другая дверь!» – воскликнул Варгас.

Вернувшись в автобус, Хуан Диего оглядел тех, кто пренебрег экскурсией. Не только хмурая Долорес – сама Дива – не покидала своего места у окна, но и другие девушки-акробатки. То, что происходило в Мехико или, по крайней мере, в этой части города, едва ли занимало их, тем более не занимали их проститутки. Может быть, цирк избавил девушек-акробаток от необходимости непростого выбора? Может быть, из-за «La Maravilla» Игнасио и вмешивался в судьбу этих девушек на той стадии, когда приходится принимать то или иное решение, но жизнь девушек, продававших себя на Сан-Пабло и Топасио, была совсем иной, чем жизнь акробаток в «Дива-цирке», – по крайне мере, пока.

Аргентинские воздушные гимнасты тоже не выходили из автобуса; они прижимались друг к другу, как будто застыли в ласках – их неприкрытая сексуальная жизнь, казалось, защищала их от падения с трапеции, как делали это лонжи, которые супруги тщательно прикрепляли друг к другу. Гуттаперчевый акробат, Человек-Пижама, растянулся в проходе между сиденьями – ему меньше всего хотелось выставлять публике на посмешище свою гибкость. (В цирке над ним никто не смеялся.) Эстрелла и не собиралась покидать автобус – она оставалась со своими любимыми собаками.

Лупе спала, заняв два места и положив голову на колени Эдварда Боншоу. Лупе было все равно, что Перро Местисо помочился на бедро айовца.

– Я думаю, Лупе напугана. Я думаю, вы оба должны вернуться в «Потерянных детей»… – увидев Хуана Диего, заговорил сеньор Эдуардо.

– Но ведь вы уезжаете, правда? – спросил его четырнадцатилетний мальчик.

– Да, с Флор, – тихо ответил айовец.

– Я слышал ваш разговор с Варгасом, тот, что о пони на открытке, – сказал Хуан Диего.

– Тебе не следовало слушать этот разговор, Хуан Диего, – я иногда забываю, насколько хорош твой английский, – нахмурился сеньор Эдуардо.

– Я знаю, что такое порнография, – сказал Хуан Диего. – Это была порнооткрытка, верно? Открытка с изображением пони – молодая женщина держит пенис пони во рту. Правильно? – спросил миссионера четырнадцатилетний мальчик.

Эдвард Боншоу виновато кивнул:

– Я был в твоем возрасте, когда увидел это.

– Я понимаю, почему это вас расстроило, – сказал мальчик. – Я уверен, что меня это тоже расстроило бы. Но почему это до сих пор вас расстраивает? – спросил Хуан Диего. – Неужели взрослые не могут такое забыть?

Эдвард Боншоу побывал тогда на сельской ярмарке. Хуан Диего вспомнил их разговор с доктором Варгасом.

«В те дни сельские ярмарки были не очень приличные», – говорил айовец доктору Варгасу.

«Да-да, лошади с пятью ногами, корова с лишней головой. Уродливые животные – мутанты, верно?» – подхватил Варгас.

«И шоу с девушками, подглядывание за обнаженными девушками в палатках – пип-шоу, как это называли», – продолжал сеньор Эдуардо.

«В Айове!» – смеясь воскликнул Варгас.

«Кто-то в палатке этих девиц продал мне порнографическую открытку – она стоила доллар», – признался Эдвард Боншоу.

«Девушка, сосущая у пони?» – уточнил Варгас.

Сеньор Эдуардо выглядел потрясенным.

«Вам знакома эта открытка?» – спросил миссионер.

«Все видели эту открытку. Ее изготовили в Техасе, верно? – сказал Варгас. – Здесь эта открытка всем была известна, поскольку девушка на ней походила на мексиканку…»

Но Эдвард Боншоу перебил врача:

«Там, на переднем плане, был человек – лица его не видно, но он был в ковбойских сапогах и с хлыстом. Это выглядело так, будто он заставил девушку…»

Теперь его, в свою очередь, перебил Варгас:

«Конечно, кто-то ее заставил. Вы же не думаете, что это была идея девушки? – И добавил: – Или пони».

«Эта открытка преследовала меня. Я не мог оторвать от нее глаз – я любил эту бедную девушку!» – сказал айовец.

«А разве не для этого существует порнография? – спросил Варгас. – Зачем же отрывать глаза от этой открытки!»

«Особенно меня беспокоил хлыст», – сказал сеньор Эдуардо.

«Пепе говорил мне, что у вас есть кое-что вроде хлыста…» – начал Варгас.

«Однажды я взял эту открытку на исповедь, – продолжал Эдвард Боншоу. – Я признался священнику, что пристрастился к этой открытке. Он сказал мне: „Оставь ее у меня“. Естественно, я думал, что она ему нужна по тем же причинам, что и мне, но священник сказал: „Я уничтожу ее, если ты мне ее отдашь. Пора оставить бедняжку в покое“».

«Сомневаюсь, что бедняжка когда-нибудь знала покой», – усмехнулся Варгас.

«Именно тогда я впервые захотел стать священником, – сказал Эдвард Боншоу. – Я хотел сделать для других то, что сделал для меня этот священник: он спас меня. Кто знает? – добавил сеньор Эдуардо. – Может быть, эта открытка погубила священника».

«Полагаю, девушке пришлось хуже», – только и сказал Варгас.

Эдвард Боншоу тогда ничего не ответил. Но Хуан Диего не понимал, почему открытка и теперь все еще беспокоила сеньора Эдуардо.

– Вам не кажется, что доктор Варгас был прав? – спросил в цирковом автобусе Хуан Диего айовца. – Вам не кажется, что хуже всех пришлось девушке на порнофото?

– Эта бедная девушка не была девушкой, – сказал сеньор Эдуардо; он взглянул на Лупе, спящую у него на коленях, просто чтобы убедиться, что она все еще спит. – Бедную девушку звали Флор, – прошептал айовец. – Это то, что случилось с Флор в Хьюстоне. Бедная девушка сошлась с пони.

Хуан Диего и раньше плакал по Флор и по сеньору Эдуардо; он не мог перестать плакать по ним. Но сейчас он был далеко от берега – никто не видел, что он плачет. И разве соленая вода не заставляла всех плакать? В соленой воде можно плавать вечно, думал Хуан Диего, так легко было раздвигать воду в спокойном и теплом море.

– Эй, мистер! – звала его Консуэло.

Хуан Диего увидел маленькую девочку с косичками на пляже – она махала ему, и он помахал в ответ.

Ему почти не потребовалось никаких усилий, чтобы держаться на плаву, он почти не двигался. Плакал Хуан Диего так же легко, как плыл. Просто лились слезы.

– Видишь ли, я всегда любил ее – даже до того, как встретил! – сказал тогда Хуану Диего Эдвард Боншоу.

Айовец поначалу не признал во Флор ту девушку с пони. И когда сеньор Эдуардо узнал Флор, когда он понял, что взрослая Флор – это и есть та самая девушка с открытки, – он не смог сказать ей, что теперь ему известна ее печальная техасская история.

– Вы должны сказать ей, – ответил Хуан Диего айовцу; даже в свои четырнадцать лет читатель свалки был убежден в этом.

– Когда Флор захочет рассказать мне о Хьюстоне, она, бедняжка, расскажет… это ее история, – годами твердил Эдвард Боншоу Хуану Диего.

– Скажите ей! – продолжал повторять Хуан Диего сеньору Эдуардо, поскольку в ту пору они жили рядом друг с другом.

Хьюстонская история так и останется за Флор.

– Скажите ей! – прокричал Хуан Диего в теплое море Бохол.

Он смотрел вдаль, на бесконечный горизонт – разве Минданао не где-то там? (Ни одна живая душа на берегу не услышала бы, что он плачет.)

– Эй, мистер! – позвал его Педро. – Будьте осторожней с…

(Затем он крикнул: «Не наступите на…» Не расслышанное слово прозвучало как «корнишоны».) Но Хуан Диего плавал на глубине, он не доставал ногами до дна – ему не грозила опасность наступить на маринованные или морские огурцы или еще на что-нибудь странное, о чем предупреждал его Педро.

Хуан Диего мог долго рассекать воду, но хорошим пловцом он не был. Ему нравилось грести по-собачьи – это был его любимый стиль, медленный собачий гребок (хотя по-собачьи никто и не умел плавать быстро).

Плавающий по-собачьи представлял собой проблему для серьезных пловцов в крытом бассейне старого Манежа в Айове. Хуан Диего плавал очень медленно; на медленной дорожке его называли «собачьим гребцом».

Хуану Диего всегда предлагали уроки плавания, но у него были свои уроки плавания, и он предпочел плавание по-собачьи. (Хуану Диего нравилось, как плавают собаки; романы тоже продвигались небыстро.)

– Оставь ребенка в покое, – однажды сказала Флор спасателю у бассейна. – Ты видел, как этот мальчик ходит? Его нога не просто искалечена – она весит тонну. Набита металлом – попробуй плавать не по-собачьи, если на одной ноге у тебя висит якорь!

– У меня нога не железная, – возразил Хуан Диего Флор, когда они возвращались домой из Манежа.

– Это просто хорошая история, разве нет? – только и сказала Флор.

Но она не хотела рассказывать свою историю. Пони на той открытке был лишь эпизодом в истории Флор, единственным известным Эдварду Боншоу фактом из всего того, что случилось с ней в Хьюстоне.

– Эй, мистер! – закричала с пляжа Консуэло.

Педро шел по мелководью и внимательно смотрел себе под ноги, как будто указывая на что-то смертельно опасное, притаившееся на дне.

– Вот один! – крикнул Педро девочке с косичками. – Там их целая куча!

Консуэло побаивалась входить в воду.

Но для Хуана Диего, который медленно по-собачьи плыл к берегу, море Бохол, казалось, не представляло никакой опасности. Его не волновали ни морские огурцы-киллеры, ни прочее, что там так беспокоило Педро. Хуан Диего устал от бултыхания в воде, что у него и считалось плаванием, но он ждал, когда перестанут литься слезы, чтобы выйти наконец на берег.

По правде говоря, слезы так и не прекратились – он просто устал ждать, когда перестанет плакать. Едва коснувшись ногами дна, Хуан Диего решил дойти до берега пешком, хотя это и означало, что он снова будет хромать.

– Осторожнее, мистер, они тут повсюду, – предупредил его Педро, но Хуан Диего не заметил морского ежа и наступил на него (может, даже это был не первый и не второй еж). Наступать на эти покрытые твердым панцирем шары в шипах-иглах было не очень-то приятно, даже если вы не хромали.

– Морские ежи – это очень плохо, мистер, – сказала Консуэло, когда Хуан Диего на четвереньках выбрался на берег – обе его исколотые иглами ступни обжигало болью.

Педро побежал за доктором Кинтаной.

– Можно плакать, мистер, – от морских ежей действительно больно, – говорила Консуэло, сидя рядом с ним на берегу.

Его слезы, возможно усугубленные долгим пребыванием в соленой воде, продолжали литься. Он видел Хосефу и Педро, бегущих к нему по пляжу; Кларк Френч отстал – он еще только набирал скорость – медленно, но неуклонно, как товарный поезд.

Плечи Хуана Диего тряслись – наверное, слишком много поразгреб воды; плыть по-собачьи – большая нагрузка для рук и плеч. Девочка с косичками обняла его своими маленькими тонкими ручками.

– Все в порядке, мистер, – попыталась успокоить его Консуэло. – А вот и доктор – с вами все будет в порядке.

Что это со мной и с женщинами-врачами? – спрашивал себя Хуан Диего. (Он знал, что должен был жениться на одной из них.)

– Мистер наступил на морских ежей, – сказала Консуэло доктору Кинтане, которая опустилась на колени рядом с Хуаном Диего. – Конечно, ему есть из-за чего плакать, – пояснила девочка с косичками.

– Он скучает по многому – по гекконам, по свалке, – начал перечислять для Хосефы Педро то, чего не хватало Хуану Диего.

– Не забудь про его сестру, – сказала Консуэло Педро. – Лев убил сестру мистера, – объяснила Консуэло доктору Кинтане, на тот случай, если доктор не слышала о причинах всех страданий Хуана Диего. – И теперь он еще и наступил на морских ежей!

Доктор Кинтана осторожно коснулась ступней Хуана Диего.

– Беда в том, что шипы морских ежей подвижны, – говорила доктор, – они укалывают несколько раз.

– Дело не в ногах… дело не в морских ежах, – попытался как можно тише сказать ей Хуан Диего.

– Что? – спросила Хосефа и наклонила голову, чтобы лучше расслышать.

– Мне следовало жениться на докторше, – прошептал он Хосефе; Кларк и дети его не слышали.

– Почему же вы этого не сделали? – улыбнулась ему доктор Кинтана.

– Я слишком поздно ее спросил – она уже сказала «да» другому, – прошептал Хуан Диего.

Разве он мог рассказать доктору Кинтане больше? Невозможно было объяснить жене Кларка Френча, почему он так и не женился, почему так и не обрел супругу, спутницу жизни до самого конца дней своих. Даже если бы Кларка и детей не было на пляже, Хуан Диего все равно не смог бы объяснить Хосефе, почему он не осмелился на брак, узы которого связали Эдварда Боншоу и Флор.

Случайные знакомые, даже коллеги и близкие друзья – включая студентов, с которыми он дружил и общался (не только в классе или на конференциях учителей и писателей), – все они полагали, что приемные родители Хуана Диего были парой, на месте которой никто не хотел бы (или не мог бы) оказаться. Они были такими странными – во всех смыслах этого слова! Конечно, это была банальная версия того, почему Хуан Диего никогда ни на ком не женился, почему он даже не сделал попытки найти спутницу жизни, ту, которая, по убеждению многих, должна быть у каждого. (Хуан Диего знал, что именно эту историю Кларк Френч поведал бы жене о своем бывшем учителе – закоренелом холостяке и, в глазах Кларка, безбожном светском гуманисте.)

Только доктор Штайн, считал Хуан Диего, – дорогая Розмари! – понимала его. Доктор Розмари Штайн не знала всего о своем друге и пациенте; она не понимала, что такое дети свалки, – ее не было рядом, когда он был ребенком и подростком. Но Розмари действительно знала Хуана Диего, когда он потерял сеньора Эдуардо и Флор; и доктор Штайн была также и их врачом.

Доктор Розмари, как с нежностью думал о ней Хуан Диего, знала, почему он никогда не был женат. И вовсе не потому, что Флор и Эдвард Боншоу были странной парой, просто они так любили друг друга, что Хуан Диего даже не представлял себе возможность составить с кем-то такую же пару, какой являлись они, – они были неподражаемы. И он любил их не только как родителей, не говоря уже о том, что они были «приемными», – он любил их как самую прекрасную (то есть самую недостижимую) пару на свете.

– Он скучает по многому, – сказал Педро, упомянув гекконов и свалку.

– Не забудь его сестру, – сказала Консуэло.

Хуан Диего знал, что не один только лев убил Лупе, но об этом он не мог сказать никому из них там, на пляже, – как не мог научиться «хождению по небу». Хуану Диего не было дано спасти свою сестру, равно как ему не было дано стать Дивом цирка.

А если бы он попросил-таки доктора Розмари Штайн выйти за него замуж – то есть до того, как она сказала «да» другому, – кто знает, а вдруг она приняла бы предложение читателя свалки?

– Как поплавали? – спросил Кларк Френч у своего бывшего учителя. – Я имею в виду, до встречи с морскими ежами, – пояснил Кларк.

– Мистер любит бултыхаться на одном месте, – ответила Консуэло. – Правда, мистер? – спросила девочка с косичками.

– Да, Консуэло, – ответил Хуан Диего.

– Плавать по-собачьи – это все равно что писать роман, Кларк, – сказал читатель свалки своему бывшему студенту. – Как будто отправляешься в долгий путь, потому что впереди много работы, но в основном пересекаешь уже известные места – болтаешься на знакомой территории.

– Понимаю, – осторожно сказал Кларк.

Хуан Диего знал, что Кларк его не понял. Кларк был преобразователем мира; его миссией как писателя была позитивная программа действий.

Кларку Френчу претило плавать по-собачьи или бултыхаться в воде; это было все равно что жить в прошлом и никуда не спешить. Там, в этом прошлом, Хуан Диего и жил, заново переживая в своем воображении потери, постигшие его.

22

Mañana[45]

«Если что-то в твоей жизни не так или просто еще не решено, Мехико, вероятно, не ответ на твои мечты», – писал Хуан Диего в одном из своих ранних романов. «Если ты не чувствуешь себя хозяином своей жизни, не отправляйся туда». Женщина, которая говорит это, не мексиканка, и мы никогда не узнаем, что с ней происходит в Мехико – в своем романе Хуан Диего обошел этот город стороной.

Цирк находился в северной части Мехико, рядом с кладбищем. Скудная трава на каменистом поле, где они тренировали лошадей и выгуливали слонов, посерела от копоти. В воздухе стоял такой смог, что у львов, когда Лупе их кормила, слезились глаза.

Игнасио заставлял Лупе кормить Омбре и львиц; девушки-акробатки – те, что ждали своих первых месячных, – восстали против уловок укротителя львов. Игнасио убедил их, что львы знают, когда у девушек начинаются месячные, и девушки боялись оказаться в таком состоянии рядом с большими кошками. (Конечно, прежде всего девушки боялись самих месячных.)

Лупе, которая говорила, что у нее никогда не будет месячных, ничего такого не боялась. И поскольку Лупе могла читать мысли львов, она знала, что Омбре и львицам не было никакого дела до менструаций девушек.

– Только один Игнасио думает об этом, – сказала Лупе Хуану Диего. Ей нравилось кормить Омбре и львиц. – Вы не поверите, больше всего они думают о мясе, – пояснила она Эдварду Боншоу.

Айовец хотел посмотреть, как Лупе кормит львов, – просто чтобы убедиться в безопасности данного процесса.

Лупе показала сеньору Эдуардо, как запирать и отпирать дверцу клетки, через которую подавался лоток с едой. Кормовой лоток ездил по полу клетки туда и обратно. Омбре протягивал лапу к мясу, которое Лупе клала в лоток; едва ли он действительно хотел ухватить мясо – скорее, просто демонстрировал свое нетерпение.

Когда лоток, полный мяса, оказывался в клетке льва, Омбре всегда убирал вытянутую лапу. Лев ждал мяса в сидячем положении; его хвост, как метла, шаркал из стороны в сторону по полу клетки.

Львицы никогда не тянулись за мясом, которое Лупе выкладывала в лоток; они сидели и ждали, помахивая хвостами.

Чтобы очистить кормовой лоток, надо было его полностью выкатить по полу из клетки. Даже когда лоток не был вдвинут в дверцу, она была недостаточно велика, чтобы Омбре или львицы могли выбраться из клетки; Омбре не мог просунуть в нее свою большую голову. И ни одна из львиц не смогла бы пролезть в открытую для кормежки дверцу.

– Это безопасно, – сказал Эдвард Боншоу Хуану Диего. – Я просто хотел проверить размер отверстия.

В те долгие выходные, когда цирк «La Maravilla» выступал в Мехико, сеньор Эдуардо спал, как и дети свалки, в палатке с собаками. В первую ночь, зная, что айовец спит, – потому что он храпел, – Лупе сказала брату:

– Я могу пролезть в открытую для кормового лотка дверцу. Для меня это вовсе не маленькое отверстие.

В темноте палатки Хуан Диего подумал о том, что именно имела в виду Лупе. Слова Лупе и то, что она имела в виду, не всегда было одним и тем же.

– Ты хочешь сказать, что можешь забраться в клетку Омбре или львиц через кормушку? – спросил мальчик.

– Если лоток выдвинут из дверцы, то могу, – ответила Лупе.

– Похоже, ты уже пробовала, – сказал Хуан Диего.

– Зачем мне пробовать? – спросила его Лупе.

– Не знаю, зачем тебе это, – сказал Хуан Диего.

Она не ответила, но даже в темноте он почувствовал, как она равнодушно пожала плечами при этом. (Как будто ей было лень объяснять все, что она знала или почему она это знала.)

Кто-то пукнул – возможно, одна из собак.

– Это Кусака? – спросил Хуан Диего.

Перро Местисо, он же Дворняга, спал с Лупе на ее раскладушке. Пастора спала с Хуаном Диего; он знал, что овчарка не пукала.

– Это человек-попугай, – ответила Лупе.

Дети свалки засмеялись. Какая-то из собак завиляла хвостом, сопровождая их смех своим тук-тук по земле. Ей понравилось, как смеются дети.

– Алемания, – сказала Лупе.

Это немецкая овчарка виляла своим большим хвостом. Она спала на земляном полу палатки, у полога, как будто охраняла (как полицейская собака) вход или выход.

– Интересно, могут ли львы подхватить бешенство? – сказала Лупе, как будто она уже засыпала и боялась, что не вспомнит эту тему утром.

– А что? – спросил Хуан Диего.

– Просто интересно, – вздохнув, сказала Лупе. – Тебе не кажется, что новый цирковой номер с собаками – дурацкий?

Хуан Диего знал, когда Лупе намеренно меняла тему, и, конечно, Лупе знала, что́ сам он думал о новом цирковом номере собак. Это была идея Хуана Диего, но собаки не очень-то ее поддержали, и эту идею подхватили клоуны-карлики. Пако и Пивное Пузо сделали из нее, по мнению Лупе, свой новый номер. (Как будто этим двум клоунам не хватало дурацких номеров.)

Да, а по прошествии времени – однажды, когда Хуан Диего плавал по-собачьи в бассейне старого Манежа в Айове, – он понял, что новый цирковой номер с собаками был чем-то похож на его первый роман, над которым он работал и никак не мог его закончить. (А мысль о том, могут ли львы подхватить бешенство? Разве это не было похоже на историю, которую Лупе не могла рассказать до конца?)

Как и романы, написанные Хуаном Диего, номер с собаками начинался с предположения «что, если». Что, если одну из собак натренировать забираться на стремянку? Это была стремянка с площадкой наверху; на эту площадку можно было поставить банку с краской или положить на нее рабочие инструменты, но Хуан Диего представлял себе стремянку с площадкой как вышку для ныряния собак. Что, если одна из собак вскарабкается по стремянке и прыгнет с площадки в распахнутое одеяло, которое держат клоуны-карлики?

– Зрителям понравится, – сказал Хуан Диего Эстрелле.

– Только не Алемания, она этого не сделает, – сказала Эстрелла.

– Да, наверное, немецкая овчарка слишком большая, чтобы взбираться по стремянке, – согласился Хуан Диего.

– Алемания слишком умная, чтобы делать подобное, – заметила Эстрелла.

– Перро Местисо, Кусака, ссыкун, – сказал Хуан Диего.

– Ты ненавидишь маленьких собак – ты ненавидел Грязно-Белого, – возмутилась Лупе.

– Я не ненавижу маленьких собак – Перро Местисо не такой уж маленький. Я ненавижу трусливых собак и собак, которые кусаются, – ответил сестре Хуан Диего.

– Только не Перро Местисо – он этого не сделает, – сказала Эстрелла.

Сначала они проверили овчарку Пастору. Про таксу же все думали, что у нее слишком короткие лапы, чтобы взобраться по лестнице, – Бэби, разумеется, не мог одолеть ступенек.

Пастора смогла взобраться по стремянке – эти бордер-колли очень проворны и агрессивны, – но когда она поднялась наверх, то легла на площадку, спрятав нос между передними лапами. Клоуны-карлики плясали под стремянкой, показывая овчарке распахнутое одеяло, но Пастора даже не встала на ноги. Когда Пако или Пивное Пузо звали ее по имени, овчарка, продолжая лежать, просто виляла хвостом.

– Она не прыгунья, – покачала головой Эстрелла.

– Бэби смелый, – сказал Хуан Диего.

Таксы и правда смелые – для своего размера они кажутся особенно сильными, – и Бэби был готов попробовать взобраться по стремянке. Но коротконогую таксу нужно было подталкивать.

Это смешно – публика будет смеяться, решили Пако и Пивное Пузо. И вид двух клоунов-карликов, подталкивающих Бэби вверх по стремянке, был забавным. Как всегда, Пако переоделся настоящей женщиной – он толкал в зад Бэби, помогая таксе подниматься по стремянке, а Пивное Пузо толкал в зад самого Пако.

– Пока все идет хорошо, – сказала Эстрелла.

Но Бэби, со своей храбростью и всем прочим, боялся высоты. Когда такса взобралась на стремянку, собачка замерла на площадке для прыжков; она даже боялась лечь. Маленькая такса остолбенела, и ее так затрясло, что вскоре задрожала и стремянка. Пако и Пивное Пузо умоляли Бэби прыгнуть, протягивая раскрытое одеяло. В конце концов Бэби помочился на площадку для прыжков; он даже не решился поднять лапу, как полагается кобелю.

– Бэби посрамлен – он даже не может пописать как следует, – сказала Эстрелла.

Но карлики-клоуны настаивали, что номер получился смешным. По словам Пако и Пивного Пуза, не имело значения, что малыш не прыгун.

Эстрелла не позволила Бэби исполнять этот номер перед публикой. Она сказала, что номер психологически жестокий. Хуан Диего имел в виду совсем не это. Но той ночью в палатке, в темноте, Хуан Диего только и сказал Лупе:

– Новый номер для собак не дурацкий. Нам нужна лишь новая собака – нам нужен прыгун, – сказал Хуан Диего.

Ему понадобятся годы, чтобы понять, насколько он тогда, говоря это, цеплялся за любой повод остаться в цирке. А здесь, в палатке с храпящими и пукающими собаками, прошло немало минут, прежде чем снова раздался голос Лупе, – Хуан Диего почти спал, когда она заговорила, но так, как будто сама наполовину спала.

– Бедная лошадь, – сказала Лупе.

– Какая лошадь? – спросил Хуан Диего в темноте.

– Та, что на кладбище, – ответила Лупе.

Утром дети проснулись от пистолетного выстрела. Одна из цирковых лошадей ускакала с покрытого копотью поля и перепрыгнула через забор на кладбище, где сломала ногу о надгробие. Игнасио застрелил лошадь – укротитель львов держал при себе револьвер сорок пятого калибра, на случай если возникнут проблемы со львом.

– Бедная лошадь, – только и сказала Лупе при звуке выстрела.

Цирк «La Maravilla» прибыл в Мехико в четверг. Цирковые рабочие разбили палатки в день прибытия; всю пятницу рабочие устанавливали главный шатер и ограду для животных вокруг арены. На самочувствие животных повлияло путешествие, и им потребовалась большая часть пятницы, чтобы восстановиться.

Лошадь звали Маньяна; это был мерин-тугодум. Дрессировщик всегда заверял, что эта лошадь «завтра» освоит трюк, который они практиковали неделями, – отсюда и «Mañana». Но перепрыгнуть через ограду кладбища и сломать ногу – это было что-то новое для нее.

Игнасио избавил бедную лошадь от страданий в пятницу. Чтобы оказаться на кладбище, Маньяна перепрыгнул через забор, но ворота на кладбище были заперты; возникло подозрение, что убрать оттуда мертвую лошадь будет не так-то просто. Однако о выстреле сообщили полиции – та прибыла на место расположения цирка и стала скорее мешать, чем помогать.

Почему у укротителя львов пистолет большого калибра? – спросила полиция. (Ну, он ведь укрощает львов.) Почему Игнасио застрелил лошадь? (У Маньяны была сломана нога!) И так далее.

В Мехико-Сити не разрешалось избавляться от лошадиных трупов – ни в выходные дни, ни в том случае, когда лошадь «была родом» не из этого города. Проблема эвакуации Маньяны с запертого кладбища была только началом всяческих неурядиц.

На протяжении всего уик-энда, начиная с пятничного вечера, шли представления. Последнее было дано в воскресенье днем, и до наступления темноты рабочим надлежало разобрать главный шатер и демонтировать ограду на арене. К середине дня в понедельник «La Maravilla» снова отправлялся в путь, в Оахаку. Дети свалки и Эдвард Боншоу планировали в субботу утром посетить храм Девы Гваделупской.

Хуан Диего смотрел, как Лупе кормит львов. Возле клетки Омбре купалась в пыли воркующая горлица; лев ненавидел птиц, – возможно, Омбре полагал, что голубка рассчитывает на его мясо. По какой-то причине Омбре на сей раз более агрессивно протянул лапу через дверцу для кормления и поцарапал когтем руку Лупе. Крови было немного; Лупе поднесла руку ко рту, а Омбре убрал лапу – и с виноватым видом отступил в свою клетку.

– Ты не виноват, – сказала Лупе льву. В темно-желтых глазах Омбре произошла перемена – его взгляд сфокусировался то ли на воркующей голубке, то ли на раненой кисти Лупе. Птица, должно быть, почувствовала на себе напряженный примеривающийся взгляд Омбре и улетела.

Глаза Омбре тут же приобрели обычное, даже несколько скучающее выражение. Два клоуна-карлика проковыляли мимо клеток со львами к душевым, шлепая сандалиями. На талии у обоих висели полотенца. Лев смотрел на клоунов без всякого интереса.

– ¡Hola, Омбре! – воскликнул Пивное Пузо.

– ¡Hola, Лупе! ¡Hola, брат Лупе! – сказал Пако.

Груди у трансвестита были такие маленькие (почти несуществующие), что Пако не утруждал себя необходимостью прикрывать их по пути в душ и обратно, а его щетина по утрам была более чем заметна. (Какие бы гормоны Пако ни принимал, его эстрогены были из другого источника, чем у Флор; Флор получала эстрогены у доктора Варгаса.)

Но, как сказала Флор, Пако был клоуном, стать мало-мальски приемлемой женщиной вовсе не являлось его целью. Пако был карликом-геем – в реальной жизни большую часть времени он вел себя как мужчина.

В гей-бар «Ля-Чина» на Бустаманте Пако наведывался как «он». И посещая «Ля-Корониту», где трансвеститы любили наряжаться в женское, Пако тоже был «он» – просто еще одним парнем среди гей-клиентуры.

Флор говорила, что на Пако активно клевали многие новички, те, кто впервые пробовал интим с мужчиной. (Может быть, новички смотрели на гей-карлика как на менее рискованный вариант для начала?)

Но когда Пако был в своей цирковой семье в «La Maravilla», клоун-карлик без всякой опаски становился «ею». Пако в роли женщины чувствовал себя вполне комфортно как трансвестит рядом с Пивным Пузом. В клоунских номерах они всегда изображали супружескую пару, но в реальной жизни Пивное Пузо был нормальным гетеросексуалом. Он был женат, и его жена не была карлицей.

Жена Пивного Пуза боялась забеременеть; она не хотела иметь ребенка-карлика. Она заставляла Пивное Пузо надевать два презерватива. Все в «La Maravilla» слышали рассказы Пивного Пуза о рисках, связанных с надеванием дополнительного презерватива.

– Никто так не делает – ни один человек, как тебе известно, не надевает два презерватива, – всегда говорил ему Пако, но Пивное Пузо по настоянию жены продолжал использовать по два презерватива.

Душевые кабины на открытом воздухе были сделаны из тонких листов фанеры – их можно было быстро собрать и разобрать. Иногда фанера падала – даже на того, кто принимал душ. У душевых кабин под открытым небом, какими пользовались в «La Maravilla», была такая же дурная слава, как и у презервативов Пивного Пуза. (То есть с ними было связано множество всяких неприятностей.)

Девушки-акробатки жаловались Соледад, что Игнасио подсматривает за ними в душе под открытым небом, но Соледад не могла помешать мужу быть развратной свиньей. В то утро, когда мерина Маньяну застрелили на кладбище, Долорес принимала душ под открытым небом; Пако и Пивное Пузо рассчитали время своего появления возле душа – они надеялись увидеть Долорес голой.

Два карлика-клоуна не были извращенцами – во всяком случае, не по отношению к прекрасной, но недоступной акробатке, самой Диве. Пако был геем – зачем ему подглядывать за Долорес? А у Пивного Пуза было все, чтобы обходиться и своей собственной «двухгондонной» женой; Пивное Пузо не испытывал личной потребности увидеть Долорес голой.

Но карлики поспорили между собой. Пако сказал:

– У меня сиськи больше, чем у Долорес.

Пивное Пузо готов был поспорить, что у Долорес они больше. Вот почему эти два клоуна пытались подглядывать за Долорес в душе под открытым небом. Долорес услышала об этом споре и рассердилась на клоунов. Хуан Диего представил себе обнаженную Долорес под струями душа и клоунов-карликов, спорящих о размере ее груди. (Лупе, назвавшая груди Долорес мышиными сиськами, была на стороне Пако; Лупе считала, что у Пако сиськи больше.)

Вот почему Хуан Диего последовал за Пако и Пивным Пузом к душу: четырнадцатилетний мальчик надеялся, что, может, и ему повезет увидеть Долорес голой. (Хуану Диего было все равно, что у нее маленькая грудь; он считал девушку красивой, пусть даже ее сиськи были крошечными.)

Клоуны-карлики и Хуан Диего видели голову и голые плечи Долорес над кабинкой душа. В этот момент на аллее между палатками появился слон – он тянул за собой мертвую лошадь, на шею которой была наброшена цепь. Полиция следовала за крупом Маньяны – на одну мертвую лошадь пришлось десять полицейских. Игнасио продолжал препираться с ними.

Голова Долорес была сплошь в шампуне – глаза закрыты. Под тонкой фанерной перегородкой виднелись ее лодыжки и босые ступни, покрытые мыльной пеной. Хуан Диего подумал, что, возможно, свежие ссадины на ступнях щиплет от шампуня.

Укротитель львов замолчал, увидев Долорес в одной из душевых кабинок. Полицейские тоже посмотрели в сторону Дивы.

– Может, сейчас не самое подходящее время, – сказал Пивное Пузо своему приятелю карлику Пако.

– А я говорю, сейчас самое то, – сказал Пако, переваливаясь с ноги на ногу и пытаясь ускорить шаг.

Клоуны-карлики мелкой побежкой поспешили к душевой кабинке Долорес. Чтобы заглянуть за перегородку сверху, им надо было бы встать на плечи друг другу (задача для них непосильная), поэтому они заглянули под нее, снизу, подставив лица под падающие, пенные от шампуня водяные струи. Рассматривание заняло у них не более двух секунд, после чего они выпрямились и отошли в сторону, с мокрыми, в пене головами. Долорес продолжала мыть голову, так и не заметив, что карлики украдкой подглядывали за ней. Но тут Хуан Диего попытался глянуть на Долорес сверху, для чего ему пришлось подтянуться, ухватившись обеими руками за край тонкой фанеры.

Позднее Пивное Пузо сказал, что из этого получился бы смешной клоунский номер; на маленькой аллее, посреди палаток труппы, оказался самый невероятный состав персонажей. Клоуны-карлики, покрытые шампунем Долорес, были просто в роли зрителей. (Как раз самое смешное, это когда клоуны просто стоят и ничего не делают.)

Позднее дрессировщик слонов сказал, что действо на периферии поля зрения слона могло больше напугать животное, чем то, что слон видел прямо перед собой. Когда душевая кабинка грохнулась, Долорес вскрикнула; она ничего не видела из-за шампуня на лице, но явно почувствовала, что окружающие ее стенки исчезли.

Позднее Хуан Диего рассказывал, что, хотя его накрыло одной из сборных стенок душа, он ощутил, как под ним вздрагивает земля – это слон рванул с места, возможно перейдя на галоп (или еще на какой-то вид слоновьего бега, случающийся при панике животного).

Дрессировщик побежал за слоном; цепь, все еще прикрепленная к шее мертвой лошади, порвалась – но до того, еще при рывке, мерин Маньяна оказался на коленях (как бы в молитвенной позе).

Долорес опустилась на четвереньки на деревянную подставку, служащую полом для душа; она держала голову под водяными струями, чтобы смыть наконец шампунь и все увидеть собственными глазами. Хуан Диего выполз из-под рухнувшего фанерного щита и протянул Долорес ее полотенце.

– Это я сделал, я, прости, – сказал он ей.

Долорес взяла у него полотенце, но, казалось, не спешила им прикрыться. Она стала вытирать полотенцем волосы, и, только увидев Игнасио и десять полицейских, Дива цирка прикрылась полотенцем.

– А ты смелей, чем я думала, во всяком случае, не ссыкун, – только и сказала Долорес Хуану Диего.

Никому не пришло в голову, что она не заметит мертвую лошадь. Все это время клоуны-карлики, с полотенцами, обернутыми вокруг талии, просто стояли и смотрели на аллею. Груди Пако были такими маленькими, что ни один из десяти полицейских не удостоил клоуна повторным взглядом; полицейские явно приняли Пако за парня.

– Я же говорил, что у Долорес они больше, – сказал Пивное Пузо своему приятелю-клоуну.

– Ты шутишь? – спросил Пако. – Мои больше!

– Твои меньше, – сказал Пивное Пузо.

– Больше! – возразил Пако. – А ты что скажешь, брат Лупе? – спросил трансвестит Хуана Диего. – У Долорес больше или меньше?

– Они красивее, – сказал Хуан Диего. – У Долорес красивее, – повторил он.

– Ты точно не ссыкун, – сказала ему Долорес.

Сойдя с деревянной подставки, она ступила на аллею между палатками, где и упала на мертвую лошадь. Пулевое отверстие все еще кровоточило. Рана была на виске Маньяны, между ухом и широко открытым глазом лошади.

Позднее Пако в роли женщины скажет, что не согласен с Пивным Пузом – не только относительно размера груди Долорес, но и относительно пригодности эпизода с душем для клоунского номера.

– Только не с дохлой лошадью – это не смешно, – скажет Пако.

Долорес, упав на мертвую лошадь, заколотила по ней голыми ногами и голыми руками и закричала. Игнасио не обратил на это никакого внимания. Он прошел мимо с десятью полицейскими, но прежде, чем продолжить спор с представителями закона, укротитель львов выдал Хуану Диего целую тираду:

– Если ты «не ссыкун», то чего ты ждешь, ходок по потолку? Когда ты собираешься попробовать подняться на восемьдесят футов? Я думаю, можно так тебя и назвать – Не Ссыкун. А как тебе Маньяна? Теперь это имя свободно, – сказал мальчику укротитель львов, указывая на мертвую лошадь. – Бери его, если хочешь – если всегда будешь откладывать на завтра свое превращение в первого небоходца-парня. Если ты собираешься так и откладывать – до следующего Mañana!

Долорес поднялась на ноги; ее полотенце было запачкано лошадиной кровью. Прежде чем направиться к палатке девочек-акробаток, она шлепнула Пако и Пивное Пузо по макушкам и сказала:

– Вы маленькие мерзкие отморозки.

– Больше твоих, – только и сказал Пивное Пузо Пако, когда Долорес ушла.

– Меньше моих, – тихо ответил Пако.

Игнасио и десять полицейских ушли; они все еще не договорились, хотя слышался лишь голос укротителя львов.

– Если мне нужно разрешение, чтобы избавиться от мертвой лошади, полагаю, мне не нужно разрешение, чтобы разделать животное и скормить моим львам, согласны? – говорил укротитель, не рассчитывая на ответ. – Надеюсь, вы от меня не ждете, что я повезу дохлую лошадь в Оахаку? – спрашивал полицейских Игнасио. – Я мог оставить лошадь подыхать на кладбище. Вам бы это не очень понравилось, верно? – продолжал укротитель львов, не получая ответа.

– Забудь о «Небесной прогулке», брат Лупе, – сказал Пако четырнадцатилетнему мальчику.

– Лупе нуждается в твоем присмотре, – сказал Пивное Пузо Хуану Диего.

Два карлика-клоуна удалились вразвалку; несколько открытых душевых кабинок стояли на своем месте, и два клоуна стали принимать душ.

Хуан Диего подумал, что на аллее никого не осталось, кроме него и Маньяны; он не видел Лупе, пока она не встала рядом с ним. Хуан Диего понял, что она все время была здесь.

– Ты все видела? – спросил он ее.

– Все, – ответила Лупе; Хуан Диего только кивнул. – Насчет нового номера с собаками, – сказала Лупе и замолчала, как будто ждала, что он догонит ее. Она всегда была на одну-две мысли впереди него.

– А что с номером? – спросил Хуан Диего.

– Я знаю, где ты можешь найти новую собаку-прыгуна, – сказала Лупе.

Сны или воспоминания, которые он пропустил из-за бета-блокаторов, поднялись и захлестнули его; последние два дня в «Энкантадоре» Хуан Диего послушно принимал правильную дозу лопресора.

Доктор Кинтана, должно быть, знала, что Хуан Диего не притворяется – его возвращение в состояние инертности, пониженный тонус и слабая физическая активность были очевидны для всех: он плавал по-собачьи в бассейне (никаких морских ежей там не было) и ел за детским столом. Он водил компанию с Консуэло и Педро, своими друзьями, нашептывавшими ему последние новости.

Ранним утром, сидя с чашкой кофе у бассейна, Хуан Диего перечитывал свои записи (и делал новые) к роману «Единственный шанс уехать из Литвы»; со времени своего первого визита в 2008 году он дважды возвращался в Вильнюс. Раса, его издатель, нашла для беседы с ним женщину из Государственной службы усыновления и защиты прав ребенка; на первую встречу он взял с собой Дайву, свою переводчицу, но женщина из службы по правам ребенка отлично говорила по-английски, и она была общительной. Ее звали Одетта, так же как и таинственную женщину на доске объявлений в книжном магазине, не имевшую ничего общего с невестой по переписке. Фотография и номер телефона той женщины исчезли с доски объявлений, но она по-прежнему мерещилась Хуану Диего – с ее скрываемыми, но очевидными несчастьями, с темными кругами под глазами от чтения по ночам, с неприбранными волосами. Неужели в ее жизни до сих пор нет никого, кто мог бы поговорить с ней о чудесных романах, которые она читала?

«Единственный шанс уехать из Литвы», разумеется, пошел в рост. Читательница не была невестой по переписке. Она отдала своего ребенка на усыновление, а усыновление (процесс долгий) провалилось. В романе Хуана Диего эта женщина хочет, чтобы ее ребенка усыновили американцы. (Она всегда мечтала уехать в Америку; теперь она откажется от своего ребенка, но только если сможет представить, что ее ребенок счастлив в Америке.)

Одетта из службы по правам ребенка объяснила Хуану Диего, что литовских детей редко отдают на усыновление за пределами Литвы. Итак, ожидание главной героини длилось довольно долго, и у биологической матери появился шанс пересмотреть свое намерение относительно ребенка. Законы были строгими: для принятия решений между представителями двух стран требовалось не менее шести месяцев, но сам процесс усыновления (то есть период ожидания) мог занимать четыре года, поэтому иностранцы чаще всего усыновляли уже повзрослевших за это время детей.

В «Единственном шансе уехать из Литвы» в американской семье, ожидающей усыновления литовского ребенка, происходит трагедия: молодая жена погибает на велосипеде под колесами машины, водитель которой скрывается с места происшествия; овдовевший муж не в состоянии сам усыновить ребенка (служба по правам ребенка это ему и не позволяет).

В любом романе Хуана Диего Герреро каждый персонаж является своего рода лишним; персонажи Хуана Диего чувствуют себя чужаками, даже когда они у себя дома. Молодая литовка, у которой было два шанса изменить свое решение о передаче своего ребенка на усыновление, теперь имеет третий шанс изменить свое решение. Усыновление ее ребенка откладывается. Ей предстоит еще один ужасный период ожидания. Она помещает свою фотографию и номер телефона на доску объявлений в книжном магазине; она встречается с другими женщинами-читательницами за чашкой кофе или пивом, обсуждая прочитанные романы – то есть мириады других несчастий.

Эту коллизию мы должны предвидеть, размышлял Хуан Диего. Вдовец-американец отправляется в Вильнюс; он не ожидает увидеть ребенка, которого он и его покойная жена собирались усыновить, – в службе по правам ребенка никогда бы ему этого не позволили. Он даже не знает имени матери-одиночки, которая отдала своего ребенка на усыновление. Никаких встреч он не ждет. Он надеется напитаться той атмосферой, которую принес бы с собой в Америку их приемный ребенок. Или же его поездка в Вильнюс – это способ воссоединиться с умершей женой, способ хотя бы ненадолго продлить ее жизнь? Да, конечно, он ходит в книжный магазин; может, у него бессонница из-за смены часовых поясов, и он надеется, что какой-нибудь роман поможет ему уснуть. И там, на доске объявлений, он видит ее фотографию – той, чье несчастье скрыто и очевидно. Ее равнодушие к себе самой привлекает его к ней, а ее любимые романисты оказываются любимыми романистами его жены! Не зная, говорит ли она по-английски – конечно же, она говорит, – он просит книготорговца помочь позвонить ей.

А потом? Оставался вопрос, который был задан еще раньше, – а именно: чей это единственный шанс уехать из Литвы? Разрешение коллизии в «Единственном шансе уехать из Литвы» очевидно: они встречаются, выясняют, кем на самом деле каждый из них является, становятся любовниками. Но как им справиться с обрушившимся на них грузом такого невероятного совпадения – с тем, что они все-таки встретились? И что им делать со своей призрачной судьбой? Останутся ли они вместе, заберет ли она своего ребенка, отправятся ли все трое в Америку – или вдовец-американец останется в Вильнюсе с этой женщиной и ее ребенком? (Ребенок живет пока у ее сестры – не очень хорошая ситуация.)

В темноте крохотной квартирки матери-одиночки – она спит в его объятиях так крепко, как не спала уже много лет, – он лежит и думает. (Он до сих пор видел только фотографии ребенка.) Если он собирается бросить эту женщину и ее ребенка и один вернуться в Америку, то, как он чувствует, лучше это сделать сейчас.

Чего мы не должны предвидеть, размышлял Хуан Диего, так это того, что под единственным шансом уехать из Литвы может подразумеваться шанс американца – именно его последний шанс принять решение и сбежать.

– Вы пишете, верно? – спросил Кларк Френч у своего бывшего учителя.

Было еще раннее утро, и Кларк застал Хуана Диего возле бассейна «Энкантадора» с блокнотом в руке.

– Ты же меня знаешь – это просто заметки о том, что я собираюсь написать, – ответил Хуан Диего.

– Это писательство, – уверенно сказал Кларк.

Вполне естественно, что Кларк спросил Хуана Диего о романе, и Хуан Диего с удовольствием рассказал ему о «Единственном шансе уехать из Литвы» – откуда взялась эта идея и как стал развиваться роман.

– Еще одна католическая страна, – неожиданно сказал Кларк. – Осмелюсь спросить, какую злодейскую роль играет Церковь в этой истории?

Хуан Диего не собирался писать о роли Церкви; он даже не думал об этом – пока что. Но, конечно же, в «Единственном шансе уехать из Литвы» Церковь сыграет определенную роль. И учитель, и его бывший ученик знали это наверняка.

– Ты не хуже меня знаешь, Кларк, какую роль играет Церковь в случае нежелательных детей, – ответил Хуан Диего. – Прежде всего какую роль она играет в том, что приводит к рождению нежелательных детей… – Он замолчал, увидев, что Кларк закрыл глаза. Хуан Диего тоже закрыл глаза.

Их религиозные разногласия не имели выхода – они неизменно приводили в знакомый тупик, к удручающей мертвой точке. Когда в прошлом Кларк использовал слово «мы», он никогда не имел в виду «вы и я»; когда Кларк говорил «мы», он имел в виду Церковь – особенно когда Кларк пытался казаться прогрессивным или толерантным. «Мы не должны быть столь настойчивы в таких вопросах, как аборты, или использование методов контрацепции, или однополые браки. Учение Церкви, – тут Кларк всегда колебался, – ясно и однозначно». Затем Кларк продолжал: «Но нет никакой необходимости все время говорить об этих проблемах, причем столь воинственно».

О, конечно, Кларк мог, когда хотел, выглядеть прогрессивно; он не был таким догматиком в этих вопросах, как Иоанн Павел II!

И Хуан Диего на протяжении многих лет тоже был не совсем искренним; он сдерживал свои удары. Он слишком часто поддразнивал Кларка цитатой из Честертона: «Хорошая религия проверяется тем, можно ли шутить над ней». (Кларк, естественно, отделывался на сей счет смешками.)

Хуан Диего сожалел, что не раз попусту прибегал в спорах с Кларком к любимой молитве дорогого брата Пепе. Разумеется, Кларк не мог узнать себя в молитве святой Терезы Авильской, которую Пепе добросовестно повторял среди своих ежедневных молитв: «От глупых молитв и святых с кислыми минами, Господи, избавь нас».

Но почему Хуан Диего вновь так остро воспринимал переписку с братом Пепе, как будто Пепе только вчера писал ему? Много лет назад он написал, что отец Альфонсо и отец Октавио умерли во сне с разницей в несколько дней. Пепе выразил Хуану Диего свою тревогу по поводу того, что два старых священника просто «ускользнули»; будучи такими догматиками, ревнителями кары небесной – как эти двое посмели умереть без финальной суеты?

И уход Риверы из этой жизни тоже рассердил Пепе. El jefe был сам не свой с тех пор, как в 1981 году старую свалку закрыли. Теперь там новая свалка. Те первые десять семей из колонии в Герреро давно уехали.

Что действительно сломало Риверу, так это новые правила – отказ от сжигания мусора, – установленные после создания новой свалки. Как они могли положить конец огню? На какой свалке не сжигают мусор?

Пепе настоял на том, чтобы хозяин свалки рассказал ему еще кое-что. Брата Пепе не волновало прекращение адских огней на свалке, но он хотел узнать побольше о том, кто отец Хуана Диего.

Женщина, работавшая на старой basurero, сказала Пепе, что хозяин свалки – «не совсем» отец читателя свалки; сам Хуан Диего всегда считал, что еl jefe, «вероятно, не был» его отцом.

Но Лупе сказала: «Ривера что-то знает – он просто не говорит».

Ривера сказал ребятам, что, «скорее всего», отец Хуана Диего умер от разбитого сердца.

«Сердечный приступ, да?» – спросил Хуан Диего у еl jefe, потому что Эсперанса говорила то же самое своим детям и всем остальным.

«Если это то, что говорят о сердце, которое постоянно разбито», – вот все, что Ривера когда-либо сообщал детям.

Но брат Пепе в конце концов убедил Риверу рассказать ему больше.

Да, хозяин свалки был почти уверен, что он биологический отец Хуана Диего; Эсперанса в то время ни с кем не спала, – по крайней мере, так она говорила. Но позже она сказала Ривере, мол, он слишком глуп, чтобы стать отцом такого гения, как читатель свалки. «Даже если ты его отец, он никогда об этом не узнает, – сказала Эсперанса еl jefe. – Если Хуан Диего узнает, что ты его отец, это подорвет его уверенность в себе», – сказала она. (Это, несомненно, подрывало то немногое, что оставалось у хозяина свалки от уверенности в себе.)

Ривера велел Пепе ничего не говорить Хуану Диего, пока он, хозяин свалки, не умрет. Кто знает, не убило ли еl jefe его собственное сердце?

Никто не знал, где на самом деле жил Ривера; он умер в кабине своего грузовика – это всегда было его любимое место для сна, и Ривера редко спал где-либо еще после смерти Диабло, которого ему так не хватало.

Как и отец Альфонсо и отец Октавио, еl jefe тоже «ускользнул», но не раньше, чем исповедался брату Пепе.

Смерть Риверы, включая его признание, была важной частью переписки с братом Пепе, к которой Хуан Диего постоянно возвращался в своих мыслях.

Как брату Пепе удалось столь радостно прожить эпилог своей собственной жизни? – раздумывал Хуан Диего.

В «Энкантадоре» петухи больше не кукарекали в темноте; Хуан Диего спал всю ночь, не обращая внимания на караоке из клуба на пляже. Никакая женщина не спала рядом с ним (и не исчезала внезапно), но однажды утром он проснулся и обнаружил в блокноте на ночном столике что-то похожее на название – написанное его почерком.

«Последние вещи» – вот что было записано в блокноте. В ту ночь ему приснился последний приют Пепе. Брат Пепе начал работать волонтером в «Hijos de la Luna» («Дети Луны») где-то после 2001 года; письма Пепе были весьма позитивными – все, казалось, заряжало его энергией, а ему было тогда далеко за семьдесят.

Приют находился в городе Гваделупе-Виктория и предназначался для детей проституток. Брат Пепе писал, что проститутки могут навещать своих детей. Хуан Диего вспоминал, что в «Потерянных детях» монахини не подпускали к детям их матерей; это была одна из причин, почему к Эсперансе, родной матери детей свалки, монахини относились враждебно.

В «Детях Луны» сироты называли Пепе Papá; Пепе писал, что это «не так уж важно». По словам Пепе, других мужчин, которые вызвались работать добровольно в приюте, тоже называли Papá.

«Наш дорогой Эдвард не одобрил бы, что мотоциклы припаркованы прямо в классной комнате, – писал брат Пепе, – но люди крадут мотоциклы, припаркованные на улице». (Сеньор Эдуардо говорил, что мотоцикл – это «неминуемая смерть».)

Доктор Варгас, несомненно, одобрил бы собак в приюте – в «Детях Луны» разрешалось держать собак; дети их любили.

Во дворе приюта «Дети Луны» был большой батут («Собак на батут не пускали», – писал Пепе) и росло большое гранатовое дерево. На верхних ветвях дерева красовались тряпичные куклы и прочие игрушки – дети забрасывали их на цепкие ветки. Спальни девочек и мальчиков располагались в разных зданиях, но их одежда была общего пользования – одежда сирот была собственностью приюта.

«Я больше не езжу на „фольксвагене“, – писал Пепе. – Я не хочу никого убивать. У меня есть маленький мотоцикл, и я всегда езжу медленно, чтобы никого не сбить и не убить».

Это было последнее письмо от брата Пепе – одна из тех вещей, которые следовало учесть в «Последних вещах», – это было явно название, которое Хуан Диего написал во сне или когда он еще не совсем проснулся.

В то утро, когда он покинул «Энкантадор», только Консуэло и Педро не спали, чтобы попрощаться с ним. За рулем автомобиля сидел тот самый диковатый на вид парень, казавшийся слишком юным для водителя. Хуан Диего подумал, что официант из него хуже, чем водитель.

– Берегитесь варанов, мистер, – сказал Педро.

– Не наступайте на морских ежей, мистер, – предупредила его Консуэло.

Кларк Френч оставил записку своему бывшему учителю у портье. Кларк, должно быть, считал, что написал нечто остроумное, по крайней мере с его точки зрения. «До Манилы», – было в этой записке.

До аэропорта Тагбиларана они с пареньком-водителем не разговаривали. Хуан Диего вспомнил письмо, полученное от женщины, которая работала в приюте «Дети Луны». Брат Пепе погиб, когда ехал на своем маленьком мотоцикле. Он свернул, чтобы не сбить собаку, и в него врезался автобус. «У него были все ваши книги – те, что вы ему подарили. Он очень гордился вами!» – написала Хуану Диего женщина из «Детей Луны». Она подписалась словом Mamá. Имя женщины, написавшей Хуану Диего, было Коко. Это дети-сироты звали ее Mamá. Интересно, одна ли Mamá у «Детей Луны», задавался вопросом Хуан Диего. Оказалось, что действительно – Mamá была одна, как доктор Варгас напишет Хуану Диего.

Пепе ошибся по поводу слова Papá, писал Варгас Хуану Диего. «У Пепе был слабый слух, иначе он услышал бы сигнал автобуса» – так выразился Варгас.

Дети-сироты не звали Пепе Papá – Пепе это только слышалось. В «Hijos de la Luna» был только один человек, которого дети называли Papá, – это был сын Коко, той самой леди Mamá.

Пусть Варгас все поправит и даст вам научный ответ, подумал Хуан Диего.

Хуан Диего знал, что до Тагбиларана еще далеко – и это только начало долгого дневного путешествия. Впереди у него было два перелета и три морских круиза, не говоря уже о варанах и Д.

23

Не животные, не растения, не минералы

«Прошлое окружало его, как лица в толпе», – написал Хуан Диего.

Был понедельник, 3 января 2011 года, и молодая женщина, сидевшая рядом с Хуаном Диего, с беспокойством посматривала на него. В салоне самолета, вылетевшего рейсом 174 «Филиппинских авиалиний» из Тагбиларана в Манилу в 7:30 утра, было довольно шумно; однако женщина, занимавшая соседнее с Хуаном Диего место, сказала стюардессе, что джентльмен мгновенно уснул, несмотря на несмолкающий гам пассажиров.

– Он полностью отключился, – сказала женщина стюардессе.

Но вскоре после того, как Хуан Диего заснул, он заговорил.

– Сначала я подумала, что он обращается ко мне, – сказала женщина стюардессе.

Хуан Диего говорил не как во сне – его речь была внятной, его мысль была отточенной (хотя и профессорской).

– В шестнадцатом веке, когда иезуиты основали свой орден, мало кто умел читать, не говоря уже о том, чтобы выучить латынь, необходимую для того, чтобы присутствовать на мессе, – начал Хуан Диего.

– Что? – спросила молодая женщина.

– Но было несколько исключительно преданных душ – людей, которые думали только о добродетели, – и они стремились быть частью религиозного ордена, – продолжал Хуан Диего.

– Почему? – спросила женщина, прежде чем поняла, что его глаза закрыты.

Хуан Диего был университетским профессором; женщине, должно быть, показалось, что он читает ей лекцию во сне.

– Этих богопослушных мирян называли просто братьями, то есть они не были монахами, – продолжал Хуан Диего. – Сегодня они обычно работают кассирами или поварами – даже писателями, – сказал он, как бы улыбнувшись. Затем, все еще крепко спящий, Хуан Диего заплакал. – Но брат Пепе был предан детям, он был учителем, – сказал Хуан Диего срывающимся голосом. Он открыл глаза и уставился невидящим взглядом на молодую женщину рядом с ним; она понимала, что он все еще «в отключке», как она выразилась. – Пепе просто не чувствовал в себе призвания священника, хотя и принял те же обеты, что и священник, – объяснил Хуан Диего; его глаза закрылись, а по щекам потекли слезы.

– Понятно, – тихо сказала женщина, соскальзывая с сиденья; именно в этот момент она и пошла за стюардессой.

Она попыталась объяснить стюардессе, что этот человек не мешает ей, он показался ей хорошим человеком, но, сказала она, он очень грустный.

– Грустный? – переспросила стюардесса.

Стюардесса была занята: на борту самолета сидела компания выпивох – молодые люди, которые пьянствовали всю ночь. И еще была беременная женщина – вероятно, слишком беременная, чтобы лететь без риска. (Она сказала стюардессе, что у нее либо схватки, либо она съела неподобающий завтрак.)

– Он плачет… льет слезы во сне, – пыталась объяснить соседка Хуана Диего. – Но у него речь очень образованного человека – как у учителя, разговаривающего с классом, или что-то в этом роде.

– То есть он не угрожает, – сказала стюардесса. (Их разговор явно шел вразнобой.)

– Я же сказала, что он хороший – от него нет угрозы! – ответила молодая женщина. – У бедного человека какое-то горе – он очень несчастен!

– Несчастен, – повторила стюардесса, как будто несчастье было частью ее работы.

И все же, хотя бы ради того, чтобы отвлечься от молодых пьяниц и беременной идиотки, стюардесса пошла с женщиной взглянуть на Хуана Диего, который, казалось, мирно спал в кресле у окна.

Когда Хуан Диего спал, он выглядел моложе своих лет – мягкая смуглость лица, еще почти сплошь черные волосы, – так что стюардесса сказала молодой женщине:

– С этим парнем все в порядке. Он абсолютно не плачет – он спит!

– Ему кажется, как будто он что-то держит, да? – спросила женщина у стюардессы.

Действительно, предплечья Хуана Диего были зафиксированы под прямым углом к телу – кисти рук разведены в стороны, пальцы растопырены, как будто он держал что-то размером с кофейную банку.

– Сэр? – обратилась к нему стюардесса, склонившись над его креслом. Она мягко коснулась его запястья, почувствовав, как напряжены мышцы его предплечья. – Сэр, с вами все в порядке? – более настойчиво спросила стюардесса.

– Calzada de los Misterios, – громко произнес Хуан Диего, словно пытаясь перекричать шум толпы. (Мысленно – в воспоминании или во сне – Хуан Диего находился на заднем сиденье такси, которое пробиралось сквозь толпу субботним утром по Дороге тайн.)

– Извините… – сказала стюардесса.

– Видите? Вот что с ним – на самом деле он разговаривает не с вами, – сказала молодая женщина стюардессе.

– Calzada, широкая дорога, обычно мощенная булыжником или тесаным камнем, – очень мексиканская, очень традиционная, времен империи, – объяснил Хуан Диего. – Avenida менее традиционна. Что Calzada de los Misterios, что Avenida de los Misterios – это одно и то же. В переводе на английский вы не ставите определенный артикль. Вы просто скажете: «Дорога тайн». К черту los, – добавил Хуан Диего, несколько отступая от профессорского тона.

– Понятно, – сказала стюардесса.

– Спросите его, что он держит в руках, – напомнила молодая пассажирка стюардессе.

– Сэр? – мягко спросила стюардесса. – Что у вас в руках?

Но когда она снова коснулась его напряженного предплечья, Хуан Диего прижал воображаемую банку из-под кофе к груди.

– Пепел, – прошептал он.

– Пепел, – повторила стюардесса.

– Клянусь, что это в смысле «Прах к праху»[46] – вот какой это пепел, – предположила пассажирка.

– Чей прах? – наклонившись к Хуану Диего, прошептала ему на ухо стюардесса.

– Моей матери, – ответил он, – и мертвого хиппи, и мертвого щенка.

Обе молодые женщины, стоявшие в проходе салона, оцепенели; на их глазах Хуан Диего начал плакать.

– И нос Девы Марии в этом пепле, – прошептал Хуан Диего.

Пьяные молодые люди горланили неподобающую песню – на борту рейса 174 «Филиппинских авиалиний» были дети, – а к стюардессе в проходе подошла пожилая женщина.

– По-моему, у этой очень беременной молодой женщины начались схватки, – сообщила она. – По крайней мере, она так думает. Имейте в виду: это ее первый ребенок, поэтому она действительно не знает, что такое роды…

– Прошу прощения, но вам придется сесть, – сказала стюардесса молодой женщине, соседке Хуана Диего. – Спящий с пеплом кажется безобидным, и до посадки в Маниле осталось всего-то тридцать-сорок минут.

– Иисус-Мария-Иосиф! – воскликнула молодая женщина.

Она увидела, что Хуан Диего снова в слезах. Был ли это плач по матери, или по мертвому хиппи, или по мертвой собаке, или по носу Девы Марии, – кто знает, что заставило его плакать?

Полет от Тагбиларана до Манилы был недолгим, но тридцать-сорок минут – это слишком долго, чтобы видеть сны о пепле.

Толпы паломников шествовали по середине широкой улицы, хотя многие из них впервые прибыли на Дорогу тайн автобусом. Такси еле продвигалось вперед, тормозило и снова осторожно кралось дальше. Толпа пешеходов застопорила движение транспорта; объединенные и целеустремленные пешеходы собирались группами. Людское скопище неумолимо текло вперед, блокируя и огибая переполненные машины. Пешим ходом паломники одолевали Дорогу тайн успешней, чем это получалось в душном и жарком, вызывающем клаустрофобию такси.

Брат и сестра не были одиноки в своем паломничестве к храму Девы Гваделупской субботним утром в Мехико. По выходным темнокожая Дева – la virgen morena – собирала толпы.

Хуан Диего сидел на заднем сиденье в такси, где почти нечем было дышать, держа на коленях священную банку из-под кофе; Лупе хотела сама держать банку, но у нее были слишком маленькие руки, и она могла выронить ее, случись каким-нибудь истовым паломникам толкнуть машину.

Таксист снова притормозил; они остановились в людском море – широкая дорога, ведущая к базилике Святой Девы Гваделупской, была забита до отказа.

– И все это ради индейской сучки, чье имя означает «разводящая койотов», – вот что такое Гваделупе на языке науатль или на одном из этих индейских языков, – со злобным видом сказал их водитель.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, ты, дерьмо, крысиная морда! – крикнула Лупе водителю.

– Что это было – она говорит на науатле или как? – спросил водитель. У него не хватало двух передних зубов.

– Не надо нам пересказывать путеводитель – мы не туристы. Просто езжай, – ответил Хуан Диего.

Когда мимо остановившегося такси прошествовали монахини какого-то ордена, у одной из них порвались четки, и бусины посыпались на автомобиль и покатились по капоту.

– Обязательно взгляните на картину с крещением индейцев, не пропустите ее, – сказал им водитель.

– Индейцам пришлось отказаться от своих индейских имен! – воскликнула Лупе. – Индейцы должны были брать испанские имена – вот как проходило conversión de los indios[47], ты, мышиный член, гребаная продажная курица!

– Это не науатль? Она, конечно, похожа на индианку… – начал было таксист, но тут к лобовому стеклу перед ним приникло лицо в маске; он нажал на клаксон, но проходящие мимо в масках просто оборачивались на такси. На них были маски животных со скотного двора – коров, лошадей или ослов, коз и кур.

– Рождественские паломники – долбаные crèche, – пробормотал таксист себе под нос; кто-то заодно выбил ему верхние и нижние клыки, однако всем своим видом он выражал неколебимое превосходство над окружающими.

Гремели песни во славу la virgen morena; дети в школьной форме били в барабаны. Такси дернулось вперед и снова остановилось. Мужчины, с повязками на глазах, в деловых костюмах, были связаны веревками; их вел священник, который произносил заклинания. (Из-за музыки никто не слышал его заклинаний.)

Лупе сидела, насупившись, на заднем сиденье, между братом и Эдвардом Боншоу. Сеньор Эдуардо, то и дело с беспокойством поглядывавший на банку из-под кофе, которую Хуан Диего держал на коленях, не меньше был обеспокоен сумасшедшими паломниками, окружившими их такси. А теперь паломники смешались с торговцами, продающими дешевые религиозные тотемы: фигурки Девы Гваделупской, Христа размером с палец (многократно претерпевающего страдания на кресте), даже – ужасной Коатликуэ в юбке из змей (не говоря уже о ее очаровательном ожерелье из человеческих сердец, рук и черепов).

Лупе была явно расстроена, увидев такое количество вульгарных версий гротескной статуэтки, которую подарил ей добрый гринго. У одного торговца с пронзительным голосом было на продажу не меньше сотни статуэток Коатликуэ – все в одежде из извивающихся змей, с дряблыми грудями и сосками из гремучих змей. У каждой статуэтки, как и у принадлежащей Лупе, руки и ноги были с хищными когтями.

– Твоя все-таки особенная, Лупе, потому что el gringo bueno дал ее тебе, – сказал своей младшей сестре Хуан Диего.

– Слишком много чтения мыслей, – отрезала Лупе.

– Я понял, – сказал таксист. – Если она не говорит на языке науатль, значит у нее что-то не в порядке с голосом. Вы везете ее к «разводящей койотов», чтобы вылечить!

– Выпусти нас из своего вонючего такси – пешком мы быстрей доберемся, чем с твоей помощью, черепаший пенис, – сказал Хуан Диего.

– Я видел, как ты ходишь, chico, – сказал водитель. – Думаешь, Гваделупская Дева избавит тебя от хромоты, ага?

– Мы останавливаемся? – спросил Эдвард Боншоу детей свалки.

– Мы и не двигались! – воскликнула Лупе. – Наш водитель переспал со столькими проститутками, что мозги у него стали меньше собственных яиц!

Когда сеньор Эдуардо расплачивался за такси, Хуан Диего по-английски попросил его не давать водителю чаевых.

– ¡Hijo de la chingada! – сказал таксист Хуану Диего.

Это было то, что сестра Глория, возможно, думала о Хуане Диего; Хуан Диего решил, что таксист назвал его «сыном шлюхи», Лупе сомневалась в таком переводе. Она слышала, как девушки-акробатки употребляли слово chingada; она считала, что оно означает «ублюдок».

– ¡Pinche pendejo chimuelo! – крикнула водителю Лупе.

– Что сказала индианка? – спросил водитель Хуана Диего.

– Она сказала, что ты «жалкий беззубый мудак», – видно, кто-то уже вытряхивал из тебя дерьмо, – сказал Хуан Диего.

– Какой прекрасный язык! – заметил со вздохом Эдвард Боншоу, он всегда это говорил. – Мне бы хотелось выучить его, но, похоже, я не слишком продвинулся.

Затем детей свалки и айовца поглотила толпа. Сначала они застряли позади медленно движущейся группы монахинь – те ковыляли на коленях, – их рясы были задраны до середины бедер, колени до крови ободраны о булыжники. Потом детей свалки и неудавшегося миссионера задержала кучка монахов из безвестного монастыря, которые хлестали себя кнутами. (Если они и истекали кровью, то ее под коричневыми одеждами не было видно, однако удары кнутов заставляли сеньора Эдуардо съеживаться.) Прибавилось и детей в школьной форме, стучащих в барабаны.

– Боже милостивый, – только и смог вымолвить Эдвард Боншоу; он перестал бросать тревожные взгляды на банку из-под кофе, которую нес Хуан Диего, – вокруг было слишком много ужасного, и они еще не добрались до святилища.

В Часовне Колодца сеньору Эдуардо и детям свалки пришлось пробиваться сквозь толпу паломников-самобичевателей, выставлявших себя напоказ. Какая-то женщина раздирала себе лицо щипчиками для ногтей. Какой-то человек кончиком пера расковырял себе лоб; кровь и чернила смешались, заливая глаза. Естественно, что он не переставая моргал, – казалось, он плачет фиолетовыми слезами.

Эдвард Боншоу посадил Лупе себе на плечи, чтобы ей было видно поверх голов мужчин в деловых костюмах; те сняли повязки, дабы узреть Богоматерь Гваделупскую на смертном одре. Темнокожая Дева лежала в стеклянном саркофаге, но связанные вместе мужчины в деловых костюмах не хотели двигаться дальше и никому не давали возможности увидеть ее.

Священник, который привел к саркофагу бизнесменов с завязанными глазами, продолжал свои заклинания. Священник также держал в руке все повязки на глаза; он напоминал плохо одетого официанта, который сдуру собрал использованные салфетки в эвакуированном ресторане во время угрозы взрыва бомбы.

Хуан Диего подумал, что лучше бы музыка заглушала заклинания священника, потому что священник, казалось, застрял, повторяя одну и ту же простейшую фразу. Разве все, кто хоть что-то знал о Деве Гваделупской, не помнили наизусть ее самое знаменитое высказывание?

– ¿No estoy aquí, que soy tu madre? – повторял священник, сжав в руке смятые повязки: «Разве я не здесь, поелику я Матерь твоя?»

Подобное звучало и в самом деле бессмысленно из уст человека, державшего в руке дюжину (или более) повязок на глаза.

– Опусти меня, я не хочу это видеть, – сказала Лупе, но айовец не мог понять ее; Хуан Диего перевел слова сестры.

– Дрыноголовые банкиры не нуждаются в повязках – они слепы и без повязок, – также сказала Лупе, но Хуан Диего не перевел это. (Цирковые рабочие называли шатровые столбы «дрынами мечты»; Хуан Диего подумал, что это только вопрос времени, когда язык Лупе опустится до уровня выражений типа «дрын мечты».)

Впереди сеньора Эдуардо и детей свалки ждала бесконечная лестница, ведущая к Эль-Серрито-де-лас-Росас – поистине представлявшая собой испытание преданности и выносливости. Эдвард Боншоу храбро начал подниматься по лестнице с мальчиком-калекой на плечах, но ступенек было слишком много – подъем был слишком длинным и крутым.

– Вы же знаете, я сам могу идти, – попытался объяснить Хуан Диего айовцу. – Не важно, что я хромаю, – я к этому привык!

Но сеньор Эдуардо продолжал преодолевать подъем; он задыхался, дно банки из-под кофе билось о его голову. Конечно, никто не догадался бы, что неудавшийся схоласт действительно тащит на плечах по лестнице калеку. Размахивающий руками иезуит был похож на любого другого самобичевателя – с таким же успехом он мог тащить на себе кирпичи или мешки с песком.

– Ты хоть понимаешь, что будет, если человек-попугай упадет замертво? – спросила Лупе брата. – Ты потеряешь шанс выбраться из этого бардака, из этой сумасшедшей страны!

Дети свалки сами видели, какие осложнения могут возникнуть, когда умирает лошадь, – мерин Маньяна был из другого города, верно? Если Эдвард Боншоу преставится, поднимаясь по лестнице к Эль-Серрито – ну, ведь айовец из другого города, верно? И что тогда им с Лупе делать? – подумал Хуан Диего.

Естественно, у Лупе был ответ на его мысли.

– Нам придется очистить карманы мертвого сеньора Эдуардо – просто чтобы у нас были деньги заплатить таксисту, который отвезет нас обратно в цирк. Или нас похитят и продадут в бордели для детей проституток!

– Ладно-ладно, – ответил ей Хуан Диего. А задыхающемуся, вспотевшему сеньору Эдуардо он сказал: – Опустите меня – дайте мне самому хромать. Я могу ковылять быстрее, чем вы меня несете. Если вы умрете, мне придется продать Лупе в детский бордель, чтобы у меня были деньги на еду. Если вы умрете, мы никогда не вернемся в Оахаку.

– Боже Милосердный! – молился Эдвард Боншоу, стоя на коленях на лестнице.

На самом деле он не молился; он опустился на колени, потому что у него не было сил снять Хуана Диего с плеч; он встал на колени, потому что упал бы, если бы попытался сделать еще шаг.

Дети свалки стояли рядом с запыхавшимся, коленопреклоненным сеньором Эдуардо, пока айовец пытался отдышаться. Мимо них по лестнице поднялась съемочная телевизионная группа. (Годы спустя, когда Эдвард Боншоу умирал – когда дорогой Хуану Диего человек точно так же тяжело дышал, – бывший читатель свалки вспомнит тот момент, когда мимо них по лестнице прошли телевизионщики – в храм, который Лупе любила называть «Розами».)

Телевизионная журналистка – молодая женщина, симпатичная, но притом вполне профессиональная – заученно рассказывала об известном чуде. Возможно, это были съемки передачи о путешествиях или телевизионного документального фильма – для самых рядовых телезрителей.

– В тысяча пятьсот тридцать первом году, когда Дева Мария впервые явилась Хуану Диего – то ли знатному ацтеку, то ли крестьянину, согласно противоречивым свидетельствам, – епископ не поверил Хуану Диего и попросил у него доказательств, – рассказывала симпатичная тележурналистка.

Она замолчала, увидев иностранца на коленях; возможно, ее внимание привлекла его гавайская рубашка, если не встревоженные дети, сопровождавшие этого явно молящегося человека. И тут оператор переключил свое внимание: ему явно понравился Эдвард Боншоу, стоящий на коленях на лестнице, и двое детей рядом с ним. На всех троих оператор и направил телевизионную камеру.

Хуан Диего не в первый раз слышал о «противоречивых свидетельствах», хотя предпочитал думать, что его назвали в честь знаменитого крестьянина; Хуана Диего немного беспокоила мысль, что его могли назвать в честь знатного ацтека. Знатность не соответствовала тому образу, который сложился у Хуана Диего о себе самом, а именно образу «знаменосца читателей свалок».

Сеньор Эдуардо отдышался; он встал и, пошатываясь, стал подниматься по лестнице. Но оператор сосредоточился на мальчике-калеке, взбирающемся к Эль-Серрито-де-лас-Росас. Поэтому телевизионщики замедлили шаг, последовав за айовцем и детьми свалки; так вместе они и поднимались по лестнице.

– Когда Хуан Диего вернулся на холм, снова появилась Дева Мария и велела ему нарвать роз и отнести их епископу, – продолжала журналистка.

За спиной хромающего мальчика, когда он и сестра поднялись на вершину холма, открылся захватывающий вид на Мехико; телевизионная камера запечатлела этот вид, но ни Эдвард Боншоу, ни дети свалки так и не обернулись в сторону города. Хуан Диего осторожно держал перед собой банку из-под кофе, словно пепел был священным жертвоприношением храму под названием «Маленький холм», отметившему место, где росли чудесные розы.

– На этот раз епископ поверил ему – образ Девы Марии был запечатлен на плаще Хуана Диего, – продолжала миловидная тележурналистка, а оператор между тем потерял интерес к сеньору Эдуардо и детям свалки, его внимание привлекла группа японских молодоженов – их гид объяснял чудо Девы Гваделупской по-японски в мегафон.

Лупе расстроило, что японские молодожены были в хирургических масках, прикрывающих рты и носы. Ей представилось, что молодые японские пары умирают от какой-то ужасной болезни, – она подумала, что они пришли к «Розам», чтобы умолять Богоматерь Гваделупскую спасти их.

– А они не заразны? – спросила Лупе. – Сколько людей они уже заразили от Японии досюда?

Сколько слов из перевода Хуана Диего и объяснений Эдварда Боншоу Лупе пропустила в шуме толпы? Поняла ли Лупе что-нибудь из того, что ей было сказано про склонность японцев к «осторожности», к ношению хирургических масок, дабы защитить себя от плохого воздуха или болезней?

Еще более огорчило то, что туристы и верующие, которые слышали, как говорит Лупе, подняли свой собственный суеверный гвалт. Один истово верующий указал на Лупе и объявил, что она в состоянии религиозного экстаза. Быть заподозренной в том, что она, ребенок, бредит каким-то откровением… нет, это расстроило Лупе.

В храме шла месса, но казалось, что толпе, поднимающейся к Эль-Серрито, было не до нее – всей этой армии монахинь, детей в форме, поротых монахов и связанных веревкой мужчин в деловых костюмах. Бизнесменам снова завязали глаза, из-за чего многие спотыкались и падали на лестнице (брюки на них были порваны или потерты на коленях, а двое или трое из этой связки хромали чуть ли не так же заметно, как Хуан Диего).

Нельзя сказать, что Хуан Диего был единственным калекой: калек там хватало, включая безногих и безруких (пришедших за исцелением). Все были там – глухие, слепые, нищие – вместе с никого не примечающими парами японских молодоженов в масках.

На пороге храма дети свалки слышали, как симпатичная тележурналистка сказала:

– Один немецкий химик и вправду проанализировал красные и желтые волокна плаща Хуана Диего[48]. Химик научно установил, что цвета плаща не были ни животного, ни растительного, ни минерального происхождения.

– Какое дело немцам до этого? – спросила Лупе. – Дева Гваделупская или чудо, или ее не существует. Причем тут плащ!

Базилика Святой Девы Гваделупской представляла собой группу церквей, часовен и святилищ, собранных на скалистом склоне холма, где предположительно и произошло чудо. Как оказалось, Эдвард Боншоу и дети свалки видели только Часовню Колодца, где под стеклом на смертном одре покоилась Дева Гваделупская, и Эль-Серрито-де-лас-Росас. (Священный плащ они так и не увидят.)

Правда, внутри Эль-Серрито Деву Гваделупскую не прятали в боковой алтарь; она возвышалась в передней части часовни. Но много ли толку с того, что они сделали ее главной достопримечательностью? Они придумали Гваделупскую Деву заодно с Девой Марией, они сделали из обеих одно и то же. Католический фокус-покус был исполнен: священное место «Роз» представляло собой зоопарк. Безумцы намного превосходили числом истинно верующих, которые пытались следить за действом мессы. Священники заученно играли свои роли. Хотя использовать мегафон в храме не позволялось, экскурсовод говорил в него, продолжая свой рассказ по-японски группе молодоженов в хирургических масках. Связанные веревкой мужчины в деловых костюмах – у них снова сняли повязки с глаз, – подслеповато моргая, пялились на темноликую деву, как Хуан Диего в своих сновидениях.

– Не трогай пепел, – сказала Лупе, но Хуан Диего и так крепко прижимал крышку к банке. – Ни пятнышка здесь не оставим, – добавила Лупе.

– Я понимаю… – кивнул Хуан Диего.

– Наша мать скорее сгорит в аду, чем позволит развеять здесь ее прах, – сказала Лупе. – El gringo bueno никогда не будет спать вечным сном в Эль-Серрито – он был так прекрасен, когда спал.

Хуан Диего не мог не отметить, что его сестра больше не называла этот храм «Розами». Лупе обошлась тем, что назвала храм «Маленьким холмом»; для нее он перестал быть священным.

– Мне не нужен перевод, – сказал сеньор Эдуардо детям свалки. – Эта часовня не святое место. Все здесь не так – все неправильно, все не так, как должно быть.

– Как должно быть, – повторил Хуан Диего.

– Это не животная, не растительная и не минеральная краска, как сказал немец! – воскликнула Лупе.

Хуан Диего подумал, что ему следует перевести это Эдварду Боншоу, – тут была тревожащая доля правды.

– Какой немец? – спросил айовец, когда они спускались по лестнице. (Много лет спустя сеньор Эдуардо скажет Хуану Диего: «Я чувствую, что все еще покидаю „Маленький холм роз“. Разочарование, которое я испытывал, спускаясь по лестнице, продолжается. Я все еще спускаюсь».)

По мере того как айовец и дети свалки спускались по лестнице, навстречу, натыкаясь на них, поднималось все больше потных паломников – они стремились к вершине холма, где произошло чудо. Хуан Диего наступил на что-то мягкое и хрусткое одновременно. Он остановился посмотреть, что это, затем поднял.

Этот тотем был побольше распятых Иисусов, с палец величиной, которых продавали повсюду, но не таким крупным, как, размером с крысу, фигурка Коатликуэ у Лупе. Он также продавался везде в комплексе зданий возле огромной базилики Святой Девы Гваделупской. Игрушечная фигурка, на которую наступил Хуан Диего, была образчиком Девы Гваделупской – смиренная пассивная поза, опущенные глаза, плоская грудь, небольшая выпуклость живота. Статуэтка Девы была воплощением скромности и смирения – она выглядела так, словно говорила только на науатле, если вообще говорила.

– Кто-то ее выбросил, – сказала Лупе Хуану Диего. – Кто-то, кому так же противно, как и нам.

Но Хуан Диего сунул фигурку из твердой резины в карман. (Она была поменьше, чем нос Девы Марии, но все равно карман оттопырился.)

У подножия лестницы они прошли сквозь строй продавцов закусок и безалкогольных напитков. А еще была группа монахинь, продававших открытки, чтобы собрать деньги для помощи нищим в монастыре. Эдвард Боншоу купил одну.

Хуан Диего подумал, не вспоминает ли сеньор Эдуардо об открытке с Флор и пони, но эта открытка была всего лишь еще одной фотографией Девы Гваделупской – la virgen morena на смертном одре, заключенная в стекло, в Часовне Колодца.

– Сувенир, – немного виновато сказал айовец, показывая открытку Лупе и Хуану Диего.

Лупе лишь мельком взглянула на фотографию темноликой Девы на смертном одре, затем отвела взгляд.

– С конским пенисом во рту она бы мне больше понравилась, такое у меня сейчас чувство, – сказала Лупе. – Я имею в виду – мертвая, но с пенисом во рту, – добавила Лупе.

Да, она спала, положив голову на колени сеньору Эдуардо, когда айовец рассказывал Хуану Диего историю той ужасной открытки, но Хуан Диего всегда знал, что Лупе даже во сне может читать чужие мысли.

– Что сказала Лупе? – спросил Эдвард Боншоу.

Хуан Диего искал наилучший способ сбежать с огромной, вымощенной плитами площади; он высматривал такси.

– Лупе сказала – она рада, что Гваделупская Дева мертва; она думает, что это самое лучшее в открытке, – перевел Хуан Диего.

– Ты не спросил меня о новом номере для собак, – напомнила Лупе брату.

Она остановилась, как всегда поджидая, когда он догонит ее. Но Хуан Диего никогда не мог догнать Лупе.

– Прямо сейчас, Лупе, я просто пытаюсь вытащить нас отсюда, – раздраженно ответил Хуан Диего.

Лупе похлопала по оттопыренному карману, куда он положил потерянную или выброшенную фигурку Гваделупской Девы.

– Только не проси о помощи ее, – сказала Лупе.

«За каждым путешествием стоит своя причина», – написал однажды Хуан Диего. Прошло сорок лет с тех пор, как дети свалки отправились в храм Гваделупской Девы в Мехико, но – как однажды выразился сеньор Эдуардо – Хуан Диего чувствовал, что он все еще спускается оттуда.

24

Бедняжка Лесли

«Я всегда с кем-нибудь знакомлюсь в аэропортах» – с такой невинной фразы начинался факс, который Дороти отправила Хуану Диего. «И, черт, этой молодой матери нужна была помощь! Мужа нет – муж уже свалил от нее. А потом няня бросила ее и детей в начале их поездки – няня просто сгинула в аэропорту!» – именно так Дороти дала ход этой истории.

Многострадальная молодая мать о чем-то ему очень напоминает, подумал Хуан Диего, читая и перечитывая факс Дороти. Как писатель, Хуан Диего видел много чего в истории Дороти, но подозревал, что и не рассказанного не меньше. Например, того, каким образом, по словам Дороти, «одно влекло за собой другое» и почему она отправилась в Эль-Нидо с «бедняжкой Лесли» и с маленькими детьми этой матери-одиночки.

Нечто связанное с «бедняжкой Лесли» шевельнулось в памяти Хуана Диего, еще когда он только прочел факс Дороти. Разве он раньше не слышал о бедняжке Лесли? О да, слышал, и Хуану Диего не понадобилось много времени на чтение факса Дороти, чтобы вспомнить, что именно он слышал о бедняжке Лесли и от кого.

«Не волнуйся, дорогой, – она не еще один писатель! – написала Дороти. – Она лишь учится писать – она пробует стать писателем. Она действительно знает твоего друга Кларка – Лесли была на каком-то семинаре на писательской конференции, где Кларк Френч был ее наставником».

Так вот кто она, бедняжка Лесли! – сообразил Хуан Диего. Эта бедняжка Лесли познакомилась с Кларком еще до того, как оказалась на его семинаре. Кларк встретился с ней на благотворительном мероприятии одного фонда – это, как объяснил Кларк, был один из нескольких католических благотворительных фондов, которые они с бедняжкой Лесли поддерживали. Ее муж только что ушел от нее; у нее на руках остались два маленьких мальчика, которые были «немножко дикими»; она считала, что ее «растущее разочарование» в собственной молодой жизни заслуживает того, чтобы об этом написать.

Хуан Диего вспомнил свою мысль о том, что совет, данный Кларком Лесли, был совсем не в духе Кларка, ненавидевшего мемуары и автобиографическую прозу. Кларк с презрением относился к тому, что называл «писательством как терапией»; он считал, что мемуарный роман «притупляет художественную литературу и глушит воображение». И все же Кларк поощрял бедняжку Лесли изливать душу на писчей бумаге!

– У Лесли доброе сердце, – настаивал Кларк, рассказывая о ней Хуану Диего. – Бедняжке Лесли просто не везет с мужчинами!

– Бедняжка Лесли, – повторила жена Кларка. Сделав паузу, доктор Кинтана добавила: – Я думаю, что Лесли нравятся женщины, Кларк.

– Я не думаю, что Лесли лесбиянка, Хосефа, – сказал Кларк Френч. – Думаю, она просто запуталась.

– Бедняжка Лесли, – повторила Хосефа; Хуану Диего больше всего запомнилось, что в том, как она произнесла это, не было никакой убежденности.

– Лесли хорошенькая? – спросил Хуан Диего.

Выражение лица Кларка было образчиком безразличия, как будто он не заметил, хорошенькая Лесли или нет.

– Да, – только и сказала доктор Кинтана.

По словам Дороти, это была идея исключительно самой Лесли, чтобы Дороти поехала с ней и дикими мальчиками в Эль-Нидо.

«Я не подхожу на роль няни», – написала Дороти Хуану Диего. Но Лесли хорошенькая, подумал Хуан Диего. И если Лесли нравились женщины – не важно, лесбиянка Лесли или просто «запуталась», – Хуан Диего не сомневался, что Дороти ее раскусила бы. Кем бы ни была сама Дороти, тут с ее стороны никакой ошибки не было.

Естественно, Хуан Диего не сказал Кларку и Хосефе, что Дороти переспала с бедняжкой Лесли – если, конечно, Дороти это сделала. (В факсе Дороти не уточняла, так ли это.)

Учитывая, с каким пренебрежением Кларк именовал Дороти одной буквой Д. – не говоря уже о том, с каким отвращением он называл Дороти «этой самой дочерью» и насколько его отталкивала вся эта история с матерью-дочерью, – ну, стоило ли Хуану Диего еще больше расстраивать Кларка предположением, что бедняжка Лесли переспала с Д.?

«Я не виновата в том, что случилось с детьми», – написала Дороти. Как писатель Хуан Диего обычно чувствовал, когда рассказчик намеренно менял тему; он знал, что Дороти отправилась в Эль-Нидо не из желания стать няней.

Он также знал, что Дороти была слишком прямолинейной – когда хотела, она могла быть очень конкретной. Однако обстоятельства того, что произошло с маленькими мальчиками Лесли, были расплывчаты – возможно, не случайно?

Вот о чем думал Хуан Диего, когда самолет приземлился в Маниле и писатель проснулся.

Он, конечно, не мог понять, почему молодая женщина, сидевшая рядом с ним ближе к проходу, держала его за руку.

– Мне очень жаль, – искренне сказала она.

Хуан Диего ждал, улыбаясь ей. Он надеялся, что она объяснит, что имеет в виду, или хотя бы отпустит его руку.

– Ваша мать… – начала было молодая женщина, но остановилась, закрыв лицо руками. – Мертвый хиппи, мертвый щеночек и все остальное! – вдруг вырвалось у нее. (Вместо того чтобы сказать «нос Девы Марии», молодая женщина, сидевшая рядом с ним, прикоснулась к собственному носу.)

– Понятно, – только и сказал Хуан Диего.

Я что, с ума сошел? – подумал Хуан Диего. Неужели он всю дорогу разговаривал с незнакомой соседкой? Или его угораздило встретиться с телепатом?

Молодая женщина внимательно смотрела в свой сотовый телефон, и это напомнило Хуану Диего о его собственном мобильнике, который он и включил. В награду за это маленький телефон завибрировал у него в руке. Больше всего ему нравился режим вибрации. Ему не нравились все эти «звуковые сигналы», как их называли. Хуан Диего увидел, что получил сообщение от Кларка Френча – не короткое.

Романистам не очень вольготно в усеченном мире текстовых сообщений, но Кларк и тут стоял на своем – от него было не отвязаться, особенно когда он был возмущен чем-то. Текстовые сообщения не предназначены для филиппик на темы морали, подумал Хуан Диего. «Мою знакомую Лесли соблазнила ваша подруга Д. – та самая дочь!» – так начиналось сообщение Кларка: он, увы, услышал это от бедняжки Лесли.

Мальчикам Лесли было девять и десять лет, а может быть, семь и восемь. Хуан Диего пытался это вспомнить. (Их имена не удержались в памяти.)

Имена у мальчиков вроде как немецкие, подумал Хуан Диего, и тут он был прав. Отец мальчиков, бывший муж Лесли, был немцем, владельцем гостиниц по всему миру. Хуан Диего не мог вспомнить (или ему никто не сказал) имени немецкого гостиничного магната, но бывший муж Лесли как раз и занимался тем, что скупал первоклассные отели, испытывавшие финансовые проблемы. А Манила была базой азиатских операций немецкого отельера, – по крайней мере, так предполагал Кларк. Лесли жила везде, в том числе на Филиппинах; ее маленькие мальчики объездили весь мир.

Хуан Диего прочитал сообщение Кларка на взлетно-посадочной полосе после прилета из Бохола. В нем от имени Лесли было выражено нечто вроде обиды католички, оскорбленной в своих лучших чувствах. В конце концов, бедняжка Лесли – человек веры, и Кларк чувствовал, что с ней опять поступили непорядочно.

Кларк писал следующее: «Остерегайтесь водяного буйвола в аэропорту – он не такой смирный, каким кажется! Он потоптал Вернера, но раны несерьезные. Маленький Дитер говорит, что ни он, ни Вернер не сделали ничего такого, чтобы вызвать нападение. (Бедняжка Лесли говорит, что Вернер и Дитер „не виноваты в провоцировании буйвола“.) А потом маленького Дитера ужалили плавающие существа – на курорте их называют планктоном. Ваша подруга Д. говорит, что жалящие существа были размером с человеческий ноготь, – Д., плавая с Дитером, говорит, что так называемый планктон напоминал „презервативы для трехлеток“, сотни презервативов! Аллергической реакции на миниатюрные жалящие презервативы пока нет. „Это явно не планктон“, – говорит Д.».

«Говорит Д.», – подумал Хуан Диего. Рассказ Кларка о буйволах и жалящих тварях мало чем отличался от рассказа Дороти. Образ «презервативов для трехлеток» был убедительным, но Дороти на свой манер туманно намекала, что буйвола спровоцировали. Она не сказала – как.

В аэропорту Манилы, где Хуан Диего пересаживался на другой самолет, чтобы добраться до Палавана, не было водяных буйволов. Новый самолет был двухмоторный, сигарообразной формы, с двумя рядами сидений по обе стороны прохода. (Хуану Диего не грозила опасность рассказать совершенно незнакомому человеку историю о пепле, который они с Лупе так и не развеяли в святилище Гваделупы в Мехико.)

Но прежде, чем винтовой самолет вырулил со стоянки, Хуан Диего почувствовал, что его сотовый телефон снова завибрировал. Текстовое сообщение Кларка показалось более поспешным и более истеричным, чем прежнее: «Вернер все еще не оправился от нападения буйвола, ужален розовыми медузами, плавающими вертикально (как морские коньки). Д. говорит, что они были „полупрозрачными и размером с указательный палец“. Бедняжке Лесли и ее мальчикам необходимо срочно эвакуироваться с острова из-за аллергической реакции Вернера на прозрачных тварей размером с палец – у него опухли губы, язык, его бедный пенис. Вы будете наедине с Д. Она остается, чтобы уладить вопрос с бронированием номеров. Лесли – бедняжка, ваша Д. – нет! Избегайте купания. Надеюсь, увидимся в Маниле. Берегите себя рядом с Д.».

Винтовой самолет пошел на взлет – Хуан Диего выключил мобильник. Что касается второго эпизода – с жалящей розовой медузой, плавающей вертикально, – Дороти отозвалась об этом в своей более чем убедительной манере. «Кому нужно это дерьмо? К черту Южно-Китайское море!» – было в ее факсе, посланном Хуану Диего, который пытался представить себя наедине с Дороти на изолированном острове, где он не осмелится поплавать. С какой стати подвергаться риску из-за жалящих «презервативов для трехлеток» или из-за розовой медузы, от которой опухает пенис? (Не говоря уже о варанах размером с собаку! Как диким мальчишкам Лесли удалось избежать встречи с гигантскими ящерами?)

Разве не разумнее вернуться в Манилу? – размышлял Хуан Диего. Но в полете надо было просмотреть брошюру. Дольше всего он смотрел на карту, и результаты оказались тревожными. Палаван был самым западным из Филиппинских островов. Эль-Нидо, курорт на острове Лаген у северо-западной оконечности Палавана, находился на той же широте, что и Хошимин и устья Меконга. Вьетнам был к западу от Филиппин, за Южно-Китайским морем.

Из-за войны во Вьетнаме добрый гринго сбежал в Мексику; отец el gringo bueno погиб во время предыдущей войны – его похоронили недалеко от того места, где мог бы погибнуть и его сын. Были ли эти совпадения случайными или предопределенными? «Вот в чем вопрос!» – слышал Хуан Диего голос сеньора Эдуардо, хотя при жизни сам айовец не ответил на этот вопрос.

Когда Эдвард Боншоу и Флор умерли, Хуан Диего задался тем же вопросом в разговоре с доктором Варгасом. Хуан Диего рассказал Варгасу о том, что сеньор Эдуардо говорил ему, узнав Флор на открытке.

– Как вам такое совпадение? – спросил Хуан Диего доктора Варгаса. – Вы назвали бы это случайным стечением обстоятельств или судьбой? – так читатель свалки сформулировал атеисту свой вопрос.

– А если я скажу, что это где-то между? – спросил его Варгас.

– Я бы назвал это чем-то из ряда вон, – ответил Хуан Диего.

Но он был зол; Флор и сеньор Эдуардо только что умерли – чертовы врачи не смогли их спасти.

Может, теперь Хуан Диего сказал бы то же, что и Варгас: мир функционирует «где-то между» случайностью и судьбой. Хуан Диего знал, что существуют тайны; не все можно научно объяснить.

Посадка в аэропорту Лио, Палаван, получилась грубой – взлетно-посадочная полоса была грунтовой, без твердого покрытия. Вышедших из самолета пассажиров встречали местные певцы; поодаль, словно певцы ему надоели, стоял усталый водяной буйвол. Трудно было представить, что это печальное животное способно напасть и растоптать, но только Бог (или Дороти) знали, что могли сделать дикие мальчики Лесли (или один из них), чтобы спровоцировать эту домашнюю тварь.

На остальную часть пути потребовалось три судна, хотя курорт Эль-Нидо на острове Лаген находился недалеко от Палавана. Со стороны моря Лаген представлял собой скалу – единый поросший лесом массив. Лагуны в окружении курортных построек не было видно.

Прибывшего в Эль-Нидо Хуана Диего приветствовал дружелюбный молодой администратор. Хромота гостя была учтена; его комната с видом на лагуну находилась недалеко от столовой. Обсудили неприятности, приведшие к внезапному отъезду бедняжки Лесли.

– Эти ребята были немного диковаты, – тактично заметил молодой администратор, показывая Хуану Диего его комнату.

– Но то, что их ужалили эти жалящие существа, наверняка не было результатом какой-то дикости со стороны мальчиков? – спросил Хуан Диего.

– Наших гостей, которые плавают, обычно никто не жалит, – сказал молодой человек. – Тут видели, как эти ребята преследовали варана, – от этого жди неприятностей.

– Преследовали! – сказал Хуан Диего; он попытался представить себе диких мальчиков, вооруженных копьями из мангровых корней.

– Подруга мисс Лесли плавала с этими мальчиками, ее не ужалили, – заметил молодой администратор.

– Ах да, ее подруга. Она… – начал Хуан Диего.

– Она здесь, сэр… Я так понимаю, вы имеете в виду мисс Дороти, – сказал молодой человек.

– Да, конечно, мисс Дороти, – только и смог произнести Хуан Диего.

Неужели фамилии вышли из моды? – мелькнуло в голове у Хуана Диего. Он был удивлен, насколько приятным оказалось местечко Эль-Нидо – на краю света и красивое. У него будет время распаковать вещи и, возможно, до обеда проковылять по периметру лагуны. Дороти обо всем позаботилась: оплатила его номер и питание, как сказал молодой администратор. (Или бедняжка Лесли заплатила за все? – снова мелькнуло в голове у Хуана Диего.)

Хуан Диего не знал, что будет делать в Эль-Нидо; он определенно сомневался в том, что на самом деле ему нравится перспектива остаться наедине с Дороти.

Он только закончил распаковывать вещи, принял душ и побрился, как услышал стук в дверь. Судя по стуку, человек был не из робких.

Это, должно быть, она, подумал Хуан Диего и, не глянув в глазок, открыл дверь.

– Полагаю, ты ждал меня, верно? – спросила Дороти.

Улыбаясь, она прошла мимо него, внеся свои сумки в номер.

Неужели я до сих пор не понял, что это за путешествие? – подумал Хуан Диего. Не было ли тут чего-то сверхъестественного? Разве совпадения в этом путешествии не казались скорее предопределенными, чем случайными? (Или он слишком много думал об этом как писатель?)

Дороти села на кровать, сбросила сандалии и пошевелила пальцами ног. Хуан Диего подумал, что ее ноги стали смуглее, чем он помнил, – возможно, она и загорела с тех пор, как он видел ее в последний раз.

– Как ты познакомилась с Лесли? – спросил Хуан Диего.

То, как Дороти пожала плечами, показалось ему таким знакомым, словно она видела, как пожимают плечами Эсперанса и Лупе, и подражала им.

– Знаешь, в аэропортах со столькими встречаешься, – только и сказала она.

– Что случилось с водяным буйволом? – спросил Хуан Диего.

– Ох уж эти мальчишки! – вздохнула Дороти. – Я так рада, что у тебя нет детей, – с улыбкой сказала она.

– Буйвола спровоцировали? – спросил Хуан Диего.

– Мальчики нашли живую гусеницу – желто-зеленую, с темно-коричневыми бровями, – сказала Дороти. – Вернер засунул гусеницу буйволу в нос – прямо в ноздрю, очень глубоко.

– Полагаю, он сильно мотал головой и рогами, – заметил Хуан Диего. – А эти его копыта – от них, должно быть, земля тряслась.

– Ты бы тоже зафырчал, чтобы высморкнуть гусеницу из носа, – сказала Дороти; она, разумеется, была на стороне буйвола. – Учитывая это, Вернер не так уж сильно пострадал.

– Да, а что насчет жалящих презервативов и прозрачных пальцев, которые вертикально плавали? – спросил Хуан Диего.

– Да, они были жуткие. Меня они не ужалили, но кто знал, что они вцепятся в пенис этого ребенка, – сказала Дороти. – Никогда не знаешь, у кого на что аллергия и почему!

– Никогда не знаешь, – повторил Хуан Диего и сел на кровать рядом с ней; от нее пахло кокосом, – возможно, это был ее солнцезащитный крем.

– Держу пари, ты скучал по мне, да? – спросила Дороти.

– Да, – ответил он.

Хуан Диего скучал по ней, но до сих пор не понимал, насколько Дороти напоминает ему пластмассовую статую Девы Гваделупской, которую подарил ему добрый гринго, ту, которую сестра Глория не одобряла с самого начала.

Это был долгий день – не потому ли Хуан Диего чувствовал себя таким измученным? Он слишком устал, чтобы спросить Дороти, занималась ли она сексом с бедняжкой Лесли. (Конечно занималась, если знать Дороти.)

– У тебя грустный вид, – прошептала Дороти; Хуан Диего попытался что-то ответить, но слова не шли с языка. – Может, тебе стоит что-нибудь съесть – еда здесь хорошая.

– Вьетнам, – только и смог произнести Хуан Диего.

Он хотел сказать ей, что когда-то был новым американцем. Он был слишком молод для призыва, а когда призыв по лотерее[49] был отменен, сами его условия уже не имели значения. Он был калекой, его бы никогда не призвали. Но поскольку Хуан Диего был знаком с добрым гринго, который погиб, пытаясь не попасть во Вьетнам, то он будет чувствовать себя виноватым, что не воевал во Вьетнаме и что ему не пришлось калечить себя или скрываться, чтобы не оказаться там.

Хуан Диего хотел сказать Дороти, что его беспокоит географическая близость к Вьетнаму, который возле того же самого Южно-Китайского моря, – потому что его туда не отправили, и ему не дает покоя мысль, что el gringo bueno погиб из-за того, что бедолага пытался убежать от этой проклятой войны.

Но Дороти неожиданно сказала:

– Знаешь, ваши американские солдаты приезжали сюда с вьетнамской войны – я не имею в виду конкретно сюда, не на этот курорт, не на остров Лаген или Палаван. Я имею в виду вообще, когда они получали отпуск, – на, как они это называли, «побывку и поправку».

– Что ты об этом знаешь? – нашел слова для вопроса Хуан Диего. (Для него самого они прозвучали так же неразборчиво, как если бы их произнесла Лупе.)

Дороти снова знакомо пожала плечами – она поняла его.

– Это были испуганные солдаты… некоторым из них было всего девятнадцать лет, – сказала Дороти, как будто вспоминая их, хотя она не могла помнить никого из тех молодых людей.

В настоящем Дороти была ненамного старше тех юношей на войне. Когда закончилась война во Вьетнаме – тридцать пять лет назад, – Дороти еще не было на свете! Конечно, она рассказывала по прочитанному или услышанному о тех испуганных девятнадцатилетних парнях.

Хуан Диего подумал, что они боялись смерти, – разве на войне мальчишки не испытывают страх? Но слова опять не шли с языка, а Дороти сказала:

– Эти мальчики боялись, что их схватят и будут пытать. Соединенные Штаты скрывали информацию о том, какие пытки применяли северные вьетнамцы к пленным американским солдатам. Тебе следует отправиться в Лаоаг – самую северную часть Лусона. Лаоаг, Виган – это те самые места. Вот куда молодые солдаты приезжали из Вьетнама на побывку и поправку. Мы могли бы съездить туда – я знаю это место, – предложила Дороти. – Эль-Нидо – всего лишь курорт, красивый, но ненастоящий.

– Хошимин – он к западу отсюда, – только и смог сказать Хуан Диего.

– Тогда это был Сайгон, – напомнила ему Дороти. – Дананг и Тонкинский залив находятся к западу от Вигана. Ханой расположен к западу от Лаоага. Все в Лусоне знают, как северные вьетнамцы мучили ваших молодых американцев, – вот чего боялись эти бедные мальчики. Северовьетнамцы были «непревзойденными» мастерами пыток – так говорят в Лаоаге и Вигане. Мы можем поехать туда, – повторила Дороти.

– О’кей, – сказал Хуан Диего; это было проще всего сказать.

Он подумал, что надо упомянуть ветерана Вьетнама – Хуан Диего встретился с ним в Айове. Ветеран войны рассказал несколько историй о «побывке и поправке» на Филиппинах.

Тогда разговор шел об Олонгапо и Багио, а может, это был Багио-Сити. Есть ли такие города в Лусоне? – подумал Хуан Диего. Ветеран упоминал бары, ночные клубы, проституток. Не было никаких разговоров ни о пытках, ни о северных вьетнамцах как экспертах в этой области, ни слова о Лаоаге или Вигане – ничего такого Хуан Диего не мог припомнить.

– Как твои таблетки? Тебе нужно что-то принимать? – спросила Дороти. – Пойдем посмотрим на твои таблетки, – сказала она, беря его за руку.

– О’кей, – повторил он.

При всей своей усталости, он чувствовал, будто не хромает, пока шел с ней в ванную, посмотреть на лопресор и виагру.

– Мне эти нравятся, а тебе? – спросила его Дороти. (Она держала блистер виагры.) – Они так прекрасно действуют. Зачем делить их пополам? Я думаю, что целая лучше половины, – согласен?

– О’кей, – прошептал Хуан Диего.

– Не волнуйся, не грусти, – сказала Дороти, протягивая ему виагру и стакан воды. – Все будет о’кей.

Однако то, что вдруг вспомнил Хуан Диего, не было о’кей. Он вспомнил, как Дороти и Мириам разом воскликнули, словно хором: «Избавьте меня от Божьей воли!» Вот что одновременно вырвалось у Мириам и Дороти. Хуан Диего не сомневался, что если бы Кларк Френч услышал подобное, то счел бы это за слова суккуба.

Были ли у Мириам и Дороти личные мотивы против Божьей воли? – подумал Хуан Диего. Потом ему вдруг пришло на ум: неужели Дороти и Мириам возмущает воля Божья, потому что именно они ее исполняют? Что за безумная идея! Мысль о том, что Мириам и Дороти – посланцы, исполняющие волю Божью, не вязалась с представлениями Кларка о них как о демонах в женском обличье, хотя Кларк и не смог убедить Хуана Диего, что эти мать и дочь – злые духи. Желание Хуана Диего обладать ими, несомненно, подтверждало, что Мириам и Дороти телесно привязаны к материальному миру – они были из плоти и крови, а не духи или тени. Что касается этой далекой от святости пары, на самом деле исполняющей волю Божью, то зачем даже думать об этом? И кому до этого дело?

Естественно, Хуан Диего не высказал вслух такой безумной идеи – во всяком случае, в тот момент, когда Дороти протянула ему таблетку виагры и стакан воды.

– Вы с Лесли… – начал Хуан Диего.

– Бедняжка Лесли запуталась – я просто пыталась ей помочь, – сказала Дороти.

– Ты пыталась ей помочь, – только и смог произнести Хуан Диего.

Его слова не прозвучали как вопрос, хотя он подумал, что если бы он запутался, то общение с Дороти ему не помогло бы.

25

Акт 5, сцена 3

Когда вспоминаешь или думаешь о тех, кого любил и кто ушел, получается так, что финал истории выскакивает на первое место, опережая все остальное. Ты не можешь выстроить по хронологии свои сновидения или порядок событий в жизни того, кого знал. В твоем сознании – во снах, в воспоминаниях – история порой начинается с эпилога.

В Айова-Сити в июне 1988 года открылась первая централизованная клиника для ВИЧ-инфицированных, где, кроме ухода за больными, предоставлялись социальные услуги и было организовано обучение. Клиника располагалась в Бойд-Тауэре – ее называли башней, но на самом деле это было просто новое пятиэтажное здание, пристроенное к старой больнице. Здание Бойд-Тауэра входило в комплекс больниц и клиник Университета Айовы, а клиника ВИЧ/СПИДа располагалась на первом этаже. Она называлась Клиникой вирусологии. В то время существовала некоторая озабоченность по поводу рекламы клиники ВИЧ/СПИДа, то есть обоснованное опасение, что как пациенты, так и больница будут подвергнуты дискриминации.

ВИЧ/СПИД ассоциировался с сексом и наркотиками; эта болезнь была достаточно редкой в Айове, так что многие местные жители считали ее «городской» проблемой. Среди сельских жителей Айовы некоторые пациенты становились объектами как гомофобии, так и ксенофобии.

Хуан Диего помнил, что в начале семидесятых, когда строилось здание Бойд-Тауэр, там, на северной стороне главного корпуса старого госпиталя, была (да и сейчас есть) настоящая готическая башня. Когда Хуан Диего переехал в Айова-Сити с сеньором Эдуардо и Флор, они жили в двухуровневой квартире в викторианском особняке с ветхим крыльцом. Спальня и ванная Хуана Диего, а также кабинет сеньора Эдуардо находились на втором этаже.

Эдвард Боншоу и Флор почти не пользовались шатким крыльцом, но Хуан Диего помнил, как любил его когда-то. С крыльца были видны Манеж (где находился крытый бассейн) и стадион «Киник». Это рассыхающееся крыльцо на Мелроуз-авеню было отличным местом для наблюдения за студентами, особенно в те осенние субботы, когда футбольная команда Айовы играла дома. (Сеньор Эдуардо называл стадион «Киник» римским Колизеем.)

Хуан Диего не интересовался американским футболом. Поначалу он из любопытства, а потом – чтобы побыть с друзьями, время от времени ходил на игры на стадион «Киник», но больше всего ему нравилось сидеть на крыльце старого деревянного дома на Мелроуз и наблюдать за проходящей мимо молодежью. («Наверное, мне нравится, как вдали звучит оркестр, а вблизи я представляю себе заводил из группы поддержки», – говорила в своей замысловатой манере Флор.)

Хуан Диего будет заканчивать последний курс в университете Айовы, когда завершится строительство Бойд-Тауэра; с Мелроуз-авеню их явно необычная семья из трех человек могла созерцать готическую башню старой больницы. (Позже Флор говорила, что она разлюбила эту старую башню.)

Сначала симптомы появились у Флор. Когда ей поставили диагноз, то, конечно, проверили и Эдварда Боншоу. У Флор и сеньора Эдуардо оказался положительный результат анализа на ВИЧ в 1989 году. Эта коварная пневмония, вызванная Pneumocystis carinii, – PCP[50] – была самым ранним признаком СПИДа у них обоих. Кашель, одышка, лихорадка… – Флор и айовцу был назначен бактрим. (Из-за бактрима у Эдварда Боншоу начнутся высыпания на коже.)

Флор была чуть ли не красавицей, но ее лицо будет обезображено саркомой Капоши. Фиолетовая болячка сидела на брови Флор, еще одна багровая болячка свисала с носа. Последняя была настолько заметна, что Флор предпочитала прятать ее под банданой. «La Bandida», – называла она себя: «Бандитка». Но труднее всего Флор будет потерять la (то есть женское) в себе.

Эстрогены, которые она принимала, оказывали побочное воздействие – в частности, на печень. Эстрогены могут вызывать своего рода гепатит; желчь застаивается и густеет. Зуд, сопровождавший это состояние, сводил Флор с ума. Ей пришлось отказаться от гормонов, и у нее снова стала расти борода.

Хуану Диего казалось несправедливым, что Флор, которая так старалась стать женщиной, не только умирает от СПИДа, но умирает мужчиной. Когда руки сеньора Эдуардо уже слишком тряслись, чтобы каждый день брить Флор, ее брил Хуан Диего. И все же, целуя Флор, Хуан Диего чувствовал щетину на ее щеке и всегда видел след щетины – даже на ее чисто выбритом лице.

Поскольку Эдвард Боншоу и Флор были нетрадиционной парой, они захотели лечиться у молодого врача-терапевта, а Флор пожелала, чтобы это была женщина. Их терапевтом была симпатичная Розмари Штайн; она и настояла, чтобы их проверили на ВИЧ. В 1989 году доктору Штайн было всего тридцать три года. «Доктор Розмари», как первой начала ее звать Флор, была ровесницей Хуана Диего. В Клинике вирусологии Флор звала врачей-инфекционистов по именам – произнести их фамилии для мексиканца было настоящей пыткой. Хуан Диего и Эдвард Боншоу – у них был отличный английский – также звали врачей-инфекционистов «доктор Джек» и «доктор Абрахам», чтобы Флор не чувствовала себя белой вороной.

Приемная в клинике выглядела весьма заурядно – совсем как в 1960-е. Коричневые ковры, кресла-диваны – одноместные или двухместные, с темными диванными подушками – почти наверняка из кожзаменителя. Стойка регистрации выкрашена в ярко-оранжевый цвет со светлым пластиковым верхом. Кирпичная стена напротив стойки регистрации. Флор говорила, что хотела бы, чтобы здание Бойд-Тауэр было кирпичным изнутри и снаружи; ее огорчало, что «дерьмо вроде кожзама и пластмассы» переживет ее и дорогого ей Эдуардо.

Все полагали, что это Флор заразила айовца, хотя только сама Флор говорила об этом. Эдвард Боншоу никогда не обвинял ее; он ни словом не обмолвился против нее. Они не давали официальных клятв, но придерживались того, что обычно принято говорить друг другу. «В болезни и здравии, пока мы оба живы», – преданно твердил ей сеньор Эдуардо, когда Флор винилась, признаваясь в своих случайных изменах (во время тех своих возвращений в Оахаку ради тусовок, как в прежние годы).

«Насчет того, чтобы „бросить всех остальных“, – я ведь согласилась, разве нет?» – говорила Флор своему дорогому Эдуардо; она только себя хотела винить во всем.

Но невозможно было лишить Флор ее независимости. Эдвард Боншоу останется верен ей – Флор была любовью всей его жизни, как он всегда говорил, – так же как он останется верен своей шотландской клятве, идиотской клятве «не уступать ветрам», которую он, как полоумный, повторял на латыни: haud ullis labentia ventis. (Это был тот безумный завет, который он озвучил брату Пепе, когда куриные перья возвестили о прибытии схоласта в Оахаку.)

В Клинике вирусологии процедурный кабинет располагался рядом с приемной, которую ВИЧ-инфицированные большую часть времени делили с диабетиками. Две группы пациентов сидели в противоположных концах помещения. В конце восьмидесятых – начале девяностых число больных СПИДом росло, и многие умирающие были явно отмечены своей болезнью – и не только истощенными телами или болячками саркомы Капоши.

Эдвард Боншоу был отмечен по-своему: у него был себорейный дерматит, шелушащаяся и жирная на вид кожа – в основном на бровях, голове и на крыльях носа. В полости рта у сеньора Эдуардо образовались творожистые очаги кандидоза, и весь язык был покрыт ими. Вскоре кандидоз распространился на горло и на пищевод – айовец с трудом глотал, губы покрылись белой коркой и потрескались. Под конец сеньор Эдуардо едва мог дышать, но отказался от искусственной вентиляции легких; они с Флор хотели умереть вместе – и дома, а не в больнице.

Под конец они кормили Эдварда Боншоу через катетер Хикмана; Хуану Диего было сказано, что пациентам, которые не могут есть сами, необходимо парентеральное питание. Сеньор Эдуардо голодал из-за кандидоза и оттого, что с трудом глотал. Медицинская сестра – пожилая женщина по имени миссис Додж – переехала в бывшую спальню Хуана Диего на втором этаже двухуровневой квартиры на Мелроуз-авеню. В основном она находилась там для того, чтобы заниматься катетером, – только миссис Додж промывала катетер Хикмана раствором гепарина.

– Иначе она сгустится, – сказала миссис Додж Хуану Диего, который не представлял себе, что медсестра имеет в виду.

Катетер Хикмана висел на груди Эдварда Боншоу с правой стороны, под ключицей, – он проникал под кожу в нескольких дюймах над соском и был вставлен в подключичную вену. Хуан Диего никак не мог привыкнуть к этому зрелищу; он напишет о катетере Хикмана в одном из своих романов, где несколько его персонажей умерли от СПИДа – некоторые из них от ассоциированных со СПИДом заболеваний, которые поразили сеньора Эдуардо и Флор. Но жертвы СПИДа в этом романе даже отдаленно не напоминали ни айовца, ни Флор со всеми ее тремя прозвищами – La Loca, Королева, La Bandida.

Хуан Диего по-своему изложил то, что случилось с Флор и Эдвардом Боншоу, но ни разу не написал о них самих. Читатель свалки был самоучкой и сам научился искусству вымысла. Может быть, именно в процессе самообучения он усвоил идею, что писатель-беллетрист создает персонажей и что вы сочиняете историю, а не рассказываете о людях, которых знаете, и не излагаете свою собственную историю, называя ее романом.

В жизни Хуана Диего было слишком много противоречивого и непонятного относительно реальных людей – Хуан Диего считал, что реальные люди слишком несовершенны, чтобы быть героями романа. И он мог сочинить историю получше той, что с ним приключилась; читатель свалки считал свою собственную историю «слишком неполной» для романа.

Когда Хуан Диего преподавал литературное творчество, он ни разу не сказал своим студентам, как они должны писать; он никогда бы не предложил им написать роман так, как писал он. Читатель свалки не был прозелитом – не стремился никого обратить в свою веру. Проблема в том, что многие молодые писатели ищут некий метод; они подвержены искушению подхватывать какой-нибудь способ письма и считать, что это и есть один-единственный творческий метод писателя. (Пиши, что знаешь! Только включай воображение! Все дело в языке!)

Возьмем Кларка Френча. Некоторые студенты остаются студентами всю жизнь: они ищут и находят концепции, по которым могут жить; будучи писателями, они хотят, чтобы способ их письма был установлен как универсальное и железное правило. (Использование автобиографии в качестве основы для художественной литературы порождает бред! Использование своего воображения – это подделка!) Кларк утверждал, что Хуан Диего был «на антиавтобиографической стороне».

Хуан Диего старался не принимать ничью сторону.

Кларк настаивал на том, что Хуан Диего был «на стороне воображения»; Хуан Диего был «сочинителем, а не мемуаристом», говорил Кларк.

Может быть, думал Хуан Диего, но он не хотел быть ни на чьей стороне. Кларк Френч превратил писательство в полемическое соревнование.

Хуан Диего пытался деполемизировать беседу; он пытался говорить о литературе, которую любил, о писателях, которые вызывали желание стать писателем, не потому, что видел в этих писателях каких-то знаменосцев, а просто потому, что ему нравилось то, что они писали.

Неудивительно: библиотека англоязычной литературы в «Потерянных детях» была скромной и, как правило, ограничена образцами литературных форм девятнадцатого века, включая романы, которые отец Альфонсо и отец Октавио предназначали для уничтожения в адских огнях basurero, и те важнейшие романы, которые брат Пепе или Эдвард Боншоу сохранили для небольшого собрания художественной литературы. Эти романы и вдохновили Хуана Диего на то, чтобы стать писателем.

То, что жизнь несправедлива по отношению к собакам, подготовило читателя свалки к «Алой букве» Готорна. Эти почтенные прихожанки, судачащие о том, что они сделают с Эстер – заклеймят ее лоб горячим утюгом или убьют, а не просто пометят одежду, – помогли Хуану Диего подготовиться к тому, с какими пережитками американского пуританства он столкнется после переезда в Айову.

«Моби Дик» Мелвилла – и прежде всего «спасательный буй-гроб» Квикега – научит Хуана Диего, что предзнаменование – это красноречивый спутник судьбы.

Что касается судьбы и невозможности ее избежать, об этом был «Мэр Кэстербриджа» Гарди. В первой главе пьяный Майкл Хенчард продает свою жену и дочь какому-то моряку. Хенчард никогда не сможет искупить того, что он сделал; в своем завещании Хенчард просит, чтобы «никто не помнил меня». (Это была не совсем история искупления. Кларк Френч ненавидел Гарди.)

А еще был Диккенс – Хуан Диего будет цитировать главу «Буря» из «Дэвида Копперфильда». В конце этой главы тело Стирфорта прибивает к берегу, и Копперфильд видит останки своего бывшего кумира детства и коварного мучителя – самого главного, старшего по возрасту мальчика в школе, насильника по определению. Больше ничего не нужно было говорить о трупе Стирфорта на берегу, где он лежит «среди руин дома, которому причинил зло». Но Диккенс не был бы Диккенсом, если бы не дал Копперфильду права сказать: «Я видел, как он лежал, положив голову на руку, в этой позе я часто видел его в школе».

«Что еще нужно было знать о написании романов, кроме того, что я узнал от этих четверых?» – спрашивал Хуан Диего своих пишущих студентов, включая Кларка Френча.

И когда Хуан Диего представлял Готорна, Мелвилла, Гарди и Диккенса своим ученикам, называя этих четырех романистов девятнадцатого века «моими учителями», он никогда не забывал упомянуть и Шекспира. Сеньор Эдуардо сказал Хуану Диего, что задолго до того, как начали писать романы, Шекспир понял и оценил важность сюжета.

Упоминать Шекспира при Кларке Френче было ошибкой; Кларк являлся самозваным телохранителем Барда с берегов Эйвона. Если исходить, подобно Кларку, из единственно возможной в сочинительстве школы мысли – ну, тогда вы можете себе представить, как бесили Кларка те неверные, которые считали, что за Шекспира писал кто-то другой.

Любая мысль о Шекспире возвращала Хуана Диего к Эдварду Боншоу и к тому, что случилось с ним и Флор.

Вначале, когда сеньор Эдуардо и Флор были еще достаточно здоровыми – когда они могли что-то держать в руках и пользоваться лестницей, а Флор все еще водила машину, – они самостоятельно добирались до клиники на первом этаже в здании Бойд-Тауэр; это было всего в трети мили от их дома на Мелроуз. Когда все стало сложнее, Хуан Диего (или миссис Додж) сопровождали Флор и Эдварда Боншоу по Мелроуз-авеню; Флор все еще шла сама, а сеньор Эдуардо сидел в инвалидной коляске.

С начала и до середины 1990-х годов число пациентов, посещавших клинику, было постоянным и составляло около двухсот в год. Позже число смертей от СПИДа резко упало (благодаря новым лекарствам), а число ВИЧ-инфицированных пациентов в вирусологической клинике начало увеличиваться. В приемной многие пациенты сидели на коленях у своих партнеров; подчас велись разговоры о барах для геев и шоу трансвеститов, и было там несколько кричаще одетых модников – кричаще для Айовы.

Но это уже не касалось Флор. Флор почти полностью утратила свои женские черты, и хотя она продолжала одеваться в женское, одежда ее была скромной; Флор чувствовала, что лишилась своего очарования, сохранив его разве что в обожающих глазах сеньора Эдуардо. В приемной они держались за руки. В Айова-Сити, по крайней мере на памяти Хуана Диего, единственным местом, где Флор и Эдвард Боншоу публично демонстрировали свою привязанность друг к другу, была приемная Клиники вирусологии в здании Бойд-Тауэр.

Среди больных СПИДом был молодой человек из меннонитской семьи, которая поначалу отреклась от него, а позже позволила вернуться в дом. Он приносил в приемную овощи со своего огорода, раздавал помидоры персоналу клиники. Молодой меннонит был в ковбойских сапогах и розовой ковбойской шляпе.

Однажды, когда миссис Додж повела Флор и Эдварда Боншоу в клинику, Флор сказала что-то смешное молодому огороднику в розовой ковбойской шляпе.

На людях Флор всегда носила бандану.

– Знаешь, ковбой? – усмехнулась La Bandida. – Если у тебя есть пара лошадей, мы с тобой можем ограбить поезд или обчистить банк.

Миссис Додж сказала Хуану Диего, что «вся приемная смеялась» – даже она, по ее словам. И меннонит в розовой ковбойской шляпе поддержал шутку.

– Я хорошо знаю Северную Либерти[51], – сказал ковбой. – Там есть библиотека, которую, конечно, легко было бы грабануть. Ты знаешь Северную Либерти? – спросил он у Флор.

– Нет, не знаю, – ответила Флор. – И мне неинтересно грабить библиотеки – я не читаю.

Это была правда: Флор не читала книг. Она была остра на язык – она была превосходным слушателем, – но ее мексиканский акцент не изменился с 1970 года, и она никогда ничего не читала. (Эдвард Боншоу или Хуан Диего читали ей вслух.)

По словам миссис Додж, это был комический эпизод, но сеньора Эдуардо расстроил флирт Флор с ковбоем-огородником.

– Я не флиртовала, я шутила, – сказала Флор.

По мнению миссис Додж, Флор не флиртовала с фермером. Позже, когда Хуан Диего спросил ее об этом эпизоде, миссис Додж сказала:

– Думаю, Флор покончила с флиртом.

Миссис Додж была из Коралвилла. Ее рекомендовала доктор Розмари. Когда при первой встрече Эдвард Боншоу сказал медсестре: «Если вас заинтересует, откуда у меня шрам…» – выяснилось, что миссис Додж все про это знала.

– Все в Коралвилле, то есть все люди определенного возраста, знают эту историю, – сказала миссис Додж сеньору Эдуардо. – Семья Боншоу стала знаменита из-за того, что ваш отец сделал с этой бедной собакой.

Сеньор Эдуардо с облегчением узнал, что семья Боншоу не избежала пристального внимания в Коралвилле – нельзя безнаказанно убить собаку на подъездной дорожке.

– Конечно, – продолжала миссис Додж, – я была еще маленькой девочкой, когда услышала эту историю, и дело было не в вас и не в вашем шраме, – сказала она сеньору Эдуардо. – Дело было в Беатрис.

– Получилось совершенно так, как получилось, – она была единственной, кого застрелили. Да, это история о Беатрис, – заявил Эдвард Боншоу.

– Только не для меня и не для тех, кто любит тебя, Эдуардо, – сказала Флор.

– Ты флиртовала с фермером в розовой ковбойской шляпе! – воскликнул сеньор Эдуардо.

– Я не флиртовала, – настаивала Флор.

Позже Хуан Диего подумает, что укоры, касающиеся флирта Флор с молодым меннонитским ковбоем в клинике, больше всего напоминали те, которые Эдвард Боншоу высказывал по поводу поездок Флор в Оахаку. В чем же состоял флирт Флор там, можно было только гадать.

Разумеется, Хуан Диего подружился с Розмари Штайн, и не только потому, что она была симпатичной. Она была врачом сеньора Эдуардо и Флор. Почему бы доктору Розмари не стать врачом и Хуана Диего?

Флор сказала Хуану Диего, что он должен предложить доктору Розмари выйти за него замуж, но Хуан Диего сначала попросит ее стать его врачом. Позже Хуану Диего будет неловко вспоминать, что его первый визит в кабинет доктора Штайн в качестве пациента был вызван его мнительностью. Он не был болен, с ним было все в порядке. Но то, что Хуан Диего стал свидетелем возникновения этих ассоциированных со СПИДом заболеваний, убедило его, что он должен пройти тест на ВИЧ.

Доктор Штайн заверила его, что он ничего не сделал такого, чтобы заразиться вирусом. Хуан Диего с трудом припоминал, когда в последний раз занимался сексом, – он даже забыл, в каком году, – но знал, что это было с женщиной и что он пользовался презервативом.

– И вы не употребляете внутривенно наркотики? – спросила его доктор Розмари.

– Нет, никогда!

И все же он представлял себе белые бляшки кандидоза на деснах. (Хуан Диего признался Розмари, что просыпался по ночам и заглядывал себе в рот и в горло, пользуясь ручным зеркалом и фонариком.) В Клинике вирусологии Хуан Диего слышал о пациентах с криптококковым менингитом. Доктор Абрахам сказал ему, что менингит диагностируется с помощью люмбальной пункции, заболевание сопровождается лихорадкой, головной болью и спутанностью сознания.

Хуану Диего все это постоянно снилось; он просыпался по ночам с ощущением, что у него весь набор симптомов.

– Пусть миссис Додж отводит Флор и Эдварда в клинику. Для этого я и нашла ее вам – пусть миссис Додж этим занимается, – сказала Хуану Диего доктор Штайн. – У вас богатое воображение – вы ведь писатель, не так ли? Ваше воображение – это не водопроводный кран; вы не можете выключить его в конце дня, когда перестаете писать. Ваше воображение просто продолжает работать, верно? – спросила Розмари.

Он должен был сделать ей предложение тогда, до того, как это сделает кто-то другой. Но к тому времени, когда Хуан Диего наконец понял, что должен предложить Розмари руку и сердце, она уже сказала «да» кому-то другому.

Если бы Флор была жива, Хуан Диего услышал бы ее слова. «Черт, ты опоздал – я вечно забываю, какой ты медлительный», – сказала бы Флор. (Это было бы так в духе Флор – напоминать о том, что он плавает по-собачьи.)

В конце концов доктор Абрахам и доктор Джек решили поэкспериментировать с сублингвальным приемом морфия вместо инъекций – Эдвард Боншоу и Флор были подопытными кроликами. Но к тому времени Хуан Диего уже передоверил миссис Додж все заботы о больных; он послушался доктора Розмари и препоручил медсестре выполнять все ее обязанности.

Вскоре наступит 1991 год; Хуану Диего и Розмари исполнится тридцать пять, когда Флор и сеньор Эдуардо умрут – сначала Флор, а через несколько дней за ней последует Эдвард Боншоу.

Район Мелроуз-авеню постоянно менялся; эти вычурные экстравагантные викторианские дома, каждый с парадным крыльцом, уже начали исчезать. Как и Флор, Хуан Диего когда-то любил вид на готическую башню с крыльца деревянного дома на Мелроуз, но что там можно было любить после того, как вы узнавали о происходящем под этой башней, – после посещения Клиники вирусологии на первом этаже здания Бойд-Тауэр?

Задолго до эпидемии СПИДа, когда Хуан Диего учился в старших классах средней школы, он начал испытывать несколько меньший энтузиазм по отношению к кварталам Мелроуз-авеню в Айова-Сити. Для хромого, например, до Вест-Хай было неблизко – больше полутора миль на запад по Мелроуз. А сразу за полем для гольфа, возле пересечения с бульваром Мормон-трек, обитала злая собака. В школе были свои обидчики, которые задирали его. Но не по той причине, о которой предупреждала его Флор. Хуан Диего был черноволосым, смуглым, похожим на мексиканца юношей; тем не менее расизм был не очень-то характерен для Айова-Сити – он изредка проявлялся в Вест-Хай, но расистски настроенные молодые люди были не худшими из тех, с кем Хуан Диего там столкнулся.

В основном камни и стрелы сверстников, нацеленные на Хуана Диего, касались Флор и сеньора Эдуардо – его фейковой матери и «педика»-отца. «Парочка стремных голубков», – как-то отозвался о приемных родителях Хуана Диего один парнишка из Вест-Хай. Хуан Диего не знал по имени этого злопыхателя-блондина с розовым лицом.

То есть львиная доля оскорблений в адрес Хуана Диего имела гендерную, а не расовую подоплеку, но он не осмеливался рассказать об этом Флор или Эдварду Боншоу. Когда влюбленные голубки замечали, что Хуан Диего чем-то озабочен, когда Флор и сеньор Эдуардо спрашивали, что его беспокоит, Хуану Диего меньше всего хотелось, чтобы они знали, что проблема в них самих. Проще было сказать, что он имел дело с какими-то антимексиканскими выходками – с унижением, которому обычно подвергались латиносы, или с откровенным презрением, о чем его предупреждала Флор.

Что же касается того, как он, при своей хромоте, отправлялся пешком по Мелроуз в Вест-Хай и возвращался обратно, тут Хуан Диего ни на что не жаловался. Было бы хуже, если бы его подвозила Флор; если бы она высаживала, а потом забирала его – это вызвало бы еще больше издевательств на гендерную тему. Кроме того, Хуан Диего уже в школьные годы был зубрилой; он был одним из тех, кто постоянно учился, – молчаливый юноша с опущенными глазами, который стоически переносил школу, но имел явные намерения расцвести в свои университетские годы, – труды не пропали даром. (Когда единственное занятие читателя свалки – ходить в школу, он может быть вполне доволен, больше того – успешен.)

Хуан Диего не садился за руль – и никогда не сядет. Его правая ступня была вывернута под неудобным углом для того, чтобы нажимать на педаль газа или тормоза. Хуану Диего однажды разрешили поводить машину, но, когда он оказался за рулем, рядом с ним на место пассажира села Флор – Флор была единственным водителем в семье; Эдвард Боншоу отказался водить машину. В тот первый раз Хуан Диего ухитрился одновременно нажать на педаль тормоза и на педаль газа. (Что естественно, если ваша правая ступня вывернута на отметку «два часа».)

– Все, приехали, – сказала ему Флор. – Теперь в нашей семье двое не умеют водить.

И конечно, в Вест-Хай было несколько учеников, которые считали абсурдом, что у Хуана Диего нет водительских прав; то, что он не умел водить машину, делало его еще большим изгоем, чем хромота или мексиканское происхождение. То, что он не был водителем, указывало на его странность – на точно такую же странность, какую, по мнению некоторых учеников в Вест-Хай, представляли собой приемные родители Хуана Диего.

– Твоя мамка, или как она там себя называет, бреется? Я имею в виду лицо – ее гребаную верхнюю губу, – сказал Хуану Диего белокурый розовощекий парень.

У Флор были малоприметные усики – не то чтобы они выглядели самым ее мужским признаком, но все-таки они были различимы. Большинство подростков в средней школе не хотят выделяться; они также не хотят, чтобы их родители выделялись. Но, к чести Хуана Диего, он никогда не стеснялся сеньора Эдуардо и Флор.

– Это самое большее, на что способны гормоны, – сказал Хуан Диего блондину. – Может, ты заметил, что у нее очень маленькая грудь. Это тоже гормоны – есть предел тому, на что способны эстрогены. Вот что я знаю.

Розовощекий парень не ожидал от Хуана Диего такой откровенности. Казалось, Хуан Диего победил в этом эпизоде, но обидчикам не нравится проигрывать.

Блондин не отступал.

– А вот что я знаю, – сказал он. – Твои так называемые мамка и папка – геи. Та, что повыше, одета как женщина, но у них обоих есть члены – вот что я знаю.

– Они усыновили меня, они любят меня, – ответил Хуан Диего этому мальчишке, поскольку сеньор Эдуардо велел ему всегда говорить правду. – И я люблю их – вот что я знаю, – добавил Хуан Диего.

В старших классах не всегда выигрываешь в таких ситуациях, но если ты не пасуешь, то в конце концов можешь и выиграть, – так всегда говорила Флор Хуану Диего. Потом он пожалеет, что не был до конца искренен с Флор и сеньором Эдуардо в том, как его задирали и почему.

– Она бреет лицо, – сказал Хуану Диего розовощекий блондин, – она хреново справляется со своей гребаной верхней губой, кем бы или чем бы там она ни была на самом деле.

– Она не бреется, – сказал Хуан Диего. Он провел пальцем по контуру своей верхней губы так, как это делала Лупе, когда цеплялась к Ривере. – След от усиков всегда остается. Сделать больше эстрогены не способны, как я уже говорил.

Много лет спустя, когда Флор заболела и ей пришлось отказаться от эстрогенов и у нее снова начала расти борода, Хуан Диего брил ее лицо и вспоминал светловолосого розовощекого обидчика. Может, когда-нибудь я снова его увижу, подумал Хуан Диего.

– Кого еще раз увидишь? – спросила его Флор. Флор не умела читать мысли, и Хуан Диего понял, что, должно быть, проговорился вслух.

– О, ты его не знаешь, я даже не знаю, как его зовут. Просто парень, которого я помню со школы, – ответил Хуан Диего.

– Я больше не хочу никого видеть, особенно из старших классов, – сказала Флор. (И уж точно не из Хьюстона, подумал Хуан Диего во время бритья, напрягшись, чтобы не произнести эту мысль вслух.)

Когда Флор и сеньор Эдуардо умерли, Хуан Диего вел курс писательского мастерства в Айове, где он когда-то учился, – по программе магистра изящных искусств. После того как Хуан Диего покинул свою комнату на втором этаже двухэтажной квартиры на Мелроуз-авеню, он больше не жил на том берегу реки Айовы.

Он снимал несколько скучных квартир рядом с главным кампусом и старым Капитолием – всегда недалеко от центра Айова-Сити, потому что он не водил машину. Он ходил – точнее сказать, хромал. Его друзья-коллеги и студенты еще издали или глянув из проезжающей машины легко узнавали его по этой хромоте.

Как и большинство «безлошадников», Хуан Диего не знал точного адреса тех мест, куда его отвозили; если Хуан Диего самолично не хромал туда, если он был всего лишь пассажиром в чьем-то автомобиле, он никогда не мог сказать, где это место и как туда добраться.

Так было и с семейным участком Боншоу на кладбище, где должны были похоронить Флор и сеньора Эдуардо – вместе, как они и просили, и с прахом Беатрис, который мать Эдварда Боншоу сохранила для него. (Сеньор Эдуардо хранил прах своей дорогой собаки в банковской ячейке в Айова-Сити.)

Миссис Додж со своими связями в Коралвилле точно знала, на каком кладбище находится участок Боншоу: не в Коралвилле, а «где-то на окраине Айова-Сити». (Так это описывал сам Эдвард Боншоу – он тоже не был водителем.)

Если бы не миссис Додж, Хуан Диего не узнал бы, где похоронены его любимые приемные родители. А после смерти миссис Додж именно доктор Розмари возила Хуана Диего на неведомое ему кладбище. Эдвард Боншоу и Флор, как и хотели, получили одно надгробие со строкой из последнего монолога шекспировской пьесы «Ромео и Джульетта», которую любил сеньор Эдуардо. Айовца больше всего волновали трагедии, с которыми сталкиваются молодые люди. (Флор признавалась, что эта пьеса ее не очень-то трогала. И все же Флор уступила своему дорогому Эдуардо в вопросе их законной общей фамилии и надписи на могильном камне.)

ФЛОР & ЭДВАРД БОНШОУ

«ПРИНОСИТ ЭТО УТРО

С СОБОЙ МРАК ТИШИНЫ».

АКТ 5, СЦЕНА 3

Таким текстом было отмечено надгробие. Пожелание сеньора Эдуардо вызовет возражения у Хуана Диего.

– Разве вы не хотите указать хотя бы, что это Шекспир, если уж не уточнять, что именно из Шекспира? – спрашивал читатель свалки у айовца.

– Думаю, что это не важно. Кто знает Шекспира, и так узнает, а кто не знает… ну, тот не узнает, – размышлял Эдвард Боншоу, лежа с катетером Хикмана на голой груди, который при этом поднимался и опускался. – И никто не должен знать, что прах Беатрис похоронен вместе с нами, согласен?

Ну, положим, Хуан Диего должен это знать. Как и доктор Розмари, которая также знала, откуда взялась отстраненность ее друга-писателя, – ведь для постоянных отношений надо брать на себя ответственность. В текстах Хуана Диего, которые Розмари тоже знала, действительно было важно, откуда что возникло.

Действительно, доктор Розмари Штайн толком не знала мальчика из Герреро – ни как сборщика мусора, ни как упорного читателя свалки. Но она видела, что Хуан Диего упорен; в первый раз это ее удивило – он был такой миниатюрный, такой хрупкий, да еще хромоногий.

Они ужинали в одном и том же ресторане; он находился на углу Клинтон и Берлингтон – только Розмари с ее мужем Питом, который тоже был врачом, и Хуан Диего с одним из своих коллег-писателей. По имени Рой? Розмари не могла вспомнить. Может, это был Ральф, а не Рой. Один из приезжих писателей, который много пил; он либо молчал, либо вообще не затыкался. Один из бывших преподавателей литературы в университете; Розмари считала, что такие писатели отличались самыми скверными привычками.

Это был 2000-й – нет, это был 2001 год, потому что Розмари сказала:

– Не могу поверить, что прошло десять лет, но они умерли десять лет назад. Боже мой – как давно их нет.

(Доктор Розмари говорила про Флор и Эдварда Боншоу.) Розмари немного пьяна, подумал Хуан Диего, но это ничего, она не дежурила, а за рулем всегда был Пит, когда они куда-нибудь ехали вместе.

И в этот момент Хуан Диего услышал, как за другим столиком какой-то человек что-то сказал. Дело было не в том, что именно он сказал, а в том, как он это сказал. «А вот что я знаю», – сказал мужчина. Его интонация что-то вызвала в памяти. Голос мужчины был знакомым и в то же время агрессивным, – казалось, он что-то пытается защитить. Он говорил так, словно считал, что за ним последнее слово.

Это был светловолосый краснолицый мужчина, который обедал со своей семьей; похоже, он спорил с дочерью, девушкой лет шестнадцати-семнадцати. Там сидел и его сын – ненамного старше дочери. Сыну на вид было лет восемнадцать, не больше; Хуан Диего готов был поспорить, что парень еще учился в школе.

– Это один из О’Доннеллов, – сказал Пит. – Они все немного громкие.

– Это Хью О’Доннелл, – сказала Розмари. – Он из комиссии по районированию. Он всегда пытается выяснить, не собираемся ли мы строить еще одну больницу, чтобы он мог выступить против.

Но Хуан Диего смотрел на дочь. Он понял, почему на лице девушки растерянное выражение. Она пыталась оправдаться за свой внешний вид – за свитер, который был на ней. Хуан Диего слышал, как она сказала отцу: «У меня свитер не как у шлюхи – сегодня вся молодежь носит такое!»

Это и вызвало у ее краснолицего отца презрительное: «А вот что я знаю». Блондин не сильно изменился с той школьной поры, когда он говорил оскорбительные вещи Хуану Диего. Когда это было – двадцать восемь или двадцать девять, почти тридцать лет назад?

– Хью, пожалуйста… – сказала миссис О’Доннелл.

– У меня ведь не шлюховатый вид, правда же? – спросила брата девушка.

Она повернулась к ухмыляющемуся юноше, чтобы тот получше рассмотрел ее свитер. Но парень напомнил Хуану Диего Хью О’Доннелла – худощавый, белокурый, с розовым щеками. (Лицо Хью теперь было гораздо краснее.) Ухмылка сына была такой же, как у отца; девушка поняла, что не стоит демонстрировать ему свой свитер, и отвернулась. Всем было очевидно, что ухмыляющемуся брату не хватило смелости встать на сторону сестры. Хуан Диего уже заметил, как тот смотрел на нее: во взгляде не было сочувствия, как будто брат считал, что его сестра будет выглядеть как шлюха в любом свитере. Снисходительный взгляд юноши говорил, что его сестра и выглядела как шлюха, что бы эта бедняжка ни надела.

– Пожалуйста, вы оба… – начала было жена и мать, но Хуан Диего встал из-за стола.

Естественно, Хью О’Доннелл узнал эту хромоту Хуана Диего, хотя не видел его почти тридцать лет.

– Привет – я Хуан Диего Герреро. Я писатель – я учился в школе с вашим отцом, – сказал он детям О’Доннелла.

– Привет… – начала было дочь, но сын ничего не сказал. А девушка, взглянув на отца, замолчала.

Миссис О’Доннелл что-то пробормотала, но не закончила фразу – просто остановилась.

– О, я знаю, кто вы. Я читала… – Это все, что она успела сказать.

Должно быть, в выражении лица Хуана Диего было более чем достаточно решимости, чтобы миссис О’Доннелл поняла, что Хуану Диего не до разговора о его книгах. Не тот случай.

– Я был в твоем возрасте, – сказал Хуан Диего сыну Хью О’Доннелла. – Может быть, мы с твоим отцом были где-то твоих лет, – сказал он дочери. – Со мной он тоже был не очень-то вежлив, – добавил Хуан Диего, обращаясь к девушке, которая, казалось, все больше стеснялась – хотя едва ли из-за своего в пух и прах раскритикованного свитера.

– Эй, послушайте… – начал было Хью О’Доннелл, но Хуан Диего только указал на Хью, даже не взглянув на него.

– Я не с вами разговариваю – я слышал ваше замечание, – сказал Хуан Диего, глядя только на детей. – Меня усыновили два гея, – продолжал Хуан Диего, – в конце концов, он умел рассказывать истории. – Они были парой и не могли пожениться ни здесь, ни в Мексике, откуда я родом. Но они любили друг друга, и они любили меня – они были моими опекунами, моими приемными родителями. И я, конечно, любил их – как дети должны любить своих родителей. Вы ведь знаете, как это бывает, правда? – спросил Хуан Диего детей Хью О’Доннелла, но дети не могли ему ответить, и только девушка чуть кивнула. Юноша просто застыл.

– Так или иначе, – продолжал Хуан Диего, – ваш папа был обидчиком. Он сказал, что моя мама бреется; он имел в виду ее лицо. Он считал, что она плохо бреет над верхней губой, но она не брилась. Она, конечно, была мужчиной – одевалась как женщина и принимала гормоны. Гормоны помогли ей немного больше походить на женщину. Грудь у нее была маленькая, но грудь все же была, и борода перестала расти, хотя на верхней губе все еще виднелись едва заметные усики. Я сказал твоему отцу, что это самое большее, на что способны гормоны, – я сказал, что это все, на что способны эстрогены, – но твой отец продолжал меня оскорблять.

Хью О’Доннелл встал из-за стола, но промолчал – просто стоял.

– Знаете, что сказал мне ваш отец? – спросил Хуан Диего детей О’Доннелла. – Он сказал: «Твои так называемые мамка и папка – геи, у них обоих есть члены». Так он и сказал. Думаю, он просто из тех типов, которые вечно говорят: «А вот что я знаю». Не так ли, Хью? – спросил Хуан Диего и впервые посмотрел на него. – Разве не это ты мне сказал?

Хью О’Доннелл продолжал молча стоять. Хуан Диего снова повернулся к детям:

– Они умерли от СПИДа десять лет назад – они умерли здесь, в Айова-Сити. Та, которая хотела стать женщиной… мне пришлось брить ее, когда она умирала, потому что она уже не могла принимать эстрогены и у нее росла борода, и я видел, как ее огорчало, что она очень похожа на мужчину. Она умерла первой. Мой «так называемый папка» умер через несколько дней после нее.

Хуан Диего помолчал. Он знал, даже не посмотрев на миссис О’Доннелл, что она плачет; дочь тоже плакала. Хуан Диего всегда знал, что женщины – настоящие читатели, женщины обладают способностью откликаться на чужую историю.

Глядя на непримиримого краснолицего отца и его застывшего розовощекого сына, Хуан Диего подумал: что же на самом деле происходит с большинством мужчин? Чем, черт подери, можно их пронять?

– И вот что я знаю, – сказал Хуан Диего детям О’Доннелла.

На этот раз оба кивнули, хотя и с усилием. Хуан Диего повернулся и захромал обратно к своему столу. Как он мог удостовериться, Розмари и Пит – и даже этот пьяный писатель – ловили каждое его слово. Хуан Диего осознал, что хромает чуть заметней обычного, как будто он сознательно (или бессознательно) пытался привлечь к своей хромоте больше внимания. Как будто сеньор Эдуардо и Флор каким-то образом откуда-то наблюдали за ним и ловили каждое его слово.

В машине, с Питом за рулем и пьяным писателем на пассажирском сиденье – поскольку Рой или Ральф был здоровенным и в дым пьяным и было понятно, что ему нужно побольше пространства для ног, – Хуан Диего сел на заднем сиденье с доктором Розмари. Хуан Диего был готов самостоятельно добираться до дома – он жил достаточно близко от угла Клинтон и Берлингтон, чтобы дохромать пешком, – но Роя или Ральфа надо было отвезти, и Розмари убедила Хуана Диего, что они с Питом отвезут и его, куда ему нужно.

– Да, это была довольно симпатичная история – насколько я мог понять, – сказал пьяный писатель с переднего сиденья.

– Да, это было… очень интересно, – только и сказал Пит.

– Я немного там запутался с этим СПИДом, – продолжал Ральф или Рой. – Там было два парня – это я отлично понял. Один из них был трансвеститом. Думаю, про СПИД я отлично понял, я только не очень понял про это бритье, – продолжал Рой или Ральф.

– Они умерли, это было десять лет назад. Только это и имеет значение, – сказал Хуан Диего с заднего сиденья.

– Нет, не только это, – сказала Розмари. (Хуан Диего вспомнил, что он был прав – Розмари была немного пьяна, а может быть, даже больше, чем немного.) На заднем сиденье доктор Розмари вдруг схватила лицо Хуана Диего обеими руками. – Если бы я услышала, что именно вы сказали этому засранцу Хью О’Доннеллу – до того, как я согласилась выйти замуж за Пита, – я бы попросила вас жениться на мне, Хуан Диего, – сказала Розмари.

Пит какое-то время ехал по Дьюбук-стрит; все молчали. Рой или Ральф жил где-то к востоку от Дьюбук-стрит, может быть, на Блумингтон-стрит или на Давенпорт – он не мог вспомнить. Рой или Ральф был озадачен; он возился с зеркалом заднего вида, пытаясь найти в нем доктора Розмари на заднем сиденье. Наконец он обнаружил ее.

– Ого – я не ожидал этого, – сказал ей Рой или Ральф. – Я имею в виду ваше предложение Хуану Диего жениться на вас!

– А я – да… я ожидал этого, – сказал Пит.

Но Хуан Диего, который молчал на заднем сиденье, был так же ошеломлен, как Рой или Ральф – или как там его звали, этого странствующего писателя. (Хуан Диего тоже этого не ожидал.)

– Вот мы и приехали – думаю, что приехали. Хотел бы я знать, где я, черт возьми, живу, – говорил Рой или Ральф.

– Я вовсе не хочу сказать, что вышла бы за вас замуж, – попыталась возразить Розмари, переосмысливая свои слова – то ли для Пита, то ли для Хуана Диего. – Я просто имела в виду, что могла бы это предложить, – сказала она.

Это прозвучало более убедительно.

Даже не посмотрев на нее, Хуан Диего знал, что Розмари плачет – так же как плакали жена и дочь Хью О’Доннелла.

Но так много всего произошло. Все, что Хуан Диего мог сказать с заднего сиденья, было:

– Женщины – вот кто читатели.

То, что он также знал уже тогда, было бы невозможно выразить словами, а именно: иногда история начинается с эпилога. Но, действительно, как он мог бы сказать что-то подобное? Для этого требовался контекст.

Иногда Хуану Диего казалось, что он и Розмари Штайн все еще сидят на заднем сиденье машины, не глядя друг на друга и не разговаривая. И разве не это имелось в виду в той строке из Шекспира и не потому ли Эдвард Боншоу был так привязан к ней? «Приносит это утро с собой мрак тишины» – ну да, и разве такая тьма когда-нибудь рассеется? Разве можно беззаботно размышлять об отношениях Джульетты и ее Ромео, зная о том, что с ними случилось в конце?

26

Рассеивание пепла

В ранних романах Хуана Диего путаница в путешествиях была привычной темой. Теперь его снова одолевали демоны путаницы; он с трудом вспоминал, сколько дней и ночей они с Дороти провели в Эль-Нидо.

Он вспоминал секс с Дороти – не только ее оргазмические вопли, звучавшие на языке науатль, но и то, что она постоянно называла его пенис «этот парень», как будто пенис Хуана Диего был хоть и немым, но в остальном – непреложным членом шумной вечеринки. Дороти определенно была шумной, настоящее землетрясение в мире оргазмов; их ближайшие соседи по курорту позвонили им в номер, чтобы узнать, все ли в порядке. (Но никто не использовал выражение «говнотик» или более распространенное «говнюк».)

Как Дороти и сказала Хуану Диего, в Эль-Нидо кормили хорошо: рисовая лапша с креветочным соусом, блинчики с фаршем из свинины, грибов или утятины, горный хамон с маринованным зеленым манго, сардины со специями. Кроме того, была приправа из ферментированной рыбы, которую Хуан Диего научился выуживать из тарелки; он считал, что она вызывает у него несварение желудка или изжогу. На десерт был флан – Хуан Диего любил заварной крем, – но Дороти велела ему избегать всего, что с молоком. Она сказала, что не доверяет молоку на «внешних островах».

Хуан Диего не знал, является ли внешним только маленький остров, или все острова Палаванской группы (по оценке Дороти) относятся к разновидности внешних. Когда он спросил об этом, Дороти только пожала плечами. Это у нее получалось более чем выразительно.

Странно, что общение с Дороти заставило его забыть о Мириам, но он забыл, что когда-то общение с Мириам (даже просто желание быть с ней) заставило его забыть о Дороти. Очень странно: как он мог зацикливаться на этих женщинах и одновременно забывать о них.

Кофе на курорте был слишком крепким или, возможно, казался крепким, потому что Хуан Диего пил черный.

– Попробуй зеленый чай, – предложила Дороти.

Но зеленый чай был очень горький; Хуан Диего попробовал добавлять в него немного меда. Оказалось, что мед из Австралии.

– Австралия ведь рядом, да? – спросил Хуан Диего у Дороти. – Я уверен, что мед безвреден.

– Они разбавляют его чем-то… он слишком водянистый, – сказала Дороти. – И откуда они берут воду? – спросила она. (Это снова была ее тема внешних островов.) – Это бутилированная вода или кипяченая? К черту мед, – фыркнула Дороти.

– О’кей, – сказал Хуан Диего.

Похоже, в голове у Дороти умещалась куча информации. Хуан Диего начал осознавать, что когда он был с Дороти или ее матерью, то чаще всего соглашался.

Он переложил на Дороти проблему с приемом своих лекарств: она не только решала, когда ему принимать виагру – всегда целую таблетку, а не половину, – но и указывала, когда принимать бета-блокаторы, а когда нет.

Дороти настояла на том, чтобы во время отлива они сидели и смотрели на лагуну; в это время на отмели появлялись рифовые цапли.

– Что тут ищут цапли? – спросил Хуан Диего.

– Не все ли равно – они потрясные птицы, согласен? – только и сказала Дороти.

Во время прилива, когда они выходили на берег подковообразной бухты, Дороти держала его за руку. Вараны любили лежать на песке, некоторые из них были длиной с руку взрослого человека.

– Не подходи к ним слишком близко – они кусаются и пахнут падалью, – предупредила его Дороти. – Они похожи на пенисы, правда? Недружелюбные пенисы.

Хуан Диего понятия не имел, на что похожи недружелюбные пенисы; как вообще пенис можно сравнивать с вараном, было выше его разумения. Хуан Диего и так не без труда понимал свой пенис. Когда Дороти повела писателя поплавать в открытом море за пределами лагуны, то там пенис слегка защипало.

– Все дело в соленой воде и в том, что у тебя было много секса, – сказала Дороти.

Похоже, она знала о его пенисе больше, чем сам Хуан Диего. И вскоре жжение прекратилось. (Точнее, это больше походило на покалывание, чем на жжение.) Хуан Диего не подвергался нападению этих жалящих существ – планктона, который выглядел как презервативы для трехлеток. Не было и вертикально плавающих указательных пальцев – этих жалящих розовых существ, передвигающихся стоймя, как морские коньки, медуз, о которых он слышал только от Дороти и Кларка.

Что касается Кларка, то Хуан Диего начал получать сообщения от своего бывшего ученика еще до того, как они с Дороти покинули Эль-Нидо и остров Лаген.

«Д. до СИХ ПОР с вами, не так ли?» – было в первом таком сообщении от Кларка.

– Что мне ему написать? – спросил Хуан Диего у Дороти.

– О, Лесли пишет и Кларку тоже – верно? – спросила Дороти. – Я-то просто не отвечаю ей. Можно подумать, мы с Лесли поддерживаем отношения или что-то в этом роде.

Но Кларк Френч продолжал писать своему бывшему учителю. «Насколько известно бедняжке Лесли, Д. просто ИСЧЕЗЛА. Лесли ждала, что Д. встретит ее в Маниле. Но у бедняжки Лесли возникли подозрения – она знает, что вы знакомы с Д.».

– Скажи Кларку, что мы уезжаем в Лаоаг. Лесли знает, где это. Все знают, где Лаоаг. Больше никаких подробностей, – сказала Дороти Хуану Диего.

Но когда Хуан Диего именно это и сообщил – когда он написал Кларку, что он «уехал в Лаоаг с Д.», – то почти сразу же получил ответ от своего бывшего ученика.

«Д. трахается с вами, да? Вы понимаете: я не из тех, кому это интересно! – писал Кларк. – Об этом МЕНЯ спрашивает бедняжка Лесли. Что ей ответить?»

Дороти заметила, как Хуан Диего испуганно уставился на телефон.

– Лесли большая собственница, – сказала Дороти, даже не спросив, от Кларка ли это сообщение. – Мы должны дать Лесли понять, что мы ей не принадлежим. Это все потому, что твой бывший студент слишком явно хочет трахнуть ее, а Лесли знает, что ее сиськи не всегда будут так нагло торчать, как сейчас.

– Ты хочешь, чтобы я отшил твою собственницу? – спросил Хуан Диего.

– Я думаю, тебе никогда не приходилось отшивать собственниц, – сказала Дороти.

Не дожидаясь, пока Хуан Диего признает, что у него не было ни собственниц, ни прочих подруг, Дороти объяснила ему, как повести себя в этой ситуации.

– Мы должны показать Лесли, что нам плевать на ее эмоциональную агрессию, – начала Дороти. – Вот что ты скажешь Кларку – он все передаст Лесли. Первое: почему бы мне и Д. не трахаться? Второе: ведь Лесли и Д. трахались, верно? Третье: как самочувствие тех мальчиков, и особенно одного из них – как себя чувствует его бедный пенис? Четвертое: хочешь, чтобы мы передали привет водяному буйволу от имени всей семьи?

– Что, вот так все и написать? – спросил Хуан Диего у Дороти. Она действительно много знает, подумал он.

– Просто отправь, – сказала Дороти. – Лесли нужно отшить – она сама напросилась. Теперь ты можешь сказать, что обзавелся собственницей. Смешно, да? – спросила Дороти.

Следуя инструкциям Дороти, он послал сообщение. Хуан Диего понимал, что и Кларка он тоже отшивает. На самом деле, он не мог вспомнить, когда еще ему было так весело – несмотря на жжение в пенисе, которое, впрочем, быстро проходило.

– Как дела у этого парня? – спросила затем Дороти, касаясь его пениса. – Все еще жжет? Может, все еще покалывает чуть-чуть? Хочешь, чтобы этого парня еще сильнее покалывало? – спросила Дороти.

Он едва смог кивнуть, так он устал. Хуан Диего все еще смотрел на свой мобильный телефон, думая о необычном сообщении, которое он отправил Кларку.

– Не волнуйся, – шептала Дороти, продолжая трогать его пенис. – Ты выглядишь немного усталым, но только не этот парень, – шептала она. – Он-то не устает.

Дороти забрала у него телефон.

– Не волнуйся, дорогой, – сказала она более повелительно, чем раньше. Слово «дорогой» прозвучало невероятно похоже на то, как его произносила Мириам. – Лесли больше нас не побеспокоит. Поверь мне, она все поймет. Твой друг Кларк Френч делает все, что она хочет, только не трахает ее.

Хуан Диего хотел расспросить Дороти об их поездке в Лаоаг и Виган, но не мог подобрать слов. Он даже не мог высказать Дороти свои сомнения насчет поездки туда. Дороти решила: поскольку Хуан Диего был американцем и принадлежал к поколению вьетнамской войны, он должен, по крайней мере, увидеть, где эти молодые американцы, эти испуганные девятнадцатилетние парни, которые так боялись пыток, отдыхали от войны (когда или если это им удавалось).

Хуан Диего хотел также спросить Дороти, откуда у нее взялась эта доктринерская уверенность в собственном мнении, – ведь Хуан Диего всегда интересовался, откуда все возникло, – но он не смог собраться с силами, чтобы задать свой вопрос этой авторитарной молодой женщине.

Дороти не одобряла японских туристов в Эль-Нидо; ей не нравилось, как курорт обслуживал японцев, она указывала, что в меню была японская еда.

– Но мы очень близко к Японии, – напомнил ей Хуан Диего. – А многим нравится японская кухня…

– После того, что Япония сделала с Филиппинами? – спросила Дороти.

– Ну, война… – начал Хуан Диего.

– Подожди, пока не увидишь Манильское американское кладбище и Мемориал – если, конечно, увидишь в конце концов, – уклончиво сказала Дороти. – Японцам не следует приезжать на Филиппины.

Дороти заметила, что австралийцы превосходят числом всех белых в обеденном зале в Эль-Нидо.

– Куда бы они ни шли, они идут кучей – они банда, – сказала она.

– Тебе не нравятся австралийцы? – спросил Хуан Диего. – Они такие дружелюбные – просто от природы общительные.

На это Дороти только пожала плечами – в духе Лупе.

С таким же успехом Дороти могла бы сказать: «Если ты этого не понимаешь, едва ли я смогу тебе объяснить».

В Эль-Нидо жили две русские семьи, а также несколько немцев.

– Немцы, они повсюду, – только и сказала Дороти.

– Они завзятые туристы, не так ли? – спросил Хуан Диего.

– Они завзятые захватчики, – ответила Дороти, закатывая свои темные глаза.

– Но тебе же нравится здешняя еда, в Эль-Нидо. Ты говорила, что еда хорошая, – напомнил ей Хуан Диего.

– Рис как рис, – только и сказала Дороти, как будто никогда не писала ему, что еда здесь вкусная. Однако, когда Дороти была настроена на «этого парня», ее сосредоточенность впечатляла.

В их последнюю ночь в Эль-Нидо Хуан Диего проснулся при лунном свете, отражавшемся от лагуны; видимо, из-за предшествующего сну пристального внимания к «этому парню» они забыли закрыть занавески. В том, как серебристый свет падал на кровать и на лицо Дороти, было что-то жутковатое. Спящая Дороти казалась чуть ли не безжизненной, как статуя, – словно она была манекеном, который лишь изредка оживал.

Хуан Диего склонился над ней в лунном свете, приблизив ухо к ее губам. Он не ощущал ее дыхания, словно она вообще не дышала – ни ртом, ни носом, – не приподымалась и грудь ее, слегка прикрытая простыней.

На мгновение Хуану Диего показалось, что в ушах его снова звучит голос сестры Глории: «Ни слова не желаю слышать о том, что Богоматерь Гваделупская лежит». На мгновение Хуану Диего представилось, что он лежит рядом с секс-куклой в образе Богоматери Гваделупской – подарком доброго гринго из магазина Дев в Оахаке – и что ему наконец удалось отпилить подставку, освободив вмурованные в нее ноги статуи.

– Ты ждешь, что я что-то скажу? – прошептала Дороти ему на ухо. – Или, может, ты собирался лечь на меня и разбудить, – услышал он ровный голос молодой женщины.

– Кто ты? – спросил Хуан Диего.

Но в серебристом лунном свете он видел, что Дороти снова уснула или притворялась спящей, или ему только показалось, что она разговаривает с ним и что он спросил ее о чем-то.

Солнце садилось; оно задержалось достаточно долго, чтобы пролить свой медный свет на Южно-Китайское море. Их маленький самолет из Палавана летел в Манилу. Хуан Диего вспомнил прощальный взгляд, который Дороти бросила на утомившегося от туристов водяного буйвола в аэропорту.

– Этот буйвол на бета-адреноблокаторах, – заметил Хуан Диего. – Бедное существо.

– Да, ты бы видел его, когда у него была гусеница в носу, – сказала Дороти, еще раз, уже сердито, посмотрев на буйвола.

Солнца зашло. Небо было лиловое, как кровоподтек. По далеким мерцающим огням на берегу Хуан Диего понял, что они летят над землей – море осталось позади. Глядя в маленькое окошко самолета, Хуан Диего почувствовал, как тяжелая голова Дороти коснулась его плеча и шеи; ее голова была твердой, как пушечное ядро.

– Примерно через пятнадцать минут ты увидишь огни города, – сказала Дороти. – Сначала будет кромешная тьма.

– Кромешная тьма? – переспросил Хуан Диего – в его голосе прозвучала тревога.

– За исключением редких кораблей, – ответила она. – Тьма – это Манильский залив, – объяснила Дороти. – Сначала залив, потом огни.

Что его усыпляло – голос Дороти или тяжесть ее головы? Или Хуан Диего чувствовал, как манит его кромешная тьма?

На его плече покоилась голова Лупе, а не Дороти; он сидел в автобусе, а не в самолете; горная дорога змеилась в темноте где-то в Сьерра-Мадре – цирк возвращался в Оахаку из Мехико. Лупе спала, прижавшись к нему, как спящая собака; ее маленькие пальцы уже выпустили на волю два религиозных тотема, с которыми она играла, прежде чем заснуть.

Хуан Диего держал банку с пеплом, – когда Лупе заснула, он взял банку, зажатую у нее между коленями, Лупе устроила войну супергероинь – между фигурками ужасной Коатликуэ и Гваделупской Девы – той самой, которую Хуан Диего нашел на лестнице, спускаясь с Эль-Серрито. Лупе заставила две фигурки стучаться головами, пинаться, заниматься сексом. Было непохоже, что победит безмятежная Дева Гваделупская, а при взгляде на соски Коатликуэ из гремучих змей (или ее змеиную юбку) не оставалось сомнений, что в противоборстве соперниц она представляла подземный мир.

Хуан Диего не стал мешать детской битве супергероинь, которую устроила его сестра из-за идущей в ней религиозной войны. Поначалу казалось, что фигурка святой Гваделупской Девы – неподходящий противник; она молитвенно сложила руки над маленьким, но заметным животом. Вид у Гваделупской Девы был совсем не воинственный, в то время как Коатликуэ выглядела готовой ужалить, как одна из ее извивающихся змей, а вислые груди Коатликуэ могли напугать кого угодно. (Даже голодного младенца оттолкнули бы эти соски из гремучих змей!)

Тем не менее Лупе подвергла эти две фигурки самым разным эмоциональным испытаниям: борьба переходила в секс, и наоборот, и время от времени воительницы испытывали явную взаимную нежность – даже целовались.

Когда Хуан Диего увидел, что Гваделупская Дева и Коатликуэ целуются, он спросил Лупе, означает ли это своего рода перемирие между соперницами – отказ от религиозных разногласий. В конце концов, разве поцелуи – не факт примирения?

– Просто у них перерыв, – вот и все, что сказала Лупе, возобновляя более жестокие безостановочные действия между двумя тотемами; борьба и секс разгорелись с новой силой, пока Лупе не устала и не заснула.

Насколько мог судить Хуан Диего, глядя на Гваделупскую Деву и Коатликуэ в разжавшихся маленьких пальцах Лупе, между двумя стервами так ничего и не было улажено. Как могла неистовая змеиная мать Богиня Земли сосуществовать с одной из этих всезнаек, Дев-бездельниц? – подумал Хуан Диего. Он не знал, что Эдвард Боншоу, сидевший через проход в темном автобусе, видел, как он осторожно взял религиозные фигурки из рук спящей сестры.

Кто-то в автобусе пукал – может, одна из собак, может, человек-попугай и уж совершенно определенно – Пако и Пивное Пузо. (Оба карлика-клоуна выпили много пива.) Хуан Диего уже приоткрыл возле себя окно автобуса, всего на чуть-чуть. Узкого проема было достаточно, чтобы высунуть наружу руку с двумя супергероинями. Где-то в бесконечной ночи – на извилистой дороге через Сьерра-Мадре – были брошены на произвол судьбы в кромешной темноте две грозные религиозные фигурки.

Но что теперь – что дальше? – размышлял Хуан Диего, когда сеньор Эдуардо заговорил с ним.

– Ты не один, Хуан Диего, – сказал айовец. – Если ты отвергаешь одну веру, а потом другую, ты все равно не одинок – Вселенная не безбожное место.

– Что теперь – что дальше? – спросил его Хуан Диего.

Между ними в проходе циркового автобуса с вопросительным видом прогуливалась собака; это была Пастора, овчарка. Она помахала хвостом, как будто Хуан Диего обращался к ней, и пошла дальше.

Эдвард Боншоу начал нести околесицу про храм Общества Иисуса – он имел в виду, в Оахаке. Сеньор Эдуардо хотел, чтобы Хуан Диего развеял прах Эсперансы у ног гигантской Девы Марии.

– Эта монстриха Мария… – начал Хуан Диего.

– О’кей, может, не весь пепел, и только у ее ног! – быстро сказал айовец. – Я знаю, что у тебя и Лупе проблемы с Девой Марией, но ваша мать поклонялась ей.

– Монстриха Мария убила нашу мать, – напомнил Хуан Диего сеньору Эдуардо.

– Мне кажется, ты догматически истолковываешь несчастный случай, – предостерег его Эдвард Боншоу. – Возможно, Лупе более готова для посещения Девы Марии – Марии-монстра, как ты ее называешь.

Пастора снова прошла между ними по проходу. Беспокойная собака напомнила Хуану Диего о нем самом и о том, как в последнее время вела себя Лупе – возможно, с несвойственной для нее неуверенностью в себе, хотя и замкнуто, как всегда.

– Ложись, Пастора, – сказал Хуан Диего, но эти бордер-колли всегда себе на уме; овчарка продолжала бродить.

Хуан Диего не знал, во что верить, – кроме номера «Прогулка по небу», все остальное было обманом. Он знал, что и Лупе в растерянности – даже если она и не признавалась в этом. А что, если Эсперанса была права, поклоняясь Марии-монстру? Придерживая банку из-под кофе коленями, Хуан Диего размышлял, что, где бы он ни развеял прах матери (вместе с прахом остальных в этом пепле), не факт, что это единственно правильное решение. Разве их мать возражала бы против того, чтобы ее прах развеяли у ног огромной Девы Марии в иезуитском храме, где Эсперанса сделала себе доброе имя? (Хотя бы в качестве уборщицы.)

Эдвард Боншоу и Хуан Диего спали на рассвете, когда колонна цирковых грузовиков и автобусов въехала в долину между Сьерра-Мадре-де-Оахака и Сьерра-Мадре-дель-Сур. Колонна двигалась через Оахаку, когда Лупе разбудила брата.

– Человек-попугай прав – мы должны развеять пепел вокруг монстрихи Марии, – сказала Лупе Хуану Диего.

– Он сказал «только у ее ног», Лупе, – предупредил младшую сестру Хуан Диего.

Возможно, Лупе неправильно поняла мысли айовца, потому что спала, или потому что спал сеньор Эдуардо, или потому что оба они спали.

– Я говорю, что надо осыпать пеплом всю монстриху Марию целиком – пусть эта стерва докажет нам, что она что-то умеет, – сказала Лупе брату.

– Сеньор Эдуардо предупредил: «Может, не весь пепел», Лупе, – на всякий случай напомнил Хуан Диего.

– А я говорю: все, что там есть, – все на нее, – ответила Лупе. – Скажи водителю автобуса, чтобы высадил нас и человека-попугая у храма.

– Иисус-Мария-Иосиф, – пробормотал Хуан Диего.

Он увидел, что все собаки проснулись; они ходили по проходу во главе с Пасторой.

– И чтобы Ривера был там – он поклонник Марии, – бормотала Лупе, как будто говорила сама с собой.

Хуан Диего знал, что ранним утром Ривера может находиться в хижине в Герреро или спать в кабине своего грузовика; вероятно, он уже разжег адские огни на basurero. Дети свалки доберутся до иезуитского храма еще перед утренней мессой; может быть, брат Пепе уже зажег свечи, а может, все еще зажигает их. Вряд ли там будет кто-то, кроме него.

Водителю автобуса пришлось сделать крюк: на узкой улочке лежала мертвая собака.

– Я знаю, где можно купить новую собаку-прыгуна, – сказала Лупе Хуану Диего.

Она не имела в виду дохлую собаку. Она имела в виду собак крыш, которые привыкли прыгать и пока не упали.

– Собака крыш, – только и сказал водитель о мертвой собаке на улице, но Хуан Диего понял, что именно это имела в виду Лупе.

– Собаку крыш не научишь лазить по стремянке, Лупе, – сказал Хуан Диего. – А Варгас говорил, что у собак крыш бешенство – они как perros del basurero. Собаки свалки и собаки крыш бешеные. Варгас говорил, что…

– Мне нужно поговорить с Варгасом о другом. Забудь о прыгуне, – сказала Лупе. – Нечего беспокоиться о дурацком трюке со стремянкой. Про собаку крыш я просто подумала… они же прыгают, верно? – спросила Лупе.

– Они разбиваются насмерть, они совершенно точно кусаются… – начал Хуан Диего.

– Мне нет дела до собак крыш, – перебила его Лупе. – Есть вопрос поважнее – львы. У них бывает бешенство? Варгас должен знать, – сказала она и смолкла.

Автобус обогнул мертвого пса; они приближались к углу Флорес Магон и Валерио Трухано. Уже был виден храм Общества Иисуса.

– Варгас не львиный доктор, – сказал Хуан Диего младшей сестре.

– Пепел у тебя, верно? – только и спросила Лупе.

Она подняла Бэби, трусливого кобеля таксы, и ткнула носом собаки в ухо айовца, разбудив его. От прикосновения холодного носа сеньор Эдуардо, содрогнувшись, вскочил на ноги в проходе автобуса, где крутились собаки. По тому, как крепко Хуан Диего держит банку с кофе, Эдвард Боншоу понял, что мальчик готов действовать.

– Я понял – мы рассеиваем пепел, да? – спросил айовец, но ему никто не ответил.

– Мы обсыпаем стерву с головы до ног – у монстрихи Марии в глазах будет пепел! – несла свою бредовую невнятицу Лупе. Но Хуан Диего не перевел слова сестры.

У входа в храм один Эдвард Боншоу остановился возле фонтана со святой водой; он коснулся ее, а затем своего лба под портретом святого Игнатия, навсегда уставившегося в небеса в ожидании наказа.

Пепе уже зажег свечи. Дети свалки не остановились у фонтана даже ради того, чтобы просто плеснуть на себя святой водой. В укромном уголке за фонтаном они нашли брата Пепе, молящегося у надписи под образом Девы Гваделупской – «гваделупское дерьмо», как на сей раз назвала это Лупе.

«¿No estoy aquí, que soy tu madre? – Разве я не здесь, поелику я Матерь твоя?» (Именно эти слова Лупе сочла дерьмом.)

– Нет, ты не здесь, – сказала Лупе маленькому, меньше человеческого роста, подобию Гваделупской Девы. – И ты не моя мать. – Увидев Пепе на коленях, Лупе сказала брату: – Попроси Пепе найти Риверу – хозяин свалки должен быть здесь. El jefe захочет это увидеть.

Хуан Диего сказал Пепе, что они будут рассеивать пепел у ног большой Девы Марии и что Лупе хочет, чтобы Ривера присутствовал при этом.

– Это совсем другое дело, – сказал Пепе. – Это свидетельствует о перемене в образе мыслей. Полагаю, святилище Гваделупской Девы явилось водоразделом. Может быть, Мехико знаменует собой поворотный момент? – спросил Пепе айовца, лоб которого был мокрым от святой воды.

– Никогда еще я не чувствовал себя в таком смятении, – сказал сеньор Эдуардо.

Для Пепе это прозвучало как начало долгой исповеди, и он поспешил прочь, сухо извинившись перед айовцем.

– Я должен найти Риверу – меня попросили об этом, – сказал Пепе, хотя он был полон сочувствия к Эдварду Боншоу, столь заметно поменявшему свои приоритеты. – Кстати, я слышал о лошади! – обратился Пепе к Хуану Диего, который догонял Лупе; она уже стояла у подножия пьедестала (с ужасными замороженными ангелами на подставке из небесных облаков), глядя на Марию-монстра.

– Видишь? – сказала Хуану Диего Лупе. – Невозможно рассеять пепел у ее ног – посмотри, кто уже лежит там!

Да, прошло немало времени с тех пор, как эти дети свалки стояли перед Марией-монстром; они забыли о маленьком, скукоженном Иисусе, распятом на кресте и истекающем кровью у ног Девы.

– Мы не будем посыпать его прахом нашей матери, – сказала Лупе.

– О’кей, тогда где? – спросил Хуан Диего.

– Я действительно полагаю, что это правильное решение, – говорил Эдвард Боншоу. – Не думаю, что вы отнеслись к Деве Марии, как она того заслуживает.

– Ты должен залезть на плечи человеку-попугаю. Чем ты будешь выше, тем больше ее осыпешь, – сказала Лупе Хуану Диего.

Пока Лупе держала кофейную банку, Хуан Диего забрался на плечи Эдварда Боншоу. Айовцу пришлось ухватиться за ограду алтаря, чтобы выпрямиться во весь рост. Прежде чем передать пепел брату, Лупе сняла крышку с кофейной банки. (Одному Богу известно, куда потом Лупе дела эту крышку.)

Даже стоя на плечах айовца Хуан Диего упирался взглядом в колени Девы Марии, разве что макушкой он был на уровне бедер великанши.

– Я не знаю, как ты сможешь обсыпать ее пеплом, – тактично заметил сеньор Эдуардо.

– Забудь про обсыпание, – сказала Лупе брату. – Возьми в горсть и бросай.

Но первая горсть пепла взлетела не выше внушительных грудей Марии-монстра; естественно, что большая часть пепла упала на запрокинутые лица Хуана Диего и айовца. Сеньор Эдуардо закашлялся и чихнул; пепел попал Хуану Диего в глаза.

– Не очень-то получается, – сказал Хуан Диего.

– Главное – идея, – сказал Эдвард Боншоу, хватая ртом воздух.

– Брось всю банку – брось ей в голову! – крикнула Лупе.

– Она молится? – спросил айовец Хуана Диего, но мальчик сосредоточился на своей цели. Он швырнул банку из-под кофе, которая была на три четверти полна, – так в кино солдаты бросали гранаты.

– Не всю банку! – раздался крик сеньора Эдуардо.

– Отличный бросок, – сказала Лупе.

Банка из-под кофе попала Деве Марии в лоб. (Хуан Диего был уверен, что видел, как моргнула Мария-монстр.) Сверху, посыпая все вокруг, обрушился пепел. Пепел падал в лучах утреннего солнца, покрывая каждый квадратный дюйм Марии-монстра. Пепел падал и падал.

«Казалось, будто пепел падает откуда-то сверху, из незримого источника, который где-то очень высоко, – описывал впоследствии Эдвард Боншоу свои впечатления. – И пепел продолжал падать – как будто его было больше, чем могла вместить та банка из-под кофе. – Тут айовец всегда делал паузу, прежде чем продолжить: – Мне непросто сказать это. Да, очень непросто. Но из-за того, что пепел продолжал падать, казалось, что этот момент длится вечно. Время – само время, всякое ощущение времени, – оно остановилось».

В последующие недели – даже месяцы, как утверждал брат Пепе, – прихожане, являвшиеся на первую утреннюю мессу, продолжали называть пепел, падающий в лучах света, «явлением». Однако все, кто приходил в храм иезуитов на утреннюю мессу, не считали Божественным чудом пепел, окутавший громоздящуюся Деву Марию сияющим, пусть и серо-коричневым подобием облака.

Два старых священника, отец Альфонсо и отец Октавио, были недовольны тем, какой беспорядок возник из-за пепла: пеплом были осыпаны первые десять рядов скамей; тонкий слой пепла покрыл алтарное ограждение, которое стало странно липким. Большая Дева Мария выглядела замаранной; она определенно потемнела, словно от сажи. Повсюду лежал грязно-коричневый, мертвенно-серый пепел.

– Дети хотели рассеять прах своей матери, – начал объяснять Эдвард Боншоу.

– В этом храме, Эдвард? – спросил отец Альфонсо.

– И это называется рассеиванием! – воскликнул отец Октавио.

Он споткнулся обо что-то, загремевшее под ногами, – это была пустая банка из-под кофе – и невольно пнул ее. Сеньор Эдуардо поднял банку.

– Я не знал, что они рассеют все содержимое, – признался айовец.

– Банка из-под кофе была полна? – спросил отец Альфонсо.

– Там был не только прах нашей матери, – ответил Хуан Диего двум старым священникам.

– Тогда объяснись, – сказал отец Октавио.

Эдвард Боншоу уставился в пустую банку, словно надеясь, что она обладает силой пророчества.

– Добрый гринго – да упокоится он с миром, – начала Лупе. – Мой щеночек.

Она замолчала, словно ожидая, что Хуан Диего переведет ее слова, прежде чем она продолжит; или же Лупе остановилась, потому что раздумывала, стоит ли рассказывать двум священникам о пропавшем носе Марии-монстра.

– Вы помните американского хиппи – уклониста от призыва в армию, парня, который умер? – спросил Хуан Диего отца Альфонсо и отца Октавио.

– Да-да, конечно, – сказал отец Альфонсо. – Заблудшая душа, трагедия саморазрушения.

– Ужасная трагедия, такая потеря, – сказал отец Октавио.

– И щенок моей сестры умер – мы сожгли собаку, – продолжал Хуан Диего. – И мертвого хиппи.

– Все возвращается на круги своя – мы это знали, – сказал отец Альфонсо.

Отец Октавио мрачно кивнул.

– Да, пожалуйста, остановитесь – этого достаточно. Крайне неприятно. Мы помним это, Хуан Диего, – сказал отец Октавио.

Лупе промолчала; два священника все равно не поняли бы ее. Лупе только откашлялась, как будто собиралась что-то сказать.

– Не надо, – повернулся к ней Хуан Диего, но было уже поздно: Лупе указала на безносое лицо гигантской Девы Марии, при этом прикоснувшись к своему маленькому носу указательным пальцем другой руки.

Отцу Альфонсо и отцу Октавио потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что к чему: у Марии-монстра по-прежнему не было носа; непонятная девочка показывала, что ее собственный маленький нос на месте; на basurero был костер, адское сожжение человеческих и собачьих тел.

– Нос Девы Марии был в адском огне? – спросил отец Альфонсо у Лупе; она яростно закивала, как будто хотела, чтобы у нее от такой тряски выпали зубы и вывалились глаза.

– Матерь милосердная! – воскликнул отец Октавио.

Банка из-под кофе с таким грохотом упала на пол, что все вздрогнули. Маловероятно, что Эдвард Боншоу намеренно уронил эту банку, которую тут же поднял. Возможно, у сеньора Эдуардо сами собой разжались пальцы; возможно, он понял, что новость, которую он продолжает утаивать от отца Альфонсо и отца Октавио (а именно свою любовь к Флор, положившую конец его обету), скоро станет для этих двух старых священников еще большим потрясением, чем сгоревший нос неодушевленной статуи.

Поскольку Хуан Диего уже видел, как Мария-монстр бросала неодобрительный взгляд на ложбинку между грудей его матери, поскольку он знал, как может оживать Дева Мария, по крайней мере – своими осуждающими и уничтожающими взглядами, он не стал бы категорически утверждать, что громоздящаяся статуя (включая утраченный нос) – предмет неодушевленный. Разве нос Марии-монстра не фырчал и разве не вырывалось из погребального костра голубое пламя? Разве Хуан Диего не видел, как Дева Мария моргнула, когда банка из-под кофе ударила ее по лбу?

И когда Эдвард Боншоу неловко уронил и поднял кофейную банку, не вызвал ли ее оглушительный грохот вспышку ужасного отвращения во всевидящих глазах грозной Девы Марии?

Хуан Диего не был почитателем Марии, но он знал, что лучше относиться к замаранной великанше с должным уважением.

– Lo siento, Матерь, – тихо сказал Хуан Диего большой Деве Марии, указывая на свой лоб. – Я не хотел попасть в тебя банкой. Я просто пытался дотянуться до тебя.

– У этого пепла какой-то чужеродный запах, – заметил отец Альфонсо. – Я бы хотел знать, что еще было в банке?

– Что-то со свалки, я полагаю, но вот идет хозяин свалки – мы должны спросить его, – сказал отец Октавио.

Что до почитателей Марии, то Ривера уже шагал по центральному проходу к громоздящейся статуе; казалось, у хозяина свалки были свои причины встретиться с Марией-монстром; то, что Пепе отправился за el jefe в Герреро, возможно, просто совпало с собственным намерением Риверы явиться сюда. И все же было понятно, что Пепе оторвал Риверу от какого-то занятия, завершенного лишь наполовину. «Небольшой проект, осталась только тонкая доработка», – как объяснил это сам хозяин свалки.

Ривера, должно быть, покинул Герреро в большой спешке – кто знает, как Пепе объявил ему о предстоящем рассеивании пепла, – потому что хозяин свалки все еще был в своем рабочем фартуке.

На фартуке было много карманов, и он был длиной с неприглядную старомодную юбку. В одном кармане лежали стамески разных размеров, в другом – куски наждачной бумаги, грубой и тонкой, в третьем – тюбик с клеем и тряпка, которой Ривера вытирал остатки клея с наконечника тюбика. Трудно было сказать, что было в других карманах, – Ривера говорил, что именно эти карманы ему нравятся в его фартуке для столярных работ. Старый кожаный фартук хранил много секретов, – по крайней мере, так считал в детстве Хуан Диего.

– Я не знаю, чего мы ждем, – может быть, тебя, – сказал Хуан Диего el jefe. – Я думаю, великанша вряд ли что-нибудь вытворит, – добавил мальчик, кивнув на Марию-монстра.

Храм наполнялся людьми, хотя, когда прибыли брат Пепе и Ривера, до мессы еще оставалось время. Хуан Диего позже вспомнит, что Лупе внимательней, чем обычно, отнеслась к хозяину свалки; что касается el jefe, он был даже более, чем обычно, обходителен с Лупе.

Держа левую руку глубоко в загадочном кармане столярного фартука, Ривера кончиками пальцев правой руки тронул пепельную пленку, покрывшую ограду алтаря.

– Пепел как-то странно пахнет – не сплошь пеплом, – сказал отец Альфонсо el jefe.

– В этом пепле есть что-то липкое, инородное, – сказал отец Октавио.

Ривера понюхал кончики пальцев и вытер их о кожаный фартук.

– Сколько у тебя разных штук в карманах, jefe, – заметила Лупе, но Хуан Диего не перевел это; читателя свалки расстроило, что Ривера не ответил на шутку по поводу великанши, а именно на предположение Хуана Диего, что Дева Мария вряд ли что-либо вытворит в отношении Риверы.

– Ты должен задуть свечи, Пепе, – сказал хозяин свалки, указывая на свою любимую Деву Марию, после чего Ривера обратился к двум старым священникам: – Она крайне огнеопасная.

– Огнеопасная! – воскликнул отец Альфонсо.

Ривера произнес ту же литанию о содержимом кофейной банки, которую дети слышали от доктора Варгаса, – научный, строго химический анализ.

– Краска, скипидар или еще какой-нибудь растворитель. Бензин – определенно, – сказал Ривера двум старым священникам. – И вероятно, какой-то состав для покрытия древесины.

– Святая Матерь не будет запятнана? – спросил отец Октавио у хозяина свалки.

– Дайте-ка я приведу ее в порядок, – сказал хозяин свалки. – Позвольте мне немного побыть с ней наедине… я имею в виду, до завтрашней утренней мессы. Лучше всего после вечерней мессы. Не стоит смешивать воду с некоторыми из этих чужеродных веществ, – сказал Ривера, как будто он был не обычным хозяином свалки, а алхимиком, которого нельзя было опровергнуть.

Брат Пепе, стоя на цыпочках, гасил свечи длинными золотыми щипцами; естественно, падавший пепел уже погасил свечи, стоявшие ближе всего к Деве Марии.

– У тебя болит рука, jefe, так где ты порезался? – спросила Лупе Риверу. Его мысли было трудно читать, даже для ясновидящей.

Хуан Диего позже предположил, что Лупе, возможно, прочитала все, что было в голове у Риверы, – не только мысли el jefe о том, как он порезался и насколько сильно. Лупе, должно быть, выяснила, что это за «маленький проект», работу над которым (как раз посредине) прервал приход Пепе, и что имел в виду Ривера, говоря о тонкой доработке, то есть она поняла, чем именно занимался хозяин свалки, когда порезал большой и указательный пальцы левой руки. Но Лупе, даже если что-то узнавала, никогда не говорила об этом, а Ривера, как и карманы его фартука, хранил много секретов.

– Лупе хочет знать, не болит ли у тебя рука, jefe, которую ты порезал, – сказал Хуан Диего.

– Мне просто нужно наложить пару швов, – ответил Ривера, по-прежнему пряча левую руку в кармане кожаного фартука.

Из лачуги в Герреро они поехали на «фольксвагене» Пепе. Брат Пепе посчитал, что Ривере не следует садиться за руль; Пепе намеревался немедленно отвезти хозяина свалки к доктору Варгасу, чтобы тот наложил швы, но Ривера хотел сначала увидеть результаты рассеивания пепла.

– Результаты! – повторил отец Альфонсо после отчета Пепе.

– Это не результаты, а вандализм, – глядя на Хуана Диего и Лупе, сказал отец Октавио.

– Мне тоже нужно увидеть Варгаса – пойдем, – сказала Лупе брату.

Дети свалки даже не смотрели на Марию-монстра; они не ожидали от нее многого по части результатов. Но Ривера взглянул на безносое лицо Девы Марии – как будто, несмотря на ее потемневший образ, хозяин свалки ожидал, что она подаст ему знак, что-то, граничащее с наказом.

– Пошли, jefe, – ты ранен, у тебя все еще идет кровь, – сказала Лупе, беря Риверу за здоровую правую руку.

Хозяин свалки не привык к такому вниманию со стороны вечно критикующей его девочки. El jefe подал Лупе руку и позволил вести себя по центральному проходу.

– Мы позаботимся о том, чтобы храм был в твоем распоряжении вечером до закрытия! – крикнул отец Альфонсо вслед хозяину свалки.

– Пепе, полагаю, ты запрешь за ним дверь, – сказал отец Октавио брату Пепе, который, положив щипцы на священное место, поспешил за Риверой и niños de la basura.

– ¡Sí! Sí! – ответил Пепе двум старым священникам.

Эдвард Боншоу остался с пустой кофейной банкой. Сейчас было не время говорить отцу Альфонсо или отцу Октавио то, что, как сеньор Эдуардо знал, он должен был сказать; сейчас было не время исповедоваться – приближалась месса, а крышка от кофейной банки отсутствовала. Она просто (или не просто) исчезла. С таким же успехом она могла исчезнуть в дыму, как нос Девы Марии, подумал сеньор Эдуардо. Но крышка этой мирской кофейной банки – Лупе была последней, кто ее держал, – исчезла без шипения голубого пламени.

Дети и хозяин свалки покинули храм вместе с братом Пепе, оставив Эдварда Боншоу и двух старых священников лицом к лицу с безносой Девой Марией и их неопределенным будущим. Возможно, Пепе понимал это лучше всех: он знал, что процесс переориентации никогда не бывает легким.

27

Нос за нос

На ночном рейсе из Манилы в Лаоаг было полно крикливых детей. Полет занимал не более часа с четвертью, но из-за детских криков казался длиннее.

– Сегодня что, выходные? – спросил Хуан Диего Дороти, но она ответила, что сегодня четверг. – Уже поздно, завтра в школу! – воскликнул Хуан Диего, он был ошарашен. – Разве эти дети не ходят с утра в школу? – (Он знал заранее, что Дороти только пожмет плечами.)

Даже небрежного пожатия плеч Дороти – такого легкого жеста – было достаточно, чтобы Хуан Диего выпал из настоящего. Даже детские крики не могли удержать его здесь. Почему его так легко (и часто) уносило в прошлое?

Было ли это связано с действием бета-блокаторов, или его пребывание на Филиппинах было иллюзорным, скоротечным?

Дороти говорила что-то о своей склонности больше болтать, когда вокруг дети:

– Так я в основном слышу себя, а не детей, понимаешь?

Но Хуан Диего едва ли слышал Дороти. Разговор с доктором Варгасом в Крус-Роха, пока Варгас зашивал большой и указательный пальцы левой руки Риверы, – хотя этот разговор имел место сорок лет назад, – был более реальным для Хуана Диего, чем монолог Дороти по пути в Лаоаг.

– Ты не любишь детей? – это все, о чем спросил ее Хуан Диего.

После этого он не проронил ни слова до конца полета. Скорее он слышал и помнил, что говорили Варгас, Ривера и Лупе – по поводу швов, тем давним утром в больнице Красного Креста, – чем дискурс-монолог Дороти.

– Я не против, если у людей есть дети, – я имею в виду, у других людей. Если другие взрослые хотят детей, меня это не волнует, – заявила Дороти.

Не совсем в хронологическом порядке она начала лекцию по местной истории; Дороти, должно быть, хотела, чтобы Хуан Диего все-таки что-то знал о том, куда они летят. Но Хуан Диего почти ничего не слышал из того, что рассказывала ему Дороти; он сосредоточился на разговоре в Крус-Роха, который ему следовало бы слушать более внимательно сорок лет назад.

– Господи, jefe, вы сражались на мечах? – спрашивал Варгас хозяина свалки.

– Это был просто резец, – пояснил Ривера. – Сначала я попробовал стамеску – у нее режущая кромка под косым углом, – но со стамеской ничего не получилось.

– Значит, ты сменил резец, – подсказала el jefe Лупе; Хуан Диего это перевел.

– Да, я сменил резец, – подтвердил Ривера. – Проблема была в предмете, над которым я работал, – его не положишь ровно. Его трудно держать за основание – на самом деле у него и нет основания.

– Предмет трудно зафиксировать одной рукой, пока его строгаешь или расщепляешь резцом в другой руке, – объяснила Лупе; Хуан Диего перевел это уточнение.

– Ага, предмет трудно зафиксировать, – согласился хозяин свалки.

– Что это за предмет, jefe? – спросил Хуан Диего.

– Что-то вроде дверной ручки – или задвижки на двери или на окне, – ответил хозяин свалки. – Как-то так.

– Дело мудреное, – сказала Лупе; Хуан Диего перевел и это.

– Ага, – согласился Ривера.

– Вы чуть себе кишки с дерьмом не выпустили, jefe, – сказал Варгас хозяину свалки. – Может, вам лучше не отвлекаться от дел на basurero?

Тогда все засмеялись – Хуан Диего до сих пор слышал этот смех, а Дороти не умолкала. Она рассказывала что-то о северо-западном побережье Лусона. Лаоаг был торговым портом и местом рыбной ловли в десятом и одиннадцатом веках – «заметно китайское влияние», говорила Дороти.

– А потом вторглась Испания со своими делами насчет Марии и Иисуса, твоими старыми друзьями, – сказала Дороти. (Испанцы явились в самом начале шестнадцатого века; они были на Филиппинах более трехсот лет.)

Но Хуан Диего ее не слушал. Другой диалог занимал его, звучавший тогда, в те минуты, когда он мог бы попытаться (должен был) предвидеть нечто впереди, – в те минуты, когда он, может быть, изменил бы ход событий.

Лупе стояла так близко, что могла дотронуться до швов, наблюдая, как Варгас стягивал края ран на большом и указательном пальцах Риверы; Варгас сказал, что может ненароком пришить ее любопытствующее личико к руке el jefe. В этот момент Лупе и спросила Варгаса, что ему известно о львах и бешенстве:

– А львы болеют бешенством? Давай начнем с этого.

Хуан Диего перевел, но Варгас был не из тех, кто готов признаться, что в чем-то он профан.

– Зараженная собака может передать бешенство, когда вирус достигает ее слюнных желез, то есть примерно за неделю или меньше до того, как собака умрет от бешенства, – ответил Варгас.

– Лупе хочет знать о льве, – сказал ему Хуан Диего.

– Инкубационный период у инфицированного человека обычно составляет от трех до семи недель, но у меня были пациенты, у которых болезнь развилась за десять дней, – говорил Варгас, когда Лупе прервала его:

– Скажем, бешеная собака укусила льва – ну, знаешь, такая, как собака крыш или как одна из этих perros del basurero. Тогда лев заразится и заболеет? Что происходит со львом?

– Я уверен, что были такие исследования, – вздохнул доктор Варгас. – Мне нужно посмотреть, какие есть данные по бешенству львов. Большинство людей, которых кусают львы, вроде бы не опасаются бешенства. При укусе льва это не самое главное, о чем следовало бы волноваться, – сказал он Лупе.

Хуан Диего знал, что для пожатия плеч перевода не существует.

Доктор Варгас бинтовал большой и указательный пальцы левой руки Риверы.

– Позаботьтесь, чтобы бинт оставался чистым и сухим, jefe, – говорил Варгас хозяину свалки.

Но Ривера смотрел на Лупе, которая отвернулась; когда Лупе что-то скрывала, el jefe это чувствовал.

Хуану Диего не терпелось возвратиться на Синко-Сеньорес, где «La Maravilla» будет ставить палатки и успокаивать животных. В то время Хуан Диего считал, что у него более важные дела, чем то, о чем думала Лупе. Как все четырнадцатилетние мальчики, Хуан Диего мечтал о геройстве – его вдохновляла «Прогулка по небу». (И конечно, Лупе знала, о чем думает ее брат; она могла читать его мысли.)

Вчетвером они влезли в «фольксваген-жук» Пепе; Пепе отвез детей свалки на Синко-Сеньорес, а потом Риверу – в хижину в Герреро. (El jefe хотел вздремнуть, пока еще действует местная анестезия.)

В машине Пепе сказал детям свалки, что они могут вернуться в приют «Потерянные дети».

– Ваша бывшая комната ждет вас в любое время, – добавил Пепе.

Но сестра Глория отнесла в рождественский магазин подаренную Хуану Диего секс-куклу Гваделупской Девы в натуральную величину. «Дом потерянных детей» уже никогда не будет прежним, подумал Хуан Диего. И если ты оставил приют, то зачем возвращаться? Если ты уходишь, то уходи, подумал Хуан Диего, надо идти вперед, а не возвращаться.

Когда они подъехали к цирку, Ривера расплакался; дети свалки знали, что местная анестезия не прошла, тем не менее хозяин свалки был слишком расстроен и не мог вымолвить ни слова.

– Мы знаем, что ты будешь рад нашему возвращению в Герреро, jefe, – сказала Лупе. – Передай Ривере, мы знаем, что его хижина – эта наша хижина, если нам когда-нибудь понадобится вернуться домой, – сказала Лупе Хуану Диего. – Скажи, что мы тоже скучаем по нему.

Пока Хуан Диего все это говорил, Ривера на пассажирском сиденье продолжал плакать – его широкие плечи вздрагивали.

Просто удивительно, что, когда тебе тринадцать или четырнадцать лет, ты можешь принимать чью-то любовь как должное и при этом (даже когда в тебе нуждаются) чувствовать себя совершенно одиноким. В «Circo de La Maravilla» дети не были брошены, но они перестали доверять друг другу и больше не доверяли никому.

– Удачи тебе в работе над тем, что ты делаешь, – сказал Хуан Диего Ривере, когда хозяин свалки покидал Синко-Сеньорес, чтобы вернуться в Герреро.

– Дело мудреное, – повторила Лупе, словно разговаривая сама с собой.

(После того как «фольксваген-жук» Пепе уехал, ее мог слышать только Хуан Диего, но он не слушал.) Хуан Диего думал о своем собственном мудреном деле. Если уж говорить о смелости Хуана Диего, то проверить это можно было только в главном шатре «Небесной прогулкой» на высоте восьмидесяти футов без сетки. По крайней мере, так сказала Долорес, и Хуан Диего ей поверил. Соледад тренировала его, обучала в палатке для молодых акробаток, но Долорес сказала, что это ничего не значит.

Хуан Диего вспомнил, что ему снилась прогулка по небу – еще до того, как он узнал, что это такое на самом деле, когда они с Лупе еще жили в лачуге Риверы в Герреро. И когда Хуан Диего спросил сестру, что она думает о его сне, в котором он ходит вверх ногами по небесам, она, как всегда, приняла таинственный вид. Все, что он сказал сестре о сне, было: «В жизни иногда наступает момент, когда нужно отпустить то, за что держишься обеими руками».

– Это сон о будущем, – сказала Лупе. – Это сон о смерти, – так она выразилась.

Долорес описала ему решающий момент, когда нужно отпустить руки – обе руки.

– Я никогда не знаю, в чьих руках нахожусь в этот момент, – сказала Долорес. – Может, у этих чудесных Дев волшебные руки? Может быть, в этот момент я в их руках. Не думаю, что тебе стоит об этом думать. Нужно сосредоточиться лишь на своих ногах – на каждом своем шаге. В жизни каждого, я думаю, всегда наступает момент, когда ты должен решить, где твое место. В этот момент ничьи руки тебя не держат. В этот момент все ходят по небу. Может быть, все великие решения принимаются без сетки, – сказала Хуану Диего Долорес, сама Дива цирка. – В жизни каждого наступает момент, когда ты должен больше ни за что не держаться.

На следующее утро после поездки «Circo de La Maravilla» спал допоздна – во всяком случае, «допоздна» для цирка. Хуан Диего рассчитывал встать пораньше, но встать раньше собак проблематично. Хуан Диего попытался выскользнуть из собачьей палатки, не вызвав подозрений; естественно, любая собака, которая не спала, захотела бы выскочить с ним.

Хуан Диего встал так рано, что его услышала только Пастора; она уже проснулась и расхаживала туда-сюда. Конечно, овчарка не понимала, почему Хуан Диего не взял ее с собой, когда выходил из палатки. Вероятно, это Пастора и разбудила Лупе, после того как Хуан Диего ушел.

На аллее с палатками труппы никого не было. Хуан Диего высматривал Долорес; она вставала рано ради пробежек. В последнее время, похоже, она бегала слишком много или слишком интенсивно; иногда по утрам ее тошнило. Хотя ему нравились длинные ноги Долорес, Хуан Диего не одобрял ее безумного бега. Какому хромому мальчику нравится бег? И даже если ты любишь бегать, зачем бежать, пока тебя не стошнит?

Но Долорес относилась к тренировкам серьезно. Она бегала и пила много воды. Она считала, что необходимо и то и другое, дабы ноги не сводило судорогой. Долорес говорила, мол, не хотелось бы, чтобы такое случилось во время «Небесной прогулки» – на высоте восьмидесяти футов, когда только ступня в веревочной петле удерживает тебя на горизонтальной лестнице.

Хуан Диего тешил себя мыслью, что ни одна из девушек акробатической труппы не готова заменить Долорес в качестве Дивы цирка; Хуан Диего считал, что после Долорес он лучший небоходец в «La Maravilla» – хотя бы на высоте двенадцати футов.

Но совсем другое дело – в главном шатре. Под его купол все воздушные гимнасты взбирались по канату с узлами. Узлы на толстой веревке были расположены так, чтобы служить опорой для рук и ног, – этими узлами пользовались и Долорес, и сексуально озабоченная аргентинская пара.

Для Хуана Диего подниматься по такому канату не было проблемой; у него была крепкая хватка (он, вероятно, весил примерно столько же, сколько Долорес), его руки могли легко дотянуться до следующего верхнего узла, и его здоровая нога могла надежно опираться на нижний узел. Он подтягивался все выше и выше; взбираться по канату – это как разминка, но Хуан Диего сосредоточенно смотрел перед собой – только вверх. Вверху, под куполом шатра, он видел лестницу с веревочными петлями – с каждым его подтягиванием лестница становилась все ближе.

Но подъем на восемьдесят футов – это долго (рывок за рывком, от узла к узлу), и проблема была в том, что Хуан Диего не осмеливался посмотреть вниз. Он не спускал глаз с веревочных перекладин лестницы для прогулок по небу; он сосредоточил внимание на верхней точке купольного свода, которая медленно приближалась с каждым рывком.

– У тебя другое будущее! – услышал он голос Лупе, говорившей ему эти слова и прежде.

Хуан Диего знал, что лучше не смотреть вниз – он продолжал подниматься. Он уже был почти наверху, он миновал площадки для воздушных гимнастов. Он мог бы дотянуться до трапеций, но для этого надо было отпустить веревку, а он не отпустил бы ее – даже одной рукой.

Он миновал и прожектора, почти не заметив их, потому что свет был выключен. Но он невольно отметил, что лампы в направленных вверх прожекторах не горят. Прожектора должны были освещать небоходца, но также и веревочные перекладины самым ярким светом.

– Не смотри вниз, ни в коем случае не смотри вниз, – услышал Хуан Диего голос Долорес.

Должно быть, она закончила пробежку, потому что он слышал, как ее рвет. Хуан Диего не посмотрел вниз, но голос Долорес заставил его остановиться; мышцы его рук ныли от напряжения, но он чувствовал себя сильным. И он был почти у цели.

– Другое будущее! Другое будущее! Другое будущее! – кричала ему Лупе.

Долорес по-прежнему рвало. Хуан Диего понял, что они были его единственными зрителями.

– Тебе нельзя было останавливаться, – с трудом выговорила Долорес. – Тебе надо перебраться с каната на лестницу, а для этого – выпустить канат, и ты не должен задумываться об этом.

Это означало, что ему надо было отпустить одну руку, а потом другую, то есть проделать это дважды.

Об этом ему никто не говорил. Ни Соледад, ни Долорес не думали, что он уже готов к этому трюку. Хуан Диего понял, что не может выпустить канат – даже одной рукой. Он просто замер, вцепившись в толстую веревку и чувствуя, как она качается.

– Спускайся, – сказала Долорес. – Не у всех хватит смелости на этот трюк. Я уверена, что у тебя хватит смелости на многое другое.

– У тебя другое будущее, – более спокойно повторила Лупе.

Хуан Диего спустился по канату, ни разу не глянув вниз. Когда его ноги коснулись земли, он был удивлен, увидев, что он и Лупе одни в огромном шатре.

– Куда делась Долорес? – спросил Хуан Диего.

Лупе говорила прежде ужасные вещи о Долорес: «Пусть укротитель львов обрюхатит ее!» (На самом деле Игнасио так и сделал.) «Это ее единственное будущее!» – говорила Лупе, но теперь она сожалела о своих словах. У Долорес недавно начались первые месячные; может, львы и не знали, когда у Долорес началась менструация, но Игнасио знал.

Долорес бегала, чтобы избавиться от плода – месячные у нее прекратились, – но она не могла бежать достаточно быстро, чтобы случился выкидыш. У Долорес был токсикоз, из-за чего ее и тошнило.

Когда Лупе сообщила все это Хуану Диего, он спросил, не Долорес ли рассказала ей о себе, но Долорес ничего подобного не говорила. Лупе пришлось просто прочесть ее мысли.

В то утро, перед тем как покинуть шатер, Дива цирка Долорес, убедившись, что Хуан Диего спускается по канату, сказала Лупе кое-что, а именно:

– Знаешь, на что у меня не хватит смелости?.. Хотя тебе, такой маленькой всезнайке, наверное, и так уже все известно. У меня не хватит смелости на следующую часть жизни, – сказала «гуляющая по небу».

Потом Долорес вышла из шатра – она туда не вернется. «La Maravilla» останется без «гуляющей по небу».

Последним, кто видел Долорес в Оахаке, был доктор Варгас, в реанимации Крус-Роха. Варгас сказал, что Долорес умерла от перитонита – из-за неудачного аборта в Гвадалахаре.

– Этот придурок укротитель львов знаком с каким-то знахарем, к которому он посылает своих беременных небесных акробаток, – сказал Варгас.

К тому времени, как Долорес добралась до Крус-Роха, инфекция уже настолько развилась, что Варгас не смог спасти девушку.

– Сдохни при родах, манда обезьянья! – однажды сказала Лупе Диве цирка.

В каком-то смысле так и получилось; как и Хуану Диего, ей было всего четырнадцать. «Circo de La Maravilla» потерял свою La Maravilla. «Дива-цирк» потерял свою Диву.

Цепь событий, звенья в нашей жизни – то, что ведет нас туда, куда мы идем, по пути, которым мы следуем до своего конца, то, чего мы не видим, и то, что мы делаем, – все это может быть таинственным, или просто невидимым, или даже очевидным.

Варгас был хорошим врачом и умным человеком. Одного взгляда на Долорес ему хватило, чтобы узнать все: про аборт в Гвадалахаре (Варгас уже видел раньше такие результаты); про знахаря, который напортачил (Варгас знал, что этот мясник был приятелем Игнасио); про четырнадцатилетнюю девочку, у которой недавно начались месячные (Варгас знал о странной связи между исполнением «Небесной прогулки» и менструацией, хотя и не знал, что укротитель львов говорил девочкам о львах, чующих, когда у девочек идет кровь).

Но даже Варгас не знал всего. Всю оставшуюся жизнь доктор Варгас будет интересоваться львами и бешенством; он будет продолжать посылать Хуану Диего сведения о существующих исследованиях. И все же, когда Лупе задавала вопрос – когда Лупе искала ответы, – Варгас не имел никаких данных о львах.

Верный своей натуре, Варгас обладал научным складом ума – он постоянно размышлял. На самом деле его не интересовала тема львов и бешенства, но еще долго после смерти Лупе Варгас будет задаваться вопросом, почему Лупе спрашивала его об этом.

Сеньор Эдуардо и Флор умерли от СПИДа, а Лупе уже давно не было в живых, когда Варгас написал Хуану Диего о каких-то невразумительных «исследованиях» в Танзании. Изучение бешенства у львов в Серенгети подняло эти «важные» вопросы, на которые обратил особое внимание Варгас.

Источником бешенства у львов являются домашние собаки; считалось, что оно передается от собак гиенам, а от гиен львам. Бешенство у львов может вызывать болезни, но оно также может быть «тихим» (латентным). (В 1976 и 1981 годах у львов отмечались эпидемии бешенства, но при этом без заболеваний – их называли тихими эпидемиями.) Считалось, что возникновение болезни в результате бешенства зависело от наличия определенного паразита, подобного тому, какой вызывает малярию, – другими словами, лев мог распространять бешенство и при этом вовсе не заболеть; или же он мог получить вирус бешенства и умереть, если был заражен определенным паразитом.

«Это связано с воздействием данного паразита на иммунную систему», – писал Варгас Хуану Диего. В Серенгети были «убийственные» эпидемии бешенства у львов – они случались в периоды засухи, убивавшей бизонов. (Туши бизонов были заражены клещами, переносчиками этого паразита.)

Не то чтобы Варгас думал, что эти танзанийские «исследования» могли бы помочь Лупе. Ее интересовало, может ли Омбре заразиться бешенством, и если да, то может ли он заболеть. Но зачем ей это? Вот что хотел бы знать Варгас. (Какой смысл теперь разбираться с этим? – размышлял Хуан Диего. Слишком поздно было выяснять, о чем думала Лупе.)

Для льва заразиться бешенством было маловероятно даже в Серенгети, но что за сумасшедшая идея пришла в голову Лупе, прежде чем она отказалась от нее ради своей следующей сумасшедшей идеи?

А что, если Омбре заболеет бешенством? Должно быть, вот почему ей поначалу пришла на ум мысль о собаке крыш, прежде чем девочка передумала. Бешеная собака кусает Омбре или Омбре убивает и съедает бешеную собаку, но что потом? Таким образом Омбре заболевает, потом он кусает Игнасио, но что происходит дальше?

– Все дело в том, что думают львицы, – сотни раз объяснял Варгасу Хуан Диего. – Лупе могла читать мысли львов – она знала, что Омбре никогда не причинит вреда Игнасио. А девушки в «La Maravilla» никогда не будут в безопасности, пока жив укротитель львов. Лупе и это знала, потому что могла читать мысли Игнасио.

Естественно, эта причудливая логика была вне языка научных исследований, которые доктор Варгас находил убедительными.

– Ты хочешь сказать, Лупе каким-то образом знала, что львицы могут убить Игнасио, но только если укротитель львов убьет Омбре? – спрашивал Хуана Диего Варгас (всегда полный недоверия).

– Я слышал, как она это говорила, – не раз повторял Хуан Диего Варгасу. – Лупе не говорила, что львицы «могут убить Игнасио», – она говорила, что они «убьют» его. Лупе говорила, что львицы ненавидят Игнасио. Она говорила, что львицы глупее, чем сучки обезьяны, потому что львицы завидуют Игнасио и думают, что Омбре любит укротителя львов больше, чем их! Игнасио нечего бояться Омбре – укротитель львов должен бояться львиц, всегда говорила Лупе.

– Лупе все это знала? Откуда она все это знала? – каждый раз спрашивал Хуана Диего доктор Варгас.

Доктор продолжит изучение бешенства у львов. (Это была не очень популярная область исследований.)

Тот самый день, когда Хуан Диего не решился исполнить номер «Небесная прогулка», в Оахаке станет на какое-то время известен как «День носа». В церковном календаре его никогда не назовут «El Día de la Nariz»; он не станет национальным праздником или хотя бы местным святым днем. «День носа» скоро выветрится из памяти – даже из местных преданий, – но на какое-то время он обретет пусть и маленькое, но все-таки значение.

Лупе и Хуан Диего были одни на аллее между палатками труппы; в этот ранний час до первой утренней мессы было еще далеко, и в «Circo de La Maravilla» все спали.

Из собачьей палатки донесся какой-то шум, – очевидно, Эстрелла и собаки уже проснулись, – и дети свалки поспешили посмотреть, в чем причина шума. Было необычно увидеть на аллее «фольксваген-жук» брата Пепе – маленькая машина была пуста, но Пепе оставил двигатель включенным, и дети слышали, как Перро Местисо, Дворняга, лаял как сумасшедший. У открытого полога собачьей палатки рычала немецкая овчарка Алемания, не подпуская ближе Эдварда Боншоу.

– Вот они! – воскликнул Пепе, увидев детей свалки.

– Ух ты, – сказала Лупе. (Очевидно, она знала, что у иезуитов на уме.)

– Ты видел Риверу? – спросил брат Пепе Хуана Диего.

– Нет, с тех пор как вы встречались с ним, не видел, – ответил Хуан Диего.

– Хозяин свалки собирался быть на первой утренней мессе, – произнесла Лупе; она подождала, пока ее брат переведет это, прежде чем сообщила Хуану Диего остальное. Поскольку Лупе знала все, о чем думали Пепе и сеньор Эдуардо, она не стала ждать, пока они расскажут Хуану Диего, что происходит. – У Марии-монстра вырос новый нос, – сказала Лупе. – Или Дева Мария пересадила себе чей-то нос. Как и ожидалось, мнения разошлись.

– О чем? – спросил Хуан Диего.

– О чуде – есть два предположения, – сказала ему Лупе. – Мы рассеяли пепел старого носа – теперь у Марии-монстра новый нос. Это чудо или это просто чья-то работа? Как ты можешь себе представить, отец Альфонсо и отец Октавио не любят, когда слово milagro используется всуе, – сообщила Лупе.

Естественно, сеньор Эдуардо услышал и понял слово milagro.

– Лупе говорит, что это чудо? – спросил Хуана Диего айовец.

– Лупе говорит, что это одно из предположений, – сказал Хуан Диего.

– А что говорит Лупе об изменении цвета Девы Марии? – спросил брат Пепе. – Ривера очистил ее от пепла, но статуя стала гораздо смуглее, чем раньше.

– Отец Альфонсо и отец Октавио говорят, что это не наша прежняя Мария с белым как мел ликом, – сказала Лупе. – Священники считают, что Мария-монстр больше похоже на Гваделупскую Деву, чем на Марию, – отец Альфонсо и отец Октавио думают, что Дева Мария стала гигантской темноликой Девой.

Но когда Хуан Диего перевел эти слова, Эдвард Боншоу оживился – или не столько оживился, сколько осмелел, притом что Алемания рычала на него.

– Разве мы – я имею в виду церковь – не утверждаем, что Дева Мария и Пресвятая Дева Гваделупская – одно и то же? – спросил айовец. – Ну а если эти Девы одно, то цвет лица не имеет значения, верно?

– Это одно из предположений, – пояснила Лупе Хуану Диего. – Насчет цвета лица Марии-монстра также разные мнения.

– Ривера был наедине со статуей – он сам просил оставить его наедине с ней, – напомнил брат Пепе детям свалки. – Вы же, niños, не думаете, что хозяин свалки что-то такое сделал, верно?

Как можно догадаться, мнения о том, сделал Ривера что-нибудь или нет, уже были высказаны.

– El jefe сказал, что предмет, над которым он работал, нельзя было плоско положить и его трудно было держать за основание, – хозяин свалки сказал, что на самом деле у этого предмета нет основания, – уточнила Лупе. – Похоже на нос, – сказала она.

«Что-то вроде дверной ручки – или задвижки на двери или на окне. Что-то в этом роде», – говорил el jefe (что-то вроде носа, подумал Хуан Диего).

«Дело мудреное», – называла Лупе то, над чем работал хозяин свалки. Но если Лупе и знала, что Ривера сделал новый нос для Марии-монстра, она никогда не сказала бы об этом. Лупе и Хуан Диего имели достаточный опыт общения с el jefe, чтобы знать: у него всегда есть свои секреты.

От Синко-Сеньорес в центр Оахаки дети свалки с братом Пепе и сеньором Эдуардо ехали на «фольксвагене» в час пик и добрались до храма иезуитов уже после мессы. Некоторые из почитателей нового носа все еще ошивались вокруг, глазея на темноликую Марию-монстра. Очищая статую, Ривера сумел удалить некоторые пятна, возникшие из-за химического состава пепла, которым была атакована Дева Мария. (Похоже, одежда гигантской Девы не потемнела, – по крайней мере, она потемнела не так заметно, как лик.)

Ривера присутствовал и на мессе, но отдельно от зевак; хозяин свалки тихо молился сам по себе, стоя коленями на подставке, в некотором отдалении от первых рядов скамей. Невозмутимый нрав el jefe был непреодолимым барьером для инсинуаций двух старых священников.

Что касается нового смуглого лика Девы Марии, Ривера говорил только о краске и скипидаре – или о «каком-то растворителе для краски» и о «составе для тонирования дерева». Естественно, хозяин свалки также упомянул о возможном резком воздействии на статую бензина, его любимого средства для разжигания огня.

А что касается нового носа, то Ривера утверждал, что, когда он закончил уборку, у статуи все еще не было носа. (Пепе сказал, что не заметил нового носа, когда запирал дверь на ночь.)

Лупе улыбалась смуглой Марии-монстру – гигантская Дева Мария определенно выглядела более местной. Новый нос Лупе тоже понравился.

– Он менее совершенный, более человеческий, – сказала она.

Отец Альфонсо и отец Октавио, не привыкшие видеть улыбку Лупе, попросили Хуана Диего перевести ее слова.

– Он похож на нос боксера, – сказал отец Альфонсо в ответ на оценку Лупе.

– Да, на сломанный, – сказал отец Октавио, глядя на Лупе. (Без сомнения, он считал, что Деве Марии не подходит менее совершенный, более человеческий нос.)

Два старых священника попросили доктора Варгаса прийти и высказать свое научное мнение. Не то чтобы они любили науку (или верили в нее), по мнению брата Пепе, но Варгас был не из тех, кто всуе употребляет слово milagro; Варгас вообще не склонен был употреблять слово «чудо», а отцу Альфонсо и отцу Октавио очень бы хотелось, чтобы в появлении нового носа Марии-монстра и ее смуглого лика чуда было как можно меньше. (Два старых священника, вероятно, знали, что идут на риск, спрашивая мнение Варгаса.)

Убеждения Эдварда Боншоу были недавно поколеблены, его обеты, не говоря уже о его решимости «не уступать ветрам», были нарушены; у него были свои причины смотреть сквозь пальцы на изменения в облике Девы Марии, которая не стала от этого менее значимой.

Что касается брата Пепе, то он всегда был сторонником перемен – а еще терпимости, всегдашней терпимости. Общение с Хуаном Диего и айовцем значительно улучшило английский язык Пепе. Но, вдохновленный образом смуглой Девы с другим носом, Пепе заявил, что преобразившаяся Мария-монстр представляет собой «благословенную смесь».

Пепе, должно быть, не понимал, что слово «смесь» можно трактовать как положительно, так и отрицательно, а отец Альфонсо и отец Октавио не могли уразуметь, как похожая на туземку Дева Мария (с носом бойца) может быть хоть в чем-то «благословенной».

– Я думаю, вы имеете в виду «неоднородную смесь», Пепе, – услужливо подсказал сеньор Эдуардо, но и это не было положительно воспринято двумя старыми священниками.

Отец Альфонсо и отец Октавио не желали думать о Деве Марии как о «смеси».

– Эта Мария такая, какая есть, – сказала Лупе. – Она уже сделала больше, чем я ожидала. По крайней мере, она что-то сделала, разве не так? – спросила Лупе у двух старых священников. – Какая разница, откуда у нее нос? Почему ее нос должен быть чудом? Или почему бы ему не быть чудом? Почему вам все нужно истолковать? – спросила она двух старых священников. – Кто-нибудь знает, как выглядела настоящая Дева Мария? Разве нам известно, какого цвета лик настоящей Девы или какой у нее нос? – спрашивала Лупе; она была в ударе. Хуан Диего переводил каждое ее слово.

Даже почитатели нового носа Марии-монстра перестали таращиться на Деву; они переключили свое внимание на разговорившуюся девочку. Хозяин свалки поднял голову, прервав свою безмолвную молитву. И все увидели Варгаса, который все это время был в храме. Доктор Варгас стоял неподалеку от громоздящейся статуи. Он разглядывал в бинокль новый нос Девы Марии; Варгас уже попросил новую уборщицу принести ему длинную лестницу.

– Я хотел бы процитировать Шекспира, – сказал Эдвард Боншоу, вечный учитель. (Это был известный отрывок из любимой айовцем трагедии «Ромео и Джульетта».) – «Что значит имя?» – продекламировал сеньор Эдуардо – а дальше схоласт, естественно, вместо слова rose («роза») произнес nose («нос»): – «Нос пахнет носом, Хоть носом назови его, хоть нет»[52], – прогудел Эдвард Боншоу.

Если, услышав, как Хуан Диего переводит вдохновенные высказывания Лупе, отец Альфонсо и отец Октавио лишились дара речи, то Шекспир не произвел впечатления на двух старых священников – они уже слышали Шекспира раньше, это нечто очень светское.

– Вопрос в материалах, Варгас, – ее лицо, новый нос, они из того же материала? – спросил отец Альфонсо у доктора, который все еще рассматривал нос в свой всевидящий бинокль.

– И нам интересно, есть ли видимый шов или трещина там, где нос прикрепляется к ее лицу, – добавил отец Октавио.

Уборщица (похожая на здоровяка-работягу) тащила лестницу по центральному проходу; Эсперанса не могла таскать эту длинную лестницу, то есть не подняла бы ее одна. Варгас помог уборщице установить лестницу, прислонив ее к великанше.

– Я не помню, как Мария-монстр реагирует на лестницы, – сказала Лупе Хуану Диего.

– Я тоже ничего не помню, – только и ответил Хуан Диего.

Дети свалки не знали точно, из дерева или из камня был бывший нос монстра Марии; и Лупе, и Хуан Диего считали, что это было дерево, окрашенное дерево. Но много лет спустя, когда брат Пепе написал Хуану Диего о «внутренней реставрации» храма Общества Иисуса, Пепе упомянул о «новом известняке».

«Знаете ли вы, – спрашивал в письме Пепе Хуана Диего, – что известняк дает известь при обжиге?» Хуан Диего этого не знал и не понимал, имел ли Пепе в виду, что была реставрирована и сама Мария-монстр. Была ли гигантская Дева включена в то, что Пепе назвал «внутренней реставрацией» храма, и если да, то означало ли это, что, в отличие от отреставрированной статуи (теперь выполненной из «нового известняка»), бывшая Дева Мария была изготовлена из другого камня?

Лупе прочитала мысли Хуана Диего, когда Варгас поднялся по лестнице, чтобы поближе рассмотреть лик Марии-монстра – на данный момент он был непроницаем, а глаза Девы, выглядевшей как туземка, ничего не выражали.

– Да, я тоже думаю о дереве, а не о камне, – сказала Лупе Хуану Диего. – С другой стороны, если Ривера резцами обрабатывал камень и придавал ему форму, то понятно, почему он порезался. Я никогда не видела, чтобы он порезался, работая с деревом, а ты? – спросила Лупе брата.

– Не видел, – ответил Хуан Диего.

Он думал о том, что оба носа сделаны из дерева, но что Варгас, вероятно, найдет, как высказаться научно, не вдаваясь слишком подробно в то, из каких материалов состоит новый (чудотворный или нечудотворный) нос.

Два старых священника пристально наблюдали за Варгасом, хотя доктор был уже высоко и трудно было понять, что именно он там делает.

– Это у вас нож? Вы же не собираетесь ее резать? – крикнул ему отец Альфонсо.

– Это швейцарский армейский нож. У меня был один, но… – начал Эдвард Боншоу, однако отец Октавио перебил его.

– Мы не просим вас проливать кровь, Варгас! – воззвал отец Октавио к едва различимому на верхнем конце лестницы доктору.

Лупе и Хуану Диего было наплевать на швейцарский армейский нож; они наблюдали за безучастными глазами Девы Марии.

– Должен сказать, что работа с носом выглядит вполне, швов нет, – доложил доктор Варгас с верхней ступеньки шаткой лестницы. – Тут, как и в хирургии, можно отметить большую разницу между высшей категорией мастерства и дилетантством.

– Вы хотите сказать, что эта операция относится к высшей категории, но тем не менее является операцией? – воззвал отец Альфонсо к верхнему концу лестницы.

– На одной ноздре есть небольшое пятно, похожее на родимое, – сказал Варгас отцу Альфонсо. – Снизу его не увидишь.

Так называемое родимое пятно могло быть пятном крови, подумал Хуан Диего.

– Да, это может быть кровь, – сказала Лупе брату. – Должно быть, еl jefe потерял много крови.

– У Девы Марии родимое пятно? – возмущенно спросил отец Октавио.

– Это не изъян – это действительно что-то интригующее, – сказал Варгас.

– А что материалы, Варгас, – ее лицо, новый нос? – напомнил ученому отец Октавио.

– О, в этой даме больше от мирского, чем от Царствия Небесного, – сказал Варгас; он насмешничал над двумя старыми священниками, и они это понимали. – В ее духах больше от basurero, чем от благоухания загробной жизни.

– Занимайтесь наукой, Варгас, – сказал отец Альфонсо.

– Если нам понадобится поэзия, мы почитаем Шекспира, – сказал отец Октавио, свирепо глядя на человека-попугая, который, учтя выражение лица отца Октавио, решил больше не цитировать отрывки из «Ромео и Джульетты».

Хозяин свалки закончил молиться, он больше не стоял на коленях. Был ли новый нос делом его рук, el jefe не говорил; он хранил молчание, и бинт на его пальцах оставался сухим и чистым.

Ривера готов был покинуть храм, оставив Варгаса стоять на верхнем конце лестницы, а двух старых священников – чувствовать, что над ними посмеиваются, но Лупе, видимо, хотела, чтобы все они были там, в храме, когда она скажет свое слово. Только позже Хуан Диего понял, почему она хотела, чтобы все ее услышали.

Последние идиоты-зеваки вышли из храма; возможно, они и были искателями чудес, но они знали достаточно о реальном мире и понимали, что вряд ли услышат слово milagro от взобравшегося на лестницу врача с биноклем и швейцарским армейским ножом.

– Нос за нос – для меня этого достаточно. Переводи все, что я скажу, – повернулась Лупе к Хуану Диего. – Когда я умру, не сжигайте меня. Просто проделайте со мной ваш обычный фокус-покус, – сказала Лупе, глядя прямо на отца Альфонсо и отца Октавио. – Если вы хотите что-то сжечь, – сказала она Ривере и Хуану Диего, – то можете сжечь мою одежду – мои вещи. Если какой-нибудь новый щенок умрет – ну, конечно, вы можете сжечь щенка с моими вещами, их не много. Но меня не сжигайте. Дайте мне то, что она хотела бы, чтобы у меня было, – сказала Лупе им всем, указывая на Марию-монстра с носом боксера. – И посыпьте – только посыпьте, а не бросайте – пепел к ногам Девы Марии. Как ты сказал в первый раз, – обратилась Лупе к человеку-попугаю, – может быть, не весь пепел, а только у ее ног!

Переводя слово в слово, Хуан Диего видел, что двух старых священников захватила речь Лупе.

– Будь осторожен с маленьким Иисусом – не попади пеплом ему в глаза, – сказала Лупе брату. (Она даже не забыла упомянуть скукоженного Христа, распятого на маленьком кресте и истекающего кровью у ног большой Девы Марии.)

Хуану Диего не нужно было читать чужие мысли, чтобы понять, о чем думает брат Пепе. Не является ли это в случае Лупе обращением в веру? Как сказал Пепе по поводу первого рассеивания пепла: «Это совсем другое дело. Это свидетельствует о перемене в образе мыслей».

Это то, о чем мы размышляем в храме Общества Иисуса, обители духа. В таком месте – в присутствии гигантской Девы Марии – нас посещают религиозные (или нерелигиозные) мысли. Мы слышим речь, подобную той, что произнесла Лупе, и думаем о наших религиозных различиях или сходстве; мы слышим только то, что считаем религиозными убеждениями Лупе или ее религиозными чувствами, и сопоставляем ее убеждения или чувства с нашими собственными.

Варгас, врач и атеист, принесший свой собственный бинокль и нож, чтобы исследовать чудо или проверить нечудотворный нос, сказал бы, что духовная искушенность Лупе была «довольно впечатляющей» для тринадцатилетней девочки.

Ривера, знавший, что Лупе была особенной, – на самом деле хозяин свалки, почитатель Марии и человек весьма суеверный, побаивался Лупе (ну что можно сказать о мыслях el jefe?) – этот Ривера, вероятно, был рад услышать, что религиозные убеждения Лупе прозвучали менее радикально, чем те, которые он слышал от нее раньше.

А эти два старых священника, отец Альфонсо и отец Октавио, – они, конечно же, поздравляли себя и персонал «Потерянных детей» с очевидным прогрессом в деле воспитания такого трудного и непостижимого ребенка.

Добрый брат Пепе, возможно, молился, чтобы судьба Лупе имела какой-то благополучный исход; может, она была не такой уж «потерянной», как ему показалось вначале, может, пусть благодаря переводчику, в жизни Лупе был смысл или хотя бы смысл религиозный. Лупе казалась Пепе новообращенной.

Не сжигать – вот, пожалуй, и все, что имело значение для дорогого сеньора Эдуардо. Конечно, никакой костер не был шагом в правильном направлении.

Вот, должно быть, что каждый из них думал. И даже Хуан Диего, который знал свою младшую сестру лучше всех, даже Хуан Диего не услышал того, что должен был услышать.

Почему тринадцатилетняя девочка думает о смерти? Почему Лупе выбрала именно это время, чтобы заявить о своих просьбах на случай ухода? Лупе была девочкой, которая могла читать мысли других – даже львов, даже львиц. Почему никто вокруг не смог прочитать мысли Лупе?

28

Эти пристальные желтые глаза…

На этот раз Хуан Диего был настолько погружен в прошлое или настолько отдалился от настоящего момента, что звук опускающегося шасси или даже толчок при посадке в Лаоаге не сразу вернули его к разговору с Дороти.

– Вот откуда родом Маркос, – говорила Дороти.

– Кто? – спросил Хуан Диего.

– Маркос. Ты ведь знаешь миссис Маркос? – спросила Дороти. – Имельда, у которой миллион туфель, та самая. Она все еще член Палаты представителей от этого округа[53].

– Миссис Маркос сейчас за восемьдесят, – сказал Хуан Диего.

– Да, она действительно старая, – подтвердила Дороти.

Дороти предупредила его, что впереди еще час езды – еще одна темная дорога, еще одна ночь, в которой возникает и исчезает что-то незнакомое (тростниковые хижины; церкви испанской архитектуры; собаки или только их глаза). И, взяв в союзники тьму, окружавшую их в машине (хозяин гостиницы выделил им водителя и лимузин), Дороти стала описывать невыразимые страдания американских военнопленных в Северном Вьетнаме. Она, казалось, знала ужасные подробности пыток в ханойском Хилтоне (так называлась тюрьма Хоа-Ло в столице Северного Вьетнама); она рассказала, что самые жестокие пытки применялись к американским военным летчикам, которые были сбиты и попали в плен.

Снова политические спекуляции – старые политические спекуляции, думал Хуан Диего в сгущающейся тьме. Речь не о том, что у Хуана Диего не было политических убеждений, но, как писатель-беллетрист, он относился с опаской к людям, которые предполагали, что они знают, каковы есть (или должны быть) его политические взгляды. Это происходило постоянно.

Иначе зачем бы Дороти доставила Хуана Диего сюда? Просто потому, что он американец, и Дороти решила, что он должен увидеть, куда эти выше упоминавшиеся «испуганные девятнадцатилетние» приезжали на побывку-поправку, полные страха и ужаса перед пытками, которые ожидали бы этих парней, окажись они в плену у северных вьетнамцев.

Дороти обращалась к нему, как те рецензенты и интервьюеры, которые считали, что Хуан Диего-писатель должен больше проявлять себя в качестве мексикано-американца. Поскольку он и был мексикано-американцем, то не следовало ли ему писать как американец из Мексики? Или не надлежало ли ему и писать о том, что такое быть мексиканцем в Америке? (Не диктовали ли ему критики, по сути, о чем писать?)

– Не становись одним из тех мексиканцев, которые… – однажды выпалил Пепе Хуану Диего, прежде чем остановиться.

– Которые что? – спросила Флор у Пепе.

– Одним из тех мексиканцев, которые ненавидят Мексику, – осмелился сказать Пепе, после чего обнял Хуана Диего. – Ты же не хочешь стать одним из тех мексиканцев, которые всегда возвращаются, то есть которые не могут жить в других местах, – добавил Пепе.

Флор молча смотрела на бедного Пепе; она бросила на него испепеляющий взгляд.

– А кем еще ему не следует становиться? – спросила она Пепе. – А еще какие мексиканцы под запретом?

Флор никогда не понимала, при чем тут само писательство; как можно навязывать мексикано-американскому писателю свои представления, о чем он должен (или не должен) писать, – и как можно осуждать (подобно многим рецензентам и интервьюерам) то, что мексикано-американский писатель не пишет о своем мексикано-американском «опыте».

Хуан Диего считал, что если ты согласен с ярлыком мексикано-американца, то согласен и писать то, что от тебя ждут.

И в сравнении с тем, что случилось с Хуаном Диего в его детстве и ранней юности, когда он жил в Мексике, в Оахаке, в Соединенных Штатах с ним не случилось ничего такого, о чем стоило бы написать.

Да, у него была восхитительная молодая любовница, но ее убеждения – точнее, то, что Дороти принимала за его убеждения, – заставляли ее объяснять ему, как важно, где они находятся. Она не понимала, что Хуану Диего не требовалось ни посещать Северо-Западный Лусон, ни разглядывать его, чтобы представить себе этих «испуганных девятнадцатилетних».

Возможно, это было отражение фар проезжавшей мимо машины, но в темных глазах Дороти вспыхнул огонек, и на секунду-другую они стали желтовато-коричневыми, как глаза льва, и в этот момент прошлое накрыло Хуана Диего.

Как будто он никогда и не покидал Оахаку; в предрассветной тьме в собачьей палатке, «благоухающей» их дыханием, его ждало единственное будущее – судьба переводчика сестры в цирке «La Maravilla». Для прогулки по небу у Хуана Диего не хватало смелости. «Дива-цирк» не нуждался в гуляющем по потолку. (Хуан Диего еще не знал, что после Долорес небоходца в цирке так и не появится.) Когда тебе четырнадцать и ты в депрессии, осознание того, что у тебя может быть другое будущее, похоже на попытку видеть в темноте. «В жизни каждого, я думаю, всегда наступает момент, когда ты должен решить, где твое место».

В собачьей палатке предрассветная тьма была непроницаема. Когда Хуану Диего не спалось, он пытался идентифицировать дыхание спящих. Если он не слышал храпа Эстреллы, он представлял себе, что она умерла или спит в другой палатке. (Этим утром Хуан Диего вспомнил то, о чем уже знал: Эстрелла отдыхала от собак, ночуя отдельно.)

Алемания спала крепче всех собак; ее дыхание было самым глубоким и спокойным. (Роль женщины-полицейского, когда эта овчарка бодрствовала, наверное, надоела ей.)

Из собак Бэби был самым активным во сне – он куда-то бежал на своих коротких лапах или что-то рыл передними. (Бэби тявкал, приближаясь к месту воображаемой жертвы.)

Как жаловалась Лупе, Перро Местисо «всегда был плохим парнем». Если судить о Дворняге исключительно по его пуканью, то он определенно был плохим парнем в собачьей палатке (если только там не спал и человек-попугай).

Что касается Пасторы, то она была как Хуан Диего – такая же беспокойная, страдающая бессонницей. Когда Пастора просыпалась, она тяжело дышала и ходила взад-вперед; она скулила во сне, как будто счастье было для нее таким же мимолетным, как хороший ночной отдых.

– Лежать, Пастора, – как можно тише, чтобы не разбудить остальных собак, сказал Хуан Диего.

Этим утром он без труда различал дыхание каждой собаки. Сложнее всего было услышать Лупе; она всегда спала так тихо, что, казалось, почти не дышала. Хуан Диего напряг слух, и в этот момент его рука коснулась чего-то под подушкой. Ему понадобилось нащупать фонарик под раскладушкой, чтобы увидеть, что это.

Эта пропавшая, казалось, крышка от некогда священной кофейной банки с пеплом ничем не отличалась от любой другой пластиковой крышки, за исключением запаха; в пепле было больше химических веществ, чем следов Эсперансы, доброго гринго и Грязно-Белого. И какая бы магия ни содержалась в прежнем носу Девы Марии, эту магию нельзя было учуять. От крышки кофейной банки несло в основном basurero и едва ли чем-то потусторонним; и все же Лупе сохранила ее – девочка хотела, чтобы крышка осталась у Хуана Диего.

Также под подушкой Хуана Диего лежал шнурок с ключами от кормушек в львиных клетках. Было и еще два ключа: один – от клетки Омбре, другой – от клетки львиц.

Жена дирижера циркового оркестра обожала вязать шнурки; она сделала один для свистка своего мужа-дирижера. Другой она связала для Лупе. Нити шнурка Лупе были красными и белыми; когда Лупе шла кормить львов, шнур с ключами от клеток был у нее на шее.

– Лупе? – прошептал Хуан Диего еще тише, чем когда велел Пасторе лечь; никто его не услышал, даже собаки. – Лупе! – резко произнес Хуан Диего, посветив фонариком на ее койку – та была пуста.

«Я там, где всегда», – обычно говорила Лупе. Но не в этот раз. В этот раз, как только рассвело, Хуан Диего нашел Лупе в клетке Омбре.

Даже когда кормовой лоток выдвигали в клетку, проем был слишком мал, чтобы Омбре мог через него выбраться на волю.

«Это безопасно, – сказал Эдвард Боншоу Хуану Диего, когда впервые наблюдал, как Лупе кормила львов. – Я просто хотел проверить размер отверстия».

Но в их первый вечер в Мехико Лупе сказала брату: «Я могу пролезть в открытую для кормового лотка дверцу. Для меня это вовсе не маленькое отверстие».

«Похоже, ты уже пробовала», – сказал Хуан Диего.

«Зачем мне пробовать?» – спросила его Лупе.

«Не знаю, зачем тебе это», – сказал Хуан Диего.

Лупе ему не ответила – ни в тот вечер в Мехико, ни позже. Хуан Диего всегда знал, что Лупе обычно верно разгадывала прошлое; но тут было будущее, которое она далеко не всегда точно предвидела. Ясновидцы не обязательно хорошие предсказатели, но Лупе, должно быть, считала, что видит будущее. Свое ли будущее она, как ей казалось, видела или же будущее Хуана Диего, которое она пыталась изменить? Верила ли Лупе, что она предвидела, какого рода будущее их ждет, если они останутся в цирке и если все останется так, как есть, в «La Maravilla»?

Лупе всегда была в изоляции, как будто быть тринадцатилетней девочкой – это недостаточно для изоляции! Мы никогда не узнаем, каковы были убеждения Лупе, но они, должно быть, ложились ужасным бременем на плечи девочки-подростка. (Она знала, что ее грудь не станет больше; она знала, что у нее не будет месячных.)

В более широком смысле Лупе предвидела некое будущее, которое пугало ее, и она воспользовалась возможностью изменить его – кардинально. То, что сделала Лупе, изменит не только будущее ее брата. Ее поступок заставит Хуана Диего прожить остаток жизни в своем воображении, а случившееся с Лупе (и с Долорес) станет началом конца «La Maravilla».

В Оахаке даже после того, как все перестали говорить о «Дне носа», наиболее словоохотливые горожане все еще сплетничали о шокирующей сенсации – закрытии «Дива-цирка». Несомненно, то, что совершила Лупе, возымело свой эффект, но дело не в этом. То, что совершила Лупе, – ужасно. Брат Пепе, знавший и любивший сирот, позже сказал, что такое могло прийти в голову только абсолютно сбитому с толку тринадцатилетнему подростку. (Ну да, но ведь мало кто может разобраться с тем, что творится в голове у тринадцатилетних, не так ли?)

Лупе, должно быть, открыла дверцу кормушки в клетке Омбре еще минувшим вечером – после чего оставила связку с ключами от львиных клеток под подушкой Хуана Диего.

Возможно, Омбре заволновался, потому что Лупе появилась, чтобы покормить его, когда было еще темно, – для него это было необычно. И Лупе полностью вытащила поднос из клетки; более того, она не положила мясо на поднос.

О том, что случилось дальше, можно только гадать. Игнасио предполагал, что Лупе, должно быть, принесла мясо Омбре и забралась в его клетку. Хуан Диего полагал, что Лупе могла сделать вид, что ест мясо Омбре или, по крайней мере, что не подпускает льва к мясу. (Как говорила Лупе сеньору Эдуардо, объясняя процедуру кормления львов: «Вы не поверите, но львы в основном думают о мясе».)

И с первого раза, когда Лупе подошла к Омбре, разве она не называла его «последней собакой», разве она не повторяла слово «последний»? «El último perro», – совершенно ясно сказала она о льве. «El ultimo». (Как будто Омбре был королем собак крыш, королем кусачих – последним Кусакой.)

«Все будет хорошо, – повторяла Лупе Омбре с самого начала. – Ты ни в чем не виноват», – говорила она льву.

Лев выглядел совсем не так, как обычно, когда Хуан Диего увидел его сидящим в углу клетки. Омбре выглядел виноватым. Омбре сидел на максимальном удалении от того места, где лежала, свернувшись калачиком, Лупе – в противоположном по диагонали углу. Лупе лежала возле открытой дверцы кормушки, спиной к Хуану Диего. В тот момент он благодарил судьбу, что не видит выражения лица Лупе. Позже Хуан Диего пожалеет, что не видел ее лица, поскольку всю оставшуюся жизнь он будет представлять себе, что отразилось тогда на ее лице.

Омбре убил Лупе одним укусом – «смертельным укусом в шею сзади», как описал это доктор Варгас после осмотра ее тела. На теле Лупе не было других ран – даже следов когтей. В области укуса на шее Лупе было мало крови, и ни капли ее крови в клетке. (Позже Игнасио сказал, что Омбре слизал бы любую кровь – лев также съел все принесенное мясо.)

После того как Игнасио выстрелил в Омбре – дважды, в его большую голову, – в том углу клетки, куда тот сам себя загнал, оказалось довольно много львиной крови. Выражение вины и раскаяния не спасет растерянного и опечаленного льва. Игнасио бросил быстрый взгляд на тело Лупе возле открытой дверцы кормушки и на Омбре, принявшего в дальнем углу позу чуть ли не полной покорности. И когда Хуан Диего, дохромав до палатки укротителя львов, крикнул о происшедшем, Игнасио взял револьвер и поспешил к месту гибели Лупе.

Игнасио застрелил Маньяну, потому что лошадь сломала ногу. Хуан Диего считал, что Игнасио не имел права убивать Омбре. Лупе была права: в том, что случилось, лев не виноват. Игнасио убил Омбре по двум причинам. Укротитель львов был трусом; Игнасио не осмеливался войти в клетку к живому Омбре, где лежала Лупе. (Было непонятно, как поведет себя лев после ее убийства.) У Игнасио, движимого дерьмовым инстинктом мачо, была только одна версия происшедшего – «людоедство», то есть укротитель львов предпочитал думать, что в случаях, когда люди становятся жертвами львов, всегда виноваты львы.

И конечно, как бы ни были ошибочны мысли Лупе, она была права насчет всего, что произойдет, если Омбре убьет ее. Лупе знала, что Игнасио застрелит льва, – она, должно быть, знала также, что произойдет в результате всего этого.

Как оказалось, до следующего утра Хуан Диего не мог полностью оценить предвидение Лупе (ее сверхчеловеческое, если не Божественное всеведение).

В день убийства Лупе в «Circo de La Maravilla» понабежали те, кого Игнасио называл «властями». Поскольку укротитель львов всегда считал себя властным, он не очень хорошо себя чувствовал в присутствии других властей – полиции и прочих, играющих такую же официальную роль.

Укротитель львов только отмахнулся от Хуана Диего, когда мальчик сказал ему, что Лупе накормила львиц, прежде чем накормить Омбре. Хуан Диего знал это, потому что угадал ход мыслей Лупе, полагавшей, что, кроме нее, никто больше не накормит львиц в такой день.

Хуан Диего также знал это, потому что после гибели Лупе и убийства Омбре пошел посмотреть на львиц. Вечером накануне Лупе открыла дверцу кормушки в клетке львиц. Должно быть, она накормила львиц обычным способом, а затем полностью вытащила поднос и прислонила снаружи к их клетке, точно так же как она сделала у клетки Омбре.

Кроме того, львицы выглядели так, словно их уже накормили; «las Señoritas», как называл их Игнасио, просто лежали в задней части клетки и смотрели на Хуана Диего непроницаемым взглядом.

Поскольку Игнасио не обратил внимания на слова Хуана Диего, мальчик почувствовал, что для укротителя львов не имело значения, кормила ли Лупе львиц перед своей смертью, но на самом деле это имело значение для последовавших далее событий. Это имело большое значение. Это означало, что никто больше не должен был кормить львиц в день гибели Лупе и убийства Омбре.

Хуан Диего даже попытался отдать Игнасио два ключа от кормушек, но Игнасио не стал их брать.

– Оставь себе, у меня свои ключи, – сказал укротитель львов.

Естественно, брат Пепе и Эдвард Боншоу не допустили, чтобы Хуан Диего остался на ночь в собачьей палатке. Пепе и сеньор Эдуардо помогли Хуану Диего собрать вещи вместе с немногими вещами Лупе, а именно ее одеждой. (У Лупе не было сувениров; она не скучала по фигурке Коатликуэ после того, как у Марии появился новый нос.)

При поспешном переезде из «La Maravilla» в «Дом потерянных детей» Хуан Диего потерял крышку от банки из-под кофе, в которой был пепел, но в ту ночь он спал в своей старой комнате в «Потерянных детях» и на шее у него был шнурок Лупе. Он чувствовал на себе легкую тяжесть двух ключей от львиных клеток; он лежал в темноте, сжимая ключи большим и указательным пальцами, пока не заснул. Рядом с ним маленькую кровать, на которой прежде спала Лупе, занял человек-попугай, чтобы присматривать за ним, – это был тот случай, когда айовец не храпел.

Мальчики мечтают о героических поступках. После того как Хуан Диего потерял Лупе, он перестал мечтать о подобном. Он знал, что сестра постаралась спасти его; он знал, что не смог спасти ее. Он был помечен печатью судьбы, – даже в четырнадцать лет Хуан Диего знал и это.

На следующее утро после того, как он потерял Лупе, Хуан Диего проснулся от детского пения – дошколята повторяли ответную молитву сестры Глории.

– Ahora y siempre, – декламировали дети.

«Отныне и навсегда» – только не здесь и не до конца моей жизни, думал Хуан Диего; он уже не спал, но не открывал глаз. Хуан Диего не хотел видеть свою прежнюю комнату в «Потерянных детях»; он не хотел видеть маленькую кровать Лупе, которая была пуста (если только на ней не лежал человек-попугай).

Тем утром тело Лупе должны были перевезти к доктору Варгасу. Отец Альфонсо и отец Октавио уже попросили Варгаса осмотреть тело девочки; два старых священника хотели взять с собой в Крус-Роха одну из монахинь из «Потерянных детей». Надо было решить, как следует одеть Лупе и целесообразно ли открывать гроб. (Брат Пепе сказал, что не сможет посмотреть на мертвую Лупе. Вот почему два старых священника обратились к Варгасу.)

В то утро, насколько было известно всем в «La Maravilla», за исключением Игнасио, который знал, что это не так, Долорес просто сбежала. В цирке только и говорили, что об исчезновении Дивы, и казалось невероятным, что никто не видел ее в Оахаке. Разве могла такая хорошенькая девушка с такими длинными ногами просто взять и исчезнуть из виду?

Возможно, только Игнасио знал, что Долорес в Гвадалахаре; возможно, самопальный аборт был уже сделан и перитонит только начался. Возможно, Долорес считала, что скоро поправится, и отправилась в обратный путь в Оахаку.

В то утро в «Потерянных детях» у Эдварда Боншоу было много забот. Ему предстояло по большому счету исповедаться отцу Альфонсо и отцу Октавио – это была не та исповедь, к которой привыкли два старых священника. И сеньор Эдуардо знал, что нуждается в помощи церкви. Схоласт не только отрекался от своих обетов; айовец был геем, влюбленным в трансвестита.

Как могли два таких человека надеяться на усыновление сироты? Зачем позволять Эдварду Боншоу и Флор быть законными опекунами Хуана Диего? (Сеньор Эдуардо нуждался не просто в помощи церкви, но и в том, чтобы она отошла от своих правил, и не на чуть-чуть.)

В то утро в «La Maravilla» Игнасио понял, что ему придется самому покормить львиц. Кого еще укротитель львов мог убедить сделать это вместо него? Соледад не разговаривала с ним, а Игнасио сам приучил девушек-акробаток бояться львов; юные артистки цирка поверили его небылицам насчет того, что львы чувствуют, когда у акробаток начинаются месячные, и теперь девушки боялись даже львиц. Еще до того, как Омбре убил Лупе.

«Укротитель львов должен бояться львиц», – предсказывала Лупе.

Утром, спустя сутки после того, как Игнасио застрелил Омбре, укротитель львов, должно быть, совершил ошибку, когда кормил львиц. «Они меня не проведут – я знаю, о чем они думают, – хвастался Игнасио. – Молодые дамы мне понятны, – говорил укротитель львов Лупе. – Мне не нужна ясновидящая для las Señoritas».

Игнасио говорил Лупе, что может читать мысли каждой львицы по той части тела, которая и определила ее кличку.

В то утро, должно быть, мысли львиц читались не так легко, как представлялось укротителю. Согласно исследованиям поведения львов в Серенгети, как позже сообщал Варгас Хуану Диего, большую часть убийств совершают как раз львицы. Львицы умеют охотиться сообща; выследив стадо антилоп гну или зебр, они окружают стадо, отрезая пути отхода, прежде чем напасть.

Когда дети свалки впервые увидели Омбре, Флор прошептала Эдварду Боншоу: «Если ты думаешь, что только что видел короля зверей, подумай еще раз. Сейчас ты с ним встретишься. Игнасио – вот кто король зверей».

«Король свиней», – внезапно сказала Лупе.

Что касается статистики по заповеднику Серенгети или по другим исследованиям львов, то единственное, что, возможно, знал о дикой природе король свиней, так это о поведении самцов после того, как львицы убивают добычу. Тогда-то и заявляли о своем господстве львы-самцы – они наедались досыта, прежде чем львицы получали свою долю. Хуан Диего был уверен, что король свиней не стал бы возражать против такого расклада.

В то утро никто не видел, что случилось с Игнасио, когда он кормил львиц, а львицы умеют быть терпеливыми; львицы научились ждать своей очереди. Las Señoritas – барышни Игнасио – дождутся своей очереди. В то утро наступит конец «La Maravilla».

Пако и Пивное Пузо первыми обнаружили тело укротителя львов – клоуны-карлики ковыляли по цирковой аллее, направляясь к душевым. Должно быть, они недоумевали, как львицы могли убить Игнасио, ведь его искалеченное тело находилось вне клетки. Но любому, кто знал повадки львиц, все было понятно, и доктор Варгас (естественно, именно Варгас осматривал тело Игнасио) без труда восстановил вероятную последовательность событий.

Как романист, Хуан Диего, рассказывая о своем творчестве – в частности, о том, как он выстраивает сюжет для романа, – любил говорить о «совместных действиях львиц» как о «первоначальном наброске». В интервью Хуан Диего начинал вот с чего: никто же не видел, что случилось с укротителем львов; затем он говорил, что ему было всегда интересно восстанавливать вероятную последовательность событий – это, хотя бы отчасти, объясняет, почему он стал романистом. И если сложить гибель Игнасио с тем, о чем, возможно, думала Лупе, то станет ясно, что могло питать воображение читателя свалки, не так ли?

Игнасио, как обычно, положил мясо для львиц на поднос. Как обычно, он вдвинул поднос в открытую дверцу кормушки. Видимо, при этом случилось что-то необычное.

Варгас не мог удержаться, чтобы не описать невероятное количество ран на руках, плечах и затылке Игнасио; одна из львиц схватила его первой, потом другие львицы вцепились в него когтями. Львицы, должно быть, притянули его к прутьям клетки.

Варгас сказал, что у укротителя львов не было носа, не было ушей, не было обеих щек и подбородка; Варгас сказал, что не было пальцев на обеих руках – львицы не заметили только один большой палец. По словам Варгаса, Игнасио умер от удушья вследствие укуса в горло, – этот укус доктор назвал «грязным».

Это не было «чистым» убийством, как выразился Варгас. Он объяснил, что львица может убить антилопу гну или зебру одним «удушающим укусом» в горло, но прутья клетки расположены слишком близко друг к другу; львица, которая в конце концов убила Игнасио, вцепившись ему в горло, не смогла просунуть голову между прутьями – она не успела открыть пасть достаточно широко, чтобы вонзить клыки в горло укротителя. (Вот почему Варгас использовал слово «грязный», чтобы описать этот смертельный укус.)

После этого «власти» (как называл их Игнасио) будут расследовать преступления в «La Maravilla». Так всегда бывает после несчастного случая в цирке – приезжают эксперты и говорят, что́ ты делаешь неправильно. (Эксперты сказали, что Игнасио, нарушив правила, кормил львов не тем количеством мяса и не то количество раз.)

Кого это волнует? – подумает Хуан Диего; он не мог вспомнить, сколько раз и каким количеством мяса, согласно экспертам, надлежало кормить животных. Неправильное в «La Maravilla» было следствием неправильности самого Игнасио. Укротитель львов оказался неправильным! И чтобы сказать это, никто в «La Maravilla» не нуждался в специалистах.

В конце концов, размышлял Хуан Диего, Игнасио видел эти сосредоточенные желтые глаза – не слишком ласковые взгляды его Señoritas, беспощадные глаза последних юных барышень укротителя львов.

Для каждого закрывающегося цирка есть свой эпилог. Куда деваются артисты, когда цирк прекращает свое существование? Сама Дива, как мы знаем, довольно скоро прекратила свое существование. Но мы также знаем, не так ли, что другие артисты в «La Maravilla» не могли повторить номер Долорес? Как выяснил для себя Хуан Диего, не все могут быть небоходцами.

Эстрелла найдет приют для своих собак. Да, никто не хотел брать дворнягу – Эстрелле пришлось оставить его себе. Как говорила Лупе, Перро Местисо всегда был плохим парнем.

И ни один цирк не хотел брать Человека-Пижаму – он себя переоценил. Какое-то время по выходным можно было видеть, как этот гуттаперчевый человек «гуттаперчится» для туристов на Сокало.

Позже доктор Варгас будет сожалеть, что медицинская школа переехала. Новая медицинская школа расположилась напротив государственной больницы, далеко от центра города, равно как от морга и больницы Красного Креста – родных пенатов Варгаса, где была старая медицинская школа, когда он там еще преподавал.

Это было последнее место, где Варгас видел Человека-Пижаму, – в старой медицинской школе. Труп акробата перенесли из кислотной ванны на рифленую металлическую каталку; жидкость из трупа Человека-Пижамы вытекала в ведро через отверстие в каталке, возле головы акробата. Труп был вскрыт в морге на наклонном стальном столе, с глубокой канавкой посередине, ведущей к дренажному отверстию, также у головы Человека-Пижамы. Распластанный, навсегда утративший гибкость Человек-Пижама не был узнан студентами-медиками, но Варгас узнал бывшего акробата.

«На лице трупа совсем не пустое, не отсутствующее выражение, – писал Варгас Хуану Диего после того, как тот переехал в Айову. – Исчезают мечты, – писал Варгас, – но не боль. И следы амбиций живого человека остаются на лице. Помнишь, как Человек-Пижама обихаживал свою бороду и ровнял усы, что говорит о том, сколько часов он проводил перед зеркалом – любуясь собой или пытаясь улучшить свою внешность?»

«Sic transit gloria mundi», – как любили торжественно произносить отец Альфонсо и отец Октавио.

«Так проходит земная слава», – всегда напоминала сестра Глория сиротам в «Потерянных детях».

Аргентинские «летуны» были слишком хороши в своем деле и слишком счастливы друг с другом, чтобы не найти работу в другом цирке. Совсем недавно (все, что случилось после 2001 года, в новом веке, Хуан Диего воспринимал как недавнее) брат Пепе услышал о них от кого-то, кто их видел. Пепе сообщил, что аргентинские «летуны» летали в небольшом цирке в горах, примерно в часе езды от Мехико. Возможно, теперь они уже на пенсии.

После того как цирк «La Maravilla» закрылся, Пако и Пивное Пузо отправились в Мехико – именно оттуда и были родом эти два клоуна-карлика, и (по словам Пепе) Пивное Пузо там и остался. Пивное Пузо занялся другими делами, хотя Хуан Диего не мог вспомнить, какими именно. Хуан Диего не знал, жив ли еще Пивное Пузо, и читателю свалки трудно было представить себе, что Пивное Пузо не клоун. (Конечно же, карликом Пивное Пузо так и останется.)

Хуан Диего знал, что Пако умер. Как и Флор, Пако не мог обойтись без Оахаки. Как и Флор, Пако любил тусоваться в старых забегаловках. Пако был завсегдатаем «Ля-Чины», этого гей-бара на Бустаманте, который позже назовут «Чинампа». Кроме того, Пако был завсегдатаем «Ля-Корониты», где тусовались трансвеститы («Ля-Коронита» закрылась в 1990-х годах, когда умер ее владелец, гей). Как Эдвард Боншоу и Флор, как владелец «Ля-Корониты», Пако умрет от СПИДа.

Соледад, которая когда-то называла Хуана Диего Диво-мальчиком, надолго переживет «La Maravilla». Она все еще оставалась пациенткой Варгаса. На ее суставах, без сомнения, сказались нагрузки, как отмечал доктор Варгас после осмотра бывшей воздушной гимнастки, но, несмотря на повреждения суставов, Соледад была все еще крепкой. Хуан Диего вспомнит, что она закончила выступать на трапеции в роли ловитора, что было необычно для женщины. У нее были достаточно сильные руки и хватка, чтобы ловить летящих над цирковой ареной мужчин.

Пепе рассказывал Хуану Диего (примерно в то время, когда был распущен приют «Потерянные дети»), что Варгас был одним из нескольких людей, на кого Соледад ссылалась, когда оформляла материнство, взяв из этого приюта двух сирот – мальчика и девочку.

Пепе писал, что Соледад стала замечательной матерью, чему никто не удивлялся. Соледад производила сильное впечатление – да, она могла быть холодноватой, вспоминал Хуан Диего, но он всегда восхищался ею.

Была еще какая-то скандальная история, но она случилась уже после того, как приемные дети Соледад выросли и покинули дом. Соледад связалась с плохим человеком; ни Пепе, ни Варгас не будут уточнять, что именно означало слово «плохой», которое они оба использовали в письмах, говоря о приятеле Соледад, но Хуан Диего понял, что за этим словом стоит оскорбительное поведение ее сожителя.

Хуана Диего удивляло, что после Игнасио Соледад якобы была согласна терпеть плохого парня; она не казалась ему женщиной, готовой переносить оскорбления.

На самом же деле Соледад не пришлось долго мириться с плохим парнем. Однажды утром, вернувшись из магазина, она обнаружила, что ее приятель мертв. Соледад сказала, что он все еще сидел за кухонным столом, так же, как когда она уходила, – положив голову на руки.

«Наверное, у него был сердечный приступ или что-то в этом роде», – только и сказал брат Пепе.

Естественно, тело осматривал доктор Варгас. «Это мог сделать незваный гость, – сказал Варгас. – Кто-то, у кого были сильные руки», – предположил он. Плохой парень, сидевший за кухонным столом, был задушен.

Доктор сказал, что Соледад не могла задушить своего парня. «Ее руки никуда не годятся, – засвидетельствовал Варгас. – Ей даже не выжать сок из лимона!» – вот как он выразился.

Варгас выписал ей обезболивающие лекарства, как бы в доказательство того, что женщина с «травмами» не могла никого задушить. Лекарство было от боли в суставах – в основном от боли в руках и конкретно в пальцах.

«Много травм – много боли», – сказал доктор.

Хуан Диего не сомневался в этом – ни в травмах, ни в боли. Но, оглядываясь назад, вспоминая Соледад в палатке укротителя львов и случайные взгляды, которые она бросала в сторону Игнасио, Хуан Диего отмечал нечто особенное в глазах бывшей воздушной гимнастки. В темных глазах Соледад не было ничего похожего на желтый цвет львиных глаз, но явно тлело что-то родственное нечитаемым намерениям львицы.

29

Одиночный билет в один конец

– Петушиные бои здесь разрешены и очень популярны, – говорила Дороти. – Психованные петухи не спят всю ночь, кукарекают. Безмозглые драчуны настраивают себя на следующий бой.

Да, подумал Хуан Диего, это может объяснить поведение психованного петуха, который кукарекал перед рассветом в канун Нового года в «Энкантадоре», но только не последовавший за этим клекот, свидетельствовавший о внезапной и жестокой смерти петуха, – как будто это произошло всего лишь по желанию Мириам, рассердившейся на назойливую домашнюю птицу.

По крайней мере, меня предупредили, подумал Хуан Диего: в гостинице под Виганом всю ночь будут кукарекать. Хуану Диего было интересно, что в связи с этим сделает Дороти.

«Кто-то должен убить этого петуха», – сказала той ночью в «Энкантадоре» Мириам своим низким хрипловатым голосом. Потом, когда свихнувшийся петух прокукарекал в третий раз и его крик оборвался на середине рулады, Мириам сказала: «Больше никаких сигналов о ложном рассвете, никаких липовых вестников».

– А поскольку петухи кукарекают всю ночь, собаки не перестают лаять, – заметила Дороти.

– Звучит очень умиротворяюще, – сказал Хуан Диего.

Гостиница представляла собой комплекс старых зданий, явно испанской архитектуры. Возможно, гостиница когда-то была миссией, подумал Хуан Диего, – среди полудюжины гостевых домов стояла церковь.

Гостиница называлась «Эль-Эскондрихо» – «Убежище». Трудно было понять, что это за место, поскольку они прибыли сюда после десяти вечера. Остальные гости (если таковые были) уже легли спать. Над открытым всем стихиям обеденным залом была лишь тростниковая крыша, хотя Дороти обещала, что москитов не будет.

– А кто их уничтожает? – спросил Хуан Диего.

– Летучие мыши или призраки, – равнодушно ответила Дороти.

Летучие мыши, сообразил Хуан Диего, тоже не спали всю ночь – не кукарекая, не лая, просто тихо уничтожая всякую мелюзгу. Хуан Диего отчасти привык к призракам, – по крайней мере, так ему казалось.

Любовники, меньше всего похожие на таковых, постояли на морском берегу; дул бриз. Хуан Диего и Дороти были не в Вигане и не в каком-либо другом городе, но огни, которые они могли видеть, означали Виган, и еще были освещены стоявшие на якоре у берега два или три грузовых судна, и иногда ветер доносил оттуда звуки радио.

– Тут есть небольшой бассейн – детский. Думаю, так бы ты его назвал, – говорила Дороти. – Поберегись, чтобы не упасть в него ночью – он не подсвечен, – предупредила она.

Кондиционера не было, но Дороти сказала, что ночи достаточно прохладные и в нем нет нужды, – в их же номере работал потолочный вентилятор. Вентилятор издавал тикающий звук, но, учитывая кукареканье боевых петухов и лай собак, кого волнует тикающий вентилятор? Это «Убежище» вы бы не назвали курортом.

– Местный пляж рядом с рыбацкой деревушкой и начальной школой, но детские голоса слышны только издалека. Дети на расстоянии – это нормально, – говорила Дороти, когда они ложились спать. – Собаки в рыбацкой деревушке охраняют пляж, но тебе ничего не грозит, если ходить по мокрому песку, – заверила его Дороти.

Кто останавливается в «Эль-Эскондрихо»? – размышлял Хуан Диего. «Убежище» навевало мысли о беглецах или революционерах, а не о туристах. Но Хуан Диего уже засыпал; он пребывал в полусне, когда сотовый телефон Дороти (в режиме вибрации) зажужжал на ночном столике.

– Какой сюрприз, мама, – услышал он в темноте саркастический голос Дороти. Последовала долгая пауза, в течение которой кричали петухи и лаяли собаки, затем Дороти пару раз произнесла «угу», еще раз или два – «о’кей», после чего Хуан Диего услышал: – Ты шутишь, верно? – И за этими знакомыми ему «дороти-измами» последовала фраза, которой не-очень-то-послушная-дочка закончила разговор: – Ты не захочешь слышать, о чем я мечтаю, поверь мне, мама, – сказала Дороти.

Хуан Диего лежал без сна в темноте, размышляя об этих матери и дочери; он вспоминал, как встретил их, – и думал о том, насколько зависимым от них стал.

– Спи, дорогой, – услышал Хуан Диего голос Дороти; именно так произнесла бы Мириам слово «дорогой». И рука молодой женщины безошибочно нашла его пенис, который без стеснения сжала.

Хуан Диего попытался сказать «о’кей», но это слово так и не прозвучало. Сон одолел его, как по команде Дороти.

«Когда я умру, не сжигайте меня. Просто проделайте со мной ваш обычный фокус-покус», – сказала Лупе, глядя прямо на отца Альфонсо и отца Октавио. Вот то, что Хуан Диего слышал во сне, – голос Лупе, инструктирующий их.

Хуан Диего не слышал, как кукарекают петухи и лают собаки; он не слышал, как на тростниковой крыше уличного душа дерутся или совокупляются две кошки (или занимаются тем и другим). Хуан Диего не слышал, как Дороти встала ночью, но не для того, чтобы пописать, а чтобы открыть дверь в душ, где она включила свет.

– Брысь отсюда, пока не сдохли! – крикнула Дороти на кошек.

Они перестали визжать. Гораздо тише она заговорила с призраком, который стоял под душем на открытом воздухе, как бы под водными струями, которых не было, – и как бы голым, хотя он был одет.

– Извини, я не тебя имела в виду. Я говорила этим кошкам, – сказала Дороти, но молодой призрак исчез.

Хуан Диего не слышал извинений Дороти перед быстро исчезнувшим военнопленным – тот был один из наведывающихся сюда призраков. Изможденный юноша с землистым лицом, в серой тюремной робе, был одним из пленников северовьетнамцев, которого пытали. И по его загнанному виду, по виноватому выражению лица – как позже объясняла Хуану Диего Дороти – она предположила, что он был одним из тех, кто сломался под пытками. Может, этот молодой военнопленный капитулировал под страхом пыток. Возможно, он подписал какие-то признания в том, чего никогда не делал. Некоторые из молодых американцев выступали по северовьетнамскому радио с коммунистической пропагандой.

Дороти всегда пыталась объяснить призрачным гостям в «Эль-Эскондрихо», что они ни в чем не виноваты, что им не за что себя корить, но призраки исчезали прежде, чем можно было что-либо им сказать.

– Я просто хочу, чтобы они знали: они прощены за все, что сделали или что были вынуждены сделать, – так Дороти объяснила Хуану Диего, что к чему. – Но эти юные призраки приходят, когда хотят. Они не слушают нас – они не вступают с нами в контакт. Абсолютно.

Дороти также рассказала Хуану Диего, что пленные американцы, погибшие в Северном Вьетнаме, не всегда появлялись в серых тюремных робах; некоторые из молодых были в военной форме.

– Я не знаю, есть ли у них выбор насчет того, что носить, – я видела их в спортивной одежде, гавайских рубашках и всяком таком дерьме, – говорила Дороти Хуану Диего. – Никто не знает правил для призраков.

Хуан Диего надеялся, что ему ничто не грозит, если он увидит призраки замученных до смерти военнопленных в гавайских рубашках, но в первую ночь в старой гостинице на окраине Вигана Хуан Диего еще не видел призрачных теней давно умерших клиентов «Эль-Эскондрихо», являвшихся сюда на побывку-поправку; он спал в компании своих собственных призраков. Хуану Диего снился сон – в данном случае это был яркий сон. (Неудивительно, что Хуан Диего не слышал, как Дороти рявкала на кошек и извинялась перед призраком.)

Лупе просила, чтобы был целиком проделан «фокус-покус» и храм Общества Иисуса развернулся всерьез. Брат Пепе сделал все, что мог. Он изо всех сил пытался убедить двух старых священников, что церемония должна быть простой, но Пепе следовало бы знать, что ничто их не удержит от служебного рвения. Это был церковный хлеб с маслом – смерть невинных. Смерть детей не требовала сдержанности. Лупе будет отпета без каких бы то ни было ограничений – по высшему разряду.

Отец Альфонсо и отец Октавио настояли на том, чтобы гроб был открыт. Лупе была в белом платье, с белым шарфом на шее – поэтому никаких ран, никакой припухлости не было видно. (Пришлось бы напрячь воображение, чтобы представить, как выглядела сзади ее шея.) И было так много благовоний из раскачивающихся кадил, что непривычное лицо Девы Марии со сломанным носом было скрыто в едкой дымке. Ривера беспокоился насчет дыма – как будто Лупе поглощали адские огни basurero, как она когда-то хотела.

– Не волнуйся, мы сожжем что-нибудь позже, как она сказала, – прошептал Хуан Диего el jefe.

– Я высматриваю мертвого щенка – найду какого-нибудь, – ответил ему хозяин свалки.

Их обоих смущали «Hijas del Calvario» – «Дочери Голгофы», монахини, нанятые оплакивать покойную.

«Профессиональные плакальщицы», как называл их Пепе, чересчур уж старались. Было достаточно и того, что сестра Глория управляла хором сирот-дошколят, твердивших заученную назубок молитву.

– ¡Madre! Ahora y siempre, – повторяли дети вслед за сестрой Глорией. – Матерь! Отныне и навсегда ты будешь моей наставницей.

Но даже на эту повторяющуюся мольбу и на все остальное – на рыдающих по команде «Дочерей Голгофы», на благовония, окутывающие громоздящуюся над ними Марию-монстра, – темноликая Дева Мария с боксерским носом никак не реагировала (хотя Хуан Диего и не мог ясно разглядеть ее в поднимающихся облаках священного дыма).

Доктор Варгас пришел на отпевание Лупе; он почти не отрывал взгляда от не внушающей доверия статуи Девы Марии, и он не присоединился к процессии скорбящих, а также любопытных туристов и всех прочих, собравшихся перед храмом, чтобы посмотреть на «девочку льва» в открытом гробу. Так они называли Лупе в Оахаке и ее окрестностях: «девочка льва».

Варгас пришел на отпевание Лупе вместе с Алехандрой; в эти дни она казалась не просто его подружкой на званом обеде, и ей нравилась Лупе, но Варгас не присоединился к своей девушке, чтобы взглянуть на Лупе в открытом гробу.

Хуан Диего и Ривера невольно подслушали их разговор.

– Ты не смотришь на нее? – спросила Алехандра у Варгаса.

– Я знаю, как выглядит Лупе, я видел ее, – только и сказал Варгас.

После этого Хуан Диего и хозяин свалки не захотели подходить к открытому гробу, чтобы посмотреть на Лупе во всем белом. Хуан Диего и el jefe надеялись, что она останется в их памяти такой, какой они видели ее, когда она была жива. Они сидели неподвижно на своей скамье рядом с Варгасом, думая, о чем могли думать только ребенок свалки и ее хозяин: о вещах, которые нужно сжечь, о пепле, который надо высыпать к ногам Марии-монстра – «и посыпьте – только посыпьте, а не бросайте», как наставляла их Лупе, – «может быть, не весь пепел, а только у ее ног!» – как ясно сказала Лупе.

Любопытные туристы и прочий люд, посмотревшие на «девочку льва» в открытом гробу, бесцеремонно покинули храм под конец службы; очевидно, они были разочарованы, не увидев на безжизненном теле Лупе признаков нападения льва. (Тело Игнасио не будет лежать в открытом гробу, как понял доктор Варгас, осматривавший останки укротителя львов.)

Последним песнопением было «Аве Мария». К сожалению, оно было исполнено наспех подобранным детским хором, нанятым, как и «Дочери Голгофы». Это была мелюзга в униформе из престижной музыкальной школы; родители щелкали фотокамерами во время процессии выхода из храма духовных лиц и хора.

В этот момент хор, исполнявший «Радуйся, Мария» был встречен цирковым оркестром, грянувшим свое. Отец Альфонсо и отец Октавио настояли на том, чтобы цирковой оркестр остался снаружи храма Общества Иисуса, но с медно-барабанной версией «Дорог Ларедо» в исполнении оркестра «La Maravilla» было трудно соперничать. Их старомодная, в погребальном духе пародия на прощальную песню ковбоя звучала достаточно громко, чтобы услышала и сама Лупе.

Голоса детей из музыкальной школы, старавшихся изо всех сил, чтобы «Аве Мария» была слышна, не шли ни в какое сравнение с оглушительным ревом и барабанным треском циркового оркестра. Жалобные стенания «Дорог Ларедо» в оркестровке «La Maravilla» можно было услышать и на Сокало. Друзья Флор – проститутки, работавшие в отеле «Сомега», – рассказывали, что прощальная песня умирающего ковбоя доносилась даже к ним – на улицу Сарагоса.

– Пожалуй, посыпание пеплом обойдется всем нам проще, – вкрадчиво сказал брат Пепе Хуану Диего по окончании отпевания Лупе, представлявшего собой далекий от священнодействия фокус-покус, запредельную ахинею под католическим соусом, – именно этого и хотела Лупе.

– Да, пожалуй, так будет духовней, – встрял Эдвард Боншоу.

Поначалу он не понял английского перевода слов «Hijas del Calvario», означавших «Дочери Голгофы», хотя, заглянув в карманный словарик, айовец ухватился за одно из значений слова Calvario или Calvary как «хождение по мукам».

Эдвард Боншоу, чья жизнь скоро превратится в хождение по мукам, почему-то вообразил, что нанятых порыдать монахинь называют «дочерьми хождения по мукам». Да… имея в виду жизни сирот, оставшихся в «Потерянных детях», и ужасные обстоятельства гибели Лупе, можно было понять, почему человек-попугай впал в заблуждение насчет «Дочерей Голгофы».

И Флор можно было посочувствовать – ее уважение к человеку-попугаю отчасти поколебалось. Нет смысла вдаваться в подробности, но Флор ждала, когда Эдвард Боншоу наконец прокакается и слезет с горшка. Когда сеньор Эдуардо принял «Дочерей Голгофы» за орден монахинь, посвятивших себя хождению по мукам, Флор просто закатила глаза.

Но когда Эдвард Боншоу найдет в себе мужество признаться двум старым священникам в любви к ней?

– Главное – терпимость, верно? – говорил сеньор Эдуардо, когда они выходили из храма Общества Иисуса; они прошли мимо образа святого Игнатия, который не обратил на них внимания, поскольку смотрел в небо в ожидании инструкций. Человек-Пижама поплескал на лицо святой водой из фонтана, а Соледад и молодые акробатки потупили взоры, когда Хуан Диего прохромал мимо.

Пако и Пивное Пузо стояли перед храмом, где медно-барабанный грохот циркового оркестра был громче всего.

– ¡Qué triste! – крикнул Пивное Пузо, увидев Хуана Диего.

– ¡Si! Si, брат Лупе! Как печально, как печально, – повторил Пако, приобнимая Хуана Диего.

Теперь, среди заунывного гула «Дорог Ларедо», сеньору Эдуардо было не до признаний отцу Альфонсо и отцу Октавио в его любви к Флор – найдет ли когда-нибудь айовец силы для столь страшного признания?

Как сказала сама Дива Долорес Хуану Диего, убеждая его спуститься из-под купола главного шатра: «Я уверена, что у тебя хватит смелости на многое другое». Но когда и на что еще? – размышлял Хуан Диего, а цирковой оркестр все наяривал и наяривал, – казалось, панихида никогда не кончится.

«Дороги Ларедо» грохотали так, что на углу Валерио Трухано и Флорес Магон все содрогалось. Ривера решил, что в данной ситуации кричать безопасно; хозяин свалки прикинул, что его никто не услышит. Он ошибся – даже медно-барабанная версия плача ковбоя не заглушила того, что прокричал Ривера.

Хозяин свалки повернулся лицом ко входу в храм иезуитов, спиной к Флорес Магон; он потряс кулаком в сторону Марии-монстра – так он гневался.

– Мы еще вернемся и добавим тебе пепла! – прокричал el jefe.

– Полагаю, вы имеете в виду немножко ее обсыпать, – чуть ли не тоном заговорщика сказал брат Пепе хозяину свалки.

– Ах да, обсыпать, – подхватил доктор Варгас. – Не забудьте сообщить мне, когда это произойдет, – сказал он Ривере.

– Сначала нужно кое-что сжечь и принять кое-какие решения, – пробормотал хозяин свалки.

– И нам не нужно слишком много пепла – на этот раз хватит и малости, – добавил Хуан Диего.

– И только у ног Девы Марии! – напомнил человек-попугай.

– Sí, sí, но это требует времени, – предупредил el jefe.

Но не всегда во снах – иногда сны быстротечны. Время в снах может сжиматься.

В реальной жизни Долорес потребовалось несколько дней, чтобы появиться в Крус-Роха, то есть в Красном Кресте, уже с фатальным перитонитом и предстать перед Варгасом. (Во сне Хуан Диего пропустит этот эпизод.)

В реальной жизни el hombre papagayo, этому милому человеку-попугаю, потребовалось несколько дней, чтобы обрести смелость и признаться во всем отцу Альфонсо и отцу Октавио, и Хуан Диего обнаружит, что у него есть смелость на «многое другое», как Долорес уверяла его, когда он просто застыл на восьмидесятифутовой высоте. (Во сне Хуана Диего, конечно, не будет отмечено, сколько конкретно дней понадобилось ему и айовцу, чтобы обрести смелость.)

И в реальной жизни брат Пепе потратил несколько дней на изучение юридических правил опеки, относящихся (в частности) к сиротам, включая роль, которую Церковь могла играть и играла в назначении или рекомендации законных опекунов для детей, находящихся на попечении приюта «Потерянные дети». Пепе прекрасно разбирался в такого рода бумагах; он хорошо знал из истории иезуитов, как выстраивать необходимые аргументы.

По мнению Пепе, не было ничего примечательного в том, что отец Альфонсо и отец Октавио нередко заявляли: «Мы – Церковь правил»; однако Пепе обнаружил, что два старых священника ни разу не говорили, что могут или могли бы нарушить правила. А примечательным было то, как часто отец Альфонсо и отец Октавио таки нарушали правила: некоторые сироты не очень-то годились для усыновления; не каждый потенциальный опекун был бесспорно подходящим. И неудивительно, что Пепе так тщательно готовился к обоснованию того, почему Эдвард Боншоу и Флор были (в непростом случае Хуана Диего) самыми подходящими опекунами для читателя свалки, – ну, само собой разумеется, что эти академические дискуссии не были материалом для сновидений. (Когда дело доходило до снов, Хуан Диего пропускал иезуитские аргументы Пепе.)

И последнее, но не менее важное: в реальной жизни Ривере и Хуану Диего потребуется несколько дней, чтобы разобраться со сжиганием – не только с тем, что из вещей Лупе отправить в огонь на basurero, но и с тем, как долго ее вещи будут гореть и сколько пепла нужно потом взять. На этот раз контейнер для пепла будет маленьким – не кофейная банка, а всего лишь кофейная чашка. Это была чашка, из которой Лупе любила пить свой горячий шоколад; она оставила ее в лачуге в Герреро, где el jefe ее хранил.

Не менее важна была и просьба Лупе, касающаяся посыпания пеплом, – но своеобразный способ получения этого пепла тоже не попадет в сны Хуана Диего. (Сны бывают не только быстротечны; они могут быть очень избирательны.)

В свою первую ночь в «Эль-Эскондрихо» Хуан Диего встал по малой нужде – позже он не вспомнит, что случилось, потому что все еще спал. Он сел попи́сать; ему было спокойнее пи́сать сидя, и он не хотел будить Дороти, но была еще одна причина, по которой он сел. Он увидел свой сотовый телефон на полке возле унитаза.

Поскольку Хуан Диего полуспал, он, вероятно, не помнил, что ванная была единственным местом, где он мог подключить на зарядку свой сотовый телефон; в спальне была только одна розетка рядом с ночным столиком, и Дороти опередила его – молодая женщина легко ориентировалась во всем, что касалось техники.

А Хуан Диего мало что в этом смыслил. Он все еще не разобрался со своим сотовым телефоном и не мог получить доступ к тому, что было там в дурацком меню, – к тем вещам, которые другие пользователи находили так легко и с таким восхищением завороженно глазели на них. Хуан Диего не считал свой мобильный телефон таким уж интересным – не в той степени, в какой другие люди. В его повседневной жизни в Айова-Сити не нашлось молодого человека, который показал бы ему, как пользоваться таинственным телефоном. (У него была одна из уже устаревших моделей, с открывающейся крышкой.)

Его раздражало – даже полусонного, видящего сны и сидя писающего, – что он все еще не мог найти фотографию, которую молодой китаец сделал на станции метро «Коулун».

Все слышали, как приближается поезд, – юноше надо было поторопиться. Щелчок фотокамеры застал Хуана Диего, Мириам и Дороти врасплох. Похоже, китайской паре показалось, что снимок не получился, – может, изображение не в фокусе? – но тут подошел поезд. Мириам выхватила мобильник у юноши, а Дороти – торопливо взяла его у матери. Когда Дороти вернула ему телефон, камера была уже выключена.

– Мы плохо получаемся на фото, – сказала Мириам китайской паре, которая, казалось, была слишком озадачена случившимся. (Возможно, снимки, которые они делали, обычно были удачнее.)

И вот теперь, сидя на унитазе в ванной комнате в «ЭльЭскондрихо», Хуан Диего обнаружил – совершенно случайно и, вероятно, потому, что он наполовину спал и видел сны, – что есть более простой способ найти фотографию, сделанную на станции «Коулун». Хуан Диего даже не помнил, как нашел фото, снятое молодым китайцем. Он нечаянно коснулся кнопки на боку мобильного телефона, и экран внезапно сообщил: «Камера». Он мог бы сфотографировать свои голые колени, торчащие над унитазом, но он, должно быть, увидел опцию «Мои фотографии» – вот как он обнаружил снимок, сделанный на станции «Коулун», так и не запомнив, как это у него получилось.

На самом деле утром Хуан Диего подумает, что эта фотография ему просто приснилась, потому что то, что он увидел, сидя на унитазе, то есть увидел на действительно сделанном снимке, не могло быть реальностью.

На фотографии, которую увидел Хуан Диего, он был один на железнодорожной платформе на станции «Коулун» – Мириам ведь говорила, что они с Дороти плохо получаются на фото. Чему тут удивляться, если Мириам сама сказала, что они с Дороти ненавидят себя на фотографиях, – на этой их вообще не оказалось! Чему тут удивляться, если молодая китайская пара, увидевшая сделанный снимок, показалась чересчур озадаченной.

Но, по сути, Хуан Диего так и не проснулся в настоящий момент; он был во власти самого важного сна, самого главного воспоминания своей жизни – о самом обсыпании пеплом. Кроме того, Хуан Диего не мог смириться (пока) с тем, что Мириам и Дороти не были запечатлены на фотографии на станции «Коулун», когда щелчок фотокамеры застал их троих врасплох.

И когда Хуан Диего как можно тише спустил воду, встав с унитаза в ванной комнате отеля «Убежище», он не увидел призрака юноши, встревоженно стоящего под душем на открытом воздухе. Этот призрак отличался от того, который видела Дороти; на нем был камуфляж, и он выглядел слишком молодым, чтобы бриться. (Дороти, должно быть, оставила свет в душе.)

За долю секунды до того, как этот юный призрак исчез, навсегда пропав без вести, Хуан Диего, хромая, вернулся в спальню. У него не останется в памяти, что он видел себя в единственном числе на железнодорожной платформе на станции «Коулун». Зная, что он был не один на платформе, Хуан Диего придет к убеждению, что ему просто приснилось, будто он путешествует без Мириам и Дороти.

Когда он лег рядом с Дороти – по крайней мере, Хуану Диего показалось, что Дороти действительно там, – должно быть, слово «путешествие» напомнило ему о чем-то, прежде чем он смог снова заснуть и полностью вернуться в прошлое. Куда он положил билет до станции «Коулун» и обратно? Он знал, что по какой-то причине сохранил его; он написал что-то на билете своим вечным пером. Возможно, название будущего романа? «Одиночный билет в один конец» – это, что ли?

Да, именно это! Но его мысли (как и сны) были настолько разрозненными, что ему было трудно сосредоточиться. Может быть, это была ночь, когда Дороти выдала ему двойную дозу бета-блокаторов, – то есть ночь не для секса, а одна из тех ночей, когда он должен был компенсировать пропуск приема бета-блокаторов? Если так – если он принял двойную дозу прописанного лопресора, – увидел бы Хуан Диего в результате встревоженный призрак юноши, стоящего под душем? Как тут было не поверить, что Хуану Диего всего лишь снится призрак солдата?

«Одиночный билет в один конец» звучит почти как название романа, который он уже написал, думал Хуан Диего, снова погружаясь в сон, все глубже и глубже в сон своей жизни. Он думал о слове «одиночный» в смысле отсутствия рядом других людей – в смысле, что в этом путешествии он сам по себе и одинок, – но также и в смысле, что у него единственный в своем роде билет (то есть «единичный», как полагал Хуан Диего).

Затем, так же внезапно, как он вставал и возвращался в постель, Хуан Диего перестал думать. И снова вернулся в прошлое.

30

Посыпание пеплом

Посыпание пеплом, о котором шла речь в последних пожеланиях Лупе, начиналось не очень-то духовно. Брат Пепе провел переговоры с адвокатом из американской службы иммиграции – это в дополнение к переговорам Пепе с властями Мексики. В ход шли не только слова «законный опекун»; Эдварду Боншоу придется стать «спонсором» Флор для «постоянного проживания», как можно осторожнее высказывался Пепе. Его слышали только сеньор Эдуардо и Флор.

Естественно, Флор возражала Пепе, говоря, что у нее есть судимость. (Это потребует еще большего отклонения от правил.)

– Я не совершила ничего криминального! – возмущалась Флор.

Полиция Оахаки раз или два арестовывала ее за драки.

Согласно полицейским протоколам, в отеле «Сомега» было несколько разборок, но Флор сказала, что она избила «только» Гарзу… этот бандюга-сутенер получил по заслугам… а в другой раз она вышибла дерьмо из César, то бишь Сезара, прихвостня Гарзы. Флор настаивала, что к криминалу это не относится. Что касается случившегося с Флор в Хьюстоне, адвокат американской иммиграционной службы сказал Пепе, что никакого компромата не обнаружил. (Пони на открытке, которую сеньор Эдуардо навсегда сохранит в тайне в своем сердце, не имел отношения к уголовщине – во всяком случае, в Техасе.)

И прежде, чем началось окропление в иезуитском храме, некоторое лишенное духовности внимание было уделено содержимому пепла.

– Можем ли мы поинтересоваться, что именно было сожжено? – с таким вопросом обратился к хозяину свалки отец Альфонсо.

– Мы надеемся, что на этот раз не будет никаких посторонних субстанций, – так сказал Ривере отец Октавио.

– Одежда Лупе, шнурок, который она носила на шее, пара ключей – плюс кое-что из Герреро, – сказал Хуан Диего двум старым священникам.

– В основном цирковые вещи? – спросил отец Альфонсо.

– Ну, сожжение произошло на basurero – сожжением и занимаются на свалке, – осмотрительно ответил el jefe.

– Да-да, мы знаем, – быстро сказал отец Октавио. – Но содержание этого пепла в основном связано с жизнью Лупе в цирке, верно? – спросил священник хозяина свалки.

– В основном цирковые вещи, – пробормотал Ривера.

На всякий случай он не стал упоминать о щенячьем приюте, где Лупе нашла Грязно-Белого. Место для щенков находилось рядом с лачугой в Герреро – там el jefe и нашел нового мертвого щенка для костра Лупе.

Поскольку Варгас и Алехандра попросили разрешения присутствовать на церемонии посыпания пеплом, они были в храме. Для Варгаса это и так был тяжелый день: из-за смерти Долорес от перитонита доктору пришлось иметь дело с различными представителями властей, в чем было мало приятного.

Отец Альфонсо и отец Октавио выбрали для посыпания пеплом время сиесты, но некоторые бездомные – пьяницы и хиппи, которые ошивались на Сокало, – любили церкви, поскольку там можно было соснуть в полдень. Самые задние скамьи иезуитского храма были временным местом отдыха для этих нежелательных лиц, поэтому два старых священника хотели, чтобы церемония посыпания пеплом прошла в тишине. Посыпание пепла, пусть лишь у ног Девы Марии, было необычной просьбой. Отец Альфонсо и отец Октавио не хотели, чтобы паства решила, будто каждый может посыпать пеплом храм Общества Иисуса.

«Будь осторожен с маленьким Иисусом – не попади пеплом ему в глаза», – говорила Лупе брату.

Хуан Диего, держа кофейную чашку, из которой Лупе когда-то любила пить горячий шоколад, почтительно приблизился к непроницаемой Марии-монстру.

– Пепел, кажется, подействовал на тебя… я имею в виду, в прошлый раз, – осторожно начал Хуан Диего. Трудно было понять, как говорить с таким громоздким существом. – Я не пытаюсь тебя обмануть. Этот пепел – не она, это просто ее одежда и несколько вещей, которые ей нравились. Надеюсь, все о’кей, – сказал он гигантской Деве, посыпая толикой пепла трехъярусный пьедестал, на котором стояла Мария-монстр.

Ее большие ступни в неестественном сочетании с ангелами, застывшими в облаках, представляли собой довольно бессмысленную композицию. (Невозможно было посыпать пеплом ноги Девы Марии, чтобы пепел не попал в глаза ангелам, но Лупе ничего не говорила про осторожное обращение с ангелами.)

Хуан Диего продолжал сыпать пепел, заботясь о том, чтобы он не попал на искаженное страданием лицо скукоженного Христа. В маленькой чашке пепла оставалось совсем немного.

– Можно мне кое-что сказать? – вдруг спросил брат Пепе.

– Конечно, Пепе, – ответил отец Альфонсо.

– Говори, Пепе, – попросил отец Октавио.

Но Пепе спрашивал не двух старых священников; он упал на колени перед великаншей – он спрашивал ее.

– Один из нас, наш любимый Эдвард, наш дорогой Эдуардо, хочет кое о чем спросить тебя, Матерь Мария, – сказал Пепе. – Не так ли, Эдуардо? – Брат Пепе повернулся к айовцу.

Эдвард Боншоу оказался более смелым, чем до сих пор считала Флор.

– Прости, если разочаровал тебя, – обратился сеньор Эдуардо к бесстрастной с виду Марии-монстру, – но я отказываюсь от принятых на себя обетов. Я влюблен. В нее, – добавил айовец, посмотрев на Флор; его голос дрожал, когда он склонил голову к большим ногам Девы Марии. – Простите, что разочарую вас, – сказал Эдвард Боншоу, посмотрев через плечо на двух старых священников. – Пожалуйста, помогите нам – отпустите нас, – попросил сеньор Эдуардо отца Альфонсо и отца Октавио. – Я хочу взять с собой Хуана Диего – я предан этому мальчику, – сказал айовец двум старым священникам. – Я позабочусь о нем как следует, обещаю тебе, – взмолился Эдвард Боншоу, снова обратившись к гигантской Деве.

– Я люблю тебя, – сказала Флор айовцу, который начал всхлипывать, его плечи вздрагивали – он был в гавайской рубашке с попугаями в ярких пышных кронах деревьев. – Я совершала сомнительные поступки, – внезапно обратилась Флор к Деве Марии. – У меня было не так много возможностей познакомиться с теми, кого называют хорошими людьми. Пожалуйста, помогите нам, – сказала Флор, поворачиваясь к двум старым священникам.

– Я хочу другого будущего! – воскликнул Хуан Диего – обратившись поначалу к Марии-монстру, но у него не осталось пепла, чтобы насыпать у ног безмолвной великанши. Тогда он повернулся к отцу Альфонсо и отцу Октавио. – Позвольте мне уехать с ними, пожалуйста. Я попробовал здесь – дайте мне попробовать в Айове, – взмолился мальчик.

– Это позор, Эдвард… – начал было отец Альфонсо.

– Вы двое – что за идея! Чтобы вы двое воспитывали ребенка… – пробормотал отец Октавио.

– Вы не супружеская пара! – сказал сеньору Эдуардо отец Альфонсо.

– Ты даже не женщина! – сказал Флор отец Октавио.

– Только супружеская пара может… – начал отец Альфонсо.

– Этому мальчику нельзя… – возмущенно начал отец Октавио, но доктор Варгас перебил его.

– Каковы шансы этого мальчика здесь? – спросил Варгас двух старых священников. – Каковы перспективы Хуана Диего в Оахаке после того, как он оставит «Дом потерянных детей»? – повысил голос Варгас. – Я только что осматривал звезду «La Maravilla» – саму Диву! – чуть ли не кричал Варгас. – Если у Долорес не было ни единого шанса, то каковы шансы у этого ребенка свалки? Если мальчик поедет с ними, у него будет шанс! – кричал Варгас, указывая на человека-попугая и Флор.

Получалось не то тихое посыпание пеплом, которое имели в виду два старых священника. Своими криками Варгас разбудил бездомных; с задних скамей храма поднялись пьяницы и хиппи – разве что за исключением одного хиппи; он заснул под скамьей. Грязные ноги хиппи в жалких сношенных сандалиях торчали у всех на виду в центральном проходе.

– Мы не спросили вашего научного мнения, Варгас, – саркастически заметил отец Альфонсо.

– Пожалуйста, говорите тише… – попытался урезонить Варгаса отец Октавио.

– Это мне решать, как говорить! – взвизгнул Варгас. – А что, если мы с Алехандрой захотим усыновить Хуана Диего… – начал он, но отец Альфонсо его перебил.

– Вы не женаты, Варгас, – спокойно произнес отец Альфонсо.

– Это по вашим правилам! Какое отношение ваши правила имеют к тому, как люди живут на самом деле? – спросил его Варгас.

– Это наша церковь, это наши правила, Варгас, – тихо сказал отец Альфонсо.

– Мы – Церковь правил… – начал было отец Октавио. (Пепе слышал это его высказывание уже в сотый раз.)

– Мы сами устанавливаем правила, – заметил Пепе, – но разве мы не можем их нарушить? Я думал, мы верим в милосердие.

– Вы все время оказываете услуги «властям» – они должны вам услужить в ответ, не так ли? – спросил Варгас двух старых священников. – У этого мальчика не больше шансов, чем у этих двоих… – начал было Варгас, но отец Октавио внезапно решил прогнать бездомных из храма; он отвлекся.

Только отец Альфонсо слушал Варгаса, поэтому Варгас замолчал, хотя даже ему было понятно, что продолжать разговор бессмысленно. Не было никакой надежды, что удастся переубедить двух старых священников.

Хуан Диего, например, перестал их просить.

– Пожалуйста, сделай что-нибудь! – в отчаянии сказал мальчик гигантской Деве. – Ты ведь не просто кто-то, но ты ничего не делаешь! – крикнул Хуан Диего Марии-монстру. – Если ты не сможешь мне помочь… Ладно, ладно… но разве ты ничего не можешь сделать? Просто сделай хоть что-нибудь, если можешь, – сказал мальчик громоздящейся статуе, но голос его затих. Он уже не вкладывал душу в эти слова. То немногое, что было в нем от веры, исчезло.

Хуан Диего отвернулся от Марии-монстра – он не мог больше видеть ее. Флор уже стояла спиной к Деве-великанше, хотя бы потому, что не почитала Деву Марию. Даже Эдвард Боншоу отвернулся от Девы Марии, пусть рука айовца и задержалась на постаменте, как раз под большими ступнями Девы.

Бездомные побрели из храма в никуда; отец Октавио повернулся к бедолагам, собравшимся у главной достопримечательности. Отец Альфонсо и брат Пепе обменялись взглядами, но быстро отвели глаза друг от друга. На этот раз Варгас не обращал особого внимания на Деву Марию – доктор пытался достучаться до сознания двух старых священников. В своем собственном мире, каким бы он ни был, пребывала и Алехандра, незамужняя молодая женщина с молодым, независимо мыслящим доктором. (Это был какой-то другой мир, как бы вы его ни называли – если у него вообще было название.)

Никто больше ни о чем не просил Деву-великаншу, и только один из присутствующих на церемонии, тот, кто не сказал ни слова, продолжал смотреть на Деву Марию. Ривера пристально наблюдал за ней; с самого начала он стал наблюдать за ней, и только за ней.

– Посмотрите на нее, – сказал всем хозяин свалки. – Неужели вы не видите? Вы должны подойти ближе – ее лицо так далеко. Ее голова так высоко, когда смотришь отсюда.

Они все видели, куда указывает el jefe, но им пришлось подойти поближе, чтобы увидеть глаза Девы Марии. Статуя была очень высокой.

Первая слеза Марии-монстра упала на тыл кисти Эдварда Боншоу; ее слезы упали с такой высоты, что получился настоящий всплеск.

– Неужели вам не видно? – снова спросил всех хозяин свалки. – Она плачет. Видите ее глаза? Видите ее слезы?

Пепе подошел достаточно близко; он смотрел прямо вверх, на сломанный нос Девы Марии, когда гигантская, как градина, слеза шлепнулась на него, попав прямо между глаз. Еще больше слез Марии-монстра упало на поднятые ладони человека-попугая. Флор не стала протягивать руку под роняемые слезы, но стояла достаточно близко к орошаемому слезами Марии сеньору Эдуардо, чтобы ощутить брызги от них, и ей было видно заплаканное лицо кривоносой Девы.

У Варгаса и Алехандры слезы гигантской Девы вызвали интерес иного рода. Алехандра неуверенно подставила ладонь под слезу и понюхала каплю, после чего вытерла руку о бедро. А Варгас, разумеется, дошел до того, что попробовал слезы на вкус; кроме того, он вперил взгляд в потолочный свод над Марией-монстром, дабы убедиться, что крыша не протекает.

– На улице нет дождя, Варгас, – заметил Пепе.

– Просто хочу удостовериться, – только и сказал Варгас.

– Когда люди умирают, Варгас, – я имею в виду тех, кого вы всегда будете помнить, тех, кто изменил вашу жизнь, – они на самом деле никуда не уходят, – пояснил Пепе.

– Я знаю, Пепе, я тоже живу с призраками, – ответил Варгас.

Два старых священника последними приблизились к громоздящейся Деве. Церемония прошла не слишком гладко – из тех немногих вещей, которые имели значение для Лупе, получилось слишком мало пепла, а теперь еще этот казус с огромными слезами не такой уж неодушевленной Марии. Отец Альфонсо коснулся слезы на протянутой к нему ладони Хуан Диего – блестящей, кристально чистой капли на сложенной горсткой маленькой ладони.

– Да, вижу, – сказал отец Альфонсо как можно торжественнее.

– Не похоже, что это труба лопнула, – в потолке ведь нет труб? – не без подначки спросил Варгас двух старых священников.

– Никаких труб – это верно, Варгас, – коротко ответил отец Октавио.

– Это чудо, не так ли? – спросил Эдвард Боншоу отца Альфонсо – на лице бывшего схоласта остались дорожки от его собственных слез. – Un milagro – вы ведь так это называете? – спросил айовец отца Октавио.

– Нет-нет, только не называйте это milagro, пожалуйста, – сказал отец Альфонсо человеку-попугаю.

– Слишком рано называть это таким словом – на подобные вещи требуется время. Пока еще это неизученное событие или, можно сказать, цепь событий, – произнес отец Октавио, словно разговаривая сам с собой или репетируя предварительный доклад епископу.

– Для начала надо сообщить епископу… – заговорил отец Альфонсо, но отец Октавио перебил его:

– Да-да, конечно, но епископ – это только начало. Тут процесс, – заявил отец Октавио. – На это могут уйти годы.

– В таких случаях мы следуем процедуре… – начал было отец Альфонсо, но остановился, посмотрев на чашку, из которой Лупе раньше пила горячий шоколад. Хуан Диего все еще держал в руках пустую чашку. – Хуан Диего, если вы закончили с посыпанием, я хотел бы взять эту чашку для протокола, – сказал отец Альфонсо.

Хуан Диего подумал, что Церкви потребовалось двести лет, чтобы объявить Деву Гваделупскую Марией. (В 1754 году папа Бенедикт XIV объявил ее покровительницей тогдашней Новой Испании.) Но не Хуан Диего сказал об этом вслух. Об этом сказал человек-попугай, когда Хуан Диего передал чашку Лупе отцу Альфонсо.

– Вы говорите о двухстах годах? – спросил Эдвард Боншоу двух старых священников. – Нам что, ждать нового Бенедикта Четырнадцатого? Прошло двести лет, пока папа Бенедикт не объявил, что ваша Дева Гваделупская – Богоматерь Мария. Не этот ли процесс вы имеете в виду? – спросил сеньор Эдуардо отца Октавио. – Вы следуете процедуре, как вы выразились, которая займет двести лет? – спросил айовец отца Альфонсо.

– В таком случае все, кто видел слезы Девы Марии, уже умрут, верно? – спросил Хуан Диего двух старых священников. – Свидетелей не останется, верно? (Теперь Хуан Диего знал, что Долорес не шутила; теперь он знал, что у него хватит смелости на многое другое.)

– Я думал, мы верим в чудеса, – сказал брат Пепе отцу Альфонсо и отцу Октавио.

– Но не в это чудо, Пепе, – усмехнулся Варгас. – Это все она, старая Церковь правил, верно? – спросил Варгас двух старых священников. – Для вашей Церкви чудеса не главное, для нее главное – ваши правила, так?

– Я верю тому, что видел собственными глазами, – сказал Ривера двум старым жрецам. – Вы ничего не сделали, она сделала, – продолжил хозяин свалки. Ривера указывал вверх, на мокрое от слез лицо Марии-монстра. – Я пришел сюда не к вам, я пришел к ней.

– Дело не в ваших дерьмовых Девах, – сказала Флор отцу Альфонсо. – Дело в вас и в ваших правилах – в ваших правилах для всех нас, – сказала Флор отцу Октавио. – Они нам не помогут, – обратилась Флор к сеньору Эдуардо. – Они не помогут нам, потому что ты их разочаровал и потому что я их не устраиваю.

– Похоже, большая девушка уже перестала плакать, – похоже, она выплакалась, – заметил доктор Варгас.

– Вы могли бы помочь нам, если бы захотели, – сказал Хуан Диего двум старым священникам.

– Я же говорила тебе, что это смелый парнишка? – спросила Флор у сеньора Эдуардо.

– Да, кажется, слезы прекратились, – с облегчением сказал отец Альфонсо.

– Я не вижу новых слез, – с надеждой в голосе поддержал его отец Октавио.

– Эти трое… – вдруг сказал брат Пепе, обнимая, чего никто не ожидал, двух неправильных любовников и мальчика-калеку, словно это была его паства. – Вы можете, вы могли бы разрешить обстоятельства этих троих. Я изучил, что надо сделать и как вы можете это сделать. Вы могли бы решить эту проблему, – сказал брат Пепе двум старым священникам. – Quid pro quo – я правильно говорю? – уточнил у айовца Пепе. Пепе знал, что Эдвард Боншоу гордится своей латынью.

– Quid pro quo, – повторил человек-попугай. – Услуга за услугу, – сказал сеньор Эдуардо отцу Альфонсо. – Другими словами, сделка, – сказал он отцу Октавио.

– Мы знаем, что это значит, Эдвард, – раздраженно произнес отец Альфонсо.

– Эти трое с вашей помощью направляются в Айову, – так сказал брат Пепе двум старым священникам. – Тогда как у вас, то есть у нас, в смысле у Церкви, есть чудо или не чудо, которое можно спустить на тормозах или скрыть.

– Никто не говорил слова «скрыть», Пепе, – упрекнул его отец Альфонсо.

– Просто пока преждевременно использовать слово milagro, Пепе, – пожурил его отец Октавио.

– Только помогите нам добраться до Айовы, – сказал Хуан Диего, – и мы подождем еще двести лет.

– Это похоже на хорошую сделку, – подал голос айовец. – На самом же деле, Хуан Диего, – сказал сеньор Эдуардо читателю свалки, – Гваделупская Дева ждала официального признания двести двадцать три года.

– Не имеет значения, сколько ждать, пока они скажут нам, что milagro – это milagro. Даже не имеет значения, что такое milagro, – сказал всем Ривера. Слезы Марии-монстра прекратились; хозяин свалки уже собрался уходить. – Мы не нуждаемся в объяснении, что такое чудо, а что не чудо: мы его видели, – уходя, напомнил всем el jefe. – Конечно, отец Альфонсо и отец Октавио помогут тебе. Не обязательно читать чужие мысли, чтобы понять это, – сказал хозяин свалки мальчику. – Лупе ведь знала, что эта пара примет живое участие в твоем будущем, правда? – спросил Ривера Хуана Диего, указывая на человека-попугая и Флор. – Тебе не кажется, что твоя сестра также знала об участии этих двоих в твоем отъезде отсюда? – указал еl jefe на двух старых священников.

Хозяин свалки задержался у фонтана со святой водой ровно настолько, чтобы дважды подумать о том, стоит ли прикасаться к ней. Выходя, он так и не тронул святую воду, – видимо, слез Марии-монстра ему было достаточно.

– Тебе лучше попрощаться со мной перед отъездом в Айову, – сказал Ривера читателю свалки; было ясно, что остальным хозяин свалки уже все сказал.

– Приходите ко мне через день или два, jefe, я сниму швы! – крикнул вслед Ривере Варгас.

Хуан Диего не усомнился в том, что сказал хозяин свалки; он знал, что два старых священника уступят, и он также знал, что Лупе знала и об этом. Одного взгляда на отца Альфонсо и отца Октавио Хуану Диего хватило, чтобы понять: два старых священника и сами знали, что они уступят.

– Как там это дерьмо по-латински? – спросила Флор у сеньора Эдуардо.

– Quid pro quo, – тихо сказал айовец; он не хотел повторять это как попугай.

Теперь настала очередь брата Пепе плакать – его слезы, конечно, не были чудом, но для самого Пепе, который не мог остановиться, слезы значили немало. Они так и продолжали литься.

– Я буду скучать по тебе, мой дорогой читатель, – сказал брат Пепе Хуану Диего. – Мне кажется, я тебя уже потерял! – плакал Пепе.

Не кошки разбудили Хуана Диего – его разбудила Дороти. Сидя сверху, Дороти, как пресс, опускалась на него; ее тяжелые груди покачивались прямо над его лицом, а бедра ходили взад-вперед, и у Хуана Диего перехватывало дыхание.

– Я тоже буду по тебе скучать! – воскликнул он, когда еще спал и видел сны.

В следующее мгновение он понял, что кончает, – Хуан Диего не помнил, как она надела на него презерватив, – и Дороти тоже кончала. Un terremoto, землетрясение, подумал Хуан Диего.

Если на тростниковой крыше над душем и были кошки, то крики Дороти наверняка разогнали их. Ее крики на мгновение заглушили и кукареканье боевых петухов. Собаки, которые лаяли всю ночь, снова залаяли.

В номерах «Убежища» телефонов не было, иначе какой-нибудь говнотик из соседнего номера позвонил бы с жалобой. Что же касается призраков молодых американцев, погибших во Вьетнаме, отныне и навсегда оказавшихся на побывке-поправке в «Эль-Эскондрихо», то взрывоподобные крики Дороти, должно быть, заставляли их замершие сердца вздрагивать.

Только прихромав в ванную, Хуан Диего увидел открытый контейнер с виагрой; таблетки лежали на полке возле его заряжающегося мобильного телефона. Хуан Диего не помнил, чтобы он принимал виагру, но он, должно быть, принял целую таблетку, а не половину – принимал ли он ее сам, когда был в полусне, или Дороти дала ему дозу в сто миллиграмм, когда он крепко спал и видел во сне церемонию посыпания пеплом? (Не все ли равно, как он принял таблетку? Он явно принял ее.)

Трудно сказать, что удивило Хуана Диего больше – то ли сам призрак юноши, то ли гавайская рубашка погибшего солдата. Самым удивительным было то, как американец, ставший жертвой той далекой войны, искал себя в зеркале над раковиной в ванной; убитый вообще не отразился в зеркале. (Некоторые призраки действительно появляются в зеркалах – но не этот. Нелегко ранжировать призраки.) И вид Хуана Диего в том же зеркале над раковиной в ванной заставил призрака исчезнуть.

Призрак, не отразившийся в зеркале ванной комнаты, напомнил Хуану Диего странный сон о фотографии, сделанной молодым китайцем на станции «Коулун». Почему на ней не было Мириам и Дороти? Как Консуэло отозвалась о Мириам? «Госпожа, которая просто появляется», – разве не эти слова произнесла девочка с косичками?

Но каким образом Мириам и Дороти исчезли с фотографии? – недоумевал Хуан Диего. Или камера сотового телефона не смогла запечатлеть Мириам и Дороти?

Больше всего Хуана Диего испугала сама мысль, возникшая в связи с этим, а не призрак юноши и не его гавайская рубашка. Когда Дороти увидела, что он неподвижно стоит в ванной, уставившись в маленькое зеркало над раковиной, она подумала, что он заметил одного из призраков.

– Ты что, видел одного из них? – спросила Дороти, быстро поцеловала его сзади в шею и, голая, скользнула за его спиной к душу на открытом воздухе.

– Да… одного, – только и сказал Хуан Диего.

Он не отрывал глаз от зеркала в ванной. Он почувствовал поцелуй Дороти в шею, ее скользящее прикосновение к его спине. Но Дороти так и не появилась в зеркале, – как призрак в гавайской рубашке, она не отразилась там. Как и призрак молодого военнопленного американца, Дороти не стала смотреться в зеркало; она так незаметно прошла за спиной Хуана Диего, что, лишь увидев ее уже под душем, он отметил, что она голая.

Некоторое время он смотрел, как она моет волосы. Хуан Диего считал Дороти весьма привлекательной молодой женщиной, и если бы она была фантомом – или в некотором смысле не из этого мира, – Хуану Диего показалось бы более правдоподобным, что она захотела быть с ним, пусть даже ее пребывание с ним было нереальным и иллюзорным.

– Кто ты? – спросил Хуан Диего Дороти в Эль-Нидо, но она спала или притворялась спящей, или Хуану Диего только показалось, что он спросил ее.

Ему было легче не спрашивать больше, кто она такая. Хуан Диего испытал огромное облегчение, представив, что Дороти и Мириам могли быть фантомами. Мир, который он себе представлял, приносил ему больше удовлетворения и меньше боли, чем реальный мир.

– Хочешь принять со мной душ? – спросила его Дороти. – Это будет забавно. Только кошки и собаки могут видеть нас или призраки, но какая им разница? – сказала она.

– Да, это будет забавно, – ответил Хуан Диего.

Он все еще смотрел в зеркало в ванной, когда маленький геккон вылез из-за зеркала и уставился на него своими яркими немигающими глазами. Геккон, несомненно, видел его, но для верности Хуан Диего пожал плечами и покачал головой. Геккон метнулся за зеркало – чтобы спрятаться, ящерице понадобилось полсекунды.

– Я сейчас приду! – сказал он Дороти.

Идея принять душ на открытом воздухе (не говоря уже о Дороти там) выглядела весьма заманчиво. И геккон точно заметил его – Хуан Диего знал, что он все еще жив или, по крайней мере, виден. Он не был каким-то призраком – во всяком случае, пока.

– Я иду! – сказал Хуан Диего.

– Одни обещания, – отозвалась из душа Дороти.

Ей нравилось делать его член скользким от шампуня и тереться о него под водными струями. Почему у него не было таких подружек, как Дороти, спрашивал себя Хуан Диего, но даже в молодости в его речах была, видимо, какая-то книжность, кажущаяся серьезность, которая отталкивала девушек. И не потому ли в своем воображении Хуан Диего был склонен представлять такую молодую женщину, как Дороти?

– Не беспокойся о призраках, я просто подумала, что тебе стоит их увидеть, – стоя в душе, говорила ему Дороти. – Им от тебя ничего не нужно – им просто грустно, и ты ничего не можешь поделать с их грустью. Ты американец. То, через что они прошли, – это часть тебя, или ты – часть того, через что они прошли, в общем, как-то так, – все говорила Дороти.

Но какая часть их была на самом деле частью его? – размышлял Хуан Диего. Люди – даже призраки, если Дороти была кем-то вроде призрака, – всегда пытались сделать его «частью» чего-то!

Мусорщиков невозможно лишить их мусора; куда бы ни отправились los pepenadores, они везде будут чужаками. Частью чего был Хуан Диего? Какая-то вселенская отчужденность путешествовала вместе с ним – она и была в нем, не только как в писателе. Даже его фамилия была вымышленной – не Ривера, а Герреро. Адвокат из американской иммиграционной службы возразил против того, чтобы Хуан Диего носил фамилию Ривера. Мало того что Ривера «вероятно, не был» отцом Хуана Диего. Ривера был в добром здравии; нехорошо, чтобы у приемного мальчика была эта же фамилия.

Пепе пришлось объяснять эту закавыку хозяину свалки; Хуану Диего было бы трудно сказать еl jefe, что «приемному мальчику» нужна новая фамилия.

– Как насчет Герреро? – предложил Ривера, глядя только на Пепе, а не на Хуана Диего.

– Ты согласен на Герреро, jefe? – спросил Хуан Диего хозяина свалки.

– Конечно, – ответил Ривера, только теперь позволив себе бросить взгляд на Хуана Диего. – Даже ребенок свалки должен знать, откуда он родом, – сказал el jefe.

– Я не забуду, откуда я родом, jefe, – ответил Хуан Диего, и его фамилия уже превратилась во что-то придуманное.

Девять человек видели чудо в храме, то есть в храме Общества Иисуса в Оахаке, – как из глаз статуи текли слезы. Это была именно плачущая статуя Девы Марии, но чудо так и не было зарегистрировано, и шесть из девяти свидетелей умерли. После смерти оставшихся троих – Варгаса, Алехандры и Хуана Диего – умрет и само чудо, согласны?

Если бы Лупе была жива, она бы сказала Хуану Диего, что эта плачущая статуя была не главным чудом в его жизни. «Это мы чудотворны», – говорила ему Лупе. И разве сама Лупе не была главным чудом? Что именно она знала, чем рисковала, как смогла настоять на том, чтобы его будущее стало другим! Хуан Диего был частью этих тайн. Рядом с ними бледнели все прочие его испытания.

Дороти о чем-то говорила; она все болтала и болтала.

– Насчет призраков, – с самым невинным видом перебил ее Хуан Диего. – Думаю, есть способы отличить их от других гостей.

– Это довольно просто – они исчезают, когда на них посмотришь, – сказала Дороти.

За завтраком Дороти и Хуан Диего обнаружат, что в «Эль-Эскондрихо» не так уж много народу. Те, кто приходил завтракать за столиками на открытом воздухе, не исчезали при взгляде на них, но Хуану Диего они казались пожилыми и усталыми. Он, разумеется, сегодня утром посмотрел на себя в зеркало – немного дольше, чем обычно, – и сказал бы, что сам он тоже выглядит пожилым и усталым.

После завтрака Дороти захотелось, чтобы Хуан Диего увидел маленькую церковь, а может, часовню среди комплекса старых строений; она подумала, что архитектура может напомнить Хуану Диего испанский стиль, к которому он привык в Оахаке. (О, эти испанцы – они действительно объехали весь мир! – подумал Хуан Диего.)

Интерьер часовни был очень простым, без всяких причудливых украшений. Алтарь, похожий на маленький столик в кафе – на двоих. На кресте Христос, – казалось, этот Иисус, не слишком-то страдал, – и Дева Мария не громадина, а в нормальный человеческий рост. Эти двое вполне могли бы поговорить друг с другом. Но не эта хорошо знакомая пара, мать и сын, доминировала в церкви – не Мария и ее Иисус сразу привлекли внимание Хуана Диего.

Его заинтересовали два юных призрака на передней скамье в часовне. Молодые люди держались за руки, и один из них положил голову на плечо другому. Они казались не просто бывшими товарищами по оружию, хотя оба были в военной форме, – что-то большее объединяло их. Хуана Диего удивило не то, что давно умершие американские пленники – любовники (или были таковыми). Эти призраки не видели, как Дороти и Хуан Диего вошли в маленькую церковь; эти двое не только не исчезли, но продолжали с мольбой смотреть на Марию и Иисуса, как будто считали, что они одни в часовне и никто их не видит.

Хуан Диего всегда представлял, что когда умрешь и станешь призраком, то твой облик – особенно в церкви – будет другим. Разве ты все еще будешь нуждаться в наставлении? Разве ты уже не узнал каким-то образом все ответы на свои вопросы?

Но эти два призрака выглядели такими же растерянными, как и любые два попавших в беду любовника, когда-либо непонимающе смотревших на Марию и Иисуса. Хуан Диего видел, что эти двое ничего не знают. Эти два мертвых солдата были осведомлены не лучше живых; эти два молодых призрака все еще искали ответы.

– Больше никаких призраков – я насмотрелся на них, – сказал Хуан Диего Дороти, и в этот момент два бывших товарища по оружию исчезли.

Хуан Диего и Дороти останутся в «Убежище» на этот день и ночь – на пятницу. Они покинут Виган в субботу, а из Лаоага в Манилу вылетят ночным рейсом. Еще раз они пролетят над сплошной тьмой Манильской бухты, если не считать огней редких кораблей внизу.

31

Адреналин

Еще одно ночное прибытие в еще один отель, подумал Хуан Диего, но он прежде уже видел вестибюль этого отеля «Аскотт» в Макати-Сити, где, по настоянию Мириам, он должен остановиться, когда вернется в Манилу. Как странно: он регистрировался с Дороти там, где ему запало в память появление Мириам, на которую тогда все смотрели не отрываясь.

Хуан Диего помнил, что от лифтов в вестибюле до стойки регистрации было далеко.

– Я немного удивлена, что моя мать еще не… – заговорила Дороти.

Она оглядывала вестибюль, когда появилась Мириам. Хуана Диего не удивило, что охранники не сводили глаз с Мириам на всем ее пути от лифта до стойки регистрации.

– Какой сюрприз, мама, – лаконично сказала Дороти, но Мириам не обратила на нее внимания.

– Бедняжка! – воскликнула Мириам, обращаясь к Хуану Диего. – Полагаю, ты уже достаточно насмотрелся на призраков Дороти – любому после порции текилы привидятся эти испуганные девятнадцатилетние ребята.

– Ты хочешь сказать, что теперь твоя очередь, мама? – спросила Дороти.

– Не груби, Дороти, – сказала ее мать. – Секс – это не так важно, как ты думаешь.

– Ты шутишь, да? – спросила Дороти.

– Самое время… Это Манила, Дороти, – напомнила Мириам.

– Я знаю, который час, я знаю, где мы, мама, – сказала Дороти.

– Хватит секса, Дороти, – повторила Мириам.

– Разве люди отказались от секса? – спросила Дороти, но Мириам снова проигнорировала ее.

– Дорогой, ты выглядишь усталым – меня беспокоит твой усталый вид, – говорила Мириам Хуану Диего.

Он смотрел, как Дороти покидает вестибюль. Она обладала грубоватым шармом, которому трудно было противостоять; охранники ели глазами Дороти, идущую навстречу им, к лифтам, но они смотрели на нее совсем не так, как на Мириам.

– Ради бога, Дороти, – пробормотала себе под нос Мириам, увидев, что дочь ушла в гневе. Только Хуан Диего слышал ее. – Все по-честному, Дороти! – крикнула ей вслед Мириам, но Дороти, похоже, не услышала; двери лифта уже закрывались.

По просьбе Мириам администратор «Аскотта» перевел Хуана Диего в номер с полностью оборудованной кухней на одном из верхних этажей. Хуану Диего, разумеется, не нужна была кухня.

– Я подумала, что после депрессивного «Эль-Эскондрихо», который почти на уровне моря, ты заслуживаешь вид сверху, – сказала ему Мириам.

Хотя это и был вид сверху из отеля «Аскотт» на Макати-Сити, «Уолл-Стрит» Манилы – деловой и финансовый центр Филиппин, – он мало чем отличался от большинства ночных городских видов с небоскребами: однообразие полутемных или черных окон офисов компенсировалось яркостью освещенных окон отелей и жилых домов. Хуан Диего не хотел показаться неблагодарным за усилия Мириам, но городской пейзаж перед его глазами был таким же, как везде (без каких-либо национальных черт).

И там, куда Мириам водила его ужинать, – совсем рядом с отелем, в «Айяла-центре», – атмосфера в магазинах и ресторанах была рафинированной, но подверженной быстрым переменам (торговый центр, например, уже переехал в международный аэропорт или к нему поближе). И все же, возможно, именно безликость ресторана в «Айяла-центре» и транзитно-чемоданная атмосфера «Аскотта» с его вечными бизнесменами спровоцировала Хуана Диего рассказать Мириам об очень личном – о том, что случилось с добрым гринго; это касалось не только сожжения на basurero, но и каждой стихотворной строчки «Дорог Ларедо», слов, произнесенных с меланхоличной монотонностью. (В отличие от доброго гринго, Хуан Диего не умел петь.) Не забывайте, что Хуан Диего был с Дороти в течение нескольких дней. Должно быть, он счел Мириам лучшей слушательницей, чем ее дочь.

– Разве вы не плакали бы, помня, что вашу сестру убил лев? – спрашивала детей Мириам в «Энкантадоре»; а потом Педро уснул, прижавшись головой к груди Мириам, словно его околдовали.

Хуан Диего решил, что должен говорить с Мириам без остановки; если он не даст ей открыть рот, возможно, она не околдует его.

Он все говорил и говорил об el gringo bueno. Не только о том, как обреченный хиппи подружился с ним и Лупе, но и о поручении, которое затруднительно выполнить, поскольку Хуан Диего даже не знает фамилии доброго гринго. Именно из-за Манильского американского кладбища и Мемориала Хуан Диего оказался на Филиппинах, но он сказал Мириам, что не надеется найти реальную могилу пропавшего отца хиппи – там одиннадцать мест захоронений, а он не знает фамилии отца.

– Но обещание есть обещание, – так Хуан Диего сказал Мириам в ресторане в «Айяла-центре». – Я обещал доброму гринго отдать от его имени дань памяти его отцу. Я думаю, что кладбище довольно огромное, но я должен туда съездить – я должен хотя бы увидеть его.

– Но не завтра, дорогой, – завтра воскресенье, и не обычное воскресенье, – сказала Мириам. (Вам уже понятно, как запросто было сорвано намерение Хуана Диего говорить без остановки; подобное часто случалось с Мириам и Дороти, эти женщины знали что-то такое, чего он не знал.)

Завтра, в воскресенье, была ежегодная процессия, известная как праздник Черного Назарянина.

– Эта штука прибыла из Мексики. Испанский галеон доставил ее в Манилу из Акапулько. Думаю, в начале шестнадцатого века статую привезли монахи-августинцы, – сказала Мириам.

– Назарянин – черный? – спросил Хуан Диего.

– Черный не по расе, – пояснила Мириам. – Это деревянная статуя Иисуса Христа в натуральную величину, несущего свой крест на Голгофу. Возможно, статуя была сделана из какого-то темного дерева, но она не предполагалась черной – она обгорела.

– Ты хочешь сказать, что она обуглилась? – спросил Хуан Диего.

– Она горела по меньшей мере три раза, первый раз во время пожара на борту испанского галеона. Эта штука прибыла обугленной, но после того, как Черный Назарянин добрался до Манилы, было еще два пожара. Церковь Куиапо была дважды уничтожена огнем – в восемнадцатом веке и в тысяча девятьсот двадцатых годах, – ответила Мириам. – А в Маниле было два землетрясения: одно – в семнадцатом веке, другое – в девятнадцатом. Церковь носится с тем, что Черный Назарянин пережил три пожара и два землетрясения, и эта штука пережила освобождение Манилы в сорок пятом году – между прочим, одну из страшнейших бомбардировок на Тихоокеанском театре Второй мировой войны. Но какой смысл носиться с деревянной скульптурой, которая «выживает», – скульптура из дерева не может умереть, так ведь? Эту штуку просто опалило огнем несколько раз, и она стала еще темнее! В Черного Назарянина еще и стреляли – кажется, в щеку. Совсем недавно, в девяностых годах. Как будто Христос недостаточно страдал на пути к Голгофе. Черный Назарянин пережил шесть катастроф – как естественных, так и неестественных. Поверь мне, – сказала вдруг Мириам Хуану Диего, – тебе не стоит завтра покидать отель. Манила – это хаос, когда поклонники Черного Назарянина устраивают свою сумасшедшую процессию.

– Там тысячи демонстрантов? – спросил Хуан Диего.

– Нет, миллионы, – ответила Мириам. – И многие из них верят, что прикосновение к Черному Назарянину исцелит их от всех болезней. Много пострадавших во время процессии. Есть мужчины-поклонники Черного Назарянина, которые называют себя «Hijos del Señor Nazareno» – «сыновья Господа Назарея», – и их преданность католической вере заставляет их «отождествляться», как они выражаются, со страстями Христа. Может быть, идиоты хотят страдать так же, как страдал Иисус, – сказала Мириам. От того, как она пожала плечами, Хуана Диего пробрал озноб. – Кто знает, чего хотят истинно верующие?

– Может, я отправлюсь на кладбище в понедельник, – предположил Хуан Диего.

– В понедельник в Маниле будет хаос. Требуется день, чтобы очистить улицы, а все больницы будут еще возиться с ранеными, – сказала Мириам. – Поезжай во вторник – лучше днем. Самые большие фанатики едут туда с утра пораньше, как только начинают пускать. Утром не стоит.

– О’кей, – сказал Хуан Диего.

Просто слушая Мириам, он почувствовал себя таким же усталым, как если бы шел в процессии, посвященной Черному Назарянину, страдая от неизбежных травм и обезвоживания. Несмотря на усталость, Хуан Диего сомневался в словах Мириам. Ее голос, как всегда, был властным, но на этот раз сказанное ею казалось преувеличением, даже неправдой. Хуану Диего представлялось, что Манила огромна. Разве могла религиозная процессия в Куиапо и в самом деле задеть район Макати?

Хуан Диего выпил слишком много пива «Сан-Мигель» и съел что-то странное; причиной его плохого самочувствия могло стать что угодно. Он подозревал в этом блинчики по-пекински с утятиной. (Зачем класть в блинчик утятину?) И Хуан Диего не знал, что съел лечон кавали – жареную свинину со шкуркой, пока Мириам не сообщила ему об этом. Колбаса, поданная с майонезом багун, тоже застала его врасплох. Позже Мириам сказала ему, что майонез был приготовлен с приправой из ферментированной рыбы, которая, по мнению Хуана Диего, и вызвала у него несварение желудка и изжогу.

На самом деле, возможно, вовсе не филиппинская еда (или слишком много пива «Сан-Мигель») расстроили его желудок и заставили почувствовать себя больным. Скорее всего, его расстроило слишком узнаваемое безумие ревностных поклонников Черного Назарянина. Конечно же, опаленный Иисус и его обугленный черный крест явились из Мексики! – размышлял Хуан Диего, пока они с Мириам поднимались на эскалаторах в огромном торговом «Айяла-центре», пока они – все выше и выше – поднимались на лифте в свой номер в «Аскотте».

И снова Хуан Диего почти не замечал, как исчезает его хромота, когда он идет куда-нибудь с Мириам или Дороти. А Кларк Френч атаковал его своими сообщениями. Бедняжка Лесли продолжала писать Кларку; она хотела, чтобы Кларк знал: его бывший учитель попал «в когти литературного сталкера».

Хуан Диего не знал о существовании литературных сталкеров; он сомневался, что они осаждали Лесли (пишущую студентку), но она сообщила Кларку, что Хуан Диего соблазнен «фанаткой, которая охотится на писателей». (Кларк упорно называл Дороти просто «Д.».) Лесли передала Кларку, что Дороти – «женщина с, возможно, сатанинскими наклонностями». Слово «сатанизм» никогда не оставляло Кларка равнодушным.

Причина, по которой от Кларка пришло так много сообщений, заключалась в том, что Хуан Диего выключил свой сотовый телефон перед рейсом из Лаоага в Манилу; только по выходе с Мириам из ресторана он вспомнил, что надо его снова включить. К тому времени воображение Кларка Френча разыгралось не на шутку – он предполагал нечто ужасное, он рвался помочь.

«С вами все в порядке? – так начиналось его последнее сообщение. – А что, если Д. – сатанистка? Когда я увидел Мириам, то подумал, что она сатанистка!»

Хуан Диего заметил, что пропустил и сообщение от Бьенвенидо. Это верно, что Кларк Френч почти все организовал в Маниле для Хуана Диего, но Бьенвенидо знал, что бывший учитель мистера Френча уже вернулся в город и сменил отель. Сообщение Бьенвенидо не противоречило предостережениям Мириам насчет воскресенья, но было не столь категорично.

«Завтра лучше залечь на дно из-за толпы на процессии в честь Черного Назарянина. По крайней мере, надо избегать любой близости к маршрутам шествия, – написал ему Бьенвенидо. – В понедельник я буду вашим водителем – у вас по плану публичное интервью с мистером Френчем, а потом ужин».

«ЧТО за публичное интервью в понедельник, Кларк, и ЧТО за ужин потом?» – немедленно написал Кларку Френчу Хуан Диего, прежде чем обратиться к сатанинской теме, которая так взволновала его бывшего ученика.

Кларк позвонил, дабы все объяснить. В Макати-Сити, совсем рядом с гостиницей Хуана Диего, был небольшой театр – «маленький, но приятный», как выразился Кларк. В понедельник вечером в театре после спектакля его труппа устраивает на сцене интервью с авторами. Местный книжный магазин предоставляет экземпляры книг авторов для подписания; Кларк часто бывает интервьюером. Затем ужин для постоянных участников встреч с писателями в этом формате. «Людей не много, – заверил его Кларк, – но для вас это возможность завести какие-то контакты с вашими филиппинскими читателями».

Кларк Френч был единственным известным Хуану Диего писателем с наклонностями публициста. И как публицист, Кларк упомянул под конец СМИ. На сцене и на ужине будут журналисты, один или два, но Кларк сказал, что предупредит Хуана Диего, с кем надо быть поосторожней. (Кларку следовало бы сидеть дома и писать! – подумал Хуан Диего.)

– И там будут ваши друзья, – неожиданно сказал Кларк.

– Кто, Кларк? – спросил Хуан Диего.

– Мириам и ее дочь. Я видел список гостей на ужин – там просто написано: «Мириам и ее дочь, друзья автора». Я думал, ты знаешь, что они придут, – сказал Кларк.

Хуан Диего внимательно оглядел свой гостиничный номер. Мириам была в ванной. Время – почти полночь. Вероятно, она собиралась ложиться спать. Приковыляв на кухню, Хуан Диего понизил голос, продолжая разговаривать с Кларком по сотовому.

– Д. – это Дороти, Кларк, Дороти – дочь Мириам. Я переспал с Дороти до того, как переспал с Мириам, – напомнил Хуан Диего своему бывшему студенту-писателю. – Я спал с Дороти до того, как она встретилась с Лесли, Кларк.

– Вы соглашались, что плохо знаете Мириам и ее дочь, – напомнил Кларк своему старому учителю.

– Как я уже говорил, они для меня загадка, но у твоей подруги Лесли свои проблемы – Лесли просто ревнует, Кларк.

– Я не отрицаю, что у бедняжки Лесли есть проблемы… – начал было Кларк.

– Одного из ее мальчиков потоптал буйвол, а потом его ужалила розовая медуза, плавающая вертикально, – прошептал Хуан Диего в мобильник. – Другого мальчика ужалил планктон, похожий на презервативы для трехлеток.

– Только не напоминай мне про жалящие презервативы! – воскликнул Кларк.

– Это не презервативы – это жалящий планктон выглядел как презервативы, Кларк.

– Почему вы шепчете? – спросил Кларк своего старого учителя-писателя.

– Я с Мириам, – прошептал Хуан Диего, хромая по кухне и стараясь не спускать глаз с закрытой двери ванной.

– Не буду вас задерживать, – прошептал Кларк. – Я думал, вторник подойдет для американского кладбища…

– Да, подойдет, – перебил его Хуан Диего.

– Я также вызвал Бьенвенидо на утро вторника, – сказал Кларк. – Я подумал, может, вы захотите увидеть национальную святыню, Деву Марию Гваделупскую – ту, что здесь, в Маниле. Это всего несколько зданий, только старая церковь и монастырь – ничего такого грандиозного, как у вас в Мехико. Церковь и монастырь находятся в трущобах, в Гваделупе-Вьехо – трущобы на холме над рекой Пасиг, – продолжал Кларк.

– Гваделупе-Вьехо – трущобы, – машинально повторил Хуан Диего.

– У вас усталый голос. Мы это обсудим позже, – резко сказал Кларк.

– Guadalupe, sí… – начал было Хуан Диего.

Дверь в ванную была открыта; он увидел Мириам в спальне – на ней было только полотенце, и она задергивала шторы.

– Значит, «да» по поводу Гваделупе-Вьехо – хотите туда? – спрашивал Кларк Френч.

– Да, Кларк, – ответил Хуан Диего.

Район Гваделупе-Вьехо не походил на трущобы – для ребенка свалки Гваделупе-Вьехо больше походил на конечный пункт. Хуану Диего казалось, что на Филиппины его привело скорее само наличие национального святилища Богоматери Гваделупской в Маниле, чем сентиментальное обещание, данное доброму гринго. Именно район Гваделупе-Вьехо, а не Манильское американское кладбище и Мемориал, казался тем местом, где загнется – если прибегнуть к бесцеремонному словарю Дороти – читатель свалки из Оахаки. И если это правда, что он помечен печатью судьбы, разве не Гваделупе-Вьехо предначертан для Хуана Диего Герреро?

– Ты дрожишь, дорогой, тебе холодно? – спросила Мириам, когда он вошел в спальню.

– Нет, я только что говорил с Кларком Френчем, – ответил Хуан Диего. – Мы с Кларком проводим на сцене мероприятие – я буду давать ему интервью. Я слышал, будешь ты с Дороти.

– Мы нечасто бываем на литературных мероприятиях, – улыбнулась Мириам. Она расстелила полотенце на ковре себе под ноги, со своей стороны кровати. Она уже была под одеялом. – Я вынула твои таблетки, – сказала она как ни в чем не бывало. – Я не поняла, что тебе нужно на ночь – лопресор или виагра, – в своей небрежной манере бросила Мириам.

Хуан Диего отдавал себе отчет, что он чередует свои ночные состояния: он выбирал ночи, когда хотел почувствовать адреналин; он смирялся с другими ночами, когда знал, что будет чувствовать себя неполноценным. Он понимал, что опасно пропускать прием дозы бета-блокаторов – в частности, чтобы разблокировать адреналиновые рецепторы в организме, позволить себе выброс адреналина. Но Хуан Диего не помнил, когда для него стало привычным принимать на ночь «лопресор или виагру», как выразилась Мириам, – видимо, полагал он, довольно давно.

Хуана Диего поражало, насколько схожи Мириам и Дороти; и это не касалось ни их внешнего вида, ни сексуальных привычек. Сходство этих двух женщинах было в том, как они манипулировали им, – не говоря уже о том, что, когда он находился с одной из них, то чуть ли не забывал о другой. (Однако, даже забывая об одной, был одержим ими обеими!)

Хуан Диего подумал, что есть слово, обозначающее то, как он вел себя не только с этими женщинами, но и при приеме бета-блокаторов. Он вел себя по-детски, размышлял Хуан Диего, почти так же, как они с Лупе вели себя с Девами, сначала предпочитая Деву Гваделупскую Марии-монстру, пока Гваделупская Дева не разочаровала их. И тогда Дева Мария действительно что-то сделала – достаточно убедительное, чтобы привлечь внимание детей свалки: не только трюком «нос за нос», но и своими недвусмысленными слезами.

«Аскотт» не имел ничего общего с «Эль-Эскондрихо» – никаких призраков, если только призраком не была Мириам, и сколько угодно розеток, куда Хуан Диего мог подключить для зарядки свой сотовый телефон. Тем не менее он выбрал розетку в ванной возле раковины, потому что ванная была приватным пространством. Хуан Диего надеялся, что Мириам – призрак она или нет – заснет раньше, чем он выйдет из ванной.

«Хватит секса, Дороти», – вспомнил он эту часто повторяемую фразу Мириам, а затем – ее недавнюю: «Секс – это не так важно, как ты думаешь».

Завтра воскресенье. Хуан Диего должен был вылететь домой, в Соединенные Штаты, в среду. Хуан Диего подумал, что с него хватит не только секса, но и этих двух загадочных женщин, кем бы они ни были. Хуан Диего подумал, что один из способов избавиться от одержимости ими – это перестать заниматься с ними сексом. Пользуясь резаком, он разделил одну из продолговатых таблеток лопресора пополам; он принял предписанную ему дозу бета-блокатора плюс эту дополнительную половинку.

Бьенвенидо сказал, что в воскресенье «лучше залечь на дно»; Хуан Диего заляжет на дно, это точно, – будучи в заторможенном состоянии, он пропустит бо́льшую часть воскресенья. И дело было не в толпе и не в религиозном безумии процессии в честь Черного Назарянина, которую Хуан Диего намеренно пропустил. Ему хотелось, чтобы Мириам и Дороти просто исчезли; он чувствовал себя заторможенным, как обычно, чего ему и хотелось.

Хуан Диего пытался снова стать нормальным, не говоря уже о том, что он старался, хотя и запоздало, следовать предписаниям врача. (Как часто, если не всегда, его лечащий врач Розмари Штайн занимала его мысли!)

«Дорогая доктор Розмари», – начал он свое сообщение, снова сидя со своим малопонятным мобильником на унитазе в ванной. Хуан Диего хотел сказать ей, что он позволил себе некоторые вольности с приемом лопресора; он хотел объяснить свои необычные обстоятельства, связанные с двумя интересными (или, по крайней мере, заинтересованными в нем) женщинами. Однако Хуану Диего хотелось заверить Розмари, что он не одинок и не жалок; он также хотел пообещать ей, что перестанет валять дурака с назначенной ему дозой бета-блокаторов. Впрочем, ему показалось, что прошло несколько часов, прежде чем он набрал «Дорогая доктор Розмари» – дурацкий сотовый телефон был оскорблением для любого писателя! Хуан Диего никак не мог вспомнить, какую дурацкую клавишу надо нажать, чтобы буква получилась заглавной.

И тут Хуану Диего пришло в голову более простое решение: он может послать Розмари его фотографию с Мириам и Дороти на станции «Коулун»; таким образом его сообщение будет и короче, и смешнее. «Я встретил этих двух женщин, которые заставили меня химичить с приемом лопресора. Не бойтесь! Я вернулся на правильный путь и снова воздерживаюсь. С любовью…»

Разве это не самый короткий способ признаться доктору Розмари? И в интонации никакой жалости к себе – ни намека на тоску или упущенную возможность той ночью в машине на Дьюбук-стрит, когда Розмари схватила в руки лицо Хуана Диего и сказала: «Я бы попросила вас жениться на мне».

За рулем сидел бедняга Пит. Бедная Розмари попыталась уточнить свои слова. «Я просто имела в виду, что могла бы это предложить» – вот как Розмари выразилась. И не глядя на нее, Хуан Диего понял, что она плачет.

Что ж, Хуану Диего и его дорогому доктору Розмари лучше не вспоминать ту ночь в машине на Дьюбук-стрит. И как ему послать ей фотографию, сделанную на станции «Коулун»? Хуан Диего не знал, как найти фотографию на своем дурацком мобильном телефоне, не говоря уже о том, чтобы прикрепить ее к тексту. На приводящей его в бешенство клавиатуре маленького телефона не было даже клавиши «очистить». Нужная для «clear» клавиша была помечена «CLR», – по мнению Хуана Диего, на ней хватало места еще для двух букв. Он сердито очистил свое сообщение Розмари, по одной букве за раз.

Кларк Френч знает, как найти фотографию, сделанную молодым китайцем на станции «Коулун»; он может показать Хуану Диего, как отправить фотографию с текстовым сообщением доктору Розмари. Кларк знает все, кроме того что делать с бедняжкой Лесли, думал Хуан Диего, ковыляя к кровати.

Не было ни лая собак, ни кукареканья петухов, но – в отличие от той ночи в канун Нового года в «Энкантадоре» – на сей раз Хуан Диего не слышал дыхания Мириам.

Мириам спала на левом боку, повернувшись к нему спиной. Хуан Диего подумал, что мог бы лечь на левый бок и обнять ее; ему хотелось положить руку ей на сердце, а не на грудь. Он хотел проверить, бьется ли ее сердце.

Доктор Розмари Штайн могла бы сказать ему, что в других местах пульс ощущается лучше. Естественно, Хуан Диего ощутил Мириам – ее груди! – но он не ощущал ее сердцебиения.

Пока он ощупывал Мириам, его ступни коснулись ее ступней; если Мириам живое существо, а не фантом, она наверняка почувствует его прикосновение. Тем не менее Хуан Диего храбро пытался доказать свое знакомство с миром духов.

Мальчик, родившийся в Герреро, был знаком с духами; Оахака была городом, полным Святых Дев. Даже то место, где продавали Святых Дев для рождественских празднеств, – магазин на Индепенденсиа, – даже любая из тех секс-кукол, копий знаменитых Дев города, – были немножко святыми. А Хуан Диего был ребенком из «Дома потерянных детей»; несомненно, монахини и два старых священника в храме Общества Иисуса открыли читателю свалки мир духов. Даже хозяин свалки был верующим; Ривера почитал Марию. Хуан Диего не боялся ни Мириам, ни Дороти – кем бы они ни были. Как сказал el jefe: «Мы не нуждаемся в объяснении, что такое чудо, а что не чудо – мы его видели».

Не имело значения, кем или чем была Мириам. Если Мириам и Дороти были личными ангелами смерти Хуана Диего, его это не впечатляло. Они не будут его первым или единственным чудом. Как сказала ему Лупе: «Мы чудотворны». Вот во что верил Хуан Диего или во что он пытался верить, во что искренне хотел верить, продолжая прикасаться к Мириам.

Тем не менее внезапный, резкий вдох Мириам испугал его.

– Полагаю, эта ночь – с лопресором, – произнесла она своим низким, хрипловатым голосом.

Он попытался ответить ей небрежно:

– Откуда ты знаешь?

– Твои руки и ноги, дорогой, – сказала Мириам. – Твои конечности уже холодеют.

Это правда, что бета-блокаторы снижают кровообращение в конечностях.

Хуан Диего проснулся только в полдень в воскресенье, и у него замерзли руки и ноги. Он не удивился, что Мириам ушла и не оставила ему записки.

Женщины знают, когда мужчины не желают их: призраки и ведьмы, божества и демоны, ангелы смерти – даже девственницы, даже обычные женщины. Они всегда это знают – они могут сказать, когда вы перестали желать их.

Хуан Диего чувствовал себя таким заторможенным; позже он не вспомнит, как миновали это воскресенье и воскресная ночь. Даже дополнительной половинки таблетки лопресора оказалось слишком много. В воскресенье вечером он выбросил неиспользованную половину таблетки в унитаз, он принял только предписанную дозу своего лопресора. Хуан Диего проспит до полудня понедельника. Если и были какие-то новости за выходные, он их пропустил.

Студенты-писатели в Айове называли Кларка Френча «католиком-благодетелем» и «тупилой», а пока Хуан Диего спал, Кларк был занят проблемами Лесли. «Я считаю, что бедняжка Лесли в первую очередь заботится о вашем благополучии» – так начиналось первое сообщение Кларка. От него, конечно, было еще несколько сообщений – в основном об их интервью на сцене. «Не волнуйтесь, я не стану спрашивать вас, кто писал за Шекспира, и мы постараемся обойти стороной вопрос об автобиографической литературе!»

И еще о бедняжке Лесли. «Лесли говорит, что она не ревнует – она не хочет иметь ничего общего с Д., – было в следующем сообщении Кларка. – Я уверен, что Лесли очень озабочена тем, какими чарами, какой жестокой черной магией Д. околдовала вас. Вернер сказал маме, что водяного буйвола ПОДСТРЕКАЛИ к тому, чтобы он напал и стал топтать его. Вернер сказал, что это Д. засунула гусеницу буйволу в нос».

Кто-то лжет, подумал Хуан Диего. Он допускал, что Дороти вполне могла засунуть гусеницу как можно глубже в ноздрю буйволу. Хуан Диего также допускал, что это мог сделать и юный Вернер.

«Это была желто-зеленая гусеница с темно-коричневыми бровями?» – написал Хуан Диего Кларку.

«ИМЕННО!» – ответил ему Кларк. Видимо, Вернер хорошо разглядел гусеницу, подумал Хуан Диего.

«Определенно черная магия, – написал Хуан Диего. – Я больше не сплю с Дороти и ее матерью», – добавил он.

«Бедняжка Лесли будет сегодня на нашем мероприятии, – ответил Кларк. – А Д. там будет? С МАТЕРЬЮ? Лесли говорит, она удивлена, что у Д. есть мать».

«Да, Дороти и ее мать будут там» – таково было последнее сообщение Хуана Диего Кларку. Ему доставляло некоторое удовольствие посылать его. Хуан Диего заметил, что при низком уровне адреналина легче заниматься бессмыслицей.

Не потому ли и пенсионеры довольствуются тем, что слоняются у себя по двору, играют в гольф или занимаются всякой ерундой – например, рассылают эсэмэски, одна другой занудней? – подумал Хуан Диего. Возможно, заурядный быт более терпим, когда чувствуешь себя заторможенным?

Он не ожидал, что новости по телевизору и в газетах, которые отель доставлял ему в номер, будут посвящены исключительно процессии в честь Черного Назарянина в Маниле. Все новости были местными. В воскресенье он был настолько не в себе, что не заметил дождя, который моросил весь день, – это был «северо-восточный муссон», по сообщению газеты. Несмотря на погоду, около 1,7 миллиона филиппинских католиков (многие из них босиком) вышли на шествие; к верующим присоединились 3500 полицейских. Как и в предыдущие годы, говорилось о нескольких сотнях раненых. Береговая охрана сообщила, что три почитателя упали или спрыгнули с моста Кесон; береговая охрана также известила, что развернула несколько поисковых групп на надувных лодках для патрулирования реки Пасиг – «не только для обеспечения безопасности почитателей, но и для наблюдения за любыми посторонними лицами, которые могут создать непредвиденные обстоятельства».

Что за «непредвиденные обстоятельства»? – подумал Хуан Диего.

Процессия всегда возвращалась в церковь Куиапо, где совершалось действо, называемое «пахалик», то есть церемония лобызания статуи Черного Назарянина. Толпы людей стояли в очереди, толпились у алтаря, ожидая возможности поцеловать статую.

А теперь по телевизору выступал врач, снисходительно говоривший о «незначительных травмах», полученных 560 участниками крестного хода в этом году. Доктор упорно напирал на то, что все сильные порезы и ссадины были ожидаемыми. «Типичные травмы, получаемые в толпе, например при спотыкании – босые ноги просто напрашиваются на неприятности», – говорил врач. Он был молод и с виду нетерпелив. А проблемы с животом? – спросили молодого доктора. «Причина – плохая пища», – сказал доктор. А как насчет растяжений и вывихов? «Большинство травм в толпе – это результат падений от толчков и тычков», – вздыхая, ответил доктор. А все эти головные боли? «Обезвоживание – люди пьют недостаточно воды», – сказал доктор с растущим презрением. Сотни участников шествия лечились от головокружения и затрудненного дыхания – некоторые теряли сознание, было сказано доктору. «Незнание правил шествия!» – воскликнул доктор, всплеснув руками; он напомнил Хуану Диего доктора Варгаса. (Молодой доктор, казалось, готов был крикнуть: «Проблема в религии!»)

Как насчет случаев боли в спине? «Она может быть вызвана чем угодно – определенно усугубляется при всяких толчках и тычках», – ответил доктор, закрывая глаза. А гипертония? «Может быть вызвана чем угодно, – повторил доктор, не открывая глаз. – Скорее, причина в самом этом марше». Его голос почти затих, затем молодой доктор внезапно открыл глаза и заговорил прямо в камеру: «Я скажу, для кого хороша процессия в честь Черного Назарянина. Процессия хороша для мусорщиков».

Естественно, ребенка свалки уязвило это уничижительно звучащее слово «мусорщики». Хуан Диего представил себе не только los pepenadores с basurero, – вдобавок к мыслям о профессиональных сборщиках мусора в лице детей свалки Хуан Диего с сочувствием подумал о тамошних собаках и чайках. Но молодой доктор говорил не уничижительно; уничижительным, и весьма, было его отношение к шествию в честь Черного Назарянина, но, говоря, что процессия хороша для «мусорщиков», он имел в виду, что она хороша для бедняков – тех, кто следовал за участниками процессии, подбирая и «обналичивая» выброшенные бутылки с водой и пластиковые контейнеры с остатками еды.

Ах да, бедные люди, подумал Хуан Диего. Конечно, история связывала Католическую церковь с бедными людьми. Хуан Диего обычно ссорился из-за этого с Кларком Френчем.

Конечно, Церковь была «искренней» в своей любви к бедным людям, как всегда утверждал Кларк, – Хуан Диего не оспаривал этого. Почему бы Церкви не любить бедных людей? – как правило, спрашивал Кларка Хуан Диего. Но как насчет контроля над рождаемостью? И как насчет абортов? Хуана Диего бесила «социальная повестка дня» Католической церкви. Политика Церкви – против абортов, даже против контрацепции! – не только подвергала женщин «порабощению деторождением», как называл это Хуан Диего; политика Церкви оставляла бедных бедными или делала их еще беднее. Бедные люди продолжали размножаться, не так ли? – донимал Кларка Хуан Диего.

Хуан Диего и Кларк Френч постоянно ссорились из-за этого. Если тема церкви не поднималась сегодня вечером, когда они были на сцене или когда они обедали после, то как она могла не подниматься следующим утром, когда они были вместе в римско-католическом храме? Как могли Кларк и Хуан Диего ладить в церкви Богоматери Гваделупской в Маниле, не возвращаясь к столь насущному для них разговору о католичестве?

Одна только мысль об этом разговоре заставила Хуана Диего вспомнить о его адреналине, а именно о потребности в нем. Хуан Диего хотел не только секса, но и выброса адреналина, которого ему не хватало с тех пор, как он начал принимать бета-блокаторы. Читатель свалки впервые столкнулся с историей католичества на опаленных страницах книг, которые он вытащил из огня. Находясь в «Потерянных детях», он думал, что понимает разницу между неоспоримыми религиозными тайнами и придуманными самим человеком правилами Церкви.

Хуан Диего размышлял о том, что, если утром он собирается с Кларком Френчем в церковь Богоматери Гваделупской, то, может быть, стоит сегодня пропустить прием лопресора. Зная, кто такой Хуан Диего Герреро и откуда он родом, то есть если бы вы на месте Хуана Диего отправились в Гваделупе-Вьехо с Кларком Френчем, разве вам не захотелось бы получить как можно больше адреналина?

И еще тяжкое испытание на сцене и ужин после него… Остался сегодняшний вечер и завтра, и это все, подумал Хуан Диего. Принимать или не принимать бета-блокаторы – вот в чем вопрос.

Сообщение от Кларка Френча было коротким, но емким. «С другой стороны, – писал Кларк, – давайте начнем с того, что я спрошу вас, кто писал за Шекспира, – тут, понятно, у нас нет разногласий. Это высветит тему личного опыта как единственно настоящего базиса для написания художественной литературы. Понятно, что и тут у нас нет разногласий. Что касается тех, кто считает, что за Шекспира сочинял кто-то другой, то они недооценивают роль воображения или переоценивают личный опыт – это и есть их логическое обоснование собственной автобиографической прозы, вам не кажется?» – написал Кларк Френч своему бывшему учителю литературного мастерства. Бедный Кларк – он все еще теоретик, вечно юный, вечно затевает споры.

Дайте мне адреналина, это все, что мне нужно, подумал Хуан Диего – еще раз решив не принимать бета-блокаторы.

32

Это не Манильский залив

С точки зрения Хуана Диего, в интервью, которое брал у него Кларк Френч, было то хорошо, что говорил в основном сам Кларк. Труднее всего для Кларка было слушать – он как бы вещал. А на вашем месте, в роли слушателя, Кларк выглядел не таким уж уверенным.

Хуан Диего и Кларк недавно прочитали книгу Джеймса Шапиро «Оспоренный Уилл: кто написал Шекспира?». И Кларк, и Хуан Диего восхищались книгой; их убедили доводы мистера Шапиро – они считали, что Шекспир из Стратфорда был единственным Шекспиром; они согласились, что пьесы, приписываемые Уильяму Шекспиру, не были написаны им вместе с кем-то или кем-то еще.

И все же почему, недоумевал Хуан Диего, Кларк Френч не процитировал в начале их разговора самый убедительный довод мистера Шапиро, приведенный в эпилоге книги? (Шапиро пишет: «В утверждении, что Шекспиру из Стратфорда якобы не хватало жизненного опыта для написания данных пьес, меня больше всего обескураживает недооценка воображения, делающего автора столь исключительным».)

Почему Кларк начал с нападок на Марка Твена? Задание прочесть еще в школьные годы «Жизнь на Миссисипи» нанесло, как пожаловался Кларк, «почти смертельную рану моему воображению» – примерно так он выразился. Автобиография Твена чуть ли не положила конец стремлениям Кларка стать писателем. И, по мнению возмущенного Кларка, «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна» следовало бы сделать одним романом и «покороче».

Публика, по мнению Хуана Диего, не поняла смысла этой осуждающей тирады – ни слова не было сказано о другом писателе, сидящем на сцене (а именно о Хуане Диего). И Хуан Диего, в отличие от публики, знал, что будет дальше; он знал, что связь между Твеном и Шекспиром еще не установлена.

Марк Твен был одним из тех грешников, кто считал, что Шекспир не мог быть автором приписываемых ему пьес. Твен утверждал, что его собственные книги были «просто автобиографиями»; как писал господин Шапиро, Твен полагал, что большая беллетристика, включая его собственную, обязательно автобиографична.

Но Кларк не связал это с дебатами о том, кто писал за Шекспира, и Хуан Диего знал почему. Вместо этого Кларк продолжал твердить о недостатке воображения у Твена.

– Писатели, у которых нет воображения, писатели, которые могут писать только о своем собственном жизненном опыте, они просто не могут себе вообразить, что есть писатели, умеющие кое-что воображать! – воскликнул Кларк.

Хуану Диего захотелось исчезнуть.

– Но кто писал за Шекспира, Кларк? – спросил Хуан Диего своего бывшего ученика, пытаясь направить его в нужное русло.

– За Шекспира писал Шекспир! – фыркнул Кларк.

– Что ж, решено, – сказал Хуан Диего.

Из зала донесся тихий смешок или даже два смешка. Кларк, казалось, был удивлен этими, хотя и еле слышными, смешками – как будто он забыл о присутствии зрителей.

Прежде чем Кларк продолжил дискурс о других грешниках в лагере лишенных воображения лиходеев, подписавшихся под этой ересью – что пьесы Шекспира написаны кем-то другим, – Хуан Диего попытался что-то сказать о превосходной книге Джеймса Шапиро: о том, что, как выразился Шапиро, «Шекспир не жил, как мы, в эпоху мемуаров»; о том, что, как далее сказал господин Шапиро, «во времена Шекспира и более полутора столетий после его смерти никто не расценивал произведения Шекспира как автобиографические».

– Счастливчик Шекспир! – воскликнул Кларк Френч.

Над головами оцепенелой публики помахала чья-то тонкая рука – там в зале была женщина, слишком миниатюрная, чтобы ее было видно со сцены, но тем не менее выделявшаяся своей привлекательностью (пусть она и сидела между Мириам и Дороти). И (даже издалека) обращали на себя внимание дорогие браслеты на ее прозрачной руке, какие могла носить лишь женщина, имевшая богатого, если даже и бывшего мужа.

– Вы полагаете, книга господина Шапиро дискредитирует Генри Джеймса? – робко спросила из зала Лесли. (Это, без сомнения, была бедняжка Лесли.)

– Генри Джеймс! – воскликнул Кларк, как будто Джеймс нанес воображению Кларка еще одну ужасную рану в те уязвимые школьные годы.

Бедняжка Лесли, такая маленькая в своем кресле, казалось, стала еще меньше. И только ли один Хуан Диего заметил или еще и Кларк, что Лесли и Дороти держатся за руки? (Вот тебе и заявление Лесли о том, что она не хочет иметь ничего общего с Д.!)

«Развенчать скептицизм Генри Джеймса относительно авторства Шекспира не так-то просто, – пишет Шапиро. – В отличие от Твена, Джеймс не хотел обсуждать этот вопрос публично или напрямую». (Это не совсем дискредитация, подумал Хуан Диего, хотя он соглашался с отзывом Шапиро о стиле Джеймса как «безумно туманном и обтекаемом».)

– А вам не кажется, что Шапиро дискредитирует Фрейда? – спросил Кларк свою обожаемую пишущую ученицу, но бедняжка Лесли теперь боялась его; она выглядела слишком маленькой, чтобы подать голос.

Хуан Диего готов был поклясться, что это Мириам своей длинной рукой обняла за дрожащие плечи бедняжку Лесли.

«Если брать более широко, самоанализ позволил Фрейду проанализировать Шекспира», – писал Шапиро.

Никто, кроме самого Фрейда, не мог себе представить вожделение Фрейда к матери и ревность Фрейда к отцу, говорил Кларк, объясняя, как, исходя из самоанализа, Фрейд пришел к выводу, что это (по выражению Фрейда) «глобальное событие в раннем детстве».

Ох уж эти глобальные события раннего детства! – подумал Хуан Диего; он надеялся, что Кларк Френч обойдется без Фрейда. Хуан Диего не хотел слышать, что думает Кларк Френч о фрейдистской теории зависти к пенису.

– Не надо, Кларк, – прозвучал из зала более сильный женский голос, на сей раз отнюдь не такой робкий, как у Лесли.

Это была жена Кларка, доктор Хосефа Кинтана, весьма внушительная женщина. Она помешала Кларку поведать аудитории о его впечатлениях от Фрейда – эту сагу о несказанном ущербе, нанесенном литературе и уязвимому воображению юного Кларка в годы его становления.

При таком депрессивном начале как можно было рассчитывать на то, что интервью на сцене каким-то образом наберет высоту? Удивительно, что зрители не покинули зал – за исключением Лесли, чей ранний уход был более чем заметен. Уже и то было хорошо, что разговор оживился. Несколько раз были упомянуты романы Хуана Диего, и можно было считать небольшим триумфом, что вопрос о том, есть в американском писателе Хуане Диего что-то от Мексики или нет, обсуждался без дальнейших упоминаний Фрейда, Джеймса или Твена.

Но бедняжка Лесли не осталась совсем одна. Даже если не все догадались, что перед ними мать и дочь, эти две женщины рядом с Лесли выглядели весьма убедительно, и то, как они сопровождали Лесли по проходу и покидали театр, свидетельствовало, что они привыкли брать ответственность на себя. По правде говоря, Мириам и Дороти так вцепились в маленькую хорошенькую женщину, что это могло бы вызвать некоторое беспокойство у более наблюдательных зрителей – если бы хоть кому-нибудь из них было до этого дело. Трудно было понять, что означали железные объятья, в которые Мириам и Дороти заключили бедняжку Лесли, – ее то ли утешали, то ли похищали.

А куда делись Мириам и Дороти? – не переставал задаваться вопросом Хуан Диего. Почему его должно это волновать? Разве он не хотел, чтобы они просто исчезли? Но что это означает, когда ваши ангелы смерти ушли – когда ваши личные фантазмы перестали преследовать вас?

Ужин после выступления на сцене проходил в лабиринте «Айяла-центра». Для иногороднего гостя приглашенные на ужин были неотличимы друг от друга. Хуан Диего знал своих читателей – их выдавала осведомленность в деталях его романов, – но гости, которых Кларк называл «покровителями искусств», держались особняком и были непроницаемы в своем отношении к Хуану Диего.

Однако не стоит делать обобщения насчет меценатов. Некоторые из них ничего не читали, но притом часто создается впечатление, что они прочли всё. Другие выглядят как не от мира сего; они как бы вообще не склонны к разговорам и если открывают рот, то только для того, чтобы сделать мимоходом замечание насчет салата или плана рассадки гостей – но, как правило, это те, кто прочел все, что вы написали, и всех прочих, кого вы когда-либо читали.

– Вы должны быть осторожны с patron-des-arts[54], – прошептал Кларк на ухо Хуану Диего. – Они не те, кем кажутся.

Хуан Диего начинал терять терпение в отношении Кларка – Кларк мог вызвать раздражение у кого угодно. По ряду известных тем Кларк и Хуан Диего расходились во мнениях, но именно тогда, когда Хуан Диего абсолютно соглашался с Кларком, Кларк раздражал его еще больше.

Честно говоря, Кларк подготовил его к тому, что на званом ужине будут журналисты – несколько; Кларк также сказал, что предупредит Хуана Диего «о тех, кого следует остерегаться». Но Кларк знал не всех приглашенных журналистов.

Один из таких неизвестных журналистов поинтересовался у Хуана Диего, какую порцию пива он пьет – первую или уже вторую.

– Хотите знать, сколько пива он выпил? – набросился Кларк на молодого человека. – А вы знаете, сколько романов написал этот автор? – спросил Кларк у журналиста в расстегнутой белой рубашке. Это была выходная рубашка, но не первой свежести. Мятая, в пятнах рубашка – да и сам молодой человек ей под стать – означала, во всяком случае для Кларка, одно – образ жизни в хаосе и антисанитарии.

– Вам нравится «Сан-Мигель»? – спросил журналист Хуана Диего, указывая на пиво; он намеренно игнорировал Кларка.

– Назовите два романа этого автора – всего два, – сказал Кларк журналисту. – Назовите хотя бы один роман, написанный Хуаном Диего Герреро.

Хуан Диего никогда не мог (и никогда не будет) вести себя, как Кларк, но Кларк искупал свои недостатки с каждой следующей секундой; Хуан Диего вспомнил, что́ ему больше всего нравилось в Кларке Френче – несмотря на все недостатки последнего.

– Да, я люблю «Сан-Мигель», – сказал Хуан Диего журналисту, поднимая кружку с пивом, словно это был тост за молодого человека, не читавшего его романов. – И полагаю, что это мое второе пиво.

– Вам не нужно с ним разговаривать – он не выполнил домашнее задание, – сказал Кларк своему бывшему учителю.

Хуан Диего подумал, что его оценка Кларка Френча как хорошего парня была не совсем правильной; Кларк действительно хороший парень, при условии что вы не журналист, который не выполнил домашнее задание.

Что касается непредусмотренного журналиста, молодого человека, который не читал романов Хуана Диего, то он сгинул.

– Я не знаю его, – пробормотал Кларк, недовольный собой. – Но я знаю вот эту… я знаю ее, – сказал Кларк Хуану Диего, указывая на женщину средних лет, которая издалека наблюдала за ними. (Она ждала, когда молодой журналист уйдет.) – Она кошмарная притворщица. Представьте себе ядовитого хомяка, – прошипел Кларк.

– Одна из тех, кого надо остерегаться, – понимающе улыбнулся своему бывшему ученику Хуан Диего. – С тобой я чувствую себя в безопасности, Кларк, – неожиданно сказал он.

Это вырвалось у него спонтанно и искренне, но, пока Хуан Диего не сказал этого, он не осознавал, насколько небезопасно чувствовал себя здесь – и как долго! (Дети свалки не считают чувство безопасности чем-то должным; дети цирка не надеются на страховочную сетку.)

Кларк, со своей стороны, испытал побуждение обнять своей большой сильной рукой бывшего учителя.

– Но я не думаю, что вам нужна моя защита от вот этой, – прошептал Кларк на ухо Хуану Диего. – Она просто сплетница.

Кларк говорил о журналистке средних лет, которая теперь приближалась к ним, – о «ядовитом хомяке». Имел ли он в виду, что ее мозг работал вхолостую, вращаясь на месте? Но что в ней было ядовитого?

– Она переиначит все вопросы, которые задаст, – смешает их с тем, что нароет в интернете, повторит любую глупость из того, что у вас когда-либо спрашивали, – шептал Кларк на ухо своему бывшему учителю. – Она не прочитает ни одного вашего романа, но прочитает о вас все. Я уверен, что вы знаете этот тип, – добавил Кларк.

– Знаю, Кларк, спасибо, – мягко сказал Хуан Диего, улыбаясь бывшему ученику.

К счастью, рядом была добрая Хосефа. Доктор Кинтана утянула своего мужа. Хуан Диего не осознавал, что стоит в очереди за едой, пока не увидел, прямо перед носом, буфетную стойку.

– Вы должны взять рыбу, – сказала ему журналистка. Хуан Диего увидел, что она встряла в очередь за едой рядом с ним, – возможно, так поступают ядовитые хомяки.

– Похоже, рыба с сырным соусом, – заметил Хуан Диего; он положил себе корейской прозрачной вермишели с овощами и что-то под названием «говядина по-вьетнамски».

– Похоже, первый раз вижу, чтобы кто-то ел здесь строганую говядину, – сказала журналистка. Должно быть, она хотела сказать «рубленую», подумал Хуан Диего, но промолчал. (Строгают ли вьетнамцы говядину? Бог весть.)

– Маленькая хорошенькая женщина – та, что была там сегодня вечером… – сказала эта средних лет журналистка, накладывая себе рыбу, и добавила после долгой паузы: – Она рано ушла.

– Да, я знаю, о ком вы, – некая Лесли. Я с ней не знаком, – ответил Хуан Диего.

– Лесли просила передать вам кое-что, – сказала журналистка средних лет доверительным (не совсем материнским) тоном.

Хуан Диего ждал; он не хотел показаться слишком заинтересованным. И он повсюду искал глазами Кларка и Хосефу; он чувствовал, что не будет возражать, если Кларк наедет на эту журналистку, хотя бы чуть-чуть.

– Лесли просила передать вам, что женщина, которая вместе с Дороти, не может быть ее матерью. Лесли сказала, что эта женщина не настолько старше, чтобы быть матерью Дороти, кроме того, они совсем не похожи, – сказала журналистка.

– Вы знаете Мириам и Дороти? – спросил Хуан Диего у этой безвкусно одетой женщины. На ней была блузка в крестьянском стиле – такие свободные рубашки носили хиппи-американки в Оахаке, те, которые не признавали лифчиков и втыкали цветы себе в волосы.

– Ну, я их не знаю – просто видела, что они были очень-очень близки с Лесли, – ответила журналистка. – И они ушли рано, вместе с Лесли. Как бы то ни было, я подумала, что одна из женщин не настолько старше другой, чтобы быть ее матерью. И они совсем не похожи – по крайней мере, на мой взгляд, – добавила она.

– Я тоже их видел, – только и сказал Хуан Диего.

Трудно представить, почему Мириам и Дороти были с Лесли, подумал Хуан Диего. Пожалуй, еще труднее было представить, почему бедная Лесли была с ними.

Кларк, должно быть, пошел в туалет, подумал Хуан Диего, его нигде не видно. Тем не менее спаситель, меньше всего похожий на такового, уже направлялся в сторону Хуана Диего; это была она, одетая достаточно скверно, чтобы быть еще одной журналисткой, но в ее горячем взоре был узнаваемый блеск потаенной близости – как если бы чтение романов Хуана Диего изменило ее жизнь. Она могла бы поделиться историями о том, как он спас ее: возможно, она собиралась покончить с собой; или она была беременна своим первым ребенком в шестнадцать лет; или она потеряла ребенка и тут случайно прочла… В общем, в ее глазах мерцало нечто сокровенно-интимное, типа «я-была-спасена-вашими-книгами». Хуан Диего любил своих преданных читателей. Их взгляды искрились дорогими им деталями из его романов.

Журналистка увидела, что к ним приближается дотошный читатель в женском лице. Знакомы ли они были между собой, хотя бы отчасти? Хуан Диего не мог это определить. Женщины были примерно одного возраста.

– Мне нравится Марк Твен, – улыбнулась Хуану Диего журналистка на прощание.

И это все, что в ней было ядовитого? – подумал Хуан Диего.

– Обязательно передайте это Кларку, – сказал он, но она, возможно, не слышала его, – похоже, она торопилась уйти.

– Убирайся! – бросила вслед журналистке эта ненасытная читательница Хуана Диего. – Она ничего не читала, – объявила Хуану Диего новоприбывшая. – Я ваша самая большая поклонница.

По правде говоря, это была крупная женщина, весом 170 или 180 фунтов. На ней были мешковатые синие джинсы, порванные на коленях, и черная футболка со свирепым тигром между грудей. Это была протестная футболка, выражающая гнев от имени вымирающего вида. Хуан Диего был настолько не в теме, что не знал о беде тигров.

– Смотрите-ка – у вас тоже говядина! – воскликнула его новая могучая поклонница, обнимая Хуана Диего за хрупкие плечи такой же сильной, как у Кларка, рукой. – Вот что я вам скажу, – заявила крупная женщина Хуану Диего, ведя его к своему столику. – Помните ту сцену с охотниками на уток? Когда этот идиот забывает снять презерватив, а сам идет домой и начинает мочиться на глазах у жены? Обожаю эту сцену! – сказала ему в ухо любительница тигров, направляя его перед собой.

– Не всем понравилась эта сцена, – попытался возразить ей Хуан Диего. Он вспомнил одну или две рецензии.

– За Шекспира писал сам Шекспир, верно? – спросила крупная женщина, подталкивая его к стулу.

– Думаю, да, – осторожно ответил Хуан Диего.

Он все еще искал Кларка и Хосефу; он действительно любил своих дотошных читателей, но иногда их немного заносило.

Его нашла Хосефа и подвела к их с Кларком столу, где Хуана Диего и ждали.

– Защитница тигров, тоже журналистка – одна из лучших, – сообщил ему Кларк. – Из тех, кто действительно читает романы.

– Я видел Мириам и Дороти во время интервью, – сказал Хуан Диего. – С ними была твоя подруга Лесли.

– О, я видела Мириам с кем-то, кого не знаю, – заметила Хосефа.

– Ее дочь Дороти, – сказал Хуан Диего.

– Д., – пояснил Кларк. (Было очевидно, что Кларк и Хосефа так и называли Дороти – Д.)

– Женщина, которую я видела, была непохожа на дочь Мириам, – сказала доктор Кинтана. – Она была не так красива.

– Я очень разочарован в Лесли, – вздохнул Кларк, обращаясь к своему бывшему учителю и своей жене; Хосефа промолчала.

– Очень разочарован, – только и смог сказать Хуан Диего.

Но все, о чем он мог думать, была «эта самая Лесли». Зачем ей было уходить куда-то с Дороти и Мириам? Зачем ей вообще быть с ними? Бедняжка Лесли не была бы с ними, подумал Хуан Диего, если бы ее не околдовали.

Наступило утро вторника в Маниле – 11 января 2011 года, – и последние новости из страны, усыновившей Хуана Диего, были плохими. Это случилось в субботу: член Палаты представителей, демократ от Аризоны Габриэль Гиффордс была ранена выстрелом в голову; у нее были шансы выжить, хотя, возможно, не без нарушений функций мозга. В результате стрельбы погибли шесть человек, в том числе девятилетняя девочка.

Аризонскому стрелку было двадцать два года; он стрелял из полуавтоматического пистолета «глок» с магазином большой емкости, в котором было тридцать патронов. То, что говорил стрелявший, звучало нелогично и бессвязно. Не был ли он еще одним свихнутым анархистом? – подумал Хуан Диего.

Я здесь, на далеких Филиппинах, размышлял Хуан Диего, но ненависть и самосуд, привычные в моей приемной стране, не так уж далеки отсюда.

Что касается местных новостей – за завтраком в «Аскотте» Хуан Диего читал манильскую газету, – то он увидел, что хорошая журналистка, его дотошная читательница, не причинила ему никакого вреда. Она изложила краткую биографию Хуана Диего Герреро и отдала должное его романам; крупная журналистка, которую Кларк назвал «защитницей тигров», была хорошей читательницей, преисполненной уважения к Хуану Диего. Он знал, что она не имела отношения к фотографии, напечатанной в газете; несомненно, фотографию выбрал говнотик-фоторедактор, и женщину, которая любила тигров, нельзя было винить за подпись.

На фотографии был запечатлен заезжий автор – за обеденным столом, с пивом и рубленой говядиной, – глаза Хуана Диего были закрыты. Он выглядел даже хуже, чем спящим; казалось, в пьяном оцепенении он потерял сознание. Подпись гласила: «ОН ЛЮБИТ ПИВО „САН-МИГЕЛЬ“».

Раздражение, вызванное подписью, могло быть ранним признаком того, что его адреналин рвется наружу, но Хуан Диего не стал заострять на этом внимание. И хотя он чувствовал что-то похожее на расстройство желудка – возможно, снова разыгралась изжога, – Хуан Диего не придал этому значения. В чужой стране легко отведать то, что не нравится желудку. Причиной недомогания могло быть съеденное на завтрак или вчерашняя говядина по-вьетнамски, – по крайней мере, так предположил Хуан Диего, проходя через длинный вестибюль «Аскотта» к лифтам, где его ждал Кларк Френч.

– Что ж, рад убедиться, что ваши глаза сегодня открыты! – приветствовал Кларк своего бывшего учителя.

Очевидно, Кларк видел в газете фотографию Хуана Диего с закрытыми глазами. Кларк обладал даром затыкать, как пробкой, любой разговор своим последним словом.

Неудивительно, что оба романиста не знали, что еще сказать друг другу, пока спускались в лифте. Машина с Бьенвенидо за рулем ждала их на улице, где Хуан Диего доверчиво протянул руку одной из собак, ищущих взрывчатку. Кларк Френч, который никогда не забывал делать домашние задания, начал лекцию, едва они тронулись в путь – к Гваделупе-Вьехо.

Район Гваделупы в Макати-Сити был создан как barrio[55] и назван в честь «покровительницы» первых испанских поселенцев – «друзей твоих старых друзей и моих друзей из Общества Иисуса», как объяснил Кларк своему бывшему учителю.

– Ох уж эти иезуиты – где их только нет, – сказал Хуан Диего; больше ему нечего было сказать, но он удивился, как трудно ему далось одновременно говорить и дышать.

Хуан Диего чувствовал, что его дыхание больше не ощущается как естественный процесс. Что-то упрямо сидело у него в животе, но при этом очень тяжело давило на грудь. Должно быть, это говядина – определенно строганая, подумал Хуан Диего. Его лицо покраснело, он покрылся потом. Ненавидя кондиционеры, Хуан Диего был готов попросить Бьенвенидо, чтобы тот сделал попрохладней в машине, но удержался – с трудом дыша, он вдруг засомневался, что сможет хоть что-то сказать.

– Во время Второй мировой войны район Гваделупе был самым пострадавшим районом в Макати-Сити, – читал лекцию Кларк Френч.

– Мужчины, женщины и дети были убиты японскими солдатами, – вмешался Бьенвенидо.

Конечно, Хуан Диего понимал, к чему все идет, – предоставьте нашей Богоматери Гваделупской защищать всех! Хуан Диего знал, как эти так называемые «защитники жизни», которые запрещают аборты, присвоили Гваделупскую Деву. «От чрева до гроба», – непрестанно твердили разнообразные прелаты Церкви.

А какие торжественные строки из Иеремии они всегда цитировали? На футбольных матчах идиоты-фанаты держали баннеры на последних рядах: «ИЕРЕМИЯ 1: 5». Как там у него в Библии? – хотел спросить Кларка Хуан Диего. Кларк помнил Книгу Иеремии наизусть: «Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде чем ты вышел из утробы, Я освятил тебя» (что-то вроде этого). Хуан Диего попытался поделиться с Кларком своими мыслями, но слова не шли с языка, только дыхание сейчас имело значение. Пот лился с него ручьями, одежда липла к телу. Хуан Диего знал, что если попробует заговорить, то не продвинется дальше, чем «прежде нежели Я образовал тебя во чреве», – он подозревал, что при слове «чрево» его стошнит.

Может, у него тошнота из-за машины – его как бы укачивает? – спрашивал себя Хуан Диего, пока Бьенвенидо медленно вез их по узким улочкам трущоб на холме над рекой Пасиг. В покрытом копотью дворе старой церкви и монастыря висела табличка с предупреждением: «БЕРЕГИТЕСЬ СОБАК».

– Всех собак? – глотнул воздух Хуан Диего, но Бьенвенидо уже парковал машину, а Кларк, разумеется, продолжал вещать. Никто не слышал, как Хуан Диего пытался заговорить.

Рядом с фигурой Иисуса у входа в монастырь рос зеленый куст, украшенный яркими звездами, которые делали его похожим на жалкое подобие рождественской елки.

«Гребаное Рождество здесь длится вечно», – услышал Хуан Диего голос Дороти или вообразил, что именно так сказала бы Дороти, если бы стояла рядом с ним во дворе церкви Девы Марии Гваделупской. Но, конечно, Дороти там не было – только ее голос. Что такое он слышит? Хуан Диего задумался. Но то, что он слышал громче всего, то, чего раньше не удосужился услышать, было учащенным, бешеным биением его сердца.

Наполовину скрытая пальмами, затенявшими закопченные стены монастыря, статуя Святой Марии Гваделупской в голубом одеянии, после столь тяжких испытаний, выпавших на ее долю, имела непроницаемо-спокойное выражение лика, – Кларк, разумеется, рассказывал ее историю, ритм его профессорской речи, казалось, совпадал с резким биением сердца Хуана Диего.

По неизвестной причине монастырь был закрыт, но Кларк привел своего бывшего учителя в церковь – официально она называлась Nuestra Señora de Gracia – Богоматерь Благодати, как пояснил Кларк. Но это была не еще одна Богоматерь – хватит с нас Богоматерей! – подумал Хуан Диего, но ничего не сказал, стараясь справиться с дыханием.

Образ Богоматери Гваделупской был привезен из Испании в 1604 году, в 1629 году была завершена постройка церкви и монастыря. В 1639 году, рассказывал Кларк Хуану Диего, против испанцев выступило шестьдесят тысяч китайцев с оружием в руках – никаких объяснений почему! Но испанцы вынесли на поле боя образ Богоматери Гваделупской; чудесным образом состоялись мирные переговоры, и кровопролитие было предотвращено. (Может, и не чудесным – кто сказал, что это чудо? – подумал Хуан Диего.)

Были, конечно, и другие неприятности: в 1763 году церковь и монастырь оккупировали англичане. Образ Девы Гваделупской спас ирландский «служащий» – католик. (Какого рода «служащий» пришел на помощь? – подумал Хуан Диего.)

Бьенвенидо ждал их в машине. Кларк и Хуан Диего были одни в старой церкви, за исключением, кажется, двух скорбящих, которые опустились на колени на передней скамье перед добротным, почти изящным алтарем и полным скромного достоинства образом Гваделупской Девы. Две женщины, во всем черном, были в вуалях, полностью скрывающих их лица. Кларк понизил голос, из уважения к упокоившемуся.

Землетрясения почти сравняли Манилу с землей в 1850 году; из-за толчков свод церкви рухнул. В 1882 году монастырь был превращен в приют для детей – жертв холеры. В 1898 году Пио дель Пилар – революционный филиппинский генерал – со своими мятежниками занял церковь и монастырь. Пио был вынужден отступить под натиском американцев в 1899 году. Убегая, он поджег церковь: мебель, документы, книги – все сгорело.

Господи, Кларк, неужели ты не видишь, что со мной что-то неладное? – мысленно вопрошал Хуан Диего. Он знал, что с ним что-то неладно, но Кларк не смотрел на него.

Затем Кларк без всякого перехода неожиданно сообщил, что в 1935 году Богоматерь Гваделупская была объявлена папой Пием XI «покровительницей Филиппин». В 1941 году прилетели американские бомбардировщики и выбили дерьмо из японских солдат, которые прятались в руинах церкви Девы Гваделупской. В 1995 году была завершена реставрация церковного алтаря и ризницы – этим Кларк и закончил свою лекцию. Молчаливые скорбящие все это время даже не шевельнулись; две женщины в черном, склонив головы, оставались недвижимы, как статуи.

Хуан Диего все еще пытался как-то дышать, но от острой боли то задерживал дыхание, то хватал ртом воздух, то снова задерживал дыхание. Кларк Френч – как всегда, поглощенный своими словами – не замечал тяжелого состояния своего бывшего учителя.

Хуан Диего чувствовал, что не сможет процитировать всего Иеремию 1: 5; пришлось бы произнести слишком много слов при почти исчезнувшей возможности дышать. Хуан Диего знал, что Кларк поймет, о чем он говорит. Хуан Диего с трудом выдавил из себя:

– «Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя».

– Мне больше нравится следующая фраза: «Я освятил тебя», чем эта: «Я познал тебя», хотя обе верны, – сказал Кларк своему бывшему учителю и только затем повернулся к нему.

Кларк подхватил Хуана Диего под мышки, иначе бы тот упал.

В суматохе, которая вслед за этим началась в старой церкви, ни Кларк, ни Хуан Диего не заметили молчаливых скорбящих – две коленопреклоненные женщины лишь слегка повернули головы. Они приподняли вуали, но лишь настолько, чтобы посмотреть, что там происходит в задней части церкви: Кларк побежал за Бьенвенидо, оставив своего бывшего учителя лежать на задней скамье, а затем двое мужчин вынесли Хуана Диего оттуда. При таких очевидных чрезвычайных обстоятельствах – а обе женщины стояли на коленях перед алтарем тускло освещенной старой церкви – никто не узнал бы ни Мириам, ни Дороти (даже будь они не во всем черном и не с вуалями на лицах).

Хуан Диего был романистом, который следил за последовательностью событий в своих текстах; как писатель, он всегда сознательно выбирал, где начать и где закончить свою историю. Но сознавал ли Хуан Диего, что он умирает? Он, должно быть, понял, что задыхается и чувствует острую боль при каждом вдохе вовсе не из-за говядины по-вьетнамски, но то, что говорили Кларк и Бьенвенидо, казалось Хуану Диего маловажным. Бьенвенидо высказывался о «грязных государственных больницах», Кларк, разумеется, хотел, чтобы Хуан Диего попал в больницу, где работала его жена, где все хорошо знают доктора Хосефу Кинтану и где его бывший учитель получит наилучший уход.

Хуан Диего, возможно, слышал, как его бывший ученик сказал Бьенвенидо: «Если нам повезет». Кларк сказал это в ответ на замечание Бьенвенидо, что ближайшая к церкви Гваделупской Девы католическая больница находится в городе Сан-Хуан. Будучи частью метрополии, Сан-Хуан находился рядом с Макати, всего в двадцати минутах езды отсюда. Говоря о «везении», Кларк имел в виду больницу, где работала его жена, – то есть Медицинский центр Кардинала Сантоса.

Двадцатиминутная поездка показалась Хуану Диего сновидением, но расплывчатым; ничто реальное не запечатлелось в его памяти: ни торговый центр «Гринхиллс», который находился довольно близко к больнице, ни даже загородный гольф-клуб со странным названием «Хоп-Хоп», примыкавший к медицинскому центру. Кларка встревожило, что его дорогой бывший учитель не ответил на комментарий по поводу правописания слова «хоп».

– Конечно, если это хлопок в гольфе по мячу, то там должна быть и буква «л», – сказал Кларк. – Я всегда считал, что игроки в гольф попусту тратят время, – неудивительно, что они малограмотны.

Но Хуан Диего не ответил; бывший учитель Кларка даже не отреагировал на распятия в отделении неотложной хирургии Медцентра Кардинала Сантоса – и это действительно встревожило Кларка. Не заметил (скорее всего) Хуан Диего и монахинь, совершавших регулярные обходы. (Кларк знал, что в Медцентре по утрам всегда находилась пара священников; они причащали тех пациентов, которые просили об этом.)

«Мистер идет купаться!» – Хуану Диего показалось, что он слышит крик Консуэло, но девочки с косичками не было среди обращенных к нему лиц в окружающей толпе. Никто из филиппинцев не смотрел на него, а Хуан Диего не купался – он шел, избавившись наконец от хромоты. Само собой, он шел вверх ногами – он шел по небу, на высоте восьмидесяти футов – он сделал первые два из этих смертельно опасных шагов. (А потом еще два и еще два.) И снова прошлое окружило его – как обращенные вверх лица в настороженной толпе.

Хуан Диего представил себе Долорес среди прочих; она говорила: «Когда ты идешь по небу ради Дев, они позволят тебе делать это вечно». Но хождение по небу не имело большого значения для читателя свалки. Хуан Диего выхватил первые прочитанные им книги из адских огней basurero; он обжег руки, спасая книги от сожжения. Что такое шестнадцать шагов на высоте восемьдесят футов для читателя свалки? Разве не такой могла бы быть его жизнь, если бы он набрался храбрости? Но будущее неразличимо, когда тебе всего четырнадцать.

«Мы чудотворны, – попыталась сказать ему Лупе. – У тебя другое будущее!» – правильно предсказала она. И в самом деле, как долго он смог бы сохранять свою жизнь и жизнь своей сестры, даже если бы стал небоходцем?

Осталось всего десять шагов, подумал Хуан Диего; он молча считал их про себя. (Конечно, никто в отделении неотложной хирургии не знал, что он считает.)

Медсестра отделения знала, что теряет его. Она уже вызвала кардиолога; Кларк настоял, чтобы по пейджеру вызвали его жену; естественно, он и сам написал ей.

– Доктор Кинтана приедет, да? – спросила Кларка медсестра; она считала, это не имеет значения, но подумала, что лучше как-то отвлечь Кларка.

– Да-да, она едет, – пробормотал Кларк.

Он снова писал Хосефе – надо было что-то делать. Его вдруг разозлило, что старая монахиня, впустившая их в отделение, все еще была там, околачивалась рядом с ними. И тут старая монахиня перекрестилась, губы ее беззвучно зашевелились. Что она делает, подумал Кларк, молится? Даже ее молитва раздражала его.

– Может, надо священника… – начала старая монахиня, но Кларк остановил ее.

– Нет, никаких священников! – сказал ей Кларк. – Хуан Диего не захочет священника.

– Действительно нет – он совершенно определенно не захочет, – услышал Кларк. Это был женский голос, очень властный голос, который он слышал раньше, но когда, где?

Когда Кларк оторвал взгляд от сотового телефона, Хуан Диего молча сосчитал еще два шага – потом еще два, потом еще два. (Осталось четыре шага! – подумал Хуан Диего.)

Кларк Френч никого не видел в отделении, где лежал его бывшей учитель, – никого, кроме медсестры и старой монахини. Последняя отошла и теперь стояла на почтительном расстоянии от Хуана Диего, боровшегося за свою жизнь. Но в коридоре оказались две женщины – обе в черном, лица полностью скрыты; они проскользнули мимо и исчезли, Кларк успел лишь мельком увидеть их. Хотя он и не разглядел женщин, но отчетливо слышал, как Мириам сказала: «Действительно нет – он совершенно определенно не захочет». Но Кларк никогда бы не связал этот голос с той женщиной, которая проткнула геккона закусочной вилкой в «Энкантадоре».

По всей вероятности, даже если бы Кларк Френч хорошо разглядел тех женщин в черном, проскользнувших по коридору, он бы не сказал, что они похожи на мать и дочь. По тому, как они с головой были укутаны в черное и не общались между собой, Кларк Френч решил, что это монахини – из ордена, где естественно быть одетым во все черное. (Что касается Мириам и Дороти, то они просто исчезли. Обе всегда появлялись и исчезали неожиданно, не так ли?)

– Я сам найду Хосефу, – сказал Кларк, беспомощно глянув на медсестру. (Скатертью дорога – от вас здесь никакого проку! – могла бы подумать она, если бы вообще о чем-то думала.) – Никаких священников! – почти сердито повторил Кларк старой монахине.

Монахиня ничего не сказала; она видела смерть во всех видах – она была знакома с этим процессом и со всеми вариантами отчаяния, в которое впадают в последнюю минуту (Кларк был тому примером).

Медсестра знала, когда сердце заканчивает свою работу; медсестра знала, что ни акушер, ни кардиолог не могли дать ему толчок и запустить снова, но – несмотря на это – и она пошла искать кого-то.

Хуан Диего выглядел так, словно сбился со счета. Разве впереди еще только два шага или все-таки четыре? – спрашивал себя Хуан Диего. Он не решался сделать следующий шаг. Небоходцы (настоящие небоходцы) знают, что лучше не колебаться, но Хуан Диего просто остановился. Именно тогда он понял, что на самом деле не идет по небу; именно тогда Хуан Диего осознал, что это просто его воображение.

Да, просто то самое воображение, которое никогда его не подводило. Хуан Диего понял, что умирает, – смерть не была воображаемой. И он осознал, что именно, что на самом деле испытывали люди перед смертью, то есть чего они хотели, уходя, – во всяком случае, Хуан Диего осознал, чего он сам хотел. Не обязательно вечной жизни и не так называемой жизни после смерти, – он желал бы настоящей жизни – жизни своего героя, которую он когда-то себе вообразил.

Значит, это и есть смерть – все это лишь смерть, подумал Хуан Диего, отчего ему стало чуть легче перед лицом Лупе. Смерть не была даже неожиданностью.

– Ni siquiera una sorpresa, – услышала старая монахиня голос Хуана Диего. («Ничего неожиданного».)

Теперь не было ни одного шанса уехать из Литвы. Теперь не было света – была только непроглядная тьма. Именно так Дороти называла вид с самолета на Манильский залив, когда приближаешься к Маниле ночью. «За исключением редких кораблей», – говорила она. «Тьма – это Манильский залив», – объясняла Дороти. Но не на сей раз, как понимал Хуан Диего, тут была другая тьма. Тут не было ни огней, ни кораблей – эта непроглядная тьма была не Манильским заливом.

Старая монахиня держала в сморщенной левой руке распятие, висевшее у нее на шее, – она прижимала распятого Христа к своему бьющемуся сердцу. Никто – включая Хуана Диего, который был мертв, – не слышал, как она сказала по-латыни: «Sic transit gloria mundi» («Так проходит мирская слава»).

Вряд ли кто-нибудь отнесся бы с недоверием к такой почтенной монахине, и она была права; даже Кларк Френч, окажись он там, не нашел бы, что возразить. Не все коллизии оборачиваются сюрпризом.

Благодарности

Хочу сказать спасибо следующим людям:

Джулия Арвин

Мартин Белл

Абрахам Вергезе

Анна Исабель Вильясеньор

Гейл Годвин

Дейв Гулд

Бронвен Джервис

Джон Дибласио

Дайва Догирдьен

Минни Доминго

Николь Дэнсел

Рик Дэнсел

Дженет Ирвинг

Стефани Ирвинг

Эверетт Ирвинг

Дэвид Каликчио

Нина Кокрэн

Эмили Коупленд

Делия Лусан

Мэри Эллен Марк

Хосе Антонио Мартинес

Анна фон Планта

Бенджамин Алире Саэнс

Ник Спенглер

Джек Стейплтон

Родриго Фресан

Рон Хансен

Карина Хуарес

Марти Шварц

Примечания

1

Здесь: крепко обнимаю обоих (исп.).

2

Босс (исп.).

3

Привет! (исп.)

4

Осел (исп.).

5

События Второй мировой войны на Батаанском полуострове Филиппин, в которых с одной стороны принимали участие филиппинские и американские военные, а с другой – японцы. (Здесь и далее примеч. перев.)

6

Regal (англ.) – королевский.

7

Друг (исп.).

8

Извините, добро пожаловать (исп.).

9

Спасибо! (исп.)

10

Рождественские ясли (фр.).

11

Дорогой (исп.).

12

Кровь! (исп.)

13

Ретривер (от англ. to retrieve – находить, доставать) – порода охотничьих собак.

14

До тошноты (лат.).

15

Роман американского писателя Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт» был опубликован в 1933 году, а четыре года спустя Фрэнк Капра выпустил одноименную экранизацию с Рональдом Колманом в главной роли; фильм номинировался на семь «Оскаров» и получил два.

16

Soledad (исп.) – одиночество.

17

Жанр мексиканской народной музыки. Обычно ансамбль мариачи составляют от 3 до 12 исполнителей, но их может быть и больше. Используются в основном такие музыкальные инструменты, как гитара, большая гитара (гитаррон), виола, скрипка, труба, реже – арфа и флейта.

18

Мальчик (исп.).

19

Добрый гринго (исп.).

20

Ничего (исп.).

21

Католический святой, живший во Франции в XVII веке, занимавшийся воспитанием служителей церкви.

22

Уха по-марсельски; готовится из нескольких сортов рыбы с добавлением морепродуктов, а также тушеных и обжаренных овощей.

23

Двадцать песо (таг.).

24

Пятьдесят песо (таг.).

25

Тысяча песо (таг.).

26

Анатомичка (исп., разг.).

27

Перевод Н. Волжина.

28

Парамедик – термин, используемый в США и англоязычных странах (также на Украине), обозначающий специалиста с медицинским образованием (чаще всего средним), работающего в службе скорой и неотложной помощи, в аварийно-спасательных подразделениях и пр.

29

Роман «Страсть» (The Passion) видная английская писательница Дженет Уинтерсон (р. 1959) выпустила в 1987 г.

30

Перевод Е. Каца под редакцией М. Немцова.

31

Encantador (исп.) – чародей.

32

Дилатация и кюретаж (dilatation and curettage) – расширение шейки матки и выскабливание слизистой оболочки.

33

Loca (сленг, исп.) – педик.

34

Queen (сленг, англ.) – гомосексуалист, играющий роль женщины.

35

Мужчина, человек (исп.).

36

На самом деле в иконографии Игнатия Лойолы много портретов, где святой смотрит прямо перед собой.

37

Чинампы (Chinampa, исп.) – плавучие острова, которые возводили народы доколумбовой Мезоамерики для ведения сельского хозяйства. Чинампы давали несколько урожаев в год. Ацтеки строили чинампы на озере Тескоко.

38

24 с лишним метра.

39

Perro Mestizo (исп.) – помесь, дворняжка.

40

Alemania (исп.) – Германия.

41

Дом Варгаса (исп.).

42

Десять городов США, между которыми проходят студенческие соревнования по регби.

43

Рой Дж. Карвер – крупный промышленник, пожертвовавший более 9 млн долларов Университету штата Айова. Хокай (hawkeye, американизм) – айовец, житель штата Айова; буквально «соколиный глаз».

44

По-английски эти выражения созвучны: The Avenue of Mysteries / The Avenue of Miseries.

45

Завтра (исп.).

46

Отсылка к молитве, использующейся в погребальном ритуале: «Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху. В надежде на воскресение к жизни вечной через Господа нашего Иисуса Христа».

47

Обращение в веру индейцев (исп.).

48

Рихард Кун (1900–1967) – немецкий химик и биохимик, лауреат Нобелевской премии (1938).

49

В США во время Второй мировой войны и войны во Вьетнаме действовал призыв по лотерее, когда повестка могла прийти любому, кто был годен к военной службе по состоянию здоровья. В 1973 г. эта призывная система отменена указом президента Никсона.

50

Пневмоцистная пневмония.

51

Город в округе Джонсон, штат Айова, США; пригород Айова-Сити.

52

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. «Что значит имя? Роза пахнет розой, Хоть розой назови ее, хоть нет». Перевод Б. Пастернака.

53

Имельда Маркос (р. 1929), жена бывшего президента Филиппин Фердинанда Маркоса (1917–1989), известная своим фантастическим гардеробом, а также коллекцией ювелирных украшений.

54

Покровитель искусств (фр.).

55

Предместье, городской квартал (исп.).

Content

Джон Ирвинг
Дорога тайн

1 Потерянные дети

2 Мария-монстр

3 Мать и дочь

4 Разбитое боковое зеркало заднего вида

5 Не уступая ветрам

6 Секс и вера

7 Две Девы

8 Два презерватива

9 Если вам интересно узнать

10 Никаких компромиссов

11 Спонтанное кровотечение

12 Улица Сарагоса

13 Отныне и навсегда

14 Nada

15 Нос

16 Король зверей

17 Канун Нового года в «Энкантадоре»

18 Страсть берет свое

19 Диво-мальчик

20 Casa Vargas

21 Мистер идет купаться

22 Mañana

23 Не животные, не растения, не минералы

24 Бедняжка Лесли

25 Акт 5, сцена 3

26 Рассеивание пепла

27 Нос за нос

28 Эти пристальные желтые глаза…

29 Одиночный билет в один конец

30 Посыпание пеплом

31 Адреналин

32 Это не Манильский залив

Благодарности

Примечания