Гувер Колин

Верити значит истина

«ВЕРИТИ ЗНАЧИТ ИСТИНА»

КОЛИН ГУВЕР

Книга вне серии

Над книгой

трудились:

Переводчик: Анюта Иванова;

Редактор: Евгения Мартыщенко;

Сверка: Ева, Лена, Катя, Аня;

Вычитка: Женя А.;

Обложка: Wolf A.

Перевод выполнен специально для гр. https://vk.com/beautiful_translation и

https://vk.com/zolochevskaya_irina

Внимание!

Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу и указания переводчиков и редакторов строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

АННОТАЦИЯ

Начинающая писательница Лоуэн Эшли находится на грани банкротства, когда ей поступает невероятное предложение: Джереми Крауфорд, муж знаменитой писательницы Верити Крауфорд, нанимает Лоуэн закончить книги из успешной серии жены, которая после травмы не может писать.

В надежде найти материал для начала работы Лоуэн приезжает в дом Крауфордов настроенная перелопатить горы заметок и набросков, сделанных Верити в течение многих лет. Но неожиданно среди хаоса, царящего в кабинете писательницы, Лоуэен находит незаконченную автобиографию Верити, которую никто не должен был видеть. Страница за страницей вскрывают ужасающую правду и воссоздают события дня смерти дочери Верити.

Лоуэн решает скрыть от Джереми существование рукописи, потому что её содержимое опустошит и так убитого горем отца. Но, когда чувства Лоуэн к Джереми растут, она начинает понимать свои выгоды в случае, если Джереми прочтёт рукопись. В конце концов, не важно, насколько сильно Джереми предан своей больной жене — после открывшейся ужасающей правды он не сможет любить её дальше.

«Эта книга посвящается одному человеку, Тэррин Фишер. Спасибо тебе за то, что видишь в людях тьму так же, как и их свет».

I

ГЛАВА

Я слышу хруст черепа перед тем, как его кровь попадает на меня. Задыхаюсь и быстро делаю шаг назад на тротуар, но мои каблуки не достают до бордюра, я хвастаюсь за табличку «Парковка запрещена», чтобы прийти в себя.

Мужчина был возле меня несколько секунд назад. Мы стояли в толпе, ожидая, когда загорится зелёный свет, но он вышел на дорогу, что привело к столкновению с фургоном. Я бросилась вперёд, в попытке остановить его, но он упал. Перед тем, как его голова попала под колесо, я закрыла глаза и услышала звук, напоминающий вылет пробки из бутылки шампанского.

Невольно он тянется к своему телефону. Вероятно, это побочный эффект. Вот так и случается мгновенная смерть.

Люди вздыхают, но никто не кричит. Водитель выпрыгивает из грузовика и сразу же оказывается на коленях возле тела мужчины. Я отхожу подальше от этого происшествия, пока несколько человек спешат на помощь. Мне не нужно смотреть на тело, чтобы понять, что он не выжил. Моя некогда белая рубашка теперь вся в крови, и я понимаю, что гроб ему пригодится больше, чем «скорая помощь».

Поворачиваюсь, чтобы уйти отсюда, найти место и перевести дух, но знак на пешеходном переходе загорается зелёным светом, и толпа, принимая это во внимание, не даёт мне возможности плыть вверх по течению этой Манхэттенской реки. Некоторые даже не отрывают глаз от своих телефонов, проходя мимо этого происшествия. Жду, когда рассеется толпа. Оглянувшись назад, стараясь не смотреть на мужчину, вижу, что водитель стоит сзади, широко раскрыв глаза, и смотрит в телефон. Около трёх или четырёх человек оказывают ему помощь. Остальные же наблюдали за этим с нездоровым интересом, снимая ужасную сцену на телефоны.

Если бы я всё ещё жила в Вирджинии, то всё сложилось бы совершенно по- другому. Многие бы остановились. Началась бы паника, кричали бы люди, а съёмочная команда появилась бы в считанные минуты. Но здесь, в Манхэттене, пешеход, сбитый автомобилем, случается так часто, что это не больше, чем неудобство. Задержка в движении для одних, катастрофа − для других. Вероятно, эти случаи даже не попадают в печать.

Как бы не беспокоило меня равнодушие некоторых людей, но по этой причине я переехала в этот город десять лет назад. Таким, как я, лучше жить в мегаполисе. Состояние моей жизни не имеет значения в этом месте. У большинства людей здесь есть гораздо более жалкие истории, чем мои.

Здесь. Я невидима. Ничего не значу. Манхэттен слишком переполнен, чтобы обращать внимание на меня, и я люблю его за это.

– Вы ранены?

Я бросаю взгляд на мужчину, который дотрагивается до моей руки, между тем разглядывая мою блузку. Растущее беспокойство появляется на его лице, когда он осматривает меня с ног до головы, выискивая травмы. Его поведение сразу выдаёт в нём закоренелого ньюйоркца. Должно быть, он живёт здесь, но откуда бы он ни был, это место не вытеснило сострадание к кому-либо.

– Вы ранены? – спрашивает он снова, поглядывая на меня всё это время.

– Нет. Это не моя кровь. Я просто стояла рядом, когда... – слова замерли на губах. Я только что видела, как умер человек. Я была так близко к нему, на мне следы его крови.

Я приехала в этот город, чтобы быть невидимой. Это то, над чем я работаю, пытаюсь стать такой же прочной, как и бетон под моими ногами. Но у меня ничего не выходит. Чувствую, как всё, чему я только что была свидетелем, оседает у меня в животе.

Я прикрываю рот рукой, но быстро одергиваю, когда ощущаю что-то липкое на губах. Ещё кровь. Смотрю на свою блузку. Как много крови. Хватаюсь за блузку и снимаю её, но она прилипает к коже в тех местах, где начинает высыхать кровь.

Кажется, мне нужна вода. Моя голова начинает кружиться, и мне хочется потереть лоб, нос, но я боюсь дотрагиваться до себя. Вглядываюсь в мужчину, который всё ещё держит меня за руку.

– У меня есть что-то на лице? – спрашиваю его.

Он поджимает губы и отводит взгляд, рассматривая улицу. Показывает в сторону кафе, которое находится недалеко от нас.

– Там есть уборная, – говорит он, придерживая меня за спину, одновременно ведя в том направлении.

Смотрю через улицу на здание «Пантем Пресс», куда я направлялась до столкновения. Я была так рядом. В пятнадцати или двадцати футах от встречи, на которой мне необходимо было присутствовать. Интересно, а сколько футов нужно было преодолеть мужчине, прежде чем он умер?

Когда мы подошли к кофейне, незнакомец придерживает для меня дверь. Девушка, с кофе в каждой руке, пытается протиснуться мимо меня в дверном проёме, пока не видит мою блузку. Она торопится отойти для того, чтобы пропустить нас вперёд. Я направляюсь в уборную, но дверь заперта, поэтому он толкает дверь в мужской туалет и делает мне знак следовать за ним.

Не запирая за нами дверь, он подходит к умывальнику и включает воду. Я смотрю в зеркало и с облегчением вижу, что всё не так плохо, как я боялась. Было всего несколько капель крови на щеках и бровях, которые начинают темнеть и высыхать. Но, к счастью, была испачкана только блузка.

Мужчина протягивает мне влажные салфетки, и я вытираю своё лицо, в то время как он смачивает ещё одну пригоршню. Я чувствую запах крови. Спёртый воздух возвращает меня к тому времени, когда мне было десять. Запах крови был настолько силён, что я помню его все эти годы.

Я пытаюсь задержать дыхание от приступа тошноты. Мне бы хотелось снять блузку прямо сейчас. Дрожащими руками расстёгиваю её, снимаю и кладу в умывальник. Я позволяю воде сделать своё дело, пока я беру влажные салфетки и вытираю кровь с моей шеи.

Он направляется к двери, но вместо того, чтобы дать мне уединиться, пока я стою не в самом привлекательном бюстгальтере, он закрывает дверь, чтобы никто не вошёл.

Это возмутительно и мне становится не по себе. Я напряжена, поэтому я наблюдаю за ним в отражение зеркала.

Кто-то постучал.

– Оставайся здесь, – говорит он.

Я немного расслабляюсь, утешенная мыслью о том, что кто-то услышит мой крик, если что-то случится. Сейчас я сосредоточена на крови, пока не буду уверена, что всё вытерла с шеи и груди. Следом я осмотрела свои волосы, поворачивая голову слева направо, но обнаружила только незакрашенные тёмные корни.

– Вот, – говорит он, перебирая последнюю пуговицу на своей свежей, белой рубашке.

– Возьми.

Он уже снял пиджак, который теперь висит на ручке двери. Расстёгивает рубашку, под которой виднеется белая майка. Мужчина атлетически сложен и выше меня. Его рубашка велика. Я не могу прийти так на встречу, но у меня нет другого выхода. Беру его рубашку, когда он протягивает её мне. Хватаю ещё несколько влажных салфеток и протираю свою кожу, затем выбрасываю их и начинаю одеваться. Я выгляжу нелепо, но, по крайней мере, не моя кровь оказалась на чьей-то рубашке. Ну, хоть что-то хорошее.

Я выжимаю блузку и понимаю, что её уже не спасти, поэтому бросаю её в мусорную корзину. Затем, я отключаю воду и смотрю на своё отражение. Пара усталых, пустых глаз взирают на меня. Они поменяли цвет с зеленовато-карего до тёмно- коричневого от того увиденного ужаса. Я потираю щёки ладонями для того, чтобы

придать им цвет, но это бесполезно. Я выгляжу подобно смерти. Я прислоняюсь к стене и отворачиваюсь от зеркала. Мужчина сжимает галстук, кладёт в карман пиджака и некоторое время рассматривает меня.

– Я никак не могу понять, вы сейчас спокойны или потрясены. Я не в состоянии шока, но и не спокойна.

– Я не уверена, – признаю я. – А с вами всё хорошо?

– Я в порядке, – отвечает он. – К сожалению, я видел похуже этого.

Я наклоняю голову, пытаясь проанализировать его загадочный ответ. Он отводит взгляд, и это заставляет меня ещё пристальней смотреть на него, задаваясь вопросом, что он мог увидеть хуже, чем череп под колесом фургона. Возможно, он житель Нью-Йорка или работает в больнице. У него вид осведомлённого человека, который часто помогает людям и отвечает за них.

– Вы врач?

Он качает головой.

– Я специалист по недвижимости. Раньше им был, во всяком случае.

Он делает шаг вперёд, дотрагивается до моего плеча, убирает что-то на моей рубашке, точнее его. Когда он опускает руку, его внимание привлекло моё лицо на несколько секунд перед тем, как сделать шаг назад.

Он привлекательный мужчина, но в нём есть что-то, что заставляет меня думать, что он хотел бы, чтобы это было не так. Как будто его внешность могла вызывать в нём смущение. Часть его, которую он не хочет, чтобы кто-то заметил. Он стремится быть невидимым в этом городе. Как я.

Большинство людей приезжают в Нью-Йорк для того, чтобы стать известными, а остальные – спрятаться.

– Как вас зовут? – спрашивает он.

– Лоуэн.

Наступает пауза, после того, как я сказала своё имя, но это было всего лишь пару секунд.

– Джереми, – говорит он.

Он подходит к умывальнику, снова включает воду и начинает мыть руки. Я продолжаю наблюдать за ним, не в состоянии приглушить моё любопытство. Что он имел в виду, когда сказал, что видел и похуже случаи, чем этот, свидетелем которого мы стали? Он произнёс, что занимался недвижимостью, но, даже худший день на работе не может наполнить таким отчаянием, как этого мужчину.

– Что произошло с вами? – спрашиваю его. Он смотрит на меня в зеркало.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы сказали, что видели и похуже вещи. Что вы видели?

Он выключает воду, вытирает руки и затем поворачивается ко мне.

– Вы действительно хотите это знать? Я киваю.

Он выбрасывает салфетки в мусорную корзину, засовывает руки в карманы и становится ещё более печальным. Он смотрит мне в глаза, но между ним и этим моментом чувствуется пропасть.

– Пять месяцев назад я вытащил из озера тело моей восьмилетней дочери.

Я втягиваю воздух и дотрагиваюсь рукой до горла. В выражении его лица не было ничего мрачного. Это было отчаяние.

– Мне так жаль, – шепчу я. – Сожалею о вашей дочери. Простите за моё любопытство.

– А что насчёт вас? – спрашивает он. Облокачиваясь на тумбу с таким видом, будто готов к этому разговору. Разговор, которого он ждал. Кажется, что кто-то придёт и заберёт его боль. Ты надеешься на это, когда испытываешь худшее из худших. Ты ищешь таких

как ты... людей, которым намного хуже, чем тебе, и используешь их, чтобы заставить чувствовать себя лучше по отношению к тем ужасным вещам, которые произошли с тобой.

Я сглатываю перед тем, как заговорить о моей трагедии, которая никогда не сравнится сего. Я думаю о самой последней, стыдясь говорить об этом вслух, потому что она ничтожна по сравнению сего.

– Моя мама умерла на прошлой неделе.

Он не реагирует на моё горе, так, как я на его. Не проявляет никаких эмоций, и я задаюсь вопросом, не потому ли, что он надеялся, что моя хуже. Однако, это не так. Он выиграл.

– Как она умерла?

– Рак. Я за ней ухаживала несколько лет, когда она жила у меня.

Он первый человек, которому я рассказала об этом. Чувствую, как пульсирует моё запястье, поэтому я притрагиваюсь другой рукой к нему.

– Сегодня первый раз, как я вышла на улицу за последние недели.

Мы наблюдали долгое время друг за другом. Хочу сказать ещё что-то, но я никогда не участвовала в таком сложном разговоре со странным незнакомцем. Я вроде бы как хочу, чтобы это закончилось, потому что куда вообще ведёт эта беседа?

Это не так. Это просто прекращается.

Он снова смотрит в зеркало, поправляя выбившуюся прядь тёмных волос.

– У меня сегодня встреча и мне нужно идти. Вы уверены, что с вами всё в порядке?

– Он опять поглядывает на меня через отражение в зеркале.

– Да. Хорошо.

– Хорошо? – он поворачивается, повторяя слово, как вопрос, будто «быть в порядке» не обнадёживает его, как если бы я сказала, что со мной всё «нормально».

– Я буду в порядке. – Повторяю я. – Спасибо за помощь.

Я хочу, чтобы он улыбнулся, но это не соответствует тому моменту. Мне любопытно, как он выглядит, когда он улыбается. Вместо этого, он пожимает плечами и говорит:

– Тогда ладно.

Он открывает дверь и придерживает её открытой, но я не выхожу сразу. Более того, я продолжаю смотреть на него и осознаю, что я совсем не готова встретиться с внешним миром. Я ценю его доброту и хочу сказать ещё, поблагодарить его, например, чашечкой кофе или вернуть рубашку. Меня пленит его бескорыстная забота– это большая редкость в наши дни. Но именно обручальное кольцо на его левой руке толкает меня вперёд для того, чтобы выйти из уборной, а затем, из кофейни, и на улицу к бушующей толпе людей.

Приехала скорая помощь и перекрыла движение с двух сторон. Я возвращаюсь к месту происшествия, задумываясь, нужно ли давать показания. Жду полицейского, который записывает сведения от очевидцев. Они не отличаются от моих, но я всё равно даю показания и контактную информацию. Я не уверена, насколько поможет моё заявление, так как я на самом деле, не видела удар. Мне было достаточно услышать это. Достаточно для того, чтобы нарисовать картину в голове, как Джексон Поллок рисует полотна.

Я оглядываюсь и вижу Джереми, выходящего из кофейни со свежим кофе в руке. Он пересекает улицу, сосредоточившись на том, куда он направляется. Его мысли сейчас далеко от меня, возможно, он думает о своей жене, и что он скажет, когда придёт домой без рубашки.

Я вытаскиваю телефон из моего кармана и смотрю на время. Прошло 15 минут, с тех пор, как началась встреча с Кори и с издателем из «Пантем Пресс». Так как незнакомец больше не отвлекает меня от мыслей, мои руки начинают предательски дрожать. Вероятно, поможет кофе. Определённо, морфий подойдёт лучше, но сотрудники больницы забрали всё из моей квартиры на прошлой неделе. Они приходили, чтобы

забрать их оборудование после смерти матери. Мне так стыдно от того, что я прятала их. Я бы хотела взять несколько таблеток прямо сейчас.

II

ГЛАВА

Это был первый раз за последние месяцы, когда Кэри дал о себе знать, написав мне прошлой ночью о предстоящей сегодня встрече. В этот момент я сидела за компьютерным столом, наблюдая, как муравей полз по моему пальцу.

Он продолжал свой бег слева направо, вверх-вниз, в поисках еды или же друзей. Казалось, будто он страдает от одиночества или был счастлив почувствовать свободу. Я не могла помочь ему, но мне было любопытно, почему он был так одинок. Обычно, муравьи передвигаются вместе.

Моя заинтересованность была связана с тем, что нынешняя ситуация муравья заставила меня выйти из квартиры. Переживала, что после того, как я так долго сидела взаперти, заботясь о маме, выйду в коридор и буду в том замешательстве, что и муравей. Лево, право, внутрь, снаружи... Где мои друзья? Где моя еда?

Муравей сполз с моего пальца и опустился на пол, исчезнув за стенкой, и в этот момент я услышала, как приходят сообщения от Кэри.

Я надеялась, что он поймёт, когда несколько месяцев назад я провела черту между нами, поэтому у нас больше не было близких отношений с того момента, и наиболее подходящим способом контакта между агентом и его автором является электронная почта.

Взглянув на сообщение, я увидела: «Завтра встречаемся в девять часов утра, в здании «Пантем Пресс», 14 этаж. Думаю, что мы сможем заключить контракт».

Он даже не спросил о моей маме. Знаете, я не удивилась. Отсутствие у него интереса к чему-либо, кроме работы и его самого, является причиной нашего расставания. Его безразличие заставляет чувствовать меня нарастающее раздражение. Он мне ничего не должен, но мог хотя бы сделать вид, что ему не всё равно.

Я не ответила на сообщения, более того, я отключила телефон и рассматривала трещину в стене, в которой исчез муравей. Я задумалась, а нашёл ли он ещё одного муравья или так и остался один. Возможно, он, как и я, избегает остальных.

Сложно сказать, почему у меня такая сильная ненависть к другим людям, но, если бы мне пришлось сдержать пари, я бы сказала, что это результат того, что тебя боялась твоя собственная мама.

Слово «страх» выражает довольно-таки сильные эмоции. Но мама определённо не доверяла мне в детстве. Она держала меня на расстоянии от людей, боясь того, на что я способна во время многочисленных приступов лунатизма. Эта паранойя появилась и у меня, после совершеннолетия, и к тому времени я уже твёрдо стояла на ногах, но одна, без друзей и какого-либо общения. Вот почему это первое утро, когда я покидаю квартиру за несколько недель после её смерти.

Я решила, что моя первая поездка будет связана с тем, где я ещё не была, например, Центральный парк или Книжный магазин.

Я определённо не думала, что окажусь здесь, стоя в очереди в вестибюле издательства, отчаянно молясь о том, чтобы меня приняли, и я смогла заплатить за аренду квартиры, и не быть выселенной из неё. Но вот я тут, и одна встреча может решить всё – остаться без крова или получить работу, которая даст мне средства для поиска новой квартиры.

Я посмотрела на рубашку, которую мне одолжил Джереми. Надеюсь, я не выгляжу нелепо в ней. Вероятно, я смогу выбросить её, если у меня появится шанс купить ещё одну, только подходящего размера в каком-нибудь магазине.

– Милая рубашка, – сказал кто-то, стоявший сзади меня.

Я повернулась на голос Джереми, удивившись, увидев его здесь. Он, что, следит за мной???

Теперь моя очередь, и я передаю водительское удостоверение охраннику и смотрю на Джереми, который был одет в новую рубашку.

– У тебя есть запасные рубашки в заднем кармане?

Не так много прошло времени с тех пор, как он отдал мне свою.

– Мой отель в квартале отсюда, поэтому я так быстро переоделся.

Его отель. Многообещающе. Если он остановился в отеле, вероятно, он здесь не работает. А если он не живёт здесь, значит, он не связан с издательской индустрией. Не знаю, почему мне не хочется, чтобы он работал тут. Я понятия не имею, с кем у меня встреча и надеюсь, что он не имеет к этому никакого отношения.

– Стало быть, вы не работаете в этом здании?

Он вытаскивает удостоверение личности и показывает охраннику.

– Нет, не работаю. У меня сегодня встреча здесь на 14 этаже. Ну конечно.

– У меня тоже, – говорю я.

Мимолётная улыбка промелькнула на его лице, и так же быстро исчезла, как будто он вспомнил случай, который произошёл на другой стороне улицы, и я поняла, что не стоит так рано паниковать. Какие у нас шансы прийти на одну и ту же встречу? Он забирает удостоверение, и охранник указывает нам направление к лифтам.

– Я не знаю, – отвечаю я. – Что я здесь делаю.

Мы заходим в лифт, и он нажимает кнопку 14 этажа. Смотрит на меня, достаёт из кармана галстук и начинает его надевать. Я не могу прекратить таращиться на кольцо на его пальце.

– Вы писатель? – спрашивает он. Я киваю.

– А вы?

– Нет, но моя жена – да. – Он поправляет галстук. – Вы написали какую-нибудь книгу, которую я мог бы знать?

– Сомневаюсь в этом. Никто ещё не читал их. Его губы подрагивают.

– Не так много есть девушек по имени Лоуэн в мире. Я уверен, что могу выяснить, какие книги вы пишете.

Почему? Он действительно хочет читать их? Он смотрит на телефон и начинает что-то печатать.

– Я никогда не говорила, что пишу свои книги под реальным именем.

Он не отрывается от телефона до тех пор, пока лифт не приехал на нужный этаж.

Выходя, он поворачивается ко мне, держит телефон и улыбается.

– Вы не пишите под псевдонимом. Ваше имя Лоуэн Эшли, как это ни странно, это автор, с которым я сегодня встречаюсь в 9:30.

Я наконец-то получаю его улыбку, и, как бы великолепна она не была, не хочу больше её видеть.

Он нашёл информацию в интернете обо мне. И хотя моя встреча начинается в 9:00, а не в 9:30, кажется, он знает намного больше, чем я. Если мы идём на одну и ту же встречу, то наше знакомство на улице выглядит довольно-таки подозрительно. Но, я думаю, что вероятность того, что мы оба окажемся в одно и то же время в одном и том же месте, не так уж невероятна, учитывая, что мы направлялись в одном и том же направлении и на одну и ту же встречу, следовательно, мы стали свидетелями одного и того же несчастного случая.

Джереми отходит в сторону, и я выхожу из лифта. Приоткрываю рот, собираясь поговорить с ним, но он делает несколько шагов назад.

– Скоро увидимся.

Я его совсем не знаю, но догадываюсь, какое отношение он имеет к этой встрече, но, даже не понимая всех деталей, которые происходят этим утром, я не могу не заинтересоваться им.

Мужчина, буквально отдал мне свою рубашку, поэтому я сомневаюсь, что у него скверный характер.

Я улыбаюсь перед тем, как он заворачивает за угол.

– Хорошо. Встретимся через несколько минут. Он поворачивается ко мне с улыбкой на улице.

– До скорого.

Я наблюдаю за ним до тех пор, пока он не заворачивает влево и уходит. Как только исчезаю из его поля зрения, я позволяю себе успокоиться. Это утро получилось очень насыщенным. Сперва стала свидетелем аварии, затем находилась в закрытом помещении с мужчиной, который приводит меня в замешательство. Это так странно для меня. Я дотрагиваюсь ладонью до стены и прислоняюсь к ней. Что за чертовщина происходит?

– Ты вовремя, – говорит Кэри. Его голос испугал меня. Я поворачиваюсь и вижу, как он направляется в мою сторону. Наклоняется ко мне и целует в щёку. Я напрягаюсь.

– Ты никогда не приходишь вовремя.

– Я бы пришла раньше, но... – замолчала я. Не хочу объяснять ему, что помешало мне прийти раньше. Кажется, ему неинтересно это, как и то, что Джереми шёл в том же направлении, что и он.

– На самом деле, встреча начинается в 9:30, но я подумал, что ты опоздаешь, поэтому я сказал прийти тебе к 9:00.

Я задумалась, уставившись ему в затылок. Какого чёрта, Кэри??? Если бы он сказал прийти мне на 9:30, а не на 9:00, то я бы не была свидетелем того происшествия, и я бы не была испачкана чужой кровью.

– Ты идёшь? – спрашивает Кэри, поворачиваясь ко мне.

Сдерживаю свою злость. Я уже привыкла так делать, если это касается его.

Мы заходим в пустой конференц-зал. Кэри закрывает двери, и я присаживаюсь за стол. Он садится напротив меня, устраиваясь так, чтобы смотреть на меня. Я стараюсь не хмуриться, смотря на него после нашего многомесячного перерыва, но он не изменился. Всё ещё опрятный, ухоженный, в галстуке, в очках и улыбка. Всегда отличается от меня.

– Ты выглядишь ужасно. – Сказала я, хотя это не так. Он всегда выглядит идеально, и знает это.

– Ты выглядишь отдохнувшей и очаровательной, – сказал он, потому что это не правда. Я всегда выгляжу уставшей, и бываю скучной. Я слышала это называется

«Синдром Стервозного Лица», но я больше отношусь к другой категории.

– Как твоя мама?

– Она умерла на прошлой неделе.

Кэри не ожидал этого, он откидывается на стул и закидывает назад голову.

– Почему ты не сказала мне?

Почему ты стал беспокоится об этом сейчас? Пожимаю плечами.

– Я в процессе сказать тебе.

Моя мама жила со мной на протяжении девяти месяцев с того момента, как ей диагностировали четвёртую стадию рака. Она умерла в прошлую среду, после 3 месяцев, проведённых в хосписе. Было нелегко жить в квартире в последние месяцы, потому что её жизнь полностью зависела от меня: начиная водой – заканчивая едой, и как перевернуть её в постели. Когда ей стало хуже, я не смогла оставить её одну, поэтому неделями не выходила из квартиры. К счастью, есть интернет и кредитная карта, которые делают твою жизнь в Манхэттене лучше. Всё, что может понадобиться человеку, может быть доставлено на дом.

Абсурдность этой ситуации состоит в том, что один из популярных городов в мире может стать раем для агрофобов.

– Ты в порядке? – спрашивает Кэри.

Я скрываю своё беспокойство улыбкой, даже, если это незначительная тревога обо

мне.

– Всё хорошо. Я ожидала этого.

Я только сказала то, что он хотел услышать. Не уверена в том, как он отреагировал бы на правду – то, что я обрадовалась, когда её не стало. Моя мама только и делала, что приносила в мою жизнь чувство вины. Ни меньше, ни больше. Только вина.

Кэри направляется к стойке, уставленной выпечкой, бутылками с водой и кофейником.

– Ты голодна? Может, ты хочешь пить?

– Воду, пожалуйста.

Он берёт два стакана воды, один из которых предназначен мне, а затем возвращается на прежнее место.

– Тебе нужна помощь с завещанием? Уверен, что Эдвард может помочь тебе.

Эдвард является адвокатом литературного издательства Кэри. Это небольшое агентство, поэтому большинство писателей обращается за помощью к нему. К счастью, помощь мне не нужна. Кэри пытался поговорить со мной в прошлом году, когда я подписывала договор об аренде на двухкомнатную квартиру, о том, что я не смогу позволить себе этого. Однако мама настояла, чтобы она умерла с достоинством в своей комнате. Не в доме престарелых. Не в больнице. Не на больничной койке в моей квартире. Она хотела собственную комнату, со своими вещами.

Она пообещала, что после её смерти откроется счёт в банке, который поможет мне восполнить утерянное время, что я отняла у своей писательской карьеры. Весь последний год я жила на те крохи своего аванса, что остались от моего последнего издательского контракта. Но сейчас всё ушло, и, очевидно, деньги моей мамы. Эта была одна из последних вещей, в которых она призналась мне, прежде чем болезнь победила её. Я бы заботилась о ней, независимо от финансовой ситуации. Она была моей матерью. Но тот факт, что она врала мне, чтобы я согласилась принять её, доказывает то, насколько мы были далеки друг от друга.

Я сделала глоток воды и покачала головой.

– Мне не нужен адвокат. Она оставила только долги, но спасибо за предложение. Кэри поджимает губы. Он знает моё финансовое положение, так как он мой агент,

который присылает мне чеки. Именно поэтому сейчас он смотрит на меня с жалостью в глазах.

– Тебе скоро пришлют чек, – говорит он, как будто я не знаю о каждом пенни, который приходит ко мне на протяжении шести месяцев. Как будто я их не потратила.

– Я знаю. Со мной всё будет в порядке.

Я не хочу говорить об этом ни с кем, тем более с Кэри. Он слегка, неуверенно пожимает плечами, смотрит вниз и поправляет галстук.

– Возможно, что это предложение помогло бы нам, – отвечает он. Мне стало легче, что тема поменялась.

– Почему мы встречаемся с человеком из издательства? Ты же знаешь, что я предпочитаю, когда о таких вещах мне пишут на электронную почту.

– Они вчера предложили встретиться. Сообщили, что у них есть работа, которую хотели бы обсудить с тобой, но по телефону они мне толком ничего не объяснили.

– Я думала, что ты собираешься заключить контракт с моим последним агентством.

– Твои книги хорошие, но этого недостаточно для того, чтобы заключить ещё один контракт, не жертвуя своим временем. Ты должна согласиться участвовать в социальных сетях, отправиться в тур, создать свою фан-базу, так как твои продажи начинают снижаться на текущем рынке.

Мне было страшно. Продление контракта с моим ближайшим агентством было единственной финансовой надеждой, которая у меня оставалась. Хорошие гонорары от моих предыдущих книг сократились вместе с их продажей. В этом году я писала очень мало из-за заботы о моей маме, так что мне нечего продавать издательству.

– Понятия не имею, что Пантем может предложить и заинтересует ли это тебя... – говорит Кэри. – Мы должны заключить договор о неразглашении перед тем, как мы

обсудим все детали. Однако это тайна вызывает у меня любопытство. Я пытаюсь не давать себе никаких надежд, но есть столько возможностей, и у меня хорошее предчувствие.

Он говорит «мы», потому что не зависимо от того, какое предложение будет, он получит 15 процентов, если я соглашусь. Это стандартная схема между клиентом и агентом. Из этого следует понимать, что мы были в отношениях шесть месяцев, и два года секса после нашего расставания.

Наши отношения длились так долго, потому что ему не нужны были серьёзные отношения, как и мне. Это было удобно до поры до времени. Действительная причина наших «краткосрочных отношений» в том, что он был влюблён в другую женщину, и неважно то, что этой женщиной была я.

Это должно сбивать с толку, но он был влюблён в слова автора до того, как встретиться с настоящим писателем. Некоторым людям сложно разделить характер от персонажа, созданным писателем. Удивительно, но Кэри является одним из этих людей, несмотря на то, что он литературный агент. Он встретил и влюбился в героиню моего первого романа, Оупен Эндед, перед тем, как заговорил со мной. Он предполагал, что характер персонажа так же будет отражением моего, а на самом деле, я была полной противоположностью.

Кэри был единственным агентом, который ответил на мой запрос, и даже на этот ответ ушли месяцы. В его сообщении было всего лишь несколько строк, но этого было достаточно для того, чтобы вдохнуть в мою жизнь умирающую надежду.

«Я прочитал ваш отрывок про Оупен Эндед, в течение нескольких часов. У меня хорошее предчувствие по поводу этой книги. Если вы всё ещё в поисках агента, позвоните мне».

Его сообщение пришло в четверг утром. У нас был довольно-таки детальный анализ моего отрывка двумя часами позднее. В пятницу во второй половине дня, мы встретились в кофейне и заключили контракт.

В субботу вечером, у нас уже был секс три раза.

Я уверена, что наши отношения нарушили все стереотипы о моральном кодексе, но я сомневаюсь в том, что это поспособствовало тому, насколько это недолго было. В скором времени, Кэри осознал, что я не являюсь тем персонажем, и понял, что мы не можем быть вместе. Я не была той героиней, не была обычной. Со мной было трудно. Эмоционально сложная головоломка, которую он не смог решить. И я была рада этому.

Как бы ни было трудно в отношениях с ним, но работа даётся намного легче.

Именно по этой причине, я не стала менять себе агента, потому что он верный и объективный, если судить по моей карьере.

– Ты выглядишь немного измотанной, – заметил Кэри, вырывая меня из своих мыслей. – Ты нервничаешь?

Я кивнула, надеясь на то, что он примет моё поведение, как беспокойство, потому что не хочу объяснять, почему я так выгляжу. Прошло более двух часов с того момента, как я вышла из квартиры, и чувствую, что за это время произошло больше, чем за весь последний год. Смотрю на свои ладони... руки... выискивая следы крови. Её больше нет, но я всё равно чувствую запах.

Мои руки всё ещё не перестают дрожать, поэтому я их прячу под стол. Здесь начинаю осознавать, что мне не стоило приходить сюда, но не могу отказаться от потенциального контракта, да и предложения не сыплются с неба, и, если в ближайшее время я ничего не получу, то мне придётся устроиться на каждодневную работу. Если получу работу, тогда у меня почти не останется времени для писательства. Но, по крайней мере, я буду платить за свои счета.

Кэри достаёт платок из кармана и протирает лоб. Он так делает только, когда нервничает, и из-за этого он заставляет меня переживать ещё больше.

– Может нам понадобится какой-то сигнал, если тебя не заинтересует это предложение? – Спрашивает он.

– Сперва давай послушаем, что они хотят сказать нам, и затем мы сможем поговорить наедине.

Кэри щёлкает ручкой и выпрямляется в кресле, словно готовится к бою.

– Позволь говорить мне.

Я так и планировала. Он харизматичный и очаровательный. Мне было бы трудно найти кого-то, кто смог бы охарактеризовать меня, как одну из этих вещей. Лучшее решение для меня – сидеть и слушать.

– Что ты надела? – Кэри смотрит на мою рубашку, только сейчас заметив, несмотря на то, что провёл со мной последние 15 минут.

Я взглянула на рубашку большого размера. На какое-то время, я забыла, как смешно выгляжу.

– Я пролила кофе на мою блузку этим утром, поэтому мне пришлось переодеться.

– Чья эта рубашка? Я пожала плечами.

– Возможно, твоя. Она была у меня в шкафу.

– Ты вышла из дома в таком виде? Ты могла что-нибудь другое надеть?

– Это выглядит «не стильно»? – Сказала я с сарказмом, но, видимо, он этого не

понял.

Его лицо вытянулось.

– Нет. А разве должно?

Такой придурок, но он хорош в постели, как большинство других.

Я вздохнула от облегчения, когда дверь конференц-зала открылась и вошла

женщина. За ней, почти комично, заходит пожилой мужчина, который идёт так близко к ней, что натыкается на её спину, когда она останавливается.

– Чёрт возьми, Бэррон. – Услышала, как она пробормотала.

Я почти улыбаюсь при мысли о том, что «Чёртов Бэррон» это его имя.

Джереми заходит последний. Он слегка кивает мне, но остальные этого не замечают.

Женщина одета более соответственно, чем я в самый мой лучший день. У неё короткие, чёрные волосы, на губах красная помада. Это немного раздражает меня в 9:30 утра. Кажется, она здесь главная, когда пожимает руку Кэри, и затем мою, в то время, как

«Чёртов Бэррон» наблюдает за этим.

– Аманда Томас, – говорит она. – Я редактор «Пантем Пресс». Это Бэррон Стефенс.

Он адвокат. И Джереми Крауфорд, наш клиент.

Джереми и я пожимаем друг другу руки, делая вид, что ничего странного не произошло этим утром. Он спокойно садится напротив меня. Я пытаюсь не смотреть на него, но это единственное место, куда я могу направить свой взгляд. Не имею понятия, почему мне более интересно узнать о нём, чем о встрече.

Аманда достаёт из портфеля папки, и передаёт мне и Кэри.

– Спасибо, что вы пришли на встречу, – говорит она. – Нам не хотелось бы тратить наше время, так что я сразу перейду к делу. Один из наших авторов не может выполнить контракт из-за проблем со здоровьем, и мы ищем писателя с опытом в том же жанре, который поможет в завершении трёх оставшихся книг в её серии.

Я смотрю на Джереми, но его стоическое выражение лица не даёт даже намёка, почему он здесь.

– Кто писатель? – спрашивает Кэри.

– Мы рады были бы сообщить вам все детали, но мы должны подписать договор о неразглашении, не хотелось бы, чтобы нынешняя ситуация нашего автора попала в СМИ.

– Конечно,– говорит Кэри.

Я соглашаюсь, но ничего не говорю, мы оба просматриваем бланки и подписываем.

Кэри возвращает их Аманде.

– Её имя Верити Крауфорд. – Говорит она. – Я уверена, вы знакомы с её работами. Кэри застывает, услышав её имя. Конечно, мы были знакомы с её творчеством.

Каждый знает её. Я с опаской посмотрела на Джереми. Верити его жена? У них общая фамилия. Он же сказал мне вначале, что его жена писательница. Но почему он на встрече вместо неё? Почему она не присутствует здесь?

– Мы знакомы с ней, – говорит Кэри, прижимая папки к себе.

– У Верити есть очень успешная серия, и нам бы не хотелось увидеть её незавершенной, – продолжает Аманда. – Наша цель – это привлечь писателя, который готов вмешаться и закончить серию книг, завершить тур, пресс-релизы и всё остальное, что обычно требуется от Верити. Мы планируем выпустить пресс-релизы, представляющие нового соавтора, сохраняя при этом как можно больше конфиденциальности Верити.

Тур? Пресс-релизы?

Кэри смотрит на меня. Он знает, что мне не нравится это. Большинство авторов преуспевают во взаимодействии с людьми, но мне неловко от того, что я боюсь встретиться со своим читателем, и он навсегда откажется от моих книг. Однажды, я подписала один контракт, так я потом спать не могла всю неделю. Я была так напугана во время беседы, что мне было трудно говорить. На следующий день, я получила письмо от читательницы, которая сказала, что я заносчивая сука и она никогда не будет читать мои книги. С того момента я работаю и пишу дома. Я думаю, что идея прекрасна, но в реальности это невозможно.

Кэри ничего не говорит, смотря на папку, которую передала ему Аманда.

– Какое будет вознаграждение Миссис Крауфорд за написание трёх романов? Годдамит Бэрон ответил на вопрос.

– Условия контракта Верити с издательством остаются без изменений, и естественно, не предаётся широкой гласности. Вся оплата будет переходить Верити. Но мой клиент, Джереми Крауфорд, предлагает одинаковую плату, 75 тысяч за книгу.

В моём животе всё перевернулось, услышав такую плату. Но, как только волнение повышает моё настроение, оно снова падает, когда я понимаю всю масштабность всей этой ситуации. Переход от неизвестного писателя до соавтора литературной сенсации – это слишком большой скачок для меня.

Кэри наклоняется вперёд, держа руки перед собой.

– Я полагаю, что цена не обсуждается.

Пытаюсь обратить внимание Кэри на себя. Я хочу, чтобы он знал, что переговоры уже можно считать законченными. Без сомнений, я приму это предложение, закончу серию книг, которую я очень сильно волнуюсь писать.

Годдамит Бэрон встаёт с кресла.

– При всём уважении, Верити Крауфорд потратила 30 лет на развитие своего имени. Образ не может существовать иначе. В предложении указывалось написание трёх книг. 75 тысяч за книгу, то есть в общей сложности двести двадцать пять тысяч долларов.

Кэри уронил ручку, откидываясь назад, выражая полную незаинтересованность.

– Какой срок даётся для выполнения этих условий?

– Мы уже отстаём по времени, поэтому первая книга должна быть представлена через шесть месяцев после подписания контракта.

Я не могу остановиться от рассмотрения красной губной помады на губах Аманды, когда она говорит.

– Сроки для вторых книг ещё обсуждаются. В идеале, нам бы хотелось продлить контракт на следующие 24 месяца.

Я могу почувствовать, как Кэри высчитывает у себя в голове, и это заставляет меня задуматься, то ли он пытается узнать сколько получит или же сколько получу я. Кэри

получает 15%. Это почти тридцать четыре тысячи долларов, и это исключительно от того, что он присутствует на этой встрече как мой агент. Остальная часть – налоги. Это почти одна тысяча, которую мы отдаём в банк. Итого, пятьдесят тысяч в год.

Это больше, чем двойной аванс, который я получала за все предыдущие написанные мною книги, но этого недостаточно для того, чтобы убедить меня в успешности серий книг. Беседа стала бессмысленной, так как я знала, что откажусь от этого предложения. Когда Аманда положила официальный контракт, я прочистила горло и заговорила.

– Я принимаю предложение, – отвечаю, пристально смотря на Джереми, как будто он знает о моей искренности. – Мне этого очень хочется, но, если вы планируете привлечь кого-то, кто мог бы стать новым лицом серии, я уверена, что найдутся другие авторы, которые подойдут лучше.

Джереми ничего не говорит, но он смотрит на меня ещё с большим любопытством, чем до этого. Я встала, готовясь уйти, расстроенная итогами встречи, но ещё больше разочарованная тем, что мой первый день был трагедией во многих случаях. Я готова прийти домой и принять душ.

– Мне нужна минута, чтобы всё обсудить с моим клиентом, – произносит Кэри, быстро вставая.

Аманда кивает, закрывая свой портфель.

– Мы уйдём,– говорит она. – Условия подробно описаны в документе. У нас есть два писателя для этой работы, и, если вы считаете, что не подходите, постарайтесь сообщить нам решение не позднее завтрашнего дня.

Джереми являлся единственным человеком, который не сдвинулся с места, не сказав ни единого слова за всё время. Аманда наклоняется вперёд, пожимая мою руку.

– Если у вас появятся любые вопросы, вы всегда сможете обратиться ко мне за помощью.

– Спасибо, – говорю я. Аманда и Годдамит Бэрон выходят, но Джереми так и продолжает смотреть на меня. Кэри переводит взгляд с меня на него, ожидая, что Джереми уйдёт. Вместо этого, он наклоняется, сосредоточившись на мне.

– Мы могли бы поговорить наедине? – спрашивает Джереми у меня, смотря на Кэри не для разрешения, а как будто отстраняя его от должности.

Кэри обращает свой пристальный взгляд на него, застигнутый врасплох его наглой просьбой. К тому моменту, как Кэри поворачивает медленно голову и прищуривается, я понимаю, что он хочет услышать мой отказ. Он почти говорит: «Ты можешь верить этому парню?».

Единственное он не осознаёт, что я ощущаю сильное желание остаться в комнате с Джереми. Я хочу, чтобы здесь никого не было, особенно Кэри, потому что у меня очень много вопросов, которые мне нужно задать ему. О его жене, почему он обращает на меня внимание, и из-за чего его жена не может дописать оставшиеся серии книг.

– Всё в порядке, – говорю Кэри.

Вена на его лбу вздувается, когда он пытается скрыть своё раздражение. Его челюсть напрягается, но он сдаётся и выходит из конференц-зала.

Сейчас здесь только Джереми и я. Снова.

Мы уже третий раз остаёмся одни в комнате с того момента, как пересеклись на улице этим утром. Но это первый раз, как я ощущаю нервозность. Я уверена, что это заметно, но он выглядит таким же спокойным, как и час назад, когда помогал мне вычистить следы происшествия.

Он облокачивается на стул, проводя рукой по лицу.

– Господи, – бормочет он. – Встречи с издателями всегда такие безжалостные? Я тихо смеюсь.

– Я не знаю. Обычно, я решала такие вопросы через электронную почту.

– Теперь я понимаю почему. – Он встаёт и берёт бутылку воды. Может быть, это потому что я сейчас сижу, а он такой высокий, но не помню, чтобы я ощущала себя маленькой в его присутствии. Зная о том, что он женат на ВеритиКрауфорд заставляет чувствовать себя более некомфортно, чем, когда я стояла рядом с ним в юбке и бюстгальтере.

Он продолжает стоять, прислонившись к стойке, скрестив ноги.

– С тобой всё нормально? У тебя было не так много времени, чтобы прийти в себя после произошедшего на другой стороне улицы.

– У тебя тоже.

– Я в порядке. – Он снова повторяет это слово. – Я уверен, что у тебя есть определённые вопросы.

– Тонна, – признаю я.

– Что тебе бы хотелось узнать?

– Почему твоя жена не может дописать эту серию книг?

– Она попала в автомобильную аварию, – говорит он. Его ответ лишён эмоций, будто он заставляет себя отстраниться от любых чувств прямо сейчас.

– Извини. Я не знала об этом. – ёрзаю на стуле, не зная, что сказать.

– Поначалу мне и в голову не приходило, чтобы кто-то другой закончил её работу. Я надеялся, что она сможет полностью вылечиться. Но… – он остановился. – Теперь мы здесь.

Его поведение имеет смысл сейчас. Он казался сдержанным и тихим, но сейчас осознаю, что это способ скрыть свою боль. Осязаемое горе. Я не уверена это из-за того, что случилось с его женой или то, что он сказал мне ранее в уборной комнате – смерть дочери. Но этот мужчина явно не понимает ничего, и ему приходится принимать решения, с которыми не каждый человек сталкивается в жизни.

– Прошу прощения.

Он кивает, больше ничего не говоря. Возвращается на своё место, заставляя меня задуматься, а если он думает, что я всё ещё обдумываю предложение. Я не хочу больше тратить своё время.

– Я ценю предложение, Джереми, но честно говоря, это не то, чего я бы хотела. У меня плохие взаимоотношения с публичностью. Я даже не уверена, почему издательство твоей жены обратилось ко мне.

– «Найти путь в конце», – произносит Джереми. Я напрягаюсь, при упоминании моей книги.

– Это была одна из любимых книг Верити.

– Твоя жена читала одну из моих книг?

– Она сказала, что ты станешь следующей звездой. Я дал редактору твоё имя, потому что Верити считает твой стиль очень похожий наеё. Если кто-то и собирается закончить серию книг, я хочу, чтобы был тот человек, который уважает её работу.

Я качаю головой.

– Вау... Я польщена, но... я не могу.

Джереми молча наблюдает за мной, раздумывая, почему у меня не такая реакция, как у остальных писателей. Он не может понять меня. При обычных обстоятельствах, я бы гордилась этим. Мне не нравится быть легко разгаданной, но эта ситуация ощущается неправильно. Я чувствую, что мне нужно быть более открытой, потому что этим утром он был очень вежлив со мной. Я даже не знаю с чего начать.

Джереми наклоняется вперёд, его глаза были полны любопытства. Он рассматривает меня, а потом опираясь на стол, встаёт. Я подразумеваю, что встреча окончена и я тоже начинаю вставать из-за стола, но он не идёт к двери. Подходит к стене, увешанной наградами в рамках, поэтому я снова опускаюсь на стул. Устремляет взгляд на премии, отворачиваясь от меня. Только, когда он проводит по одной из них, я понимаю, что это одна награда его жены. Он делает вдох и снова поворачивается ко мне.

он.

–

Ты когда-нибудь слышала о людях, которых называют «Хроники»? – спрашивает

Я качаю головой.

– Я думаю, что Верити относится к этому числу. После того, как умерли наши

дочери, она сказала, что мы – хроники, так как склонны к постоянным трагедиям. Одна ужасная ситуация за другой.

Я пристально смотрю на него, разрешая его словам проникнуть в меня. Он говорил ранее, что потерял дочь, но почему он сказал «Дочери»?

Он делает глубокий вдох, выражая своё поражение.

– Да. У нас были близняшки. Мы потеряли Честин за шесть месяцев до того, как умерла Харпер. Это было... – Он снова перестал скрывать свои эмоции. Он закрыл лицо руками и повернулся к креслу. – Некоторым семьям достаточно везёт, что они никогда не испытывают такую трагедию. Но есть и другие, которые знают, что несчастье их поджидает. Всё может измениться, и это случается. И становится только хуже.

Я не знаю почему он говорит мне об этом, но не задаю вопросов. Мне нравится слушать его, даже, если его слова звучат печально.

Он крутит на столе бутылку с водой, задумчиво глядя на неё. Такое ощущение, что он не просил оставаться со мной наедине, чтобы я поменяла своё решение. Он просто хочет остаться в одиночестве. Вероятно, он не хотел говорить о своей жене в таком случае, а мечтал, чтобы все ушли. Я нахожу это утешительным – быть наедине с ним в комнате, когда ему одиноко.

Возможно, он всегда ощущает затерянность, как наш старый сосед, по всей видимости, которого тоже называют «Хроником».

– Я выросла в Ричмонде, – говорю я. – Наш старый сосед потерял всю семью менее, чем за два года. Его сын умер в драке. Спустя шесть месяцев его жена умерла от рака.

Джереми перестаёт двигать бутылку рукой и отодвигает её на несколько дюймов.

– Где сейчас он?

Я напрягаюсь, не ожидав этого вопроса.

Правда в том, что он не смог смириться с такой ужасной потерей. Он умер, после того как через шесть месяцев умерла его дочь, но говорить об этом Джереми, который скорбит о потери двух дочерей, было бы жестоко.

– Он всё ещё живёт в том городе. Снова женился несколько лет спустя. У него есть несколько приёмных детей и внуки.

Есть что-то в выражении лица Джереми, что заставляет меня задуматься о том, что он знает о моей лжи, но мне кажется, он признателен мне за это.

– Тебе нужно провести какое-то время в офисе Верити, чтобы рассмотреть её вещи. У неё есть много блокнотов и набросков, написанные за эти годы, вещи, в которых я ничего не понимаю.

Я качаю головой. «Он, что, ничего не слышал, что я ему сказала?».

– Джереми, я уже говорила тебе, что не могу…

– Адвокат тебя обманывает. Скажи своему агенту, чтобы попросил полмиллиона. Скажи им, что ты не используешь прессу, будешь писать под псевдонимом, и никакого разглашения. Таким образом, то, что ты скрываешь, останется с тобой.

Я хочу сказать ему, что я ничего не скрываю от них, кроме моей неловкости, но я не успеваю сказать что-то, так как он направляется к двери.

– Мы живём в Вермонте, – продолжает он. – Я напишу тебе адрес, после подписания контракта. Ты можешь остаться в офисе, сколько тебе потребуется.

Он остановился, держа ручку двери. Я хочу сказать ему, но единственное, что произношу это: «Хорошо».

Он пристально смотрит на меня, будто хочет сказать больше. Затем говорит:

«Ладно».

Мужчина открывает дверь и выходит в холл, где ждёт меня Кэри. Он проскальзывает мимо него в конференц-зал, где Джереми закрывает дверь.

Я смотрю на стол, смущена тем, что здесь произошло. Не понимаю, почему мне предлагают такую значительную сумму в работе, которую я могу не выполнить. «Пятьсот тысяч долларов? И я могу писать под псевдонимом, не уезжая в тур или не организовывать встречи? Что я такого ему сказала, что привело к такому итогу?»

– Мне он не нравится. – говорит Кэри, усаживаясь в кресло. – Что он сказал тебе?

– Он сказал, что меня обманывают, и сказал попросить пятьсот тысяч долларов, не разглашая это.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы заметить, как задыхается Кэри. Он хватает бутылку воды и пьёт.

– Чёрт.

III

ГЛАВА

Когда мне было чуть за двадцать, я встречалась с парнем по имени Эймос, который любил, когда его душат в постели. В итоге, мы расстались, потому что я отказалась от такого. Я задаюсь вопросом, а если бы поддалась его желанию. Были бы мы сейчас женаты? Стал бы он менять нашу сексуальную жизнь на более опасные извращения?

Думаю, что это больше всего беспокоило меня в нём. В мои ранние двадцать, ванильный секс считался удовлетворение партнёра без нужды использования различных фетишей в отношениях. Приятно думать об Эймосе, когда я ощущаю разочарование в текущем положении моей жизни. Я пристально смотрю на руку Кэри, который держит иск о выселении, напоминая себе, что было бы хуже, если бы я была в отношениях с Эймосом.

Я открываю дверь квартиры, разрешая Кэри сделать шаг. Мне не было известно о том, что он собирается прийти, так же, как и о том, что мне прикрепили к двери иск. На протяжении трёх дней я получаю уведомления. Я забрала лист и положила в комод.

Кэри держит бутылку шампанского.

– Я подумал, что мы можем отпраздновать новый контракт, – говорит он, передавая мне бутылку.

Я признательна Кэри, что он не упоминает о моей проблеме. Хотя, это не так ужасно, когда ты знаешь, что получишь гонорар в ближайшее время. Как я буду действовать сейчас... не уверена. Вероятно, мне понадобятся деньги на несколько ночей в отеле.

Я всегда могу заложить в ломбард то, что осталось от маминых вещей.

Кэри уже снял плащ и ослабил галстук. Это была нашаобычная жизнь, перед тем, как мама переехала ко мне. Он приходил и начинал снимать себя кусочек за кусочком, пока мы не оказывались в постели.

Затем, это прекратилось, когда я обнаружила в социальных сетях, что он встречался несколько раз с некой Ребеккой. Я бы не разорвала наши отношения из-за ревности, но из- за уважения к Ребекке, которая не знала об этом, я положила конец.

– Как Бекка? – спрашиваю я, открывая бар, чтобы взять пару бокалов. Рука Кэри замерла, дотрагиваясь до галстука, удивившись тому, что я знаю о его личной жизни. – Я пишу романы, Кэри. Не удивляйся, что я всё знаю о твоей девушке.

Не наблюдая за его реакцией, открываю бутылку шампанского и наливаю в бокалы. Когда я передаю один Кэри, он садится на барный стул. Я стою напротив него и подымаю свой, а затем опускаю, прежде чем он скажет тост. Я пристально смотрю на шампанское, не в силах думать ни о чём, кроме денег.

– Это не мои серии, – говорю я. – Это не мои герои. При этом, автор ответственен за успешность этих книг. Это неправильно, выпивать за это.

Бокал Кэри так ещё и не был опущен. Он пожимает плечами и опрокидывает стакан одним глотком.

– Не сосредотачивайся на том, почему ты играешь в игру. Обрати внимание на финишную прямую.

Я закатываю глаза, когда вижу пустой бокал в раковине.

– Ты когда-нибудь читала одну из её книг? – спрашивает он.

Качаю головой и включаю воду. Я должна помыть посуду. У меня ещё есть сорок восемь часов перед тем, как меня выселят из квартиры, и моя посуда – это то, что я хочу взять с собой, когда уйду.

– Нет. А ты? – беру губку и наливаю мыло. Кэри смеётся.

– Нет. Это не в моём стиле.

Я смотрю на него, и он понимает, что его слова оскорбляют моё собственное написание, учитывая то, что я предложила ему эту работу из-за нашего предполагаемого похожего стиля, согласно мужу Верити.

– Я не это имел ввиду, – произносит он, вставая, обходя барную стойку и останавливаясь возле меня. Он ждёт, пока я закончу мыть тарелку, потом берёт её и начинает ополаскивать.

– Я не заметил, чтобы ты всё упаковывала. Ты уже нашла новую квартиру?

– У меня есть складское здание, и я собираюсь завтра всё перевезти туда. Я подала заявление в комплекс Бруклина, но у них не будет свободных мест на протяжении двух недель.

– В иске написано, что ты должна выехать в течение двух дней.

– Мне это известно.

– И куда ты поедешь? В отель?

– В воскресенье я уезжаю к Верити Крауфорд. Её муж говорит, что мне нужно побывать в её кабинете пару дней прежде, чем я начну писать серию книг.

Сразу после подписания контракта этим утром, я получила письмо от Джереми с адресом. Я попросила приехать в воскресенье и, к счастью, он согласился.

Кэри взял ещё одну тарелку, которую я ему передала. Я могу ощущать, как он внимательно наблюдает за мной.

– Ты останешься в их доме?

– Ну, а каким образом я ещё могу узнать о её записях?

– Пускай он отправит тебе их.

– У неё записи и наброски написаны на протяжении тринадцати лет. Джереми сказал, что он даже не знает с чего начать, и было бы легче, если я сама разберусь с этим.

Кэри хранил молчание, но я могу чувствовать, как он прикусывает язык. Я провела губкой по ножу и, затем, передала ему.

– Почему ты молчишь? – спрашиваю я.

Он молча ополаскивает нож, кладёт его в ситечко, затем хватается за край раковины и поворачивает голову в мою сторону.

– Мужчина потерял двух дочерей. Затем его жена попала в автомобильную катастрофу. Я не уверен, что тебе будет комфортно находиться там.

Внезапно, вода стала для меня слишком холодной. Озноб прошёлся по моему телу.

Я выключила воду, вытерла руки и облокотилась на раковину.

– Ты предполагаешь, что он имеет к этому какое-то отношение? Кэри пожимает плечами.

–Я не знаю достаточно много об этом, чтобы предполагать. Но разве эта мысль тебе не приходила в голову? Может, это небезопасное место? Ты даже не знаешь их.

Я не невежда. Я нашла столько информации в интернете, сколько смогла. Их первый ребёнок пошёл на вечеринку, когда у неё началась аллергическая реакция в пятнадцати милях отсюда. Ни Джереми, ни Верити не были там, когда это случилось. Вторая дочь утопилась в озере за их домом, но Джереми не приехал домой, пока не начались поиски её тела. Оба случая считались случайными. Я заметила, что Кэри беспокоится, потому что я тоже, честно говоря. Но чем больше я пытаюсь узнать, тем меньше я могу найти повод для беспокойства. Два трагических, несчастных случая.

– А что ты скажешь по поводу автомобильной катастрофы, в которую попала Верити?

– Это всего лишь случайность, – говорю я. – Они врезались в дерево. Выражение лица Кэри ясно говорит о том, что он не верит.

– Я читал, что не было никаких следов машины. Это объясняет то, что она илиуснула, или сделала специально.

– Да как ты смеешь её обвинять? – разозлилась я из-за необоснованных утверждений. Я повернулась, чтобы домыть посуду. – Она потеряла двух дочерей. Любой, кто страдает от чего-то подобного, хотел бы найти выход.

Кэри вытер руки кухонным полотенцем и схватил пиджак с барного стула.

– Случайность или нет, очевидно, у семьи дерьмовая удача и чертовски много эмоциональных потрясений, тебе нужно быть аккуратной. Приди, забери то, что тебе нужно и уходи.

– А как же переживания по поводу деталей в контракте, Кэри? Я буду беспокоиться об исследовании и написании книг.

Он надевает пиджак.

– Я просто присматриваю за тобой.

Присматривает??? Он знает, что моя мама умирала, и он даже не приходил проведать меня в течение двух месяцев. Он не заботился обо мне. Он бывший, который думал, что сегодня он переспит со мной, но вместо этого был отвергнут прямо перед тем, как узнал, что я собираюсь остаться в доме другого мужчины. Он маскирует свою ревность с помощью беспокойства.

Я провожаю его к двери, радуясь тому, что он скоро уйдёт. Я не обвиняю его за то, что он хочет сбежать. В этой квартире была странная атмосфера с тех пор, как моя мама переехала сюда. Вот поэтому я даже не стала оспаривать договор об аренде или сообщать хозяину, что получу деньги через две недели. Я хочу выбраться отсюда больше, чем Кэри сейчас.

– Как бы ни было, – произносит он. – Поздравляю тебя. Независимо от того, что ты писала эту серии книг или нет, но твоё писательство привело тебя к этому. Ты должна гордиться этим.

Я ненавижу, когда он говорит такие приятные вещи, раздражая меня ещё больше.

– Спасибо.

– Напиши мне, как только приедешь в воскресенье.

– Хорошо.

– И дай мне знать, если понадобится какая-нибудь помощь.

– Я не буду этого делать. Кэри засмеялся.

– Ладно.

Он даже не обнял меня на прощание. Он отсалютовал мне при выходе из квартиры, у нас никогда не было таких неловких моментов. Я почувствовала, как в наших отношениях наступил конец: агент и автор. Не более.

IV

ГЛАВА

Я могла бы выбрать какое-то другое занятие в эту шестичасовую поездку: послушать «Богемскую Рапсодию» около шести раз или позвонить давней подруге Нетели, с которой мы разговаривали последний раз шесть месяцев назад. Время от времени, мы переписывались, но я была бы рада услышать её голос. Возможно, я бы смогла использовать время, чтобы мысленно подготовиться, как держаться подальше от Джереми Крауфорда во время проживания в их доме.

Но вместо этого, я решила послушать аудиокнигу первого романа Верити Крауфорд. Когда аудиокнига подошла к концу, мои костяшки пальцев побелели от того, как сильно я сжимала руль, и я почувствовала, как жажда одолевает меня. Сейчас же, моя

уверенность ушла куда-то в Олбани.

Она действительно замечательный писатель, и я не лгу об этом.

Сейчас жалею, что подписала контракт. Я не уверена, что выполню хорошо работу, и подразумеваю, что она уже написала шесть книг. Как она могла придумать такое?

Может остальные пять книг отстой. Я могу надеяться на это. Таким образом, не будет никакого ожидания для последних трёх книг в серии.

Над кем я шучу? Каждый выпуск новой книги Верити, это номер один в Таймс.

Я стала ещё больше нервничать после того, как я выехала из Манхэттена. Остаток пути я была готова вернуться в Нью-Йорк с «поджатым хвостом», но держусь, потому что начинаю понимать, как я недостаточно хороша в писательстве. Но это часть моей жизни. У меня есть три пути, как закончить серию книг:

1) Начать книгу и ненавидеть всё, что я пишу.

2) Продолжать писать книгу и всё ещё ненавидеть то, что пишу.

3) Закончить книгу и притвориться, что я счастлива.

На моём творческом пути никогда не бывает такого момента, когда я чувствую, что достигла того, что намеревалась сделать или написала то, что каждый должен прочитать. Большую часть времени, я плачу в душе и смотрю на экран компьютера как зомби, задаваясь вопросом, как много авторов могут продвигать свои книги с такой уверенностью. Это самая замечательная вещь, которую я написала в последний раз! Вы должны прочитать это.

Я тот неуверенный писатель, который скидывает картинки своей книги в социальные сети и говорит: «Это хорошая книга. Здесь есть слова. Прочитайте, если вам захочется».

Я боюсь, что этот особый опыт окажется намного хуже, чем я себе представляла. У многих возникают трудности при прочтении моих книг, поэтому я не собираюсь страдать из-за негативных комментариев. Но моя работа – это имя Верити, тысячи читателей собираются прочитать эти серии с немым предвкушением. И если я всё испорчу, Кэри узнает об этом, так же, как и издательство, как и Джереми. И... завися от её душевного состояния... Верити тоже.

Джереми так и не сказал мне степень травм Верити, когда мы были на встрече, поэтому я не имею понятия, сможем ли мы обсудить с ней все детали. Есть всего несколько мутных статей, в которых пишутся об автомобильной катастрофе. Издатель кратко сообщил, что из-за аварии Верити получила травмы неопасные для жизни. Две недели назад, они опубликовали в другой статье, что она спокойно выздоравливает дома. Но её агент, Аманда, заявила, что они хотят сохранить в тайне об этом. Есть вероятность того, что они преуменьшили.

Допустим тот факт, что из-за потерь, произошедших с ней за последние два года, уничтожило всё её желание, чтобы писать снова.

Я думаю, что это вполне объяснимо, что им нужно было обеспечить завершение серии книг. Издатели не хотят, чтобы самый большой их источник дохода был уничтожен. И хотя для меня это большая честь, что попросили завершить меня, но я не

горю желанием быть в центре внимания. Когда я начала писать книги, у меня не было цели стать известной. Я мечтала о жизни, где некоторые люди будут покупать моётворение, и я буду платить по счетам, и никогда не думала о богатстве и славе. Есть несколько авторов, которые пытаются найти путь к успеху, но это не было моим намерением, это просто случилось.

Я осознаю, что, уделяя внимание своему имени в этой серии, могут повыситься продажи моих предыдущих книг, что обеспечит мне возможность в будущем, но Верити невероятно успешна. И эти серии, которые я беру на свою ответственность. Если использовать моё реальное имя в этих книгах, тогда я бы подвергла себя вниманию, которого боялась большую часть своей жизни.

Я не пытаюсь найти пятнадцатиминутную славу, мне нужна другая сторона монеты.

Это будет долгое ожидание моего успеха. Я потратила большую часть денег на аренду машины и отправку моих вещей на склад. Я внесла залог за квартиру, но она освободится только через неделю, и мне придётся пожить несколько дней в отеле, когда я уеду из дома Крауфордов.

Это моя жизнь. Своего рода остаться без жилья, живя с чемоданом, всего через полторы недели после смерти последнего члена семьи. Что может быть ещё хуже?

Я могла бы быть сейчас замужем за Эймосом, и это было бы ужасно.

– Иисус, Лоуэн, – я закатываю глаза из-за отсутствия понимания, как много писателей убили бы за такую возможность, и я думаю о том, как моя жизнь достигла самого дна.

Какая же я неблагодарная.

Мне приходится перестать смотреть на свою жизнь сквозь мамины очки. Как только я получу аванс за эти романы, я начну искать себе жильё. Я больше не буду находиться в той квартире.

Через несколько минут, я свернула в сторону к дому Крауфордов. Навигатор ведёт меня по длинной, ветреной дороге, усыпанной цветущими деревьями и домами, которые становятся всё больше и отделяются друг от друга.

Когда я нашла верный проулок, свернула на парковку, чтобы остановить машину и стала любоваться видом. Две длинные, кирпичные колонны, наклоненные с двух сторон у подъездной дороги, будто она никогда не заканчивается. Я вытянула шею, в попытке узнать её протяжённость, но тёмная дорога скрывается между деревьев. Где-то там находится дом, и там – Верити Крауфорд. Я задумываюсь, а знает ли она о том, что я еду сюда. Мои ладони стали потеть, перестаю держаться за руль и тяну их к вентиляции, чтобы высушить.

Загадочные ворота немного приоткрыты, поэтому я выключаю зажигание в машинеи медленно, лёгкой походкой подхожу к крепким, металлическим воротам. Я говорю себе, чтобы не теряла рассудок, даже, если я замечу, что повторяющиеся узоры на воротах напоминают мне паутину. Я дрожу, будто осиновый лист, деревья становятся плотнее и выше, пока в поле зрения не появился дом. Я взбираюсь на холм, и первым делом вижу крышу: сланцево-серая, как тёмное, грозовое облако. У меня перехватило дыхание после того, что я увидела дальше. Тёмный камень пересекает фасад дома, выделяя кроваво-красную дверь, единственный цветной участок в этом сером море. Плющ покрывает левую сторону дома, но это настолько пугающе, будто медленно двигающийся рак.

Я думаю о квартире, в которой теперь не живу: выцветшие стены и слишком маленькая кухня с ярко-зелёным холодильником 1970 года. Вся моя квартира походит больше на дом монстра. Моя мама говорила, что дома имеют свою душу, и, если это правда, то душа дома Верити Крауфорд так же темна, как и люди, проживающие там.

Спутниковые снимки в интернете не смогли показать того, что увидела сейчас, да, я пыталась найти снимки этого дома. Согласно сайту, где выставлены продажи, они купили этот дом пять лет назад за 2.5 миллиона долларов. Сейчас он стоит около трёх.

Это подавляющий, огромный и изолированный дом, но он не имеет обычную атмосферу, как все остальные. Не ощущается какого-либо преимущества, которые окутывают стены.

Я подхожу к машине, задумываясь о том, где мне её припарковать. Лужайка выглядит пышно и ухоженно, по крайней мере, три акра глубиной. Озеро, находящееся по другую сторону дома, простирается с одного края до другого. Зелёные горы рисуют настолько живописный вид, что сложно поверить в ужасную трагедию, которая здесь произошла.

Я вздыхаю от облегчения, когда заметила стоянку рядом с гаражом. Я заехала туда и выключила зажигание машины.

Моей машине вообще здесь не место. Я пинаю себя за то, что арендовала самую дешёвую машину. Тридцать баксов в день. Я спрашиваю себя, а если Верити сидела в Киа Соул*. В статье я читала о её аварии, и она водила Рендж Ровер*.

Я тянусь к пассажирскому сиденью, чтобы взять телефон и написать Кэри, чтобы дать ему знать о моём приезде. Когда я дотрагиваюсь до ручки двери со стороны водителя, я напрягаюсь, вытягивая спину на сиденье. Я поворачиваюсь и смотрю в окно.

– Чёрт! Какого хера?

Я хлопаю себя по груди, чтобы убедиться, что моё сердце всё ещё бьётся, когда смотрю на лицо, уставившееся в окно моей машины. Затем, я вижу, что фигура у моей двери – это всего лишь ребёнок, прикрываю рот, надеясь, что он не услышал мои ругательства. Он не смеётся. Он просто наблюдает, что кажется ещё более жутким, чем, если бы он испугал меня нарочно.

Он – миниатюрная версия Джереми. Та же улыбка, зелёные глаза. Я читала в одной из статей, что у Верити и Джереми было три ребёнка. Должно быть этот их сын.

Я открываю дверь, и он делает шаг назад, когда я выхожу из машины.

– Эй, – он не отвечает. – Ты здесь живёшь?

– Да.

Я направляю свой взгляд на дом, задумываясь, каково это расти здесь.

– Должно быть это хорошо, – пробормотала я.

– Когда-то было.

Он поворачивается и направляется к входной двери. Мне сразу становится жаль его. Я не думала о том, в какой ситуации находится эта семья. Этому маленькому мальчику не больше пяти лет, который потерял двух сестёр. И кто знает, какое горе пережила его мать. Я знаю, так как это проявляется в Джереми.

Я закрыла дверь, следуя за маленьким мальчиком. Я шла за ним, когда он открыл дверь, зашёл в дом, и закрыл передо мной дверь.

Я подождала минуту, задаваясь вопросом, есть ли у него чувства юмора. Но я могу увидеть через матовое стекло, что он продолжает идти, и даже не думает возвращаться обратно.

Я не хочу называть его засранцем. Он маленький ребёнок, и через многое прошёл.

Но я не отступаю от той мысли, что он является тем, кем я его назвала ранее.

Я позвонила в звонок и стала ждать. И ждать.

Ждать….

Я позвонила ещё раз, но мне никто не ответил. Джереми отправлял мне свои контактные данные на почту, поэтому я написала ему: «Это Лоуэн. Я стою у входной двери».

Я отправила сообщение и стала ждать.

Через несколько секунд, я услышала, как кто-то спускается по лестнице. Я смогла увидеть, как приближается всё ближе тень Джереми. Перед тем как открыть дверь, я заметила, как он остановился, сделав глубокий вдох. Я не знаю почему, но этот момент успокоил меня, так как, возможно, не одна я нервничаю в этой ситуации.

Как же странно, что его нервозность вызывает чувство комфорта. И я не имею понятия, как это работает.

Он открывает дверь, хотя это тот мужчина, с которым я встретилась пару дней назад, но он выглядит по-другому. Нет пиджака, галстука, нет загадочности в нём. Он одет в спортивные штаны и голубую Гавайскую рубашку, носки и никакой обуви.

– Эй.

Мне не нравится, как меня сейчас бросает в дрожь. Я игнорирую это и улыбаюсь

ему.

– Привет.

Он пристально смотрит на меня, а затем делает шаг назад, открывая шире дверь,

приглашая меня зайти.

– Извини. Я был наверху. Я сказал Крю открыть дверь, но думаю, что он не услышал.

Я сделала шаг в фойе.

– У тебя есть чемодан? – спрашивает Джереми. Я поворачиваюсь к нему.

– Да, он у меня на заднем сидении в машине, но я могу забрать его позже.

– Твоя машина открыта? Я кивнула.

– Оставайся здесь.

Он обувается и выходит из дома. Я медленно поворачиваюсь, рассматривая всё вокруг. Не такое уж отличие от фотографий, которые я видела на сайте. Это так странно, так какя уже видела все эти комнаты, спасибо социальным сетям. Такое чувство, будто я знаю каждую деталь здесь, хотя пробыла в этом доме всего ничего.

По правую сторону – кухня, а по левую – гостиная. Они отделены прихожей с лестницей, которая ведёт на второй этаж. На фотографиях, кухня отделана тёмно- вишнёвой мебелью, но сейчас в ней произошёл ремонт, и все старые шкафы исчезли, и были заменены в основном на полки, и несколькими шкафчиками над столешницей, которые были сделаны из светлого дерева.

Есть две духовки, и холодильник со стеклянной дверью. Я пристально смотрела на это, когда маленький мальчик спускался по лестнице. Он прошёл мимо меня и открыл холодильник, беря диетическую бутылку Доктора Пеппера*. Я наблюдаю, как он пытается открыть крышку.

– Может, ты хочешь, чтобы я тебе помогла? – спрашиваю его я.

– Да, пожалуйста, – говорит он, смотря на меня зелёными глазами. Я не могу поверить, что он негодяй. Его голос звучит так сладко и его ручки такие тоненькие, что он даже не может открыть содовую. Входная дверь открывается, когда я передаю бутылку Крю.

Джереми, прищурившись, смотрит на него.

– Я же сказал, никакой содовой. – Он ставит у стены мой чемодан, подходит к Крю и забирает бутылку. – Иди в комнату. Я через минуту зайду к тебе.

Крю качает головой и идёт обратно к лестнице. Джереми поднимает бровь.

– Никогда не доверяй детям. Он умнее нас с тобой. – Мужчина делает глоток содовой, перед тем, как поставить её в холодильник. – Ты хочешь что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо.

Джереми хватает мой чемодан и несёт его по коридору.

– Надеюсь, это не будет выглядеть странно, если я тебе отдам хозяйскую спальню. Мы все спим наверху сейчас, и я думаю, что было бы легче отдать тебе ту комнату, которая ближе всех к её кабинету.

– Я не уверена, что останусь здесь на ночь, – говорю я, следуя за ним. Место вызывает жуткие ощущения, так что было бы неплохо, если бы я смогла взять то, что мне нужно и поехать в отель. – Я планировала рассмотреть её кабинет и оценить ситуацию.

Он засмеялся, открывая дверь спальни.

– Поверь мне. Тебе необходимо около двух дней, может больше. – Он кладёт чемодан на сундук в ногах кровати, затем открывает шкаф и указывает на пустое место. – Я освободил место, если тебе понадобится что-нибудь повесить. – Он указывает в сторону ванны. – Ванная в твоём распоряжении. Я не уверен, есть ли все туалетные принадлежности, поэтому дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится. Я уверен, что мы решим проблему.

– Спасибо, – я разглядываю комнату, и всё это кажется таким странным. Особенно то, что я буду спать здесь. Мой взгляд тянется (логично ли?) к изголовью кровати, особенно к следам зубов, оставленных на нём. Я тут же отвожу взгляд, пока Джереми не поймал меня. Он, вероятно, увидит по моему лицу, что я задумалась о том, кому из них пришлось укусить изголовье кровати, чтобы не кричать во время секса. У меня когда- нибудь был сумасшедший секс?

– Тебе нужна минута, чтобы побыть наедине или ты готова осмотреть остальную часть дома? – спрашивает Джереми.

– Всё хорошо, – отвечаю я, следуя за ним. Он выходит в холл, но я останавливаюсь, глядя на дверь спальни. – Эта дверь запирается?

Он делает шаг назад к спальне, смотря на дверную ручку.

– Я не знаю, запирали ли мы её когда-нибудь, – он дёргает ручку. – Я уверен, что могу поискать ключ, если хочешь.

Я не спала в спальне с открытой дверью с десяти лет. Я хочу попросить его найти ключ, но также не хочу быть ещё более навязчивой, чем сейчас.

– Нет, всё в порядке.

Он отпускает дверную ручку, но прежде чем выйти в коридор, говорит:

– Прежде чем я отведу тебя наверх, ты знаешь, под каким именем будешь писать эти книги?

Я не думала об этом с тех пор, как узнала, что Пантем согласился на требования Джереми.

Я пожимаю плечами.

– Я как-то не думала об этом.

– Я хотел бы познакомить тебя с медсестрой Верити, используя твой псевдоним, на случай, если ты не хочешь, чтобы кто-нибудь приобщил тебя к этой серии книг.

Её травмы настолько серьёзны, что ей нужна медсестра?

– Хорошо. Я думаю... – не знаю, какое имя я должна использовать.

– На какой улице ты выросла? – спрашивает Джереми.

– Лаура Лейн.

– Как звали твоего первого домашнего питомца?

– Чейз. Он был йоркширским терьером.

– Лаура Чейз, – говорит он. – Мне нравится.

Я склоняю голову, узнавая эти распространённые вопросы из тестов на Фейсбуке.

– Разве не так люди выясняют имя их порнозвезды? Джереми смеётся.

– Псевдоним, имя порнозвезды. Это всегда срабатывает, – он делает знак следовать за ним. – Сначала познакомься с Верити, а потом я отведу тебя в её кабинет.

Джереми перепрыгивает через две ступеньки. Там есть лифт, который выглядит недавно установленным, прямо за кухней. Верити, должно быть, сейчас в инвалидном кресле. Боже, бедная женщина.

Джереми ждёт меня, пока я поднимаюсь по лестнице. Коридор разделяется, с тремя дверями на одном конце и двумя на другом. Он поворачивает налево.

– Это спальня Крю, – говорит Джереми, указывая на первую комнату. – Я сплю в этой комнате. – Он указывает на дверь рядом с комнатой его сына.

Через холл от этих двух спален находится ещё одна комната. Дверь закрыта, поэтому он тихонько стучит в неё, а потом толкает и открывает.

Я не уверена, чего я ожидала увидеть, но только не это.

Она лежит в кровати, уставившись в потолок, её светлые волосы рассыпаются по подушке. Медсестра в синей униформе стоит в ногах кровати и надевает ей носки. Крю лежит рядом с Верити на кровати, держа телефон. Глаза Верити пусты, её не интересует, что происходит вокруг. Она не знает о медсестре. Не подозревает обо мне, Крю. Когда Джереми наклоняется и убирает волосы с её лба, она моргает, но больше ничего не делает. Верити не понимает, что мужчина, с которым у неё трое детей, пытается быть с ней ласковым. Я пытаюсь скрыть озноб, который появился на моих руках.

Медсестра обращается к Джереми.

– Она выглядела усталой, поэтому я решила уложить её спать пораньше. – Она накрывает Верити одеялом.

Джереми подходит к окну и задёргивает шторы.

– Она принимала послеобеденные лекарства?

Медсестра поднимает ноги Верити, подоткнув под них одеяло.

– Да, она в порядке до полуночи.

Медсестра старше Джереми, ей около пятидесяти пяти, с короткими рыжими волосами. Она смотрит на меня, потом снова на Джереми, ожидая, когда он познакомит нас.

Джереми качает головой, как будто забыл, что я нахожусь здесь. Он машет мне, глядя на медсестру.

– Это Лаура Чейз, писательница, о которой я тебе рассказывал. Лаура, это Эйприл, медсестра Верити.

Я пожимаю руку Эйприл, но чувствую её осуждение, когда она оглядывает меня с ног до головы.

– Я думала, ты старше, – говорит она.

Что я на это скажу? В сочетании с тем, как она смотрит на меня, как будто пытается докопаться до истины или обвинить меня. Я игнорирую это и улыбаюсь.

– Приятно познакомиться, Эйприл.

– Мне тоже.

Она хватает сумочку с комода и обращает внимание на Джереми.

– Увидимся утром. Ночь должна быть лёгкой.

Эйприл наклоняется и щиплет Крю за бедро. Он хихикает и убегает от неё. Я отступаю в сторону, когда седсетсра выходит из спальни.

Я смотрю на кровать. Глаза Верити всё ещё открыты, но они не подают признаки жизни. Я даже не уверена, что она знает об уходе медсестры. Она что-нибудь понимает? Я ужасно переживаю за Крю, за Джереми, за Верити.

Я не знаю, хочу ли я жить в таком состоянии. И зная, что Джереми привязан к такой жизни… всё это так угнетает. Этот дом, трагедии в прошлом этой семьи, борьба в их настоящем.

– Крю, не заставляй меня это делать. Я сказал тебе идти в свою комнату. Он смотрит на Джереми и улыбается, но не встаёт с кровати.

– Я буду считать до трёх.

Крю сидит с айпадом в руке и продолжает бросать вызов Джереми.

– Три... два... – и затем, на счёт один, Джереми бросается на Крю, хватая его за лодыжки и поднимая в воздух.

– Перевёрнутая ночь! Крю смеётся и корчится.

– Только не это!

Джереми смотрит на меня.

– Лаура, сколько секунд ребёнок может висеть вниз головой, прежде чем его мозг перевернётся, и он начнёт говорить задом наперёд?

Я смеюсь над их игрой.

– Я слышала двадцать секунд. Но может быть и пятнадцать. Крю говорит:

– Нет, папа, я пойду в душ! Я не хочу, чтобы мой мозг был вверх тормашками!

– И ты будешь чистить уши? Потому что они недостаточно чисты, когда я тебе сказал об этом ранее.

– Клянусь!

Джереми перекидывает его через плечо, поворачивает на правый бок и ставит на ноги. Он ерошит волосы и говорит:

– Иди.

Я смотрю, как Крю выбегает за дверь и бежит в свою спальню через холл.

Наблюдая, как Джереми играется с сыном, дом кажется немного более гостеприимным.

– Он милый. Сколько ему лет?

– Пять, – говорит Джереми. Он наклоняется к больничной койке Верити и слегка приподнимает её. Мужчина берёт пульт со стола, рядом с кроватью, и включает телевизор.

Мы оба выходим из спальни, и он слегка прикрывает дверь. Я стою посреди коридора, когда мужчина смотрит на меня. Он засовывает руки в карманы серых спортивных штанов. Джереми ведёт себя так, будто хочет сказать больше – объяснить больше. Но он этого не делает. Мужчина вздыхает и оглядывается на спальню Верити.

– Крю боится спать здесь один. Он боец, но ночью ему сложно. Он хотел быть ближе к Верити, но Крю не нравится спать внизу. Я переселил нас обоих сюда, чтобы ему было легче. – Джереми идёт обратно по коридору. – А это значит, что по ночам ты будешь бегать вниз. – Он выключает свет в коридоре. – Хочешь посмотреть её кабинет?

– Конечно.

Я следую за Джереми вниз, к двойным дверям на лестничной площадке. Он толкает одну из них, открывая самую сокровенную часть жизни Верити.

Её офис.

Когда я захожу внутрь, мне кажется, что я роюсь в ящике с её нижним бельём. Книжные полки от пола до потолка заставлены книгами, засунутыми в каждую свободную щель. Вдоль стен стоят коробки с бумагами. Стол... Боже мой, её стол. Он простирается от одного конца комнаты до другого, протянувшись вдоль стены с огромными оконными стёклами, выходящими на весь задний двор. Нет ни дюйма стола, который не был бы покрыт стопкой страниц или файлов.

– Она не самый организованный человек, – говорит Джереми. Я улыбаюсь, признавая родство с Верити.

– Большинство писателей именно такие.

– Это займёт время. Я бы попытался организовать это сам, но для меня это всё китайская грамота.

Я подхожу к ближайшей полке и провожу рукой по книгам.

Это иностранные издания её работ. Я беру с полки немецкий экземпляр и изучаю

его.

– У неё есть ноутбук и рабочий стол, – говорит Джереми. – Я написал для тебя

пароли на стикерах. – Он берёт блокнот рядом с её компьютером. – Она постоянно что-то

записывала: мысли, идеи на салфетках, диалоги в душе на водонепроницаемом блокноте.

– Джереми бросает блокнот обратно на стол. – Однажды она использовала Шарпи*, чтобы записать имена персонажей на нижней части подгузника Крю. Мы были в зоопарке, и у неё не было блокнота с собой.

Он медленно делает круг, оглядывая её офис, как будто прошло много времени с тех пор, как он вошёл сюда.

– Мир был её рукописью. Ни одна поверхность не была без листочков.

У меня теплеет изнутри, как он, кажется, ценит её творческий процесс. Я вращаюсь по кругу, впитывая всё это.

– Я понятия не имела, во что ввязываюсь.

– Я не хотел смеяться, когда ты сказала, что тебе не нужно оставаться на ночь. Но, честно говоря, это может занять больше двух дней. Если это так, то ты можешь оставаться столько, сколько тебе нужно. Я бы предпочёл, чтобы ты не торопилась и убедилась, что у тебя есть всё, что тебе нужно, прежде чем возвращаться в Нью-Йорк, не зная, как справиться с этим.

Я смотрю на полки с сериями, которые я собираюсь продолжать писать. Всего в серии будет девять книг. Шесть из них были опубликованы, а три ещё предстоит опубликовать. Название серии – "Благородные добродетели", и каждая книга – это отдельная добродетель. Три, что мне осталось, – это мужество, истина и честь.

Все шесть книг стояли на полке, и я сделала вздох облегчения, увидев лишние.

– Ты уже читала эту серию? – спрашивает Джереми.

Я качаю головой, не желая показывать, что слушала аудиокнигу. Он может задавать мне вопросы.

– Ещё нет. У меня не было времени между подписанием контракта и приездом. – Я кладу книгу обратно на полку. – А какая твоя любимая?

– Я ни одну не прочитал с тех пор, как она написала первую книгу. Я поворачиваюсь и смотрю на него.

– Неужели?

– Мне не нравилось быть у неё в голове.

Я сдерживаю улыбку, но сейчас он немного похож на Крю: неспособный отделить мир, созданный его женой, от того, в котором она живёт. По крайней мере, Джереми, кажется, немного более осведомлённым, чем сын.

Я оглядываю комнату, слегка ошеломлённая, но не уверена, то ли из-за Джереми, стоящего здесь, то ли из-за хаоса, в котором мне предстоит разобраться.

– Я даже не знаю, с чего начать.

– Да, я позволю тебе делать всё, что угодно. – Джереми указывает на дверь кабинета. – Я, наверное, пойду, проверю Крю. Будь, как дома. Еда... напитки... дом твой.

– Спасибо большое.

Джереми закрывает дверь, и я устраиваюсь за столом Верити. Один только её стул, вероятно, стоил больше, чем месячная аренда в моей квартире. Интересно, насколько легче писать тому, у кого есть деньги, чтобы сжигать вещи, о которых я всегда мечтала, пока пишу. Удобная мебель, достаточно денег, чтобы иметь по вызову массажистку, не один компьютер. Я думаю, что это сделает процесс написания намного проще и, намного менее напряжённым. У меня есть ноутбук без пароля и интернет, когда сосед забывает отключить его. Я сижу на старом обеденном стуле за импровизированным столом, который на самом деле просто пластиковый складной стол, который я заказала на Амазоне* за двадцать пять долларов.

Большую часть времени у меня даже нет денег на чернила для принтера и компьютерную бумагу.

Думаю, несколько дней в её офисе – это один из способов проверить мою теорию.

Чем богаче человек, тем более творческим ты можешь быть.

Я беру с полки вторую книгу серии. Я открываю её, только чтобы взглянуть и посмотреть на каком моменте я остановилась. В итоге я читаю три часа подряд.

Я даже не сделала ни одного движения с тех пор, как села. Глава за главой, интриги и испорченные персонажи. Действительно испорченные персонажи. Это займёт у меня время, чтобы работать над собой в этом мышлении во время написания. Неудивительно, что Джереми не читает её работы. Все книги Верити с точки зрения злодея, так что это для меня ново. Мне действительно следовало прочитать все эти книги до приезда.

Я встаю, чтобы размять спину, но даже не чувствую боли; стул, на котором я сидела – самый удобный предмет мебели, к которому когда-либо прижималась моя задница.

Я оглядываюсь вокруг, задаваясь вопросом, должна ли изучить компьютерные или напечатанные файлы.

Я решаю проверить её рабочий стол. Просматриваю несколько файлов в Майкрософт Ворд*. Это программа, с которой она предпочитает работать. Все файлы, которые я нахожу, связаны с книгами, уже написанными ей. Я пока не слишком беспокоюсь об этом. Хочу найти какие-нибудь планы Верити относительно книг, которые ещё не написаны. Большинство файлов на её ноутбуке такие же, как файлы на рабочем столе.

Возможно, Верити принадлежала к тому типу авторов, которые пишут от руки свои очерки. Я обращаю внимание на груды коробок вдоль задней стены, возле шкафа. Их вершины покрыты тонким слоем пыли. Я просматриваю несколько коробок, вытаскивая версии рукописей на разных этапах процесса написания, но все они являются версиями книг из её серии, которые она уже написала. Ничто не намекало на то, что она собирается писать дальше.

Я открываю уже шестую коробку, роясь в содержимом, когда нахожу что-то с незнакомым названием. Этот называется «Пусть будет так».

Я пролистываю первые несколько страниц, надеясь, что мне повезёт, и я найду план седьмой книги. Почти сразу я могу сказать, что это не так. Это кажется... личным. Я возвращаюсь к первой странице первой главы и читаю первую строку:

«Иногда я вспоминаю ту ночь, когда встретила Джереми, и задаюсь вопросом: Если бы мы не встретились глазами, моя жизнь закончилась бы так же?»

Как только я вижу имя Джереми, я просматриваю ещё немного страницы. Это автобиография.

Это совсем не то, что я ищу. Автобиография – это не то, за что мне платят издатели, так что я должна двигаться дальше. Но я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что дверь закрыта, потому что мне любопытно. Кроме того, читая эти исследования, мне нужно увидеть, как работает разум Верити, чтобы понять её, как писателя. Вот моё оправдание.

Я переношу рукопись на диван, устраиваюсь поудобнее и начинаю читать.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК

ВЕРИТИ КРАУФОРД

Примечание автора:

Больше всего я ненавижу в автобиографиях фальшивые мысли, нависающие над каждым предложением. Писатель никогда не должен иметь смелости писать о себе, если он не готов разделить каждый слой защиты между душой автора и своей книгой. Слова должны исходить прямо из центра души, разрывая плоть и кости, когда они вырываются на свободу. Уродливый, честный, окровавленный и немного пугающий, но полностью разоблачённый. Автобиография, поощряющая читателя любить автора, не является истинной автобиографией. Никто не симпатичен изнутри. От автобиографии следует уходить в лучшем случае с неприятным отвращением к её автору.

Я могу это сделать.

То, что Вы читаете, будет иногда так плохо на вкус, что вам захочется выплюнуть это, но вы проглотите эти слова, и они станут частью вас, частью вашего мира, и вам будет больно из-за них.

И всё же... даже с моим великодушным предупреждением... ты будешь продолжать глотать мои слова, потому что ты здесь, с трепетом любопытства.

Продолжение.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«НАЙДИ, КОГО ТЫ ЛЮБИШЬ, И ОНО УБЬЁТ ТЕБЯ» ─ ЧАРЛЬЗ

БУКОВСКИ

Иногда я вспоминаю ту ночь, когда встретила Джереми, и задаюсь вопросом: если бы мы не встретились глазами, моя жизнь закончилась бы так же? Стала ли моя судьба с самого начала страдать от такого трагического конца? Или мой трагический конец – это результат неверного выбора, а не судьба?

Конечно, я ещё не встретила трагического конца, иначе не смогла бы рассказать, что к нему привело. Тем не менее, он надвигается. Я чувствую это так же, как чувствовала смерть Честин. И так же, как я приняла её судьбу, я приму свою собственную.

Я бы не сказала, что заблудилась до той ночи, когда встретила Джереми, но он точно нашёл меня, когда увидел с другого конца комнаты.

У меня и раньше были парни, даже на одну ночь. Но до этого момента я и близко не подходила к тому, чтобы представить жизнь с кем-то другим. Когда я увидела его, я представила нашу первую ночь вместе, нашу свадьбу, наш медовый месяц, наших детей.

До этого момента идея любви казалась мне очень искусственной: визитной карточкой, уловкой, маркетинговой схемой для компаний, выпускающих поздравительные открытки. Любовь меня не интересовала. Моей единственной целью в тот вечер было напиться бесплатной выпивкой и найти богатого инвестора для того, чтобы переспать. Я была уже на полпути к этому моменту, выпив три московских мула*. И судя по внешнему виду Джереми Крауфорда, я собиралась оставить эту вечеринку сверхуспешной. Он выглядел богатым, и это была благотворительная акция, в конце концов. Бедные люди не появляются на благотворительных мероприятиях, если они не богатые.

Присутствующая компания, которая организовала встречу, не включается в этот список.

Он разговаривал с несколькими мужчинами, но каждый раз, когда он смотрел в мою сторону, я чувствовала, что мы были единственными людьми в этом зале. Каждый раз он улыбался мне. Конечно, он знал. В тот вечер на мне было красное платье, которое я украла у Мейси. Не судите меня. Я была голодным писателем, и это было смехотворно дорого. Я намеревалась компенсировать кражу, когда у меня будут деньги. Я бы пожертвовала на благотворительность или спасла ребёнка, или что-то в этом роде. Что хорошо в грехах, так это то, что они не должны быть искуплены немедленно, а то красное платье было слишком идеальным для меня, чтобы от него отказаться.

Это было грёбаное платье. Такое платье мужчина может легко обойти, когда захочет меня между ног. Ошибка женщин, когда они выбирают одежду для событий, как я, то, что они не думают о них с точки зрения мужчины. Женщина хочет, чтобы её грудь выглядела хорошо, чтобы её фигура выделялась, даже, если это означает пожертвовать комфортом и носить что-то неприятное, но, когда мужчины смотрят на платья, они не восхищаются тем, как они облегают бёдра или подпругу на талии, или причудливый галстук на спине. Они оценивают, насколько легко его будет снять. Сможет ли он скользнуть рукой по её бедру, когда они будут сидеть рядом за столом? Сможет ли он трахнуть её в машине без неловкого беспорядка молний и утягивающего белья? Сможет ли он трахнуть её в ванной, не снимая с неё одежду полностью?

Ответом, на моё украденное красное платье было «да», «да» и, чёрт возьми, «да».

Я поняла, что в этом платье он не сможет покинуть вечеринку, не подойдя ко мне. Я решила перестать обращать на него внимание. Это заставило меня отчаиваться. Я не мышь, я сыр. Я собиралась стоять там, пока он не придёт ко мне.

В конце концов, он это сделал. Я стояла у стойки спиной к нему, когда он положил руку мне на плечо и наклонился вперёд, жестом подзывая бармена. Джереми не смотрел на меня в этот момент. Он просто держал руку на моём плече, как будто претендовал на

меня. Когда подошёл бармен, я зачарованно наблюдала за ним. Джереми кивнул в мою сторону и сказал:

– Убедись, что ты подаёшь ей воду до конца вечера.

Я этого не ожидала. Повернувшись, я опёрлась рукой о стойку и посмотрела на него. Он убрал руку с моего плеча, но не раньше, чем его пальцы коснулись моего локтя. Вспышка электричества пронзила меня, смешанная с волной гнева.

– Я вполне способна решить, когда выпью достаточно.

Джереми ухмыльнулся мне, и, хотя я ненавидела высокомерие за этой ухмылкой, он был красив.

– Я в этом не сомневаюсь.

– За весь вечер я выпила всего три рюмки.

– Хорошо.

Я выпрямилась и подозвала бармена.

– Мне ещё один Московский мул, пожалуйста.

Бармен посмотрел на меня, потом на Джереми, а потом снова на меня.

– Простите, мэм. Меня попросили подать вам воды. Я закатила глаза.

– Я слышала, как он просил тебя подать мне воды, я стою здесь, но я не знаю этого человека, и он не знает меня, и я хотела бы ещё.

– Она выпьет воды, – сказал Джереми.

Меня определённо влекло к нему, но его внешность быстро исчезала с этим шовинистическим отношением. Бармен поднял руки и сказал:

– Я не хочу ввязываться во всё это. Если хочешь выпить, закажи его вон в том баре,

– он указал на бар в другом конце зала. Я схватила сумочку, вздёрнула подбородок и пошла прочь. Подойдя к другому бару, я нашла стул и подождала, пока бармен закончит со своим клиентом. В это время Джереми появился снова, на этот раз, облокотившись на стойку.

– Ты даже не дала мне возможности объяснить, почему я хочу, чтобы ты пила воду. Я повернула голову в его сторону.

– Прости, я не знала, что должна уделить тебе время.

Он засмеялся и, прислонившись спиной к стойке, уставился на меня, склонив голову набок и криво улыбаясь.

– Я наблюдал за тобой с того момента, как вошёл в дверь. За сорок пять минут ты выпила три рюмки, и, если будешь продолжать в том же духе, мне будет неудобно просить тебя уйти со мной. Я бы предпочёл, чтобы ты сделала этот выбор в трезвом состоянии.

Его голос звучал так, будто его горло было покрыто мёдом. Я смотрела ему в глаза, гадая, не притворство ли это. Может ли такой красивый и, предположительно, богатый мужчина быть внимательным? Это казалось более самонадеянным, чем что-либо другое, но меня привлекла его наглость.

Бармен подошёл как раз вовремя.

– Что вам принести?

Я выпрямилась, разрывая зрительный контакт с Джереми. Я повернулась к бармену.

– Принесите воды.

– Давай два стакана, – сказал Джереми.

И это было то, что мне нужно.

С той ночи прошли годы, и трудно вспомнить каждую деталь, но я помню, как меня тянуло к нему в те первые несколько мгновений так, как никогда не тянуло к мужчине. Мне нравился звук его голоса. Мне нравилась его уверенность. Мне нравились его зубы, идеальные и белые. Мне понравилась щетина на его подбородке. Это была идеальная

длина, чтобы поцарапать мои бёдра. Может быть, даже оставить шрам, если он пробудет там достаточно долго.

Мне нравилось, что он не боялся прикасаться ко мне во время разговора, и каждый раз, когда он это делал, от прикосновения его пальцев у меня покалывало кожу. Когда мы оба допили воду, Джереми повёл меня к выходу, положив руку мне на поясницу и, поглаживая платье.

Мы подошли к его лимузину, и он придержал для меня заднюю дверь. Он сел напротив меня, а не рядом. В машине пахло букетом цветов, но я знала, что это духи. Мне они нравились, несмотря на то, что сегодня была другая женщина. Мой взгляд упал на полупустую бутылку шампанского, рядом с двумя бокалами, один из которых имел след красной помадой.

Кто она? И почему он ушёл с вечеринки со мной, а не с ней?

Я не хотела задавать эти вопросы вслух, потому что он уходил со мной. Это действительно всё, что имело значение.

Минуту или две мы сидели молча, глядя друг на друга в предвкушении. Он знал, что поймал меня в тот момент, поэтому чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы протянуть руку и поднять мою ногу, положив её на сиденье рядом с ним. Он оставил свою руку на моей лодыжке, лаская её, наблюдая, как моя грудь начала подниматься и опускаться в ответ на его прикосновение.

– Сколько тебе лет? – спросил он. Вопрос заставил меня замолчать, потому что он выглядел старше меня, может быть, лет тридцать – тридцать с небольшим. Я не хотела пугать его правдой, поэтому солгала и сказала, что мне двадцать пять.

– Ты выглядишь моложе.

Он знал, что я лгу. Я скинула туфлю и провела пальцами по его бедру.

– Двадцать два.

Джереми рассмеялся и сказал:

– Врунишка, да?

– Я говорю правду тогда, когда считаю нужным. Я писательница. Его рука двинулась к моей икре.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать четыре, – сказал он с той же правдивостью, что и я.

– Так...двадцать восемь? Он улыбнулся.

– Двадцать семь.

Его рука лежала на моём колене. Я хотела ещё выше. Хотела, чтобы она была у меня на бедре, между ног, исследуя меня изнутри. Я хотела его, но не здесь. Я хотела пойти с ним, увидеть, где он живёт, оценить комфорт его кровати, понюхать его простыни, попробовать его кожу.

– Где твой водитель? – Спросила я.

Джереми оглянулся на переднюю часть лимузина.

– Не знаю, – ответил он, оглядываясь на меня. – Это не мой лимузин. – Выражение его лица было озорным, и я не могла сказать, лгал ли он.

Я сузила глаза, задаваясь вопросом, действительно ли этот человек привёл меня к лимузину, который даже не принадлежал ему.

– Чей это лимузин?

Глаза Джереми оторвались от моих и сосредоточились на его руке. Та, что описывала круги у меня над коленом.

– Понятия не имею. – Я ожидала, что моё желание ослабнет при мысли о том, что он, возможно, не богат, но вместо этого его признание заставило меня улыбнуться. – Я только начал водить, – сказал он. – Я приехал сюда на машине, Хонда Цивик*. Припарковался сам, потому что я слишком беден, чтобы заплатить десять баксов за парковщика.

Я была удивлена, как сильно мне понравилось, что он привёл меня в лимузин, который даже не был его. Он не был богат, но я всё ещё хотела его.

– Я убираю офисные здания в городе, – призналась я. – Я украла приглашение на вечеринку из мусорного бака. Меня здесь вообще не должно быть.

Он улыбнулся, и я никогда не хотела попробовать улыбку, как я хотела попробовать ту, что расползлась по его лицу.

– Разве ты не изобретательна?– спросил он.

Его рука скользнула под колено, и он притянул меня к себе. Я скользнула через сиденье к нему на колени, потому что для этого и нужны такие платья, как у меня. Я чувствовала, как он твердеет у меня между ног, прижимая большой палец к моей нижней губе. Я провела языком по подушечке его большого пальца, и он вздохнул. Не стонать. Не стонать. Он вздохнул, как будто это было самое сексуальное, что он когда-либо чувствовал.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Верити.

– Верити. – сказал он дважды. – Верити. Очень красиво звучит. – Его взгляд был направлен на мои губы, и он собирался наклониться и поцеловать меня, но я отстранилась.

– А тебя как?

Он снова посмотрел мне в глаза.

– Джереми.

Сказал он быстро, будто это была пустая трата времени, неудобное прерывание нашего поцелуя. Как только это слово слетело с его губ, его губы коснулись моих, и как только они коснулись моих, над нашими головами зажёгся свет, и мы оба замерли, наши губы соприкоснулись, наши тела внезапно напряглись, когда кто-то забрался на водительское сиденье лимузина.

– Чёрт, – прошептал Джереми мне в рот. – Какое несвоевременное возвращение. – Он оттолкнул меня и открыл дверь. Он вывел меня из машины, как раз в тот момент, когда водитель понял, что с ним в машине кто-то ещё.

– Эй! – крикнул он на заднее сиденье.

Джереми схватил меня за руку и потянул за собой, но мне нужно было снять туфли. Я потянула его за руку, и он остановился, когда я сняла туфли. Водитель направился в нашу сторону.

– Эй! Какого чёрта ты делал в моей машине?

Джереми схватил мои туфли одной рукой, и мы побежали по улице, смеясь в темноте, запыхавшись, когда, наконец, добрались до его машины. Он не лгал об этом. Это была Хонда Цивик, хотя это была более новая модель, так что это что-то значило. Он толкнул меня к пассажирской двери, кинул мои туфли на дорогу, а затем запустил руку мне в волосы.

Я оглянулась через плечо на машину, к которой мы прислонились.

– Это действительно твоя машина?

Он улыбнулся, сунул руку в карман пиджака и вытащил брелок. Он отпёр двери, чтобы доказать мне, и это заставило меня рассмеяться.

Он смотрел на меня сверху вниз, и я могла поклясться, что он уже представлял себе, какой будет жизнь со мной. Ты не можешь смотреть на то, как он смотрел на меня, вспоминая всё своё прошлое, и не думать о будущем.

Он закрыл глаза и поцеловал меня. Поцелуй был полон желания и уважения – две вещи, о которых многие мужчины, казалось, не зная, могли идти рука об руку.

Его пальцы были в моих волосах, и его язык исследовал меня. Мне тоже было хорошо с ним. Я чувствовала, как хорошо мне с ним, когда он целовал меня. В тот момент мы знали друг о друге очень мало, но так было даже лучше. Целоваться с незнакомцем было всё равно, что сказать: «Я тебя не знаю, но думаю, что ты бы мне понравилась, если бы знала».

Мне нравилось, что он верит, будто я ему нравлюсь. Это почти заставило меня поверить, что я симпатичная.

Когда он отстранился от меня, я хотела пойти с ним. Я хотела, чтобы мой рот следовал за его ртом, мои пальцы оставались в его объятиях. Это была пытка, оставаясь на пассажирском сиденье его машины, когда мы ехали. Я горела внутри для него. Он разжёг во мне огонь, и я решила убедиться, что он не погаснет.

Он накормил меня, прежде чем трахнуть.

Отвел меня в Стейк Шейк*, и мы сидели на одной стороне стенда, с пакетом картошки, попивая шоколадные коктейли между поцелуями. Ресторан был почти пуст, так что мы сидели в тихой угловой кабинке, достаточно далеко, чтобы никто не заметил, как рука Джереми скользнула по моему бедру и исчезла у меня между ног. Никто не слышал, как я застонала. Никого не волновало, когда он убрал руку и прошептал, что не позволит мне получитьоргазм здесь.

Я бы не возражала.

– Тогда отведи меня в свою постель, – сказала я.

Он так и сделал. Его кровать стояла посреди однокомнатной квартиры в Бруклине. Джереми не был богат. Он едва мог позволить себе Стейк Шейк, которые купил мне. Но мне было всё равно. Я лежала на его кровати, наблюдая, как он раздевается, и поняла, что собираюсь заняться любовью в первый раз. У меня и раньше был секс, но только со своим телом.

В тот момент в меня было вложено гораздо больше, чем это. Моё сердце было переполнено чем-то, я не знаю, как объяснить. Но моё сердце было пустым до прихода Джереми.

Было удивительно, как отличается секс, когда человек использует больше, чем своё тело. Я задействовала своё сердце, своё чутье, свой разум и свою надежду. В этот момент я поняла, что люблю его, но не влюблена.

Как будто я стояла на краю обрыва всю свою жизнь, и, наконец, после встречи с Джереми, я почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы прыгнуть, потому что впервые в жизни я была уверена, что не приземлюсь. Я бы продолжала летать.

Оглядываясь назад, я понимаю, как безумно, что я влюбилась в него так быстро. Но это было безумием только потому, что никогда не прекращалось. Если бы я проснулась на следующее утро и выскользнула из его квартиры, это закончилось бы весёлой встречей на одну ночь, и я бы даже не вспоминала ничего из этого все эти годы. Но я не ушла на следующее утро. С каждым прошедшим днём эта первая ночь с ним становилась всё более убедительной. Вот что такое любовь с первого взгляда. Это не настоящая любовь, пока вы не будете с человеком достаточно долго, чтобы он стал вашей второй половиной с первой вашей встречи.

Мы не выходили из его квартиры три дня.

Мы ели китайскую еду на вынос. Мы занимались сексом. Мы заказали пиццу, и не вылезали из постели. Мы смотрели телевизор, и снова занимались любовью.

Мы оба заболели в тот понедельник, и ко вторнику я была одержима им: его смехом, членом, ртом, мастерством, рассказами, руками, уверенностью, мягкостью, новой и сильной потребностью угодить ему.

Мне нужно было доставить ему удовольствие.

Я должна была быть тем, что заставляло его улыбаться, дышать и просыпаться по

утрам.

И какое-то время так и было. Он любил меня больше, чем он любил ничего и

никого. Я была единственной причиной его жизни.

Пока он не обнаружил одну вещь, которая значила для него, больше чем я.

V

ГЛАВА

Такое ощущение, что я опередила Верити, открыв комод с нижним бельём, и теперь я роюсь среди шёлка и кружева. Я прекрасно понимаю, что не должна это читать. Я не для этого пришла сюда. Но……

Я кладу рукопись на диван рядом с собой и смотрю на неё. У меня так много вопросов к Верити. Вопросы, которые я не могу задать ей, и Джереми, который не захочет на них отвечать. Мне нужно узнать её лучше, увидеть, как она воспринимает мир, и эти ответы ты можешь получить только, прочитав автобиографию. Это жестокая правда.

Я замечаю, как уделяю этому много внимания, и я не должна это делать. Я здесь для того, чтобы найти необходимое и уйти отсюда. Они достаточно натерпелись, и я не хочу ворошить их прошлое.

Я подхожу к огромному столу и беру телефон. Уже почти одиннадцать. Я приехала сюда около семи, но я не ожидала, что уже так поздно. Я даже не слышала ни одного звука за пределами офиса, будто он звуконепроницаем.

Чёрт, а это возможно. Если бы у меня была возможность работать в таком месте, я была бы счастлива.

Я голодна.

Это странные ощущения, чувствовать голод в незнакомом тебе доме. Я знаю, что Джереми сказал мне брать всё, что угодно, поэтому я направляюсь на кухню.

Я далеко не ушла, так как останавливаюсь, чтобы открыть дверь.

Офис действительно звуконепроницаем, потому что я бы услышала шум. Он доносится сверху, и я всё ещё сосредоточена на нём. Мне кажется, что кто-то молится.

Я двигаюсь медленно, и осторожно подхожу к лестнице, и определённо уверена, что звук доносится с комнаты Верити. Это скрип кровати. Повторяющийся скрип, как будто мужчина занимается любовью с женщиной.

О Боже!! Я прикрываю рот дрожащими пальцами. Нет, нет, нет!

Я однажды читала о таком в одной статье. Женщина попала в автомобильную аварию и была в коме. Она жила в медицинском учреждении, и её муж приходил к ней каждый день. Сотрудники стали подозревать, что он занимается с ней сексом, пока она в бессознательном состоянии, поэтому они установили скрытые камеры. Мужчина был арестован, поскольку его жена не могла дать на это согласие.

Как Верити.

Я должна что-то сделать. Но что?

– Здесь шумно, я знаю.

Я задыхаюсь и поворачиваюсь, сталкиваясь лицом к лицу с Джереми.

– Я могу устранить этот звук, если это тебя беспокоит, – говорит он.

– Ты испугал меня.

Мой голос дрогнул. Я сделала вздох облегчения, зная, что я слышала совсем не то, о чём думала. Джереми смотрит за моё плечо, туда, откуда доносится шум.

– Это больничная койка. Каждые два часа по таймеру поднимаются определённые части кровати, снижая вес с её точек давления.

Я могу почувствовать, как краска заливает мою шею. Я молюсь Богу, что он не узнает, о чём я подумала. Я прикрываю рукой грудь, чтобы скрыть красноту. У меня светлая кожа, и каждый раз, когда я нервничаю, волнуюсь или смущена, яркие красные пятна появляются на моём теле. Как бы я хотела спрятаться в роскошном, богатом, длинношерстном ковре и исчезнуть.

Я откашливаюсь.

– Это кровать так делает? – я помню такую койку, когда мама была в хосписе. Это был ад, когда я пыталась передвинуть её.

– Да, они очень дорогие. Несколько тысячей за новую, и даже страховка не покрывает.

Я задыхаюсь от такой цены.

– Я разогреваю остатки еды, – говорит он. – Ты голодна?

– Вообще-то, я только что направлялась на кухню. Джереми поворачивает в ту сторону.

– Это пицца.

– Отлично. – Я ненавижу пиццу.

Таймер на микроволновке срабатывает, когда Джереми подходит к ней. Он достаёт тарелку с пиццей и передаёт мне, а затем берёт другую тарелку.

– Как там дела?

– Хорошо. – говорю я, беря бутылку воды из холодильника, и присаживаюсь за стол. – Ты был прав. Там много всего. Это займёт несколько дней.

Он прислоняется к стойке, ожидая, когда его пицца подогреется.

– Тебе лучше работать ночью?

– Да. Я встаю довольно-таки поздно и засыпаю почти под утро. Надеюсь, это не проблема.

– Нисколько. Я тоже сова. Медсестра Верити уходит вечером и приходит к семи утра, поэтому я не сплю до полуночи и, даю Верити лекарства на ночь. Потом, это делает медсестра, когда приезжает. – Он берёт тарелку и садится за стол напротив меня.

Я даже не могу смотреть ему в глаза. Всё, о чём я могу думать, когда смотрю на него, эта та часть рукописи Верити, которую я прочитала, где она указывает, что его руки находятся у неё между ног в Стик Шейке. Боже, я не должна была об этом читать. Сейчас я начну краснеть каждый раз, смотря в его сторону. У него действительно красивые руки, что не помогает ситуации.

Я должна начать думать о чём-то другом. Прямо сейчас.

– Она когда-нибудь говорила, что за серию пишет? Каких героев описывает?

Концовку?

– Если она это и говорила, то я не помню. – говорит он, смотря в тарелку. Он рассеянно передвигает кусочек пиццы. – Очень много времени прошло с тех пор, как произошла авария. И мы даже не говорили о книгах.

– Когда это произошло? – я уже знаю ответ, но я не хочу, чтобы он знал, что я читала всю информацию о его семье.

– Не так давно умерла Харпер. Некоторое время она находилась в медикаментозной коме, затем несколько недель в интенсивном реабилитационном центре. Она была дома всего несколько недель. – Джереми откусывает ещё кусочек. Мне неловко говорить об этом, но он, кажется, не смущается разговором.

– Перед тем, как мама умерла, я была её единственным опекуном. У меня нет братьев и сестёр, поэтому я знаю, что это нелегко.

– Это нелегко, – соглашается он. – Кстати, мне очень жаль по поводу кончины твоей мамы. Я не уверен, что ты мне рассказывала об этом в уборной кафе.

Я улыбаюсь ему, но больше ничего не говорю. Я не хочу, чтобы он спрашивал о ней. Я мечтаю, чтобы всё внимание было сосредоточено на нём и Верити.

Мои мысли постоянно возвращаются к рукописи, потому что, я очень мало знаю о человеке, сидящем напротив меня, и почти чувствую, что знаю его. По крайней мере, я знаю Джереми таким, каким его описала Верити.

Мне любопытно узнать, какой у них был брак, и почему она закончила первую главу предложением, которое она выбрала. «Пока он не обнаружил одну вещь, которая значила для него больше, чем я».

Предложение звучит угрожающе, будто она готовила следующую главу, чтобы раскрыть какую-то ужасную, тёмную тайну об этом человеке или, может быть, это была писательская стратегия, и она собирается сказать, что Джереми святой и, что их дети значат для него больше, чем она.

Что бы это ни значило, я умираю от желания прочитать следующую главу сейчас, когда смотрю на него. И я ненавижу, что у меня так много других вещей, которые должны быть в центре моего внимания прямо сейчас, но всё, что я хочу сделать, это свернуться калачиком и прочитать о браке Джереми и Верити. Это заставляет меня чувствовать себя немного жалко.

Возможно, дело даже не в них. Я знаю писательницу, которая призналась, что использует имя своего мужа в каждой рукописи, пока не придумает имя для своего персонажа. Может быть, это то, что делает Верити. Может быть, это была просто очередная художественная работа, и имя Джереми было там только в качестве заполнителя.

Думаю, есть только один способ узнать, правда ли то, что я прочитала.

– А как вы познакомились с Верити? Джереми суёт в рот пепперони и ухмыляется.

– На вечеринке, – говорит он, откидываясь на спинку стула. Наконец, он не выглядит грустным на этот раз. – На ней было самое потрясающее платье, которое я когда-либо видел: оно было красным и такое длинное, что немного волочилось по полу. Боже, она была прекрасна, – говорит он с такой тоской в голосе. – Мы вместе ушли с вечеринки. Когда я вышел на улицу, то увидел лимузин, припаркованный перед домом, поэтому я открыл дверь, и мы забрались внутрь и немного поговорили. Пока не появился водитель, и мне пришлось признать, что лимузин не мой.

Мне не положено знать ничего из этого, поэтому я заставляю себя рассмеяться.

– Это был не твой?

– Нет. Я просто хотел произвести на неё впечатление. После этого нам пришлось бежать, потому что водитель был очень зол. – Он всё ещё улыбается, как будто вернулся в ту ночь с Верити и к её красному платью. – После этого мы были неразлучны.

Мне нелегко ему улыбаться, видя, какими счастливыми они казались тогда, а затем, глядя на то, во что превратилась их жизнь. Интересно, объясняет ли её автобиография подробно, как они попали из точки А в точку Б. В начале она упоминает смерть Честин. Это означает, что она писала об этом до или после ужасной трагедии? Я задаюсь вопросом, как долго она работала над этой рукописью?

– Когда вы познакомились с Верити, она уже была писательницей?

– Нет, она ещё училась в аспирантуре. Позже, когда мне пришлось на несколько месяцев временно уехать в Лос-Анджелес, она написала свою первую книгу. Я думаю, это был её способ скоротать время, пока я не вернусь домой. Сначала её пропустили несколько издателей, но, как только она продала эту первую рукопись, всё просто... Всё произошло так быстро. Наша жизнь практически перевернулась с ног на голову.

– Как она справилась с известностью?

– Я думаю, мне было труднее, чем ей.

– Потому что тебе нравится быть невидимым?

– Неужели это так очевидно? Я пожимаю плечами.

– Товарищ интроверт прямо перед тобой. Он смеётся.

– Верити – необычный автор. Она любит быть в центре внимания, необычные события. Всё это заставляет чувствовать себя неловко. Мне нравится быть здесь с детьми.

– Когда он понимает, что говорит о своей жене в настоящем времени, в его лице появляется очень тонкая перемена. – С Крю, – поправляет Джереми себя, качая головой, а затем сцепляет руки за шеей, откидываясь назад, как будто он потягивается из-за неудобства. – Иногда это трудно вспоминать, что их здесь больше нет. – Его голос тих, и он смотрит мимо меня, в никуда. – Я всё ещё нахожу их волосы на диване, носки в сушилке, иногда я выкрикиваю их имена, когда хочу им что-то показать, забывая, что они не собираются сбегать вниз по лестнице.

Я внимательно наблюдаю за ним, потому что не доверяю полностью. Я пишу детективные романы. Я знаю, когда возникают подозрительные ситуации, подозрительные люди почти всегда сопровождают эти ситуации. Я разрываюсь между желанием узнать больше о том, что случилось с его девочками, и выбраться отсюда, как можно быстрее.

Но сейчас я не смотрю на человека, который устраивает шоу, чтобы вызвать сочувствие. Я смотрю на человека, который впервые делится своими мыслями вслух.

Это заставляет меня хотеть сделать то же самое.

– Моя мать не так давно умерла, но я понимаю, что ты чувствуешь. Каждое утро, в ту первую неделю, я вставала и готовила ей завтрак, вспоминая, что её больше нет.

Джереми опускает руки на стол.

– Интересно, как долго это продлится или это будет продолжаться всегда.

– Я думаю, что время определённо поможет, но, вероятно, не помешало бы подумать о переезде. Если ты будешь в доме, в котором их никогда не было, воспоминания о них исчезнут. Их отсутствие в твоей жизни станет для тебя обычным явлением.

Он проводит рукой по щетине на подбородке.

– Я не уверен, что мне нужно то место, где нет следов Харпер и Честин.

– Да, – соглашаюсь я. – Я бы тоже не стала переезжать.

Он не сводит с меня глаз, и вокруг так тихо. Иногда взгляд между двумя людьми может длиться так долго, что это потрясает вас, заставляет тебя отвернуться.

Так и есть.

Я смотрю на свою тарелку и провожу пальцем по зубчатому краю. Его взгляд, казалось, уходил далеко за пределы моих глаз, в мои мысли, и, даже, если он не хочет этого, это кажется таким интимным. Когда глаза Джереми смотрят на меня, это похоже на исследование самых глубоких частей меня.

– Мне нужно вернуться к работе, – говорю я едва слышным шёпотом.

Несколько секунд он неподвижен, но потом выпрямляется и быстро отодвигает стул, словно только что вышел из транса.

– Да, – говорит он, поднимаясь, и протягивая руку к нашим тарелкам. – Мне нужно приготовить лекарства для Верити. – Он ставит наши тарелки в раковину, а когда я выхожу из кухни, говорит:

– Спокойной ночи, Лоу.

Когда я слышу, как он меня так называет, моё спокойной ночи застревает у меня в горле. Я делаю вид, что улыбаюсь, а потом выхожу из кухни, в спешке, чтобы вернуться в кабинет Верити.

Чем больше времени я провожу в присутствии Джереми, тем больше мне хочется вернуться к этой рукописи и узнать его ещё лучше.

Я хватаю автобиографию с дивана, выключаю свет в кабинете Верити, и беру её с собой в спальню. На двери нет замка, поэтому я толкаю деревянный сундук от изножья кровати до самой двери, блокируя её.

Я устала после целого дня путешествия, и мне всё ещё нужно принять душ, но я могу прочитать, по крайней мере, ещё одну главу прежде, чем пойти спать.

Я должна сделать это.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК

ВТОРАЯ ГЛАВА

Я могла бы написать целые романы о первых двух годах нашего знакомства, но они не продавались. Между мной и Джереми не было достаточно драмы, почти никакой борьбы, никаких трагедий, о которых стоило бы писать. Всего два года сладкой любви и обожания между нами двумя.

Я была в его плену. Зависима от него.

Я не была уверена, что это хорошо для нас обоих. Это правда. Но, когда человек находит кого-то, кто заставляет весь негатив в его жизни исчезнуть, трудно не питаться этим человеком. Я кормилась от Джереми, чтобы сохранить свою душу живой. Он был голоден, когда я встретила его, но его присутствие питало меня. Иногда я чувствовала, что, если бы у меня его не было, я не могла бы функционировать.

Мы встречались почти два года, когда его временно перевели в Лос-Анджелес. Мы недавно переехали вместе, неофициально. Я говорю неофициально, потому что был момент, когда я просто перестала возвращаться к себе домой, перестала платить по счетам, по квартплате. Только через два месяца после того, как я окончательно съехала, Джереми узнал, что у меня больше нет собственной квартиры.

Он предложил мне переехать к нему однажды ночью, во время секса. Иногда он так делает, принимая серьёзные решения о нашей совместной жизни, пока он овладевает мной.

– Переезжай ко мне, – сказал он, медленно входя в меня. Он наклонился к моим губам. – Разорви договор аренды.

– Я не могу, – прошептала я.

Он остановился и отстранился, чтобы посмотреть на меня сверху вниз.

– А почему бы и нет?

Я опустила руки на его задницу и заставила его снова начать двигаться.

– Потому что я разорвала договор аренды два месяца назад.

Он замер внутри меня, глядя на меня своими ярко-зелёными глазами и такими чёрными ресницами, что я ожидала ощутить вкус карамели, когда поцелую их.

– Мы уже живём вместе?– спросил он.

Я кивнула, но поняла, что он реагирует не так, как я надеялась. Он казался ошеломлённым.Мне нужно было всё исправить – взять верх и отвлечь его, заставить понять, что это не так уж и важно.

– По-моему, я уже говорила тебе.

Он вышел из меня, и это было похоже на наказание.

– Ты не сказала мне, что мы живём вместе, я бы это запомнил.

Я села, а потом встала на колени прямо перед ним, лицом к лицу, провела ногтями по обеим сторонам его челюсти и приблизила свой рот к его.

– Джереми, – прошептала я. – Я не провела с тобой ни одной ночи за последние шесть месяцев. Мы уже некоторое время живём вместе. – Я схватила его за плечи и толкнула на спину. Его голова упёрлась в подушку, и мне захотелось лечь на него и поцеловать, но он, казалось, немного рассердился на меня, как будто он хотел поговорить на эту тему, которую я считала уже закрытой.

Я больше не хотела разговаривать, и единственное желание, которое у меня было, чтобы он заставил меня кончить.

Итак, я оседлала его лицо и опустилась на его язык. Когда я почувствовала, как его руки сжимают мою задницу, притягивая меня ближе к своему рту, моя голова качнулась назад в восхитительном моменте. Вот почему я переехала к тебе, Джереми.

Я наклонилась вперёд, схватилась за изголовье кровати, а затем прикусила его, подавляя свои крики.

Это были невероятные ощущения.

Я была счастливее, чем когда-либо, пока его не перевели в другое место. Конечно, это было только временно, но вы не можете отнять у кого-то единственное средство выживания и ожидать, что вы будете функционировать самостоятельно.

Во всяком случае, так я себя чувствовала, как будто у меня отняли единственную пищу для души. Конечно, у меня были небольшие восполнения средств, когда он звонил мне или, мы разговаривали по фейс тайму*, но те ночи в одиночестве, в нашей постели, были изнурительными.

Иногда я осёдлывала подушку и кусала изголовье кровати, прикасаясь к себе, притворяясь, что он подо мной. Но потом, когда я кончала, я снова падала на пустую кровать и смотрела в потолок, удивляясь, как я пережила все годы своей жизни, в которых он не был моей частью.

Конечно, я не могла признаться ему в этих мыслях. Возможно, я была одержима им, но женщина знает, что, если она хочет сохранить мужчину навсегда, она должна вести себя так, как будто она может забыть его за один день.

И вот тогда я стала писателем.

Мои дни были заполнены мыслями о Джереми, и, если я не придумаю, как наполнить их мыслями о чём-то другом, пока он не вернётся, я боялась, что не смогу скрыть, как сильно его отсутствие потрошило меня. Я создала вымышленного Джереми и назвал его Лейн. Когда я скучала по Джереми, я писала главу о Лейне. Моя жизнь в течение следующих нескольких месяцев стала меньше о Джереми и больше о моём персонаже, который был, в некотором смысле, всё ещё похож на него, и писать об этом вместо того, чтобы зацикливаться на нём, было более продуктивно.

За те несколько месяцев, что его не было, я написала целый роман. Когда он появился у нашей входной двери, чтобы удивить меня своим возвращением домой, я только что закончила редактирование последней страницы.

Это была судьба.

Я поздравила его с возвращением минетом. Это был первый раз, когда я сглотнула.

Вот как я была рада его видеть.

Я вела себя как леди, после того, как сделала это, улыбаясь ему. Он всё ещё стоял у входной двери, полностью одетый, если не считать джинсов, которые теперь были спущены до колен. Я встала, поцеловал его в щёку и сказала:

– Сейчас вернусь.

Когда я добралась до ванной, заперла дверь, и включила воду в раковине, выплюнув всё в туалет. Когда я позволила ему кончить мне в рот, я понятия не имела, сколько там будет, как долго мне придётся продолжать глотать. Сохранять самообладание было трудно, пока его член был у меня в горле, топя меня.

Я почистила зубы и вернулась в спальню, где обнаружила его сидящим за моим столом. В руках у него была пара страниц моей рукописи.

– Это ты написала?– спросил он, поворачиваясь в моём кресле, лицом ко мне.

– Да, но я не хочу, чтобы ты это читал. – Я почувствовала, что мои ладони начинают потеть, поэтому я вытерла их о живот и подошла к нему. Он встал, когда я бросилась вперёд, чтобы вырвать у него страницы. Он держал их над головой, слишком высоко, чтобы я могла дотянуться.

– Почему я не могу прочесть?

Я подпрыгнула, пытаясь потянуть его руку вниз, чтобы дотянуться до страниц.

– Над этим нужно поработать.

– Прекрасно, – сказал он, отступая на шаг. – Но я всё равно хочу прочитать.

– Я не хочу, чтобы ты это читал.

Он собрал оставшуюся часть рукописи и прижал её к груди. Он собирался прочитать её, и всё, о чём я могла думать, это как остановить его. Я не знала, хорошо ли это, и боялась, что он будет любить меня меньше, если подумает, что я плохая

писательница. Я нырнула через кровать, чтобы попытаться добраться до него быстрее, но он проскользнул в мою ванную и запер дверь.

Я стала бить в дверь.

– Джереми! – закричала я. Нет ответа.

Он игнорировал меня в течение десяти минут, когда я попыталась открыть дверь с помощью кредитной карты, заколки. Я обещала ещё один минет.

Прошло ещё пятнадцать минут, прежде чем он издал какой-то звук.

– Верити?

В этот момент я сидела на полу, прижавшись спиной к двери ванной.

– Что?

– Это очень хорошо. Я ничего не ответила.

– Действительно хорошая рукопись. Я так горжусь тобой. Я улыбнулась.

Я впервые ощутила то, что чувствует читатель, как наслаждается тем, что я создала для него. Одно это милое замечание заставило меня захотеть, чтобы он дочитал его до конца. После этого я оставила его одного. Подошла к нашей кровати, забралась под одеяло и заснула с улыбкой на лице.

Он разбудил меня через два часа. Его губы скользили по моему плечу, его пальцы прочерчивали невидимую линию вниз по моей талии, по моему бедру. Он был позади меня, изогнулся вокруг меня, прижался ко мне. Я так по нему скучала.

– Ты не спишь?– прошептал он.

Я издала тихий стон, чтобы дать ему понять, что он прав. Он поцеловал меня чуть ниже уха, а потом сказал:

– Ты чертовски великолепна. Не думаю, что когда-либо улыбался так широко. – Он перевернул меня на спину и убрал волосы с моего лица. – Надеюсь, ты готова.

– Почему?– Спросила я.

– Ты прославишься.

Я засмеялась, но он этого не сделал, он снял свои штаны и мои трусики. После того, как Джереми толкнул меня, он сказал:

– Ты думаешь, я шучу? – Он поцеловал меня и продолжил. – Твоё творчество сделает тебя знаменитой. Твой ум невероятен. Если бы я мог трахнуть его, я бы это сделал.

Мой смех смешался со стоном, когда он продолжал заниматься со мной любовью.

– Ты так говоришь, потому что веришь в это? Или потому что ты меня любишь?

Он ответил не сразу. Его движения стали медленными и обдуманными. Его взгляд был напряжённым.

– Выходи за меня замуж, Верити.

Я не отреагировала, потому что подумала, что, возможно, ослышалась. Он действительно только что попросил меня выйти за него замуж? По выражению его лица я поняла, что в тот момент он был влюблён в меня больше, чем когда-либо прежде. Я должна была сразу сказать: "Да", потому что этого хотело сердце, но вместо этого я спросила:

– Почему?

– Потому что, – усмехнулся он. – Я твой самый большой поклонник.

Я засмеялась, но потом его улыбка исчезла, и он начал трахать меня. Сильные, быстрые толчки, которые, как он знал, сведут меня с ума. Изголовье кровати содрогалось об стену, а подушка под моей головой соскальзывала.

– Выходи за меня замуж, – снова взмолился он, а потом его язык оказался у меня во рту, и это был первый настоящий поцелуй за последние месяцы.

Мы так сильно нуждались друг в друге в тот момент, наши тела мешали нашим ртам оставаться на одном уровне, поэтому поцелуй был небрежным и болезненным.

– Хорошо. – прошептала я.

– Спасибо, – сказал он в середине вздоха, его слова были полны больше дыхания, чем голоса. Джереми продолжал трахать меня, свою невесту, пока мы не покрылись потом, и я почувствовала вкус крови во рту, где он случайно прикусил мою губу, а может, я его укусила. Я не была уверена, но это не имело значения, потому что его кровь теперь была моей кровью.

Когда Джереми наконец кончил, он сделал это внутри меня, без презерватива, в то время, как его язык был у меня во рту, и его дыхание скользило вниз по моему горлу, и моя вечность была переплетена сего.

Закончив, он потянулся к полу за джинсами. Он снова забрался на меня, поднял мою руку и, надел мне на палец кольцо.

Он всё время собирался спросить меня об этом.

Я даже не взглянула на кольцо. Я подняла руки над головой и закрыла глаза, потому что его рука была у меня между ног, и я знала, что он хочет видеть, как я кончаю.

Так и получилось.

В течение двух месяцев мы вспоминали ту ночь, как «Ночь нашей помолвки». В течение двух месяцев я улыбалась каждый раз, когда смотрела на своё кольцо. Два месяца я плакала, когда думала о том, какой будет наша свадьба. Какой будет наша брачная ночь. Но потом в ночь, когда мы обручились, стала ночью, когда мы зачали ребёнка.

И вот, где это становится реальным. Истина моей автобиографии. Это тот момент, когда другие авторы будут рисовать себя в лучшем свете, а не бросаться в пучину искренности.

Но там, куда мы идём, нет света. Это наше последнее предупреждение. Впереди темнота.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Facetime – это услуга видеозвонков.

VI

ГЛАВА

Преимущество нахождения в офисе Верити – это вид из кабинета: окна протягиваются от пола и подымаются до самого потолка, и нет никаких ограждений, просто огромные стёкла, через которые я могу увидеть абсолютно всё. Кто их чистит? Я пристально рассматриваю стёкла в поисках пятен, но не вижу ни одного.

Однако, это является и недостатком. Медсестра поставила инвалидное кресло Верити на заднее крыльцо, прямо перед офисом. Я вижу её лицо, когда она смотрит в сторону запада. Сегодня хороший день, так что медсестра сидит перед Верити, читая ей книгу. Верити смотрит в пространство, и мне интересно, понимает ли она что-нибудь? И если да, то сколько?

Её тонкие волосы развеваются на ветру, словно пальцы призрака играют с прядями. Когда я наблюдаю за ней, моё сочувствие усиливается, вот поэтому я не хочу смотреть на неё, но эти окна делают это невозможным. Я не слышу, как медсестра читает ей, вероятно, потому, что эти окна такие же звуконепроницаемые, как и весь офис. Но я знаю, что они там, так что трудно сосредоточиться на работе, не поднимая глаз каждые

несколько минут.

У меня были проблемы с поиском каких-либо заметок для серии книг, но я смогла разобрать только часть записей здесь. Я решила, что сегодня утром мне будет лучше провести время, просматривая первую и вторую книгу, делая заметки о каждом персонаже. Я создаю систему регистрации для себя, потому что мне нужно знать этих персонажей, так как знает их Верити. Мне нужно знать, что их мотивирует, что движет ими, что их заводит.

Я вижу движение за окном. Когда я поднимаю глаза, медсестра уходит, направляясь к задней двери. Я пристально смотрю на Верити, гадая, как она отреагирует теперь, когда медсестра перестала ей читать. Никакого движения вообще нет. Её руки лежат на коленях, а голова наклонена в сторону, как будто её мозг не может даже послать сигнал, чтобы она знала, что ей нужно выпрямиться, прежде чем у неё заболит шея.

Умной и талантливой Верити там больше нет. Было ли её тело единственной вещью, которая осталась после этой катастрофы? Это, как если бы она была яйцом, расколотым и вылитым, и всё, что осталось – крошечные осколки твёрдой скорлупы.

Я снова смотрю на стол и пытаюсь сосредоточиться, и не могу не задаться вопросом, как Джереми справляется со всем этим. Он − бетонный столб снаружи, но внутри должен быть полым. Это разочаровывает, зная, что это сейчас его жизнь. Уход за яичной скорлупой без желтка. Это жестоко.

Я не пытаюсь быть резкой. Я просто ... не знаю. Я чувствую, что было бы лучше для всех, если бы она не пережила крушение. Я сразу же чувствую себя виноватой за эти мысли, но это напоминает мне о последних месяцах, которые я провела, заботясь о своей матери. Я знаю, что моя мать предпочла бы умереть, чем быть такой же недееспособной, какой её сделал рак, но это были всего лишь несколько месяцев её жизни...из моей жизни. Теперь это вся жизнь Джереми: забота о жене, которая больше не является ею вовсе, привязанность к дому, который больше не является таким. И я не могу себе представить, как Верити хотела бы, чтобы он жил. Я не могу себе представить, как она хотела бы жить. Она даже не может играть или говорить со своим собственным ребёнком.

Я молюсь, чтобы её там не было, ради её же блага. Не могу себе представить, как это было бы трудно, если бы её разум всё ещё был там, но повреждение мозга оставило её без физического способа выразить себя, лишив любой способности реагировать или взаимодействовать, или вербализовать (вербализовать – сформулировать мысль и высказать словами. Вербализация – вербальное (словесное) описание переживаний, чувств, мыслей, поведения. Прим.ред.) то, что она думает.

Я снова поднимаю голову. Она смотрит прямо на меня.

Я вскакиваю, и стул движется назад от стола по деревянному полу. Верити смотрит прямо на меня через окно, её голова повёрнута ко мне, её глаза встретились с моими. Я подношу руку ко рту и делаю шаг назад; я чувствую угрозу.

Я хочу оказаться вне поля её зрения, поэтому ползу налево, к двери кабинета. На мгновение я не могу отвести от неё взгляда. Она – Мона Лиза, которая следует за мной, когда я иду через комнату, но, когда я подхожу к двери её кабинета, мы больше не смотрим друг другу в глаза.

Её глаза не следили за мной.

Я опускаю руку и прислоняюсь к стене, наблюдая, как Эйприл выходит на улицу с полотенцем. Она вытирает подбородок Верити, а затем берёт маленькую подушку с колен и поднимает её голову, помещая подушку между плечом и щекой Верити. Она уже не смотрит в окно, когда её голова приспособилась.

– Чёрт, – шепчу я.

Я боюсь женщины, которая едва может двигаться и, даже не может говорить. Женщина, которая не может по своей воле повернуть голову, чтобы посмотреть на кого- то, не говоря уже о намеренном зрительном контакте.

Мне нужна вода.

Я открываю дверь кабинета, но тут же вскрикиваю, когда за моей спиной на столе звонит сотовый телефон.

Проклятие. Я ненавижу этот страх. Мой пульс учащается, но я выдыхаю и пытаюсь успокоиться, когда отвечаю на звонок. Это неизвестный номер.

– Алло?

– Мисс Эшли?

– Это она. – Это Донован Бейкер из "Криквуд апартментс". Вы подали заявление несколько дней назад?

Я с облегчением отвлекаюсь, возвращаясь к окну, когда медсестра отодвинула стул Верити так, что теперь я смотрю только на её затылок.

– Да, чем я могу вам помочь?

– Я звоню, потому что заявление, которое вы подали, было обработано сегодня. К сожалению, было недавнее выселение, которое появилось на ваше имя, поэтому мы не можем одобрить для вас квартиры.

Уже? Я съехала всего пару дней назад.

– Но моё заявление уже было одобрено вами. Я должна переехать на следующей неделе.

– На самом деле, вы были только предварительно одобрены. Ваша заявка не была полностью обработана до сегодняшнего дня. Мы не можем одобрить заявления с недавними выселениями. Надеюсь, вы понимаете.

Я сжимаю свою шею сзади. Я не получу свои деньги ещё две недели.

– Пожалуйста, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос не звучал так жалко, как сейчас. – Я никогда не опаздывала с выплатой квартплаты. Просто я получу зарплату через две недели, и, если вы позволите мне переехать сейчас, я могу заплатить вам за весь год аренды. Клянусь.

– Вы всегда можете обжаловать это решение, – говорит он. – Это может занять несколько недель, но я видел, что заявки утверждаются из-за смягчающих обстоятельств.

– У меня нет нескольких недель. Я уже съехала из своей последней квартиры.

– Простите. – говорит он. – Я отправлю вам наше решение по электронной почте, и в нижней части письма будет номер телефона, по которому вы можете связаться для апелляции. Всего хорошего, Мисс Эшли.

Он заканчивает разговор, но я всё ещё прижимаю телефон к уху и сжимаю шею. Я надеюсь, что проснусь от этого кошмара в любую секунду. Спасибо, мама. Что, чёрт возьми, мне теперь делать?

Раздаётся тихий стук в дверь кабинета. Я оборачиваюсь, снова вздрогнув. Я не могу справиться с сегодняшним днём. Джереми стоит в дверях кабинета и смотрит на меня с сочувствием.

Я оставила дверь открытой, когда зазвонил мой телефон. Вероятно, он слышал весь этот разговор. Я могу написать целый список вещей, которые огорчили меня сегодня.

Я кладу телефон на стол Верити, затем падаю в кресло.

– В моей жизни ещё никогда не было такого бардака. Он немного смеётся, входя в комнату.

– И в моей тоже.

Я ценю это замечание. Я смотрю на свой телефон.

– Всё в порядке, – говорю я, крутя телефон по кругу. – Я разберусь с этим.

– Я могу одолжить тебе денег, пока твой аванс не будет обработан через твоего агента. Мне придётся забрать его из нашего взаимного фонда, но он может быть здесь через три дня.

Я никогда не была так смущена, и я знаю, что он это видит, потому что я практически сворачиваюсь в клубок, когда наклоняюсь вперёд на столе и закрываю лицо руками.

– Это очень мило, но я не возьму у тебя взаймы. – Джереми замолкает на мгновение, затем решает сесть на диван. Сидит небрежно, наклонившись вперёд, сложив руки перед собой.

– Тогда оставайся здесь, пока аванс не поступит на твоей счёт. Это займёт всего неделю или две. – Он оглядывает офис, видя, какого прогресса я добилась со вчерашнего дня. – Мы не возражаем. Ты совсем не мешаешь.

Я качаю головой, но он перебивает меня:

– Лоуэн. Эта работа, которую ты взяла на себя, не так проста. Я бы предпочёл, чтобы ты провела здесь слишком много времени, готовясь к этому, чем вернуться в Нью- Йорк завтра и понять, что тебе следовало остаться дольше.

Мне нужно больше времени. Но две недели в этом доме? С женщиной, которая меня пугает, с рукописью, которую я не должна читать, и с мужчиной, о котором я знаю слишком много интимных подробностей?

Это не очень хорошая идея. Ничего хорошего в этом нет. Я снова начинаю качать головой, но он поднимает руку.

– Перестань быть внимательной, престань смущаться. Просто скажи – хорошо.

Я смотрю мимо него, на все коробки, выстроившиеся вдоль стен позади него. То, к чему я ещё даже не прикасалась, а потом я думаю о том, как, проведя здесь две недели, у меня будет время прочитать каждую книгу в её списке, сделать заметки по каждой из них и, возможно, наметить три новых.

Я вздыхаю, уступая с небольшим облегчением.

– Хорошо.

Он слегка улыбается, затем встаёт и идёт к двери.

– Спасибо, – говорю я.

Джереми оборачивается и смотрит на меня. Мне жаль, что я не позволила ему выйти за дверь, потому что, клянусь, я вижу следы сожаления на его лице. Он открывает рот, как будто хочет сказать: «пожалуйста» или «нет проблем». Но он просто прикрывает рот и заставляет себя улыбнуться, а затем закрывает за собой дверь, когда уходит.

***

Джереми сказал мне сегодня днём, что мне нужно быть на улице, пока солнце не скрылось за горами.

– Ты поймёшь, почему Верити хотела, чтобы из её кабинета открывался беспрепятственный вид.

Я взяла с собой одну из её книг, чтобы почитать на заднем крыльце. Есть около десяти стульев на выбор, поэтому я сажусь за столик во внутреннем дворике. Джереми и Крю у воды, вырывают старые куски дерева из своего рыболовного дока. Это мило, смотреть, как Крю хватает куски дерева, которые Джереми протягивает ему. Он несёт их к огромной куче, затем берёт ещё одну у своего отца. Джереми приходится ждать его каждый раз, потому что Крю требуется больше времени, чтобы избавиться от дерева, чем Джереми, чтобы вырвать его из деревянной рамы. Это доказывает, насколько он терпелив, как отец.

Он немного напоминает мне моего отца. Он умер, когда мне было девять, но я не уверена, что когда-либо видела его сердитым. Даже на мою мать, с её колючими замечаниями и часто вспыльчивым нравом, но я всё больше обижалась на него за это. Иногда я воспринимала его терпение как слабость, когда дело касалось её.

Я наблюдаю за Крю и Джереми ещё немного, между попытками закончить мою главу, но мне трудно что-либо понять, потому что Джереми снял рубашку несколько минут назад, и, хотя я видела его раньше, я никогда не видел его без майки. Его кожа скользкая от пота, так как он работал в течение последних двух часов пребывания в доке. Когда он использует молот, его мышцы растягиваются на спине, и я сразу вспоминаю последнюю главу, написанную Верити. Было так много интимных подробностей об их сексуальной жизни, и из того, что я читала, это было довольно-таки часто, даже больше, чем все мои отношения.

Тяжело смотреть на него и не думать о сексе сейчас. Не то, чтобы я хотела заняться с ним сексом. Просто, как писатель я знаю, что он был её вдохновением для нескольких персонажей в её книгах, и это заставляет меня задаться вопросом, нужно ли мне рассматривать его, как моё вдохновение, когда я занимаюсь остальной частью этой серии. Мне кажется, это не самая худшая вещь. Мне приходится встать на место Верити и представить себе Джереми в течение следующих двадцати четырех месяцев, пока я пишу.

Задняя дверь захлопывается, и я отрываю взгляд от Джереми. Эйприл стоит во внутреннем дворике и смотрит на меня. Её взгляд следует за моим, а затем она снова смотрит на меня. Она видела. Она увидела, что я смотрю насвоего нового босса. Жалкое зрелище.

Как долго она смотрела, что я наблюдаю за ним? Я хочу закрыть лицо этой книгой, но вместо этого улыбаюсь, как будто ничего плохого не делаю. Так оно и есть.

– Я ухожу, – говорит Эйприл. – Я уложила Верити в постель и включила телевизор.

Она уже поужинала и приняла лекарства, если он спросит.

Я не знаю, почему она говорит мне это, так как я не ответственна за это.

– Хорошо. Спокойной ночи.

Она не говорит мне, чтобы я хорошо провела ночь. Она возвращается в дом и снова закрывает за собой дверь. Через минуту я слышу гул двигателя её машины, когда она выезжает по подъездной дорожке, исчезая между деревьями. Я оглядываюсь на Крю и Джереми, и он рвёт ещё один кусок дерева.

Крю пристально смотрит на меня, стоя возле груды выброшенных рыбацких доков. Он улыбается и машет рукой. Я поднимаю руку, чтобы помахать в ответ, но сжимаю пальцы в мягкий кулак, когда понимаю, что Крю машет не мне. Он смотрит поверх меня, направо.

Он смотрит на окно спальни Верити.

Я поворачиваюсь и смотрю вверх, как раз тогда, когда занавес в её спальне опускается. Я роняю её книгу на столик во внутреннем дворике, опрокидывая при этом бутылку с водой. Я встаю и делаю три шага назад, чтобы получше рассмотреть окно, но там никого нет. У меня отвисла челюсть. Я оглядываюсь на Крю, но он отступает назад к причалу, чтобы взять ещё один кусок дерева у Джереми.

Мне мерещится всякое.

Но почему он машет ей в окно? Если её там не было, то почему он махал рукой?

Это не имеет смысла. Если бы она смотрела в окно, у Крю было бы гораздо лучше реакция, учитывая, что она не могла говорить или ходить самостоятельно с момента аварии.

Или, может быть, он не понимает, что его мать, идущая к окну, будет чудом. Ему всего пять лет.

Я смотрю на книгу, которая вся в воде, беру и вытряхиваю её. Я прерывисто выдыхаю, потому что мне кажется, что я весь день была на взводе. Я уверена, что всё ещё немного потрясена от той мысли, что она смотрела на меня раньше, и именно поэтому я предположила, что видела, как двигается занавес.

Часть меня хочет забыть об этом, запереться в офисе и работать остаток ночи. Но я знаю, что не смогу, если не проверю её, хочу убедиться, что я не видела того, что мне показалось.

Я кладу открытую книгу на столик во внутреннем дворике, чтобы она высохла, и иду в дом, к лестнице. Я спокойна. Я не уверена, почему мне нужно почувствовать то же спокойствие, когда я работаю, чтобы украдкой взглянуть на неё. Я знаю, что она, вероятно, не может понять многого, так что какая разница, если я буду идти громко? Даже сейчас я молчу, пока поднимаюсь по лестнице, иду по коридору и направляюсь к двери её спальни.

Она слегка приоткрыта, и я вижу окно, выходящее на задний двор. Я прижимаю ладонь к двери и начинаю её открывать. Я прикусываю нижнюю губу, когда заглядываю внутрь.

Верити лежит в постели с закрытыми глазами, руки прижаты к бокам поверх одеяла.

Я тихо вздыхаю с облегчением, а затем чувствую ещё большее облегчение, когда открываю дверь немного шире, открывая колеблющийся вентилятор, двигающийся взад и вперёд от кровати Верити к окну, выходящему на задний двор. Каждый раз, когда вентилятор указывает на окно, занавес движется.

На этот раз я вздыхаю громче. Это был чёртов вентилятор. Возьми себя в руки, Лоуэн.

Я выключаю вентилятор, потому что здесь слишком холодно для этого. Я удивлена, что Эйприл вообще оставила его включённым. Я снова смотрю на Верити, но она всё ещё спит. Подойдя к двери, я останавливаюсь. Я смотрю на комод – на пульт, лежащий на нём. Я смотрю на телевизор, висящий на стене.

Он не включён.

Эйприл сказала, что она включила телевизор перед уходом, но телевизор не включён.

Я даже не оглядываюсь на Верити. Я закрываю дверь и бегу вниз по лестнице.

Я больше туда не вернусь. Я сама себя пугаю. Самый беспомощный человек в этом доме-тот, кого я больше всего боюсь. Это даже не имеет смысла. Она не смотрела на меня через окно кабинета. Она не стояла у окна, глядя на Крю, и она не выключила свой собственный телевизор. Вероятно, это таймер, или Эйприл случайно нажала кнопку питания дважды и предположила, что она включила его.

Несмотря на то, что я знаю, что всё это происходит в моей голове, я всё равно возвращаюсь в офис Верити, закрываю дверь и беру ещё одну главу её автобиографии. Может быть, чтение с её точки зрения успокоит меня, что она не опасна, и мне нужно просто прийти в себя.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Я знала, что беременна, потому что моя грудь выглядела лучше, чем когда-либо.

Я очень хорошо знаю своё тело, что в него входит, как его питать, как поддерживать его в тонусе. Когда я росла, наблюдала, как талия моей матери расширялась от её лени, поэтому я тренируюсь ежедневно, иногда два раза в день.

Я очень рано поняла, что человек состоит не только из одной вещи. Мы две части, которые составляют целое.

У нас есть наше сознание, которое включает в себя наш ум, нашу душу и все нематериальные части.

И у нас есть наше физическое существо, которое является машиной, на которую наше сознание полагается для выживания.

Если вы будете заниматься сексом с машиной, вы умрёте. Если вы пренебрегаете машиной – тот же исход. Если вы предполагаете, что ваше сознание может пережить машину, вы умрёте вскоре после того, как узнаете, что были неправы.

На самом деле всё очень просто. Позаботьтесь о своём физическом существе. Кормите его тем, что ему нужно, а не тем, что совесть говорит вам, что она хочет. Поддаваться страстным желаниям ума, которые в конечном счёте причиняют боль телу, подобно слабому родителю, уступающему своему ребёнку. О, у тебя был плохой день? Хочешь целую коробку печенья? Хорошо, милая, кушай и пей эту газировку.

Забота о своём теле ничем не отличается от заботы о ребёнке. Иногда это трудно, иногда это ужасно, иногда вы просто хотите сдаться, но, если вы это сделаете, вы заплатите за последствия через восемнадцать лет.

Это уместно, когда речь заходит о моей матери. Она заботилась обо мне, как о своём теле. Очень мало. Иногда я думаю, что она всё ещё толстая, если она всё ещё пренебрегает этой машиной. Я не знаю. Я не разговаривала с ней много лет.

Но мне неинтересно говорить о женщине, которая решила никогда больше не говорить обо мне. Я здесь, чтобы обсудить первое, что мой ребёнок украл у меня.

Джереми.

Сначала я не заметила кражи.

Сначала, после того, как мы узнали, что ночь нашей помолвки стала ночью нашего зачатия, я была по-настоящему счастлива. Я была счастлива, потому что Джереми был счастлив. И в тот момент, кроме того, что моя грудь выглядела лучше, чем когда-либо, я не понимала, насколько вредной будет беременность для машины, которую я так усердно поддерживала.

Примерно на третьем месяце, через несколько недель после того, как я узнала, что беременна, я начала замечать разницу. Это был маленький намёк, но он был.

Я только что вышла из душа, и стояла перед зеркалом, глядя на себя. Моя рука лежала на животе, и я почувствовала что-то чужое, и мой живот слегка выпирал.

Я ощутила отвращение. Я поклялась начать тренироваться три раза в день. Я видела, что беременность может сделать с женщинами, но я также знала, что большая часть ущерба была нанесена в том последнем триместре. Если бы я могла как-то выяснить, как рожать раньше...может быть, около тридцати трёх или тридцати четырёх недель, я могла бы избежать самой вредной части беременности. Там было так много достижений в области медицинского обслуживания, и, если дети рождаются рано, то это неплохо.

– Ваууууу.

Я опустила руку и посмотрел на дверь. Джереми прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Он улыбался мне.

– Ты начинаешь меняться.

– Вовсе нет. – Я втянула воздух.

Он засмеялся и сократил расстояние между нами, обнимая меня сзади. Он положил обе руки мне на живот и посмотрел на меня в зеркало. Он поцеловал меня в плечо.

– Ты никогда не выглядела так красиво.

Это была ложь, чтобы заставить меня чувствовать себя лучше, но я была благодарна. Даже его ложь что-то значила для меня. Я сжала его руки, и он развернул меня лицом к себе, а затем поцеловал и повёл назад, пока я не дошла до стойки в ванной. Он поднял меня на неё и встал между моих ног.

Он был полностью одет, только что вернулся с работы. Я была совершенно голая, только что из душа. Единственное, что нас разделяло, были его штаны и дружок, которого я попыталась сосать.

Он начал овладевать мной на стойке, но мы закончили в постели.

Его голова лежала у меня на груди, и он водил кругами по моему животу, когда тот громко заурчал. Я попыталась прочистить горло, чтобы скрыть шум, но он рассмеялся.

– Кто-то проголодался.

Я начала качать головой, но он оторвался от моей груди, чтобы посмотреть на меня.

– Чего она жаждет?

– Ничего. Я не голодна. Он снова рассмеялся.

– Не ты. Она, – сказал он, похлопывая меня по животу. – Разве беременные женщины не должны испытывать странную тягу и постоянно есть из-за детей? Ты почти ничего не ешь. И твой желудок урчит. – Он садится на кровать. – Мне нужно покормить моих девочек.

Его девочка.

– Ты даже не знаешь, девочка ли это. Он улыбнулся мне.

– Это девочка. У меня есть предчувствие.

Я хотела закатить глаза, потому что технически, было непонятно, мальчик это или девочка. Это был пузырик. Я ещё не так всё хорошо понимаю, поэтому могу предположить, что существо, растущее внутри меня, на самом деле голодный или жаждет какой-то определённой пищи, было абсурдным, но мне сложно было объяснить, потому что Джереми был в таком восторге от ребёнка, что мне было всё равно, если он относился к нему так, как будто это было больше, чем было.

Иногда его восторг заставлял меня испытывать те же самые ощущения.

В течение следующих нескольких недель его волнение помогало мне справляться, чем больше рос мой живот, тем внимательнее он становился. Тем больше он целовал его, когда мы были в постели ночью.

По утрам он держал меня за волосы, пока меня рвало. Когда он был на работе, он писал мне имена потенциальных детей. Он стал так же одержим моей беременностью, как и я им. Он пошёл со мной на мой первый визит к врачу.

Я благодарна, что он был на втором визите доктора, потому что в тот день мой мир изменился.

Близнецы.

Их было двое.

В тот день, когда мы вышли из кабинета доктора, я молчала. Я уже боялась стать матерью одного ребёнка. Я вынуждена любить то, что Джереми любил больше меня, но, когда я узнала, что их было двое, и что они были девочками, мне вдруг стало не по себе от того, что я была третьей самой важной вещью в жизни Джереми.

Я пыталась заставить себя улыбнуться, когда он говорил о них. Я вела себя так, будто это наполняло меня радостью, когда он гладил мой живот, но это отталкивало меня, зная, что он делал это только потому, что они были там. Даже, если бы я родила раньше, это не имело значения. Теперь, когда их было двое, моё тело пострадает ещё больше. Я каждый день вздрагивала при мысли о том, что они оба растут внутри меня, растягивая

мою кожу, разрушая мою грудь, мой живот, и, боже упаси, то, что между моих ног, где Джереми поклонялся каждую ночь.

Как мог Джереми всё ещё хотеть меня после этого?

На четвёртом месяце беременности я начала надеяться на выкидыш. Я молилась о крови, когда пошла в ванную. Я представляла, как после потери близнецов, для Джереми я буду самым важным человеком. Он будет обожать меня, поклоняться мне, заботиться обо мне, беспокоиться обо мне, а не из-за того, что растёт внутри меня.

Я принимала снотворное, когда он не смотрел. Я пила вино, когда его не было рядом. Я делала всё, что могла, чтобы уничтожить то, что могло оттолкнуть его от меня, но ничего не помогало. Они продолжали расти. Мой живот продолжал растягиваться.

На пятом месяце моей жизни мы лежали на боку в постели. Джереми трахал меня сзади. Его левая рука сжимала мою грудь, а правая была прижата к моему животу. Мне не нравилось, когда он касался моего живота во время секса. Это заставляло меня думать о детях и портило мне настроение.

Я подумала, что он достиг оргазма, когда перестал двигаться, но поняла, что он перестал двигаться, потому что почувствовал их движение. Он вышел из меня, а затем перевернул на спину, прижав ладонь к моему животу.

– Ты это почувствовала? – спросил он. В его глазах плясало возбуждение. Он больше не был твёрдым. Он был возбуждён по причинам, которые не имели ко мне никакого отношения. Он прижался ухом к моему животу и ждал, когда одна из них снова шевельнётся.

– Джереми? – прошептала я.

Он поцеловал меня в живот и посмотрел на меня снизу-вверх. Я наклонилась и погладила пальцами пряди его волос.

– Ты их любишь?

Он улыбнулся, потому что думал, что я хочу, чтобы он сказал: "Да".

– Я люблю их больше всего на свете.

– Больше, чем меня?

Он перестал улыбаться. Он держал руку на моём животе, но быстро поднялся, просунув руку мне под шею.

– Это другие чувства, – сказал он, целуя меня в щёку.

– Другие, да. Но больше? Твоя любовь к ним более сильна, чем твоя любовь ко

мне?

Его глаза изучали мои, и я надеялась, что он рассмеётся и скажет: «Абсолютно

нет», но он не смеялся. Он посмотрел на меня с чистой совестью и сказал: «Да.»

Правда? Его ответ уничтожил, задушил, убил меня.

– Но вот как это должно быть, – сказал он. – Но почему? Ты чувствуешь себя виноватой, потому что любишь их больше, чем меня?

Я ничего не ответила. Неужели он действительно думает, что я люблю их больше, чем его? Я их даже не знаю.

– Не чувствуй себя виноватой, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты любила их больше, чем меня. Наша любовь друг к другу обусловлена. Наша любовь к ним – нет.

– Моя любовь к тебе безусловна, – сказала я. Он улыбнулся.

– Нет, это не так. Я могу делать вещи, о которых ты никогда не забудешь. Но ты всегда будешь забывать, если это касается детей.

Он ошибался. Я не простила им того, что они существуют. Я не простила им, что они заставили его поставить меня третьей. Я не простила им, что они отняли у нас ночь нашей помолвки.

Они ещё даже не родились, но уже забирали вещи, которые когда-то принадлежали

мне.

– Верити, – прошептал Джереми. Он вытер слезу, которая упала с моего глаза. – Ты в порядке?

Я отрицательно покачала головой.

– Я просто не могу поверить, как сильно ты их уже любишь, а они ещё даже не родились.

– Я знаю, – сказал он, улыбаясь.

Я не имела в виду комплимент, но он воспринял это именно так. Он положил голову мне на грудь и снова коснулся моего живота.

– Когда они родятся, я буду в полном шоке.

Он собирается плакать?

Он никогда не плакал по мне. Из-за меня. Может быть, мы недостаточно боролись.

– Мне нужно в туалет, – прошептала я. Мне нужно было остаться одной, уйти от него и всей любви, которую он стремился показать во всех направлениях, кроме моего.

Он поцеловал меня, и когда я слезла с кровати, он перевернулся, повернувшись ко мне спиной, и забыл, что мы даже не закончили заниматься сексом.

Он заснул, когда я была в ванной, пытаясь прервать жизнь своих дочерей проволочной вешалкой. Я пыталась в течение получаса, пока мой желудок не начал сжиматься, и кровь не потекла по моей ноге. Я была уверена, что за этим последует другое.

Я забралась в постель, ожидая выкидыша. Мои руки дрожали. Мои ноги онемели от сидения на корточках. У меня болел живот, и меня тошнило, но я не двигалась, потому что хотела быть с ним в постели, когда это случится. Я хотела разбудить его, обезумевшего, и показать ему кровь. Я хотела, чтобы он запаниковал, забеспокоился, пожалел меня, заплакал.

Вспомнил меня.

VII

ГЛАВА

Я роняю последнюю страницу главы.

Листки трепещут на полированный деревянный пол и исчезают под столом, как будто пытаются убежать от меня. Я тут же падаю на колени, ища их, укладывая обратно в стопку страниц, которую я решила спрятать. Я... Я даже не………

Я всё ещё стою на коленях посреди кабинета Верити, когда на глаза наворачиваются слёзы. Они не проливаются, я задерживаю их глубокими вдохами, сосредотачиваясь на скрежещущей боли в коленях, чтобы отвлечь свои мысли. Я даже не знаю, печаль это или гнев. Я только знаю, что это было написано очень обеспокоенной женщиной – женщиной, в доме которой я сейчас живу. Я медленно поднимаю голову, пока мои глаза не упираются в потолок. Она сейчас там, на втором этаже, спит, ест или тупо смотрит в пространство. Я чувствую, как она прячется, не одобряя моего присутствия.

Внезапно я поняла, без сомнения, что это правда.

Мать не стала бы писать такое о себе, о своих дочерях, если бы это не было правдой. Мать, у которой никогда не было таких чувств или мыслей, никогда даже не мечтала о них. Мне всё равно, насколько хорошая писательница Верити, она никогда не скомпрометировала бы себя как мать, написав что-то настолько ужасное, если бы на самом деле не испытала этого.

Мой разум начинает кружиться от беспокойства, печали и страха. Если она это сделает, если она действительно попытается лишить их жизни из-за вспышки материнской ревности – на что ещё она способна?

Что на самом деле случилось с теми девочками?

Немного подумав, я положила рукопись в ящик под грудой других вещей. Я никогда не хочу, чтобы Джереми сталкивался с этим, и прежде чем я уйду отсюда, я уничтожу их. Я не могу представить, что он почувствует, если прочитает это. Он уже скорбит о смерти своих дочерей. Представьте себе, если бы он знал, что они пережили от рук собственной матери.

Я молюсь, чтобы она была лучшей матерью после их рождения, но я, честно говоря, слишком потрясена, чтобы продолжать читать. Я не уверена, что хочу читать больше, вообще.

Я хочу выпить, ни воды, ни соды, ни фруктового сока. Я иду на кухню и открываю холодильник, но там нет вина. Я открываю шкафчики над холодильником, но там нет спиртного. Я открываю шкафчик под раковиной, и он пуст. Я снова открываю холодильник, но всё, что я вижу, это маленькие коробки фруктового сока для Крю и бутылки с водой, которые не помогут мне избавиться от этого чувства.

– Ты в порядке?

Я оборачиваюсь, и вижу, что Джереми сидит за обеденным столом с бумагами, разбросанными перед ним. Он смотрит на меня с беспокойством.

– У вас в доме вообще есть алкоголь? – Я крепко упираюсь руками в бёдра, пытаясь скрыть дрожь в моих пальцах. Он понятия не имеет, какой она была на самом деле.

Джереми изучает меня мгновение, затем направляется в кладовую. На верхней полке стоит бутылка Crown Royal*.

– Садись, – говорит он, и на его лице всё ещё отражается беспокойство. Он смотрит, как я сажусь за стол и опускаю голову на руки.

Я слышу, как он открывает банку содовой и смешивает её с ликёром. Через несколько мгновений он ставит её передо мной. Я подношу стакан к губам так быстро, что несколько капель падают на стол. Он снова садится на свой стул, внимательно наблюдая за мной.

– Лоуэн, – говорит он, наблюдая, как я пытаюсь проглотить Crown и кока-колу с невозмутимым лицом. Я щурюсь, потому что всё внутри печёт.

– Что случилось?

Давай посмотрим, Джереми. Твоя жена с повреждённым мозгом встретилась со мной взглядом. Она подошла к окну своей спальни и помахала твоему сыну. Она пыталась убить двух детей, пока ты спал в постели.

– Твоя жена, – говорю я. – Её книги. Я просто... Там была страшная часть, и это испугало меня.

Он смотрит на меня с минуту, ничего не выражая. Потом он смеётся.

– Серьёзно? Это книга повлияла на тебя так? Я пожимаю плечами и делаю ещё глоток.

– Она замечательный писатель, – говорю я, ставя стакан на стол. – Думаю, меня легко напугать.

– И всё же ты пишешь в том же жанре, что и она.

– Иногда, даже мои собственные книги пугают меня. – лгу я.

– Может, тебе стоит переключиться на романтику.

– Я уверена, что так и сделаю, как только этот контракт закончится. Он снова смеётся, качая головой, и начинает собирать бумаги.

– Ты пропустила ужин. Если хочешь, то он ещё не остыл.

– Я знаю. Мне нужно поесть. – Может быть, это поможет мне успокоиться. Я иду со стаканом к плите, где стоит куриная запеканка, покрытая фольгой. Я беру себе тарелку и воду из холодильника, затем снова сажусь за стол.

– Это ты приготовил?

– Да.

Я откусываю кусочек.

– Очень вкусно, – говорю я с набитым ртом.

– Спасибо. – Он всё ещё смотрит на меня, но теперь выглядит скорее удивлённым, чем обеспокоенным. Я рада заметить, что это забавно для него. Я хотела бы найти это тоже смешным, но всё, что я только что прочитала, заставляет меня сомневаться в Верити, в её состоянии и честности.

– Могу я задать тебе вопрос? Джереми кивает.

– Просто скажи мне, если я слишком любопытна. Но, есть ли шанс, что Верити сможет полностью восстановиться?

Он качает головой.

– Доктор не верит, что она когда-нибудь снова будет ходить или говорить, так как она ещё не достигла такого прогресса.

– Она парализована?

– Нет, у неё не было повреждений спинного мозга, но её разум сейчас похож на ребёнка. У неё есть основные рефлексы. Она может есть, пить, моргать, немного двигаться, но ничего из этого не является преднамеренным. Я надеюсь, что с продолжением терапии мы сможем увидеть небольшое развитие, но….

Джереми отворачивается от меня и смотрит в сторону кухни, когда слышит, как по лестнице спускается Крю. Он выходит из-за угла в своей пижаме с человеком-пауком, а затем прыгает на колени Джереми.

Крю. Я совсем забыла о нём, пока читала. Если Верити действительно ненавидела этих девочек после их рождения так же сильно, то как она относилась к другому ребёнку.

Это может означать только то, что она должна была быть связана с ними. Наверное, поэтому она и написала то, что написала, потому что в конце концов она влюбилась в них так же, как и Джереми. Может быть, писать о своих мыслях во время беременности было для Верити чем-то, вроде освобождения. Как католик, идущий на исповедь.

Эта мысль успокаивает меня, вместе с объяснением Джереми её травм. Она обладает физическими и умственными способностями новорождённого. Мой разум делает намного больше, чем её.

Крю облокачивается на плечо Джереми. Он держит свой *iPad, и Джереми прокручивает его телефон. Они такие милые вместе.

Я была так сосредоточена на негативных эмоциях, которые произошли в этой семье, и мне нужно думать больше о положительных вещах, и это определённо связь Джереми с его сыном. Крю любит его, постоянно смеётся рядом с ним, ему комфортно с отцом, и Джереми не боится показать ему свою привязанность, поцеловав голову Крю.

– Ты чистил зубы? – спрашивает Джереми.

– Ага, – говорит Крю.

Джереми встаёт и поднимает его вместе с собой, без особых усилий.

– Это значит, что пора спать. – Он перебрасывает Крю через плечо.

– Скажи Лауре, спокойной ночи.

Крю машет мне рукой, когда Джереми сворачивает за угол и исчезает вместе с ним наверху.

Я замечаю, как он называет меня псевдонимом, которое я буду использовать перед всеми остальными, но он называет меня Лоуэн, когда мы находимся наедине. Я также отмечаю, насколько мне это нравится. Я не хочу, чтобы мне это нравилось.

Я съедаю остаток ужина и мою посуду в раковине, пока Джереми остаётся наверху с Крю. Когда я заканчиваю, чувствую себя немного лучше. Я не уверена, это из-за алкоголя, еды или от осознания того, что Верити, вероятно, написала эту ужасную главу, потому что за этим последует что-то лучше. Может, дальше она осознает, что это благословение для неё – иметь таких девочек.

Я выхожу из кухни, но мой взгляд привлекает несколько семейных фотографий, которые висят на стене в коридоре. Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на них. Большинство фотографий – это дети, но в некоторых есть Верити и Джереми. Они имеют поразительное сходство с матерью, в то время, как Крю похож на Джереми.

Они были такой прекрасной семьёй. Настолько, что эти фотографии удручают, когда ты на них смотришь. Я рассматриваю их всех, замечая, как легко отличить девушек друг от друга: у одной из них огромная улыбка и маленький шрам на щеке, а другая – редко улыбается.

Я поднимаю руку, чтобы прикоснуться к фотографии девушки, со шрамом на щеке, и задаюсь вопросом, как долго он у неё, откуда он взялся. Я двигаюсь вниз по линии фотографий к гораздо более старой фотографии девочек, когда они были малышками. У улыбающейся, даже на этой фотографии есть шрам, значит она получила его в младенчестве.

Джереми спускается по лестнице, а я смотрю на фотографии. Он останавливается рядом со мной. Я указываю на близняшку со шрамом.

– Кто это?

– Честин, – говорит он. Джереми указывает на другую. – Это Харпер.

– Они так похожи на Верити.

Я не смотрю на него, но краем глаза вижу, как он кивает.

– Откуда у Честин этот шрам?

– Она родилась с ним, – говорит Джереми. – Доктор сказал, что это рубцы от фиброзной ткани. Это не редкость, особенно с близнецами, потому что они были тесны долгий период времени.

На этот раз я смотрю на него, гадая, откуда на самом деле шрам у Честин. Или, может быть, каким-то образом это было результатом неудачной попытки Верити сделать аборт.

– У обеих девочек была одинаковая аллергия? – спрашиваю я.

Как только я спрашиваю об этом, я поднимаю руку и сжимаю челюсть в сожалении о сказанном. Единственный способ узнать, что у одной из них даже была аллергия на арахис, это то, что я читала о её смерти. И теперь он знает, что я читала о смерти его дочери.

– Прости, Джереми.

– Всё в порядке, – тихо говорит он. – И нет, только у Честин, на арахис.

Он не уточняет, но я чувствую, что он смотрит на меня. Я поворачиваю голову, и наши глаза встречаются. Он задерживает мой взгляд на мгновение, но затем его глаза опускаются на мою руку. Он поднимает её тонкими пальцами, переворачивая.

– Как ты его получила?– спрашивает он, проводя большим пальцем по шраму на моей ладони.

Я сжимаю кулак, но не потому, что пытаюсь это скрыть. Его почти не видно, и я редко вспоминаю о шраме. Я научила себя не думать об этом, но я прикрываю его из-за того, как моя кожа чувствовала, когда он касался её, как будто его палец прожёг дыру прямо через мою руку.

– Не помню, – быстро отвечаю я. – Спасибо за ужин. Я пойду приму душ. – Указываю мимо него в сторону хозяйской спальни. Он отходит с моего пути. Когда я добираюсь до комнаты, я быстро открываю дверь и так же быстро закрываю её, прижимаясь спиной к двери, желая расслабиться.

Дело не в том, что он заставляет меня чувствовать себя неловко. Джереми Крауфорд − хороший человек. Может быть, именно рукопись заставляет меня чувствовать себя неловко, потому что я не сомневаюсь, что он разделил бы свою любовь поровну со своими тремя детьми и женой. Он не сдерживается, даже сейчас. Даже, когда его жена практически в кататонии, он всё ещё любит её беззаветно.

Он из тех мужчин, к которым такая женщина, как Верити, может легко пристраститься, но я не думаю, что когда-нибудь пойму, как Верити могла быть настолько поглощена и одержима им, что создание ребёнка с ним воспламенило бы такую ревность в ней.

Но я понимаю её влечение к нему. Я понимаю это больше, чем хочу.

Когда я отталкиваюсь от двери, что-то тянет меня за волосы, и я снова прижимаюсь к ней. Какого чёрта? Мои волосы во что-то запутались. Я дёргаю себя за волосы, пока не вырываюсь, а затем поворачиваюсь, чтобы посмотреть за что я зацепилась.

Это замок.

Должно быть, Джереми установил его сегодня, он так внимателен. Я поднимаю руку и запираю дверь.

Неужели Джереми думает, что я хотела запереть эту дверь изнутри, потому что не чувствую себя в безопасности в этом доме? Я надеюсь, что нет, потому что это не то, почему я вообще хотела замок. Мне нужен был замок, чтобы они все были в безопасности от меня.

Я иду в ванную и включаю свет. Я смотрю на свою руку, проводя пальцами по шраму.

После первых нескольких раз, когда моя мать поймала меня на лунатизме, она забеспокоилась. Она назначила мне терапию, надеясь, что это поможет больше, чем снотворное. Мой терапевт сказал, что очень важно незнакомое мне окружение. Он сказал, что это поможет, если я создам препятствия, которые мне будет трудно пройти, пока я хожу во сне. Замок на внутренней стороне двери моей спальни был одним из этих препятствий.

И, хотя, я почти уверена, что заперла дверь перед тем, как заснуть много лет назад, это не объясняет, почему я проснулась на следующее утро со сломанным запястьем и полностью в крови.

VIII

ГЛАВА

Я решила больше не читать рукопись Верити. Прошло два дня с тех пор, как я прочитала о попытке аборта, а рукопись всё ещё лежит на дне ящика стола, скрытая и нетронутая мной, но я её чувствую, она существует со мной в кабинете Верити, неглубоко дыша под мусором, которым я её накрыла. Чем больше я читаю, тем более нестабильной и рассеянной я становлюсь. Я не говорю, что никогда не закончу читать это, но пока не добьюсь прогресса нахождения здесь, я не могу снова отвлекаться на это.

Я заметила, что теперь, когда я перестала читать, присутствие Верити не пугает меня так сильно, как это было несколько дней назад. Честно говоря, я почувствовала глоток свежего воздуха, работая весь день вчера в офисе, чтобы потом найти Верити и её медсестру, сидящих за обеденным столом с Крю и Джереми. В первые два дня здесь, я была в офисе, когда они обедали, поэтому не знала, что они привезли её к столу, обедая вместе. Я не хотела вмешиваться, поэтому вернулась в свой кабинет.

Сегодня другая медсестра. Её зовут Мирна. Она немного старше Эйприл, пухленькая и весёлая, с двумя розовыми пятнышками на щеках, которые делают её похожей на старомодную куклу Кьюпи*. Она намного приятнее, чем Эйприл и, честно говоря, лучше, чем Эйприл. Но я чувствую, что она не доверяет мне рядом с Джереми. Или Джереми вокруг меня. Я не знаю, почему ей не нравится моё присутствие, но понимаю, что защита её пациента будет означать осуждение другой женщины, которая находится в доме. Я уверена, она думает, что мы с Джереми запираемся вместе в хозяйской спальне, после её ухода каждый вечер. Хотела бы я, чтобы она была права.

Мирна работает по пятницам и субботам, в то время, как Эйприл занимает остальную часть недели. Сегодня пятница, и, хотя я ожидала, что сегодня перееду в свою квартиру, я рада, что всё так получилось. Я бы ушла отсюда неподготовленной. Дополнительное время, которое мне дали, было спасением. За последние два дня я прочитала ещё две книги из этой серии, и они мне очень понравились. Это было захватывающе, видя, как Верити всегда пишет с точки зрения антагониста, и у меня есть хорошее чувство направления, которое мне нужно взять с серией, но на всякий случай, я всёещё ищу заметки, теперь, когда знаю, что я на самом деле ищу.

Я лежу на полу и копаюсь в коробке, когда Кори пишет мне.

Кори: Пантем сделал пресс-релиз сегодня утром, объявив тебя новым соавтором серии Верити. Если ты хочешь посмотреть, отправь ссылку на свою электронную почту.

Как только я открываю свою электронную почту – раздаётся стук в дверь офиса.

– Входите.

Джереми приоткрывает дверь, не заходя полностью.

– Привет. Я собираюсь поехать в супермаркет, чтобы купить некоторые продукты.

Ты можешь составить список того, что тебе необходимо.

Есть несколько вещей, которые мне нужны. Тампоны – это одно из них, даже, если у меня осталось пару дней пережить их. Я не ожидала, что останусь надолго здесь, поэтому не брала их достаточно много. Не уверена, хочу ли я сказать ему об этом, поэтому встала, вытирая влажные ладони об джинсы.

– Ты не против, если я поеду с тобой? Это будет проще. Джереми шире открывает дверь и отвечает:

– Если хочешь. Поедем через 10 минут.

***

Джереми выезжает на тёмно-сером джипе Wrangler*, шины, которого были покрыты грязьюи, были в ужасном состоянии. Я никогда не видела её, потому что она была в гараже, но не ожидала, что он будет ездить именно на такой. Я предполагала, что он будет ездить на Cadillac CTS* или Audi A8*. Именно на таких машинах ездят мужчины

в костюме. Не знаю, почему я всё время представляю его ответственным, опрятным бизнесменом, с которым познакомилась в тот первый день. Однако, он носит джинсы или спортивные штаны каждый день, всегда работает на улице, и имеет огромныйзапас грязных ботинок, которые оставляет у задней двери. Джип Wrangler на самом деле подходит ему лучше, чем любой другой автомобиль, в котором я его представляла.

Мы отъезжаем от его дома примерно на полмили, когда он выключает радио.

– Ты видела пресс-релиз Пантема сегодня?– спрашивает он. Я достаю телефон из сумочки.

– Кори отправил мне ссылку, но я забыла её прочитать.

– Это всего одно, длинное послание, которое написано в Publishers Weekly*. – говорит Джереми. – Коротко и мило. Именно так, как ты хотела.

Я открываю письмо и читаю его. Однако, это не ссылка на Publishers Weekly. Кори прислал мне объявление, написанное на странице Верити Крауфорд в социальных сетях.

Пантем Пресс рад сообщить, что остальные романы серии «Добродетель», ставшие успешными благодаря Верити Крауфорд, теперь будут написаны в соавторстве с автором Лаурой Чейз. Верити в восторге от того, что Лаура в команде, и они с нетерпением ждут совместного создания незабываемого завершения серии книг.

Верити в восторге? Ха! По крайней мере, я знаю, что не стоит доверять другим рекламным объявлениям. Я начинаю читать комментарии, ниже объявления.

– Кто такая, чёрт возьми, Лаура Чейз?

– ПОЧЕМУ ВЕРИТИ ПЕРЕДАЁТ СВОЕГО «РЕБЁНКА» КОМУ-ТО ДРУГОМУ?

– Нет. Нет, нет, нет.

– Так обычно и бывает, верно? Посредственный автор добивается успеха, нанимая более дерьмового автора для выполнения своей работы?

Я кладу телефон, но этого недостаточно, выключаю звонок, кладу его в сумочку и застегиваю молнию.

– Люди жестоки, – бормочу я себе под нос. Джереми смеётся.

– Никогда не читай комментарии. Верити научила меня этому много лет назад.

Мне никогда не приходилось иметь дело с комментариями, потому что я никогда не читала их.

– Буду знать.

Когда мы подъезжаем к магазину, Джереми выскакивает из джипа и обегает вокруг, чтобы открыть мне дверь. Мне становится не по себе, потому что я не привыкла к такому обращению, но Джереми, наверное, будет ещё более не по себе, если он позволит мне открыть дверь самой. Он как раз тот тип мужчины, которого Верити описывает в своей автобиографии.

Это первый раз, когда парень открывает мне дверь. Проклятие. Как это произошло?

Когда он берёт мою руку, чтобы помочь выбраться из джипа, я напрягаюсь, потому что не могу предотвратить свою реакцию на его прикосновение. Я хочу больше, когда не должна хотеть ничего из этого.

Чувствует ли он то же самое рядом со мной?

Секса для него уже давно не существует, и это заставляет меня задуматься, не скучает ли он по нему.

Это довольно жестоко, когда ты в браке, который, казалось, вращался вокруг секса в начале, а теперь его нет. Почему я думаю о его сексуальной жизни, когда мы идём в супермаркет?

еду.

–

Ты любишь готовить? – Спрашивает Джереми.

– Мне это не нравится. Я просто всегда жила одна, поэтому не очень часто готовлю

Он берёт тележку для покупок, и я иду с ним в отдел продуктов.

– Какое твоё любимое блюдо?

– Тако.

Он смеётся.

– Всё достаточно просто.

Он хватает все овощи, которые ему понадобятся для того, чтобы приготовить тако.

Я предлагаю приготовить спагетти для них на один день. Это действительно единственное, что я готовлю хорошо. Он стоит в очереди за соком, когда говорю ему, что вернусь, так как мне нужно кое-что ещё купить. Я беру тампоны, но хватаю другие вещи, чтобы бросить в тележку с ними, как шампунь, носки и несколько рубашек, так как я действительно не взяла их с собой.

Я понятия не имею, почему стесняюсь покупать тампоны. Не то, чтобы он никогда их не видел. И, зная Джереми, он, вероятно, покупал их для Верити несколько раз. Похоже, он из тех мужей, которые не задумываются об этом дважды.

Я нахожу Джереми в продуктовом отделе, и когда я иду к нему, замечаю, что он окружён двумя женщинами, которые оставили свои тележки, чтобы поговорить с ним. Его спина прижата к холодильнику с мороженым, создавая впечатление, что он хочет растаять прямо в нём и убежать. Я могу видеть только их затылки, когда приближаюсь, но, когда глаза Джереми встречаются с моими, привлекательная блондинка оборачивается, чтобы посмотреть, на что он смотрит. Брюнетка, кажется, быстрее, но только до тех пор, пока она не смотрит на меня. Её взгляд мгновенно меняется.

Я подхожу к тележке, как к дикому зверю, осторожно, робко. Поместить ли мне свои товары в корзину или это будет неудобно? Я решаю сложить свои вещи в верхнюю корзину–чёткая линия на красном песке корзины: Мы вместе, но не вместе. Обе женщины смотрят на меня одновременно, их брови поднимаются всё выше с каждым предметом, который я кладу в корзину. Та, что стоит ближе всех к Джереми, блондинка, смотрит на мои тампоны. Она снова смотрит на меня и наклоняет голову.

– А Вы кто?

– Это Лаура Чейз, – отвечает Джереми. – Лаура, это Патриция и Кэролайн. Блондинка выглядит так, будто ей подали тёплую чашку чая со сплетнями.

– Мы друзья Верити, – говорит Патриция. Она бросает на меня очень заметный снисходительный взгляд. – Кстати, Верити, должно быть, чувствует себя лучше, если у неё есть подруга в городе. – Она смотрит на Джереми, ожидая дальнейших объяснений. – Или Лаура – твоя подруга?

– Лаура приехала из Нью-Йорка. Она работает с Верити.

Патриция улыбается, одновременно издавая звук "ммм", и оглядывается на меня.

– А как вообще можно работать с писателем? Я предполагала, что это будет скорее одинокая работа.

– Так обычно думают неграмотные люди, – говорит Джереми. Он кивает им, отстраняя нас от разговора. – Всего хорошего, дамы.– Он начинает двигать тележку с покупками, но Патриция кладёт на неё руку.

– Передай Верити привет от меня, и мы надеемся, что она поправится.

– Я передам сообщение, – говорит Джереми, проходя мимо неё. – Передай мои наилучшие пожелания Шерману.

Патриция морщится.

– Моего мужа зовут Уильям. Джереми кивает.

– Именно. Я их постоянно путаю.

Я слышу, как Патриция усмехается, когда мы уходим. Когда мы добираемся до следующего прохода, я говорю:

– Кто такой Шерман?

– Парень, с которым она трахается за спиной мужа. Я смотрю на него в шоке. Он улыбается.

– Срань господня, – говорю я, смеясь. Когда мы подходим к кассе, не могу перестать улыбаться. Я не знаю, чтобы когда-либо видела такой эпический провал.

Джереми начинает укладывать вещи на ленту конвейера.

– Наверное, мне не следовало опускаться до её уровня, но я терпеть не могу лицемеров.

– Да, но без лицемеров не было бы эпических моментов, подобных тому, что я только что наблюдала.

Джереми берёт остальные вещи. Я стараюсь свои держать отдельно, но он отказывается, чтобы я заплатила.

Не могу перестать смотреть на него, когда он использует свою кредитную карту. Я что-то чувствую, и не знаю, что именно. Увлечение? Это имело бы полный смысл. Я бы влюбилась в человека, который так предан своей больной жене, но он слишком слеп, чтобы видеть кого-то или что-то ещё. Он слишком слеп, чтобы даже увидеть, кем была его собственная жена.

Лоуэн Эшли влюбилась в недоступного мужчину с большим багажом, чем у неё

самой.

Это называется карма.

ПРИМЕЧАНИЯ

Кьюпи (Kewpie) — большеголовые забавные пупсы-малыши, с большими глазами и улыбками, которые были очень популярны в начале прошлого столетия и до сих пор остаются самыми коллекционируемыми куклами во всём мире.

Jeep Wrangler — автомобиль повышенной проходимости, производимый американской компанией Chrysler (отделение Jeep). Является преемником автомобилей семейства Jeep CJ.

Cadillac CTS (Catera Touring Sedan) — автомобиль бизнес-класса марки Cadillac. Выпускается с 2002 года, на рынках Европы появился в конце того же года. В 2007 появилось второе поколение с изменённым дизайном. В 2009 появилась версия универсал, а купе — в 2010.

Audi A8 — автомобиль представительского класса производимый концерном Audi AG в городе Неккарзульм, Германия, преемник модели Audi V8.

IX ГЛАВА

Я приехала сюда всего пять дней назад, но, кажется, что нахожусь здесь дольше. Дни здесь тянутся, как в Нью-Йорке. Я слышала, как Мирна сказала Джереми сегодня утром, что у Верити была лихорадка, и именно поэтому она не спускала её вниз сегодня вечером до самого её отъезда. Мне не было грустно из-за этого. Это означало, что я не должна была находиться в её присутствии или смотреть на неё из окна моего офиса, во время их перерывов на свежем воздухе.

Но я смотрю на Джереми. Он сидит один на заднем крыльце, смотрит на озеро, откинувшись на спинку кресла-качалки, которое не раскачивал уже больше десяти минут. Он сидит совершенно неподвижно. Время от времени вспоминает, что нужно моргать. Он был там уже некоторое время.

Хотела бы я знать, какие мысли сейчас проносятся в его голове. Он думает о девушках? Верити? Думает ли он о том, как сильно изменилась его жизнь за последний год? Он уже несколько дней не брился, так что щетина стала гуще. Ему это идёт, но я не уверена, что многое может выглядеть плохо на нём.

Я наклоняюсь вперёд над столом Верити и опускаю подбородок на руку. Я тут же жалею об этом, потому что Джереми замечает меня. Он поворачивает голову и смотрит на меня через окно. Я хочу отвести взгляд, заставить себя казаться занятой, но очевидно, что я смотрела на него, и теперь, когда я наклонилась вперёд на столе, подперев голову рукой. Это будет выглядеть ещё хуже, если я попытаюсь спрятаться в этот момент, поэтому я просто мягко улыбаюсь ему.

Он не улыбается в ответ, но и не отводит взгляда. Мы несколько секунд смотрим друг другу в глаза, и я чувствую, как его взгляд будоражит меня изнутри. Когда я смотрю на него, мне кажется, что ничего не происходит.

Он делает медленный вдох, затем поднимается с кресла и уходит в сторону причала. Когда он достигает его, то берёт свой молоток и начинает ломать оставшиеся несколько деревянных плит.

Джереми, вероятно, жаждал минуты покоя, чтобы ни Крю, ни Верити, ни медсестра, ни я не вторгались в его личную жизнь.

Мне нужен Ксанакс. Я не принимала его уже больше недели. Это делает меня слабой, что затрудняет меня сосредоточиться на написании или исследовании, но я устала от моментов, которые заставляют мой пульс биться быстрее, как сейчас. Как только адреналин начинает действовать, я не могу его остановить, будь то Джереми, Верити или её книги, всегда есть что-то, что разрушает моё спокойствие. Моя реакция на этот дом и людей в нём больше отвлекает, чем некая сонливость.

Я иду в спальню, чтобы порыться в сумке в поисках Ксанакса. Как только я открываю сумку, слышу крик сверху.

Крю.

Я бросаю нераспечатанный пузырёк с таблетками на кровать, выбегаю из комнаты и поднимаюсь по лестнице. Я слышу, как он плачет. Похоже, плач доносится из комнаты Верити.

Как бы мне ни хотелось развернуться и побежать в другую сторону, я также понимаю, что он маленький мальчик, который может быть в беде, поэтому я продолжаю идти.

Подойдя к двери, я без стука распахиваю её. Крю лежит на полу, держась за подбородок. На его руках и пальцах кровь. Рядом с ним на полу лежит нож.

– Крю? – Я наклоняюсь и беру его на руки, а потом несу в ванную дальше по коридору. Я посадила его на стол.

– Дай мне посмотреть. – Я отрываю его дрожащие пальцы от подбородка, чтобы оценить рану. Из неё сочится кровь, но она не выглядит очень глубокой. Это порез прямо под подбородком. Должно быть, он держал нож, когда упал.

– Ты порезался ножом?

Крюсмотрит на меня широко раскрытыми глазами. Он качает головой, вероятно, пытаясь скрыть, что у него есть нож. Я уверена, что Джереми не одобрил бы этого.

– Мама сказала, что мне нельзя трогать её нож. Я замираю.

– Твоя мама так говорит? Крюне отвечает.

– Крю – говорю я, хватая полотенце. Мне кажется, что моё сердце замирает, когда я говорю с ним, но пытаюсь скрыть свой страх, когда мочу полотенце.

– Твоя мама с тобой разговаривает?

Тело Крю неподвижно, и единственное, что движется, – это его голова, когда он встряхивает её. Я прижимаю полотенце к его подбородку, прежде чем слышу шаги Джереми, поднимающегося по лестнице. Должно быть, он услышал крик ребёнка.

– Крю! – Кричит он.

– Мы уже здесь.

Глаза Джереми полны беспокойства, когда он подходит к двери. Я отхожу в сторону, всё ещё прижимая полотенце к подбородку Крю.

– Ты в порядке, приятель?

Крю кивает, и Джереми берёт у меня полотенце. Он наклоняется и смотрит на рану на его подбородке, а затем на меня.

– Что случилось?

– Кажется, он порезался, – говорю я. – Он был в спальне Верити. На полу лежал

нож.

Джереми смотрит на Крю, в его глазах больше разочарования, чем страха.

– Что ты делал с ножом?

Крю качает головой, шмыгая носом, пытаясь перестать плакать. – У меня не было

ножа. Я просто упал с кровати.

Часть меня чувствует себя плохо, как будто я настучала на бедного ребёнка. Я пытаюсь прикрыть его.

– Он его не держал. Я увидела его на полу и предположила, что это то, что произошло.

Я всё ещё потрясена тем, что сказал Крю о Верити и ноже, но я напоминаю себе, что все говорят о Верити в настоящем времени. Медсестра, Джереми, Крю. Я уверена, что Верити говорила ему не играть с ножами в прошлом, и теперь моё воображение превращает это в нечто большее, чем есть на самом деле.

Джереми открывает аптечку позади Крю и берёт необходимое, закрывая зеркало, он смотрит на моё отражение.

– Иди проверь, – говорит он, указывая головой в сторону двери.

Я выхожу из ванной, но останавливаюсь в коридоре. Мне не нравится входить в эту комнату, какой бы беспомощной ни была Верити, но я также знаю, что Крю не нужно смотреть на нож, поэтому тащусь вперёд.

Дверь в комнату Верити всё ещё открыта настежь, поэтому я на цыпочках вхожу, не желая её будить, не то, чтобы я могла. Я обогнула кровать, где на полу лежал Крю.

Там нет ножа.

Я оборачиваюсь, думая, может быть, я пнула его куда-то, когда подняла Крю. Когда я всё ещё не вижу его, опускаюсь на пол, чтобы проверить под кроватью. Под рамой совершенно пусто, если не считать тонкого слоя пыли. Я просовываю руку под тумбочку рядом с больничной койкой, но ничего не нахожу.

Я знаю, что видела нож. Я не схожу с ума.

А если всё наоборот?

Я кладу руку на матрас, чтобы подняться с пола, но тут же падаю на колени, когда замечаю, что Верити наблюдает за мной. Её голова находится в другом положении, повёрнута вправо, её глаза смотрят на меня.

Срань господня! Я задыхаюсь от страха, отползая назад, подальше от её кровати. В итоге я оказываюсь в нескольких футах от неё, и, хотя её голова – единственное, что в ней изменилось с того момента, как я вошла в комнату, мой страх говорит мне бежать, спасая свою жизнь. Я подтягиваюсь, опираясь на комод, и, не сводя с неё глаз, иду обратно к двери, всё время глядя ей в лицо. Я пытаюсь подавить свой ужас, но не уверена, что она не собирается броситься на меня с ножом, который подобрала с пола.

Я закрываю за собой дверь и стою, вцепившись в дверную ручку, пока не могу справиться с паникой. Я делаю пять глубоких вдохов и выдохов, надеясь, что Джереми не заметит ужас в моих глазах, когда я вернусь и скажу ему, что ножа не было.

Но там был нож.

У меня руки трясутся. Я ей не доверяю. Я не доверяю этому дому. Насколько я знаю, мне нужно остаться, чтобы сделать лучшую работу, я бы предпочла спать в своей арендованной машине на улицах Бруклина на следующей неделе, чем спать в этом доме ещё одну ночь.

Я пытаюсь снять напряжение с шеи, когда возвращаюсь в ванную. Джереми перевязывает подбородок Крю.

– Тебе повезло, что не нужно накладывать швы, – говорит Джереми ему. Он помогает Крю смыть кровь с его рук, а затем говорит ему идти играть. Крю протискивается мимо меня и возвращается в комнату Верити.

Мне кажется странным, что сидеть на её кровати, пока он играет на своём iPad, для него забавно, но с другой стороны, я уверена, что Крю просто хочет быть рядом со своей матерью. Займись этим, приятель. Я вообще не хочу быть рядом с ней.

– Ты взяла нож? – Спрашивает Джереми, вытирая руки полотенцем.

Я стараюсь, чтобы мой голос не звучал так испуганно, как сейчас. – Я не смогла его

найти.

Джереми секунду смотрит на меня, а потом говорит:

– Я так и думал. А может, и не было его там. Джереми протискивается мимо меня.

– Я посмотрю вокруг. – Он направляется к комнате Верити, но, подойдя к её двери,

оборачивается и останавливается. – Спасибо, что помогла ему. – Он улыбается, но это игривая улыбка. – Я знаю, как ты была занята сегодня. – Джереми подмигивает мне, прежде чем войти в комнату Верити.

Я закрываю глаза и позволяю смущению проникнуть внутрь. Я это заслужила. Он, наверное, думает, что я только и делаю, что пялюсь в окно кабинета.

Я, вероятно, должна принять два Ксанакса после такого.

Когда я возвращаюсь в офис Верити, солнце уже садится, а это значит, что Крю скоро примет душ и ляжет спать. Верити останется в своей комнате на ночь, и я буду чувствовать себя в безопасности, потому что по какой-то причине боюсь только Верити в этом доме, и мне не нужно быть рядом с ней ночью. На самом деле, ночь стала моим любимым временем здесь, потому что редко вижу Верити и больше всего Джереми.

Я не знаю, сколько ещё смогу убеждать себя, что не влюблена по уши в этого человека. Я также не уверена, как долго я смогу убеждать себя, что Верити лучше, чем она есть на самом деле. Я думаю, прочитав каждую книгу в её серии, я начинаю понимать, почему еёприключенческие романы так хорошо воздействуют на человека, потому что она пишет их с точки зрения злодея.

Критикам это в ней нравится. Когда я слушала её первую аудиокнигу по дороге, мне понравилось, что её рассказчик казался немного психованным. Мне было интересно, как Верити могла так проникнуть в сознание своих противников, но это было до того, как я узнала её.

Я всё ещё не знаю её формально, но понимаю Верити, которая написала автобиографию. Очевидно, что то, как она писала остальные свои романы, не было уникальным подходом для неё.

Ведь говорят, пиши то, что знаешь. Я начинаю думать, что Верити пишет со злодейской точки зрения, потому что она такой и является. Быть злой – это всё, что она знает.

Я сама чувствую себя немного такой, когда открываю ящик и делаю именно то, что поклялась себе больше не делать: читаю ещё одну главу.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Они были полны решимости жить, и я даю им это.

Ничего из того, что я пробовала – не сработало. Попытка самостоятельного аборта, случайные таблетки, «случайное» падение с лестницы. Единственное, к чему привели мои попытки, был маленький шрам на одной из щёк ребёнка. Шрам, за который, я уверена, несу ответственность. Шрам, о котором Джереми не смог молчать.

Через несколько часов после того, как они привезли меня в палату после родов – кесарево сечение, слава богу – педиатр зашёл проведать девочек. Я закрыла глаза, делая вид, что дремлю, но на самом деле мне было просто страшно общаться с ним. Я боялась, что он увидит меня насквозь и поймёт, что я понятия не имею, как быть матерью.

Прежде чем выйти из палаты, Джереми спросил доктора о шраме. Доктор отмахнулся, сказал, что это не редкость, когда однояйцевые близнецы случайно царапают друг друга в утробе. Джереми не согласился с таким ответом.

– Но она слишком глубокая, чтобы быть простой царапиной.

– Возможно, это рубцы от фиброзной ткани, – сказал доктор. – Не беспокойтесь.

Царапина начнёт исчезать с течением времени.

– Меня не волнует, как это выглядит, – сказал Джереми, почти защищаясь. – Я боюсь, что это может быть что-то более серьёзное.

– Это не так. Ваши дочери совершенно здоровы. Обе.

Доктор, медсестра ушли, и остались только Джереми, девочки и я. Одна из них спала в стеклянном боксе –не знаю, как это называется. Джереми держал другую. Он улыбался ей, когда заметил, что мои глаза открыты.

– Привет, Мама.

Пожалуйста, не называй меня так.

Я всё равно улыбнулась ему. Он хорошо выглядел как отец. Счастливый, и неважно, что его счастье не имело ко мне никакого отношения, но даже со своей ревностью, я могла оценить его по достоинству. Он, наверное, будет таким папой, который будет менять им подгузники, и помогать с кормлением. Я знала, что со временем буду ценить эту его сторону ещё больше. Мне просто нужно было привыкнуть к этому – быть матерью.

– Принеси мне ту, со шрамом, – сказала я.

Джереми скорчил гримасу, показывая, что разочарован моим выбором слов. Я думаю, это был странный способ выразить это, но мы ещё не назвали их. Шрам был её единственным опознавательным знаком.

Он поднёс её ко мне, и я заключила её в объятия. Я посмотрела на неё сверху вниз, ждала потока эмоций, но не было даже струйки. Я коснулась её щеки, провела пальцем по шраму. Наверное, проволочная вешалка была недостаточно прочной. Наверное, мне следовало использовать то, что не давалось так легко под давлением. Вязальная спица? Я не уверена, что это было бы достаточно долго.

– Доктор сказал, что шрам может быть царапиной. – Джереми рассмеялся. – Сражались ещё до того, как родились.

Я улыбнулась ей сверху вниз, не потому, что мне хотелось улыбаться, а потому, что это, вероятно, то, что я должна была сделать. Я не хотела, чтобы Джереми думал, что я не влюблена в неё так, как он. Я взяла её руку и обернула вокруг мизинца.

– Честин, – прошептала я. – Ты можешь выбрать себе имя получше, раз уж твоя сестра так плохо с тобой обращалась.

– Честин, – сказал Джереми. – Мне это нравится.

– И Харпер, – сказала я. – Честин и Харпер.

Это были два имени, которые он мне отправил. Мне они нравились. Я выбрала их, потому что он упоминал эти имена несколько раз, поэтому поняла, что они были в

верхней части его списка. Может быть, если бы он видел, как сильно я стараюсь любить его, он бы не заметил двух областей, в которых моей любви не хватало.

Честин начала плакать. Она извивалась в моих руках, и я не знала, что с этим делать. Я стала качать её, но это было больно, и я остановилась. Её крики становились всё громче.

– Она может быть голодна, – предположил Джереми.

Я была так увлечена мыслью о том, что они не переживут своего рождения со всем тем, через что я их заставила пройти, что буду делать дальше, не очень задумывалась. Я знала, что грудное вскармливание было бы лучшим выбором, но у меня не было абсолютно никакого желания наносить такой ущерб моей груди, тем более, что их было двое.

– Похоже, кто-то проголодался, – сказала медсестра, входя в палату. – Ты кормишь грудью?

– Нет, – тут же ответила я. Я хотела, чтобы она немедленно вышла отсюда. Джереми озабоченно посмотрел на меня.

– Ты уверена?

– Их двое, – ответила я.

Мне не понравилось выражение лица Джереми, как будто он разочаровался во мне. Мне было невыносимо думать, что всё так и будет. Он принял их сторону. Меня это больше не волнует.

– Это не сложнее, чем кормить их из бутылочки,– сказала гарцующая медсестра. – На самом деле так удобнее. Хотите попробовать? Видите, как это происходит?

Я не могла отвести глаз от Джереми, ожидая, что он откажет мне в подобной пытке. Меня убивало, что он хотел, чтобы я кормила их грудью, когда было так много других совершенно адекватных альтернатив, но я кивнула и потянула рукав своего платья вниз, потому что хотела угодить ему. Я хотела, чтобы он был счастлив, что я–мать его детей, хотя мне это и не нравилось.

Я приподняла грудь и поднесла Честин к своему соску. Джереми наблюдал за всем происходящим. Он видел, как она вцепилась в мой сосок. Он видел, как её голова двигалась взад и вперёд, как её маленькая рука прижималась к моей коже. Он смотрел, как она начала сосать.

Это было неправильно.

Этот младенец сосал то, что Джереми сосал раньше. Мне это не понравилось. Как бы он нашёл мою грудь привлекательной после того, как видел, как дети кормятся из них каждый день?

– Тебе больно? – спросил Джереми.

– Не совсем.

Он положил руку мне на голову и откинул назад волосы.

– Ты выглядишь так, будто тебе больно.

Но не от боли. Просто отвращение.

Я наблюдала, как Честин продолжала питаться из груди. Мой желудок сжался, когда я изо всех сил старалась не показать ему, как мне противно. Я уверена, что некоторые матери находили в этом что-то прекрасное. Меня это беспокоило.

– Я не могу этого сделать, – прошептала я, откидывая голову на подушку.

Джереми наклонился и убрал Честинот моей груди. Освободившись от неё, я вздохнула с облегчением.

– Всё в порядке, – успокаивающе сказал Джереми. – Мы воспользуемся смесью.

– Вы уверены? – спросила его медсестра. – Похоже, ей это нравилось.

– Всё хорошо. Мы будем использовать смесь.

Медсестра уступила и сказала, что возьмёт банку Симилака*, когда выйдет из комнаты.

Я улыбнулась, потому что мой муж всё ещё поддерживал меня. Он прикрывал мне спину. Он поставил меня на первое место в тот момент, и я упивалась этим.

– Спасибо, – сказала я ему.

Он поцеловал Честин в лоб и присел с ней на край моей кровати. Он уставился на неё и недоверчиво покачал головой.

– Как я могу уже чувствовать, что хочу защитить, если я знаю их всего пару часов?

Я хотела напомнить ему, что он всегда защищал меня, но это не было подходящим моментом. Я почти чувствовала, что вторгаюсь в то, к чему не принадлежу. Эта связь между отцом и дочерью, в которую я никогда не войду. Он уже любил их больше, чем когда-либо любил меня. В конце концов он встанет на их сторону, даже, если я не ошибаюсь. Всё оказалось гораздо хуже, чем я себе представляла.

Он поднёс руку к лицу и вытер слезу.

– Ты что, плачешь?

Джереми резко повернул голову в мою сторону, шокированный моими словами. Я запаниковала.

– Странно получилось, – сказала я. – Я имела в виду это в хорошем смысле. Мне нравится, как сильно ты их любишь.

Его внезапное напряжение исчезло вместе с моим быстрым выздоровлением. Он снова посмотрел на Честин и сказал:

– Я никогда ничего так не любил. Неужели ты думала, что способна так сильно любить кого-то?

Я закатила глаза и подумала про себя: «Я так сильно любила кого-то, Джереми.

Тебя. Четыре года. Спасибо, что заметил».

X ГЛАВА

Не знаю, почему я удивляюсь, когда кладу рукопись обратно в ящик. Содержимое ящика дребезжит, когда я сердито захлопываю его. Почему я злюсь? Это не моя жизнь и не моя семья. Прежде чем прийти сюда, я проверила отзывы о Верити, и в девяти из десяти рецензентов упоминалось, что они хотят бросить электронные книги через всю комнату.

Я, вроде как, хочу сделать то же самое с её автобиографией. Я надеялась, что она увидит свет с рождением девочек, но этого не произошло, она заметила только ещё больше тьмы.

Верити кажется такой холодной и жестокой, но я не мать. Многие ли матери поначалу так относятся к своим детям? Если это так, то они не честны с собой. Это, вероятно, похоже на то, когда мать утверждает, что у неё нет любимого ребёнка, хотя всё наоборот. Это невысказанная вещь между матерями. Я полагаю, что вы не осознаёте этого, пока не станете одной из них.

А может быть, Верити просто не заслуживала быть матерью. Иногда я думаю о том, чтобы завести детей. Скоро мне исполнится тридцать два, и я бы солгала, если бы сказала, что не боюсь, если мне никогда не представится такая возможность, но, если я когда- нибудь окажусь в отношениях с мужчиной, которого я хотела бы видеть отцом своего ребёнка, это будет кто-то вроде Джереми. Вместо того, чтобы ценить такого замечательного отца, каким Джереми казался, Верити обижалась на него.

Любовь Джереми к своим девочкам казалась искренней с самого начала. Это всё ещё кажется подлинным, и прошло не так уж много времени с тех пор, как он их потерял. Я всё время теряю это из виду. Джереми всё ещё, вероятно, проходит через стадии горя, имея дело с Верити и Крю, при этом обеспечивая их, поэтому он не останавливается. Только часть того, что он пережил, было бы слишком много для некоторых людей, но он справляется со всем этим сразу.

На этой неделе я нашла коробки с фотографиями в шкафу офиса Верити, когда рылась в её вещах. Я вытащила коробку, но ещё не просмотрела их. Это похоже на очередное вторжение в частную жизнь с моей стороны. Эта семья, по крайней мере Джереми, доверила мне закончить эту серию, и я продолжаю отвлекаться на свою одержимость Верити.

Но, если Верити вкладывает так много себя в свою серию, мне действительно нужно узнать её, как можно лучше. Это действительно не слежка. Это исследование. Обоснование завершено.

Я ставлю коробку на кухонный стол, открываю крышку, а затем вытаскиваю несколько фотографий, задаваясь вопросом, кто их сделал. Люди действительно не имеют много фотографий в настоящее время, благодаря изобретению смартфонов, но здесь так много фотографий детей. Кто-то взял на себя труд убедиться, что каждый снимок, который они сделали, был оформлен таким способом. Я думаю, что это Джереми.

Я беру фотографию Честин. Крупным планом. Мгновение я смотрю на её шрам. Я не могла перестать думать об этом вчера, поэтому погуглила, чтобы узнать, действительно ли попытки абортов могут привести к повреждению матки.

Это то, что я никогда не буду гуглить снова. К сожалению, многие дети переживают именно такие попытки и рождаются изуродованными гораздо хуже, чем просто маленький шрам. Честин действительно повезло. И она, и Харпер были такими же.

Пока их не стало….

Шаги Джереми приближаются к лестнице. Я не пытаюсь спрятать фотографии, потому что не уверена будет ли он возражать, что смотрю на них.

Когда он заходит на кухню, я улыбаюсь ему и продолжаю перебирать их. Он колеблется на пути к холодильнику, его взгляд падает на коробку, стоящую на столе.

– Я чувствую, что знакомство с ней помогает мне проникнуть в её мысли, – объясняю я. – Помогает с написанием. – Я отвожу от него взгляд и смотрю на фотографию Харпер, которая редко улыбается на фотографиях.

Джереми садится рядом со мной и берёт одну из фотографий Честин.

– Почему Харпер никогда не улыбалась?

Джереми наклоняется, забирая фотографию Харпер из моей руки. – Ей поставили диагноз синдром Аспергера*, когда ей было три года. Она была не очень выразительна.

Он проводит пальцем по её фотографии, а затем откладывает её в сторону, вытаскивая другую из коробки. На этой фотографии Верити и девочки. Он протягивает её мне. Все трое одеты одинаково, в одинаковые пижамы. Если Верити и не любила девочек, то на этой фотографии видно, что она точно хорошо умела притворяться.

– Наше последнее Рождество, – говорит он, объясняя фотографию. Он вытаскивает пригоршню и начинает листать их. Время от времени он останавливается на фотографиях девочек, и пролистывает фотографии Верити.

– Вот, – говорит он, вытаскивая одну из стопки. – Это моя любимая их фотография, редкая улыбка от Харпер. Она была одержима животными, поэтому мы устроили зоопарк и, сделали его на заднем дворе на их пятый день рождения.

Я улыбаюсь, глядя на фотографию. Но главным образом потому, что Джереми на фотографии с редким выражением радости на лице.

– А какими они были?

– Честин была защитницей, немного вспыльчивой, даже, когда они были маленькими, она чувствовала, что Харпер отличается от неё. Она заботилась о ней, пыталась научить меня и Верити быть родителями, и Боже, когда появился Крю, мы думали, что нам придётся передать его ей. Она была одержима. – Он кладёт фотографию Честин в стопку остальных, которые уже просмотрел. – Когда-нибудь из неё бы вышла отличная мать.

Он берёт фотографию Харпер.

– Харпер была особенной для меня. Иногда я не уверен, что Верити понимала её так, как я, но мне кажется, что я мог чувствовать её потребности, понимаешь? Ей было трудно выразить свои эмоции, но я знал, что заставляло её двигаться, что делало её счастливой, что заставляло её грустить, даже, когда она не знала, как открыться этому миру. В основном она была счастлива. Однако у неё не было непосредственного интереса к Крю. Пока ему не исполнилось три или четыре года, и он не смог играть с ней. До этого он с таким же успехом мог быть ещё одним предметом мебели.– Он берёт фотографию этих троих. – Он не спрашивал о них. Ни разу. Даже не упомянул их имена.

– Тебя это беспокоит? Он смотрит на меня.

– Я не знаю, должен ли я беспокоиться об этом.

– Наверное, и то, и другое, – признаю я.

Он берёт фотографию Верити и Крю, сразу после его рождения. – Он ходил на терапию в течение нескольких месяцев, но я испугался, что это всего лишь еженедельное напоминание о трагедиях,и перестал водить его туда. Если он покажет признаки того, что ему это нужно, когда он станет старше, я отведу его обратно, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке.

– А ты?

Он снова смотрит на меня.

– А как же я?

– Как ты себя чувствуешь?

Он не прерывает зрительный контакт. Не пропускает ни секунды. – Мой мир перевернулся с ног на голову, когда умерла Честин, а потом, когда умерла Харпер, всё закончилось окончательно. – Он снова смотрит на коробку с фотографиями. – Когда мне позвонили насчёт Верити... единственное, что осталось во мне, – это гнев.

– По отношению к кому? Богу?

– Нет, – тихо отвечает Джереми. – Я был зол на Верити.

Он оглядывается на меня, и ему даже не нужно говорить, почему он на неё рассердился. Он думает, что она нарочно врезалась в дерево.

Тихо в комнате... в доме. Он даже не дышит.

В конце концов, он откидывается на спинку стула и встаёт. Я встаю рядом с Джереми, потому что чувствую, что это первый раз, когда он признался в этом кому-то. Может быть, даже самому себе. Я могу сказать, что Джереми не хочет, чтобы я видела, о чём он думает, потому что он отворачивается от меня и сцепляет руки за головой. Я кладу руку на плечо Джереми, а затем двигаюсь так, чтобы оказаться перед ним, хочет он того или нет. Я обнимаю его за талию, прижимаюсь лицом к его груди. Его руки обхватывают мою спину с тяжёлым вздохом. Он сжимает меня, крепко, и я могу сказать, что это объятие ему нужно было давно.

Мы стоим так дольше, чем должно длиться объятие, пока нам обоим не становится ясно, что мы не должны всё ещё цепляться друг за друга. Сила его объятий ослабевает, и в какой-то момент мы больше не обнимаемся. Мы держимся друг за друга. Чувствуя тяжесть того, как давно это было, каждый из нас, вероятно, чувствовал это. В доме тихо, так что я слышу, когда он пытается задержать дыхание. Я чувствую все колебания Джереми, когда его рука медленно поднимается к моему затылку.

Мои глаза закрыты, но я открываю их, потому что хочу посмотреть на него. Меня тянет, я откидываю голову на его руку и отрываю лицо от его груди.

Джереми смотрит на меня сверху вниз, и я понятия не имею, собирается ли он поцеловать меня или отстраниться, но в любом случае, уже слишком поздно. Я чувствую всё, что он пытался мне сказать в том, как он держит меня. По тому, как он перестал дышать.

Я чувствую, как он приближает меня к своему рту. Но тут его глаза вспыхивают, и рука опускается.

– Привет, приятель, – говорит Джереми, заглядывая через моё плечо. Джереми делает шаг назад, отпуская меня. Я хватаюсь за спинку стула, чувствуя, что теперь, когда он отпустил меня, я вешу вдвое больше.

Я смотрю на дверь, и Крю смотрит на нас. Никакое выражение. Сейчас он очень похож на Харпер. Его взгляд падает на коробку с фотографиями на столе, и он бросается к ним, почти падая.

Я поспешно отступаю назад, потрясённая его движениями. Он поднимает фотографии и сердито швыряет их обратно в коробку.

– Крю, – говорит Джереми мягким голосом. Он пытается схватить сына за запястье, но тот отстраняется. – Привет, – говорит Джереми, наклоняясь ближе к нему. Я слышу замешательство в голосе Джереми, как будто это та сторона Крю, которую он никогда раньше не видел.

Крю начинает плакать, когда кладёт все фотографии обратно в коробку.

– Крю, – говорит Джереми, не в силах скрыть своё беспокойство. – Мы просто рассматриваем фотографии. – Джереми пытается притянуть к себе Крю, но он вырывается из его рук. Джереми снова хватает Крю, прижимая его к груди.

– Положи их обратно! – кричит он в мою сторону. – Я не хочу их видеть!

Я хватаю остальные фотографии и запихиваю их в коробку. Закрываю крышкой, поднимаю, прижимая к груди, пока Крю пытается вырваться из хватки Джереми. Джереми подхватывает его и выбегает из кухни вместе с ним. Они поднимаются наверх, а я остаюсь стоять на кухне, потрясенная, обеспокоенная.

Что это было?

Наверху уже несколько минут тихо. Я не слышу, чтобы Крю дрался или кричал, поэтому думаю, что это хороший знак, но мои колени слабеют, а голова становится тяжёлой. Мне нужно прилечь. Может быть, мне не стоило принимать два ксанакса

сегодня вечером или, может быть, я не должна была приносить семейные фотографии и выставлять их на всеобщее обозрение перед семьёй, которая всё ещё не оправилась от своей потери. Или, может быть, мне не стоило почти целоваться с женатым мужчиной. Я потираю лоб, внезапно испытывая желание убежать, сбежать, и никогда больше не возвращаться в этот дом печали.

Что я всё ещё здесь делаю?

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Синдро́м Аспергера – общее (первазивное; англ. pervasive «обширный, глубокий, распространённый») нарушение психического развития, характеризующееся серьёзными трудностями в социальном взаимодействии, а также ограниченным, стереотипным, повторяющимся репертуаром интересов и занятий.

XI ГЛАВА

Даже в разгар дня, когда солнце наблюдает за этой частью мира, внутри этого дома всёравно жутко. Сейчас четыре часа дня. Джереми снова работает на причале, а Крю играет рядом с ним на песке.

Тревожная энергия гудит по всему дому. Она всегда здесь, и я не могу от неё избавиться. Кажется, что она ночью становится более интенсивной. Я уверена, что это всё в моей голове, но это не успокаивает меня, потому что вещи, скрывающиеся внутри ума, могут быть такими же опасными, как и осязаемые угрозы.

Я проснулась прошлой ночью, чтобы воспользоваться туалетом. Мне показалось, что я услышала шум в коридоре – шаги легче, чем у Джереми, и тяжелее, чем у Крю, а потом, вскоре после этого, послышался скрип ступенек, одна за другой, как будто кто-то крался по ним с намеренно лёгкой походкой. После этого мне потребовалось некоторое время, чтобы заснуть, потому что в доме такого размера шумы неизбежны, и с воображением писателя, каждый шум становится опасным.

Я резко поворачиваю голову к двери кабинета. Я нервничаю, даже сейчас, и всё, что я слышу, какЭйприл на кухне разговаривает с кем-то. Она говорит с Верити таким же успокаивающим тоном, словно пытается вернуть её к жизни. Я никогда не слышала, чтобы Джереми разговаривал со своей женой, но он признался, что сердится на неё. Он всё ещё любит её? Сидит ли он в комнате Верити и говорит ей, как сильно скучает по звуку её голоса? Это похоже на то, что он сделал бы или не сделал бы это. Но сейчас?

Он заботится о ней, иногда помогает кормить, но я никогда не видела, чтобы он говорил с ней напрямую. Это заставляет меня задуматься, если Джереми не верит, что она там вообще больше, как будто человек, о котором он заботится, больше не его жена.

Может быть, он способен отделить свой гнев и разочарование в отношении Верити от женщины, которая ему дорога, потому что Джереми больше не чувствует, что она один и тот же человек.

Я иду на кухню, потому что голодна, но также и потому, что мне интересно наблюдать, как Эйприл взаимодействует с Верити. Мне любопытно посмотреть, есть ли у Верити какая-то физическая реакция на её действия.

Эйприл сидит за столом с обедом Верити. Я открываю холодильник и смотрю, как она её кормит. Челюсть Верити двигается вперёд и назад, почти как у робота, после того, как Эйприл кормит её ложкой картофельного пюре. Это всегда мягкая пища. Картофельное пюре, яблочный соус, смешанные овощи. Больничные продукты, мягкие и их легко глотать. Я беру кусочек пудинга и сажусь за стол с Эйприл и Верити. Эйприл отвечает мне мимолётным взглядом и кивком, но больше ничего.

Съев несколько кусочков пудинга, я решаю попытаться завести светскую беседу с этой женщиной, которая отказывается общаться со мной.

– Как давно вы работаете медсестрой?

Эйприл вытаскивает ложку изо рта Верити и опускает её обратно в картофельное

пюре.

– Достаточно долго, чтобы получать больше 10 процентов до выхода на пенсию.

– Ясно.

– Но ты моя любимая пациентка, – говорит Эйприл Верити. – Намного. Она направляет свои ответы на Верити, хотя вопросы задаю я.

– Как долго вы работаете с Верити?

И снова Эйприл отвечает в сторону Верити.

– И как долго мы этим занимаемся? – спрашивает она, как будто Верити собирается

ей ответить. – Четыре недели? – Она смотрит на меня. – Да, меня официально наняли около четырёх недель назад.

– Вы знали эту семью? До несчастного случая с Верити?

– Нет. – Эйприл вытирает рот Верити и ставит поднос с едой на стол. – Могу я поговорить с вами минутку? – Она указывает головой в сторону коридора.

Я делаю паузу, удивляясь, почему мы должны покинуть кухню, чтобы она могла поговорить со мной. Однако, я встаю и следую за ней. Я прислоняюсь к стене и кладу в рот ещё один кусочек пудинга, пока Эйприл засовывает руки в карманы халата.

– Я не ожидаю, что ты это знаешь, особенно, если ты никогда не была рядом с кем- то в состоянии Верити, но это неуважительно – обсуждать таких людей, как она, котораянаходится прямо перед вами.

Я сжимаю ложку, собираясь вытащить её изо рта, замираю на мгновение, затем засовываю ложку обратно в тарелку с пудингом. – Мне очень жаль. Я не знала, что это то, что я делала.

– Это легко сделать, особенно, если вы считаете, что человек не может признать вас. Мозг Верити не работает так, как раньше, но мы не знаем, как много она понимает. Просто думайте, прежде, чем что-то говорить в её присутствии.

Я выпрямляюсь, отодвигаясь от своего обычного положения у стены. Я понятия не имела, что меня оскорбляют.

– Конечно – говорю я, кивая.

Эйприл улыбается, и на этот раз действительно искренне.

К счастью, наш неловкий момент заканчивается благодаря Крю. Он бежит через заднюю дверь, держа что-то в руках. Он бросается между мной и Эйприл на кухню. Эйприл следует за ним.

– Мама, – взволнованно говорит Крю. – Мам, мам, я нашёл черепаху.

Он стоит перед ней, держа черепаху так, чтобы она могла видеть. Крю проводит пальцами по еёпанцирю. – Мама, посмотри на неё. – Он поднимает её повыше, пытаясь заставить Верити посмотреть в глаза черепахе. Крю всего пять лет, так что он, вероятно, даже не может понять все причины, по которым она больше не может говорить с ним, смотреть на него или реагировать на его волнение. Мне сразу же стало больно за Крю, зная, что он, вероятно, всё ещё ждёт её полного выздоровления.

– Крю, – говорю я, подходя к нему. – Покажи мне свою черепаху. Он поворачивается и протягивает её мне.

– Она не кусачая черепаха. Папа говорил, что у таких есть отметины на шее.

– Ух ты, – говорю я. – Это действительно потрясающе. Давай выйдем на улицу и найдём что-нибудь, куда её можно положить.

Крю подпрыгивает от возбуждения, затем проносится мимо меня. Я выхожу вслед за ним из дома и помогаю ему обыскать всё вокруг, пока он не находит старое красное ведро, чтобы положить её, затем Крю плюхается на траву и ставит ведро себе на колени.

Я сажусь рядом с ним, отчасти потому, что мне становится очень жаль этого мальчика, но также и потому, что мы хорошо видим Джереми с этого места во дворе, когда он работает на причале.

– Папа сказал, что я не могу взять ещё одну черепаху, потому что я убил свою последнюю.

Я поворачиваю голову в сторону Крю.

– Ты убил? Как ты это сделал?

– Потерял её в доме, – говорит он. – Мама нашла её под своим диваном, и он был

мёртв.

Ооооо… Хорошо. Мои мысли с этим уходили куда-то в более зловещее русло. На

секунду мне показалось, что он намеренно убил черепаху.

– Мы можем отпустить её прямо здесь, в траве, – говорю я ему. – Так ты сможешь наблюдать и видеть, в каком направлении она ползёт. Она может привести нас к своей тайной черепашьей семье.

Крю поднимает её из ведра.

– Как ты думаешь, у черепахи есть жена?

– Может быть.

– У неё тоже могут быть дети.

– Наверно.

Крюкладёт её на траву, но, естественно, черепаха слишком напугана, чтобы двигаться. Мы наблюдаем за ней некоторое время, ожидая, когда она выйдет из своей раковины. Краем глаза я вижу, как приближается Джереми. Когда он подходит ближе, я смотрю на него, прикрывая рукой глаза от солнца.

– Что вы там нашли?

– Черепаху, – говорит Крю. – Не переживай, я её выпущу.

Джереми одаривает меня благодарной улыбкой, затем он садится рядом с ним на траву. Крю подбегает ближе, но, когда он хватает Джереми за руку, отстраняется. – Фууу. Ты весь вспотел.

Так и есть, но я не думаю, что это отвратительно.

Крю отталкивается от травы. – Я хочу есть. Ты обещал, что мы сможем поужинать сегодня вечером. Мы уже много лет не были в ресторане.

Джереми смеётся.

– Много лет? Прошла всего неделя с тех пор, как я водил тебя в "Макдоналдс". Крю говорит:

– Да, но мы всё время ходили поесть, пока мои сёстры не умерли.

Я наблюдаю, как плечи Джереми напрягаются от этого замечания. Он сам сказал, что Крю не упоминал о девочках с тех пор, как они умерли, поэтому этот момент кажется важным.

Джереми глубоко вздыхает, а затем похлопывает его по спине.

– Ты прав. Иди помой руки и приготовься. Нам нужно вернуться до отъезда Эйприл сегодня вечером.

Крю мчится к дому, забыв про черепаху. Джереми наблюдает за ним некоторое время, его глаза полны мыслей. Затем он встаёт и протягивает мне руку, чтобы помочь встать.

– Хочешь пойти? – спрашивает Джереми.

Он приглашает меня на дружеский ужин со своим ребёнком, но моё тоскливое сердце отзывается так, словно меня только что пригласили на свидание. Я улыбаюсь, стряхивая траву со своих джинсов.

– С удовольствием.

***

С тех пор, как я приехала в дом Джереми, у меня не было причин ухаживать за своей внешностью. Несмотря на то, что я всё ещё не прилагала особых усилий, прежде чем мы ушли, Джереми, должно быть, заметил тушь для ресниц, блеск для губ и тот факт, что мои волосы распущены в первый раз. Когда мы пришли в ресторан, и Джереми придержал для меня дверь, он тихо сказал: – Ты выглядишь очень хорошо.

Его комплимент поселился в моём животе, и я всё ещё чувствую его, даже, если мы закончили есть. Крю сидит на той же стороне кабинки, что и Джереми. Он рассказывал анекдоты с тех пор, как закончил есть свой десерт.

– У меня есть ещё один, – говорит Крю. – А что такое сокращение от М. Н.?

Джереми не пытается отвечать на шутки Крю, потому что он говорит, что слышал их миллион раз. Я улыбаюсь ему и притворяюсь, что не знаю ответа.

– Потому что у него маленькие ножки, – говорит Крю, со смехом откидываясь на спинку сиденья. Его реакция на собственные шутки заставляет меня смеяться больше, чем сами шутки.

А потом:

– Почему они не играют в покер в джунглях?

– Я не знаю, почему?– Говорю я.

– Слишком много гепардов!

Не знаю, перестала ли я смеяться с тех пор, как он начал рассказывать нам анекдоты.

– Твоя очередь, – говорит Крю.

– Моя? – Спрашиваю я.

– Да, теперь твоя очередь рассказывать анекдоты.

Боже. Я чувствую давление со стороны пятилетнего ребёнка.

– Ладно, дай мне подумать. – Через несколько секунд я щёлкаю пальцами. – Ладно, у меня есть один. Что такое зелёный, пушистый, и, если он упал с дерева, он может убить тебя?

Крю наклоняется вперёд, подперев подбородок руками.

– Ммм... Я не знаю.

– Пушистое зелёное пианино.

Крю не смеётся над моей шуткой и Джереми тоже. Сначала.

Затем, несколько секунд спустя, Джереми издает взрыв смеха, который заставляет меня улыбнуться.

– Я не понимаю, – говорит Крю.

– Джереми всё ещё смеётся, качая головой. Он смотрит на Джереми.

– Как это может быть смешно? Джереми обнимает его за плечи.

– Это не так, – говорит он. – Это смешно, потому что это не смешно. Крю смотрит на меня.

– Шутки не должны так работать.

– Ладно, у меня есть ещё один, – говорю я. – Что такое красное и по форме напоминает ведро?

Крю пожимает плечами.

– Синее ведро, выкрашенное в красный цвет.

Джереми сжимает челюсть, пытаясь сдержать смех. Видеть, как он смеётся, наверное, лучшее, что случилось с тех пор, как я здесь появилась.

Крю морщит нос.

– Ты не очень хорошо рассказываешь анекдоты.

– Ты что! Это было смешно.

Крю разочарованно качает головой.

– Надеюсь, ты не пытаешься шутить в своих книгах.

Джереми откидывается на спинку стула и хватается за бок, пытаясь сдержать смех, когда официантка подходит с чеком. Джереми забирает его у неё.

– Я угощаю, – с трудом выговаривает он.

Когда мы возвращаемся в дом, Крю заходит внутрь раньше нас.

– Беги наверх и скажи Эйприл, что мы вернулись, – кричит ему вслед Джереми.

Джереми закрывает дверь, ведущую в гараж, и мы оба останавливаемся, прежде чем пройти дальше в дом. Мы прячемся в неосвещённом углу возле лестницы, но поток света из кухни падает на его лицо.

– Спасибо за ужин. Это было весело. Джереми снимает куртку.

– Так и было. – Он улыбается, вешая куртку на вешалку рядом с дверью. Сегодня Джереми выглядит по-другому, как будто его жизнь отягощена меньше, чем обычно. – Мне надо почаще выходить с Крю.

Я киваю в знак согласия, засовывая руки в задние карманы. Следующие несколько секунд заполняет густая тишина. Это почти похоже на тот момент в конце реальных свиданий, когда вы не можете решить между поцелуем или объятием.

Конечно, ни то, ни другое не было бы уместно в данном случае, потому что это не было свиданием.

Почему это чувствовалось именно этим?

Наш зрительный контакт прерывается, когда Крю начинает спускаться по лестнице. Джереми на мгновение отводит взгляд к своим ногам, но прежде чем он уходит, я вижу, как он быстро выдыхает, как будто это прервало что-то, о чём Джереми собирался пожалеть, что-то, о чём я не уверена, что пожалела бы.

Я тяжело вздыхаю, иду прямо в кабинет Верити и закрываю дверь. Мне нужно отвлечься. Я чувствую пустоту – боль в животе, которая, как мне кажется, никуда не денется, как будто мне нужно больше времени с ним. Моменты, которые я не могу получить. Моменты, которые я не должна получать.

Я листаю страницы рукописи Верити, надеясь найти интимную сцену с Джереми.

Я не уверена, что это за человек, который заставляет меня быть собой в этот момент, потому что читать это неправильно, но это не так неправильно, как пересечь эту линию с ним физически.

Я не могу иметь Джереми в реальной жизни, но я могу узнать, как он выглядит в постели, чтобы помочь во всех моих фантазиях, которые я, вероятно, буду иметь о нём.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК

ГЛАВА ПЯТАЯ

Я была на грани срыва. Я чувствовала это или, по крайней мере, приступы гнева, шипящий припадок. Впрочем, любой из этого был бы неуместен.

Я просто не могла больше этого выносить. Если одна из них не плакала, то плакала другая, если одна из них не была голодна, то другая – тоже. Они редко спали в одно и то же время. Джереми был большим помощником и делал половину работы с ними, но, если бы у нас был только один ребёнок, я бы по крайней мере получила перерыв, но их было двое, так что казалось, что каждый из нас был полноценным одиноким родителем ребёнка.

Джереми всёещё продавал недвижимость, когда родились девочки. Он взял две недели отпуска, чтобы помочь мне с девочками, но его две недели истекли, и теперь нужно было вернуться к работе. Мы не могли позволить себе нанять няню, потому что аванс, который я недавно получила за продажу моей первой рукописи, был небольшой. Я ужасно боялась остаться одна с детьми, когда его не было дома по девять часов каждый день.

Однако, как только Джереми вернулся на работу, это оказалось лучшим, что когда- либо случалось со мной.

Он уезжал в семь утра. Я просыпалась вместе с Джереми, чтобы он видел, как я ухаживаю за девочками. Когда он уходил, я укладывала их обратно в колыбели, отключала мониторы и возвращалась в постель. С того дня, как он вернулся на работу, я стала спать больше, чем когда-либо. Мы жили в угловой квартире, и их комната не примыкала ни к одной другой квартире, так что никто не мог услышать, как они плачут.

Я даже не слышала их, когда вставляла в уши затычки.

После трёх дней, проведённых Джереми на работе, я почувствовала, что моя жизнь возвращается в нормальное русло. Я так много спала в течение дня, но, прежде чем Джереми вернётся домой, я покормлю их, искупаю и начну готовить ужин. Каждый вечер, когда он входил в дверь, дети успокаивались от того, что за ними наконец ухаживали, из кухни доносился запах ужина, и Джереми был поражён тем, как хорошо я справлялась с жизнью.

Ночные кормления даже не беспокоили меня в этот момент, потому что моё расписание сна изменилось. Я почти всё время спала, пока Джереми был на работе, и девочки будут спать довольно хорошо ночью из-за усталости от плача весь день, но плач, наверное, пошёл им на пользу. Я могла писать почти каждую ночь, пока все спали,так что карьера пошла вверх.

Единственное место, которого мне не хватало, было в спальне. Врач всё ещёне разрешил заниматься сексом, так как прошло всего четыре недели с момента их рождения, но я знала, что, если я не сохраню эту часть моего брака живой, она может быстро распространиться на другие сферы нашего брака. Ужасная сексуальная жизнь похожа на вирус. Ваш брак может быть здоровым во всех других аспектах, но, как только секс умирает, это начинает заражать все остальные части ваших отношений.

Я была полна решимости не допустить, чтобы это случилось с нами.

Прошлой ночью я пыталась заняться с ним сексом, но Джереми боялся, что он причинит мне боль. Несмотря на то, что это было кесарево сечение, он всё ещё беспокоился о разрезе. Он прочитал в интернете, что не может даже пальцем меня тронуть, пока мы не получим разрешение от моего врача, а до назначенной встречи оставалось ещё две недели. Джереми отказался заниматься со мной сексом, пока это не одобрит врач.

Но я не хотела ждать так долго. Я не могла, я скучала по нему. Мне не хватало этой связи с ним.

Джереми проснулся той ночью в два часа ночи, потому что мой язык скользил вверх по его члену. Я почти уверена, что его член был твёрдым, как камень, прежде чем он полностью проснулся.

Единственная причина, по которой я знала, что Джереми не спит, это то, что его рука переместилась к моей голове, а пальцы скользнули по моим волосам. Это единственное движение, которое он сделал. Джереми даже не поднял голову с подушки, чтобы посмотреть на меня, и мне это почему-то понравилось. Я даже не уверена, что он открыл глаза. Он оставался неподвижным и молчаливым, пока я сводила его с ума своим языком.

Я лизала его, дразнила, прикасалась к нему в течение пятнадцати минут, даже не вставляя его в рот. Я знала, как сильно Джереми этого хочет, потому что он становился беспокойным и нуждался в этом облегчении, но я не хотела, чтобы он получал облегчение от моего рта. Я хотела, чтобы он получил это, трахнув меня в первый раз за несколько недель.

Его рука нетерпеливо сжимала мой затылок, прижимая меня к своему члену, когда он молча умолял меня взять его в рот. Я отказалась и продолжала бороться с давлением его руки, целуя и облизывая его, когда всё, что Джереми хотел сделать, это засунуть его мне в рот.

Когда я была уверена, что довела Джереми до такого безумия, что его желание перевесило заботу обо мне, я отодвинулась от него. Он последовал за мной. Я упала на спину, раздвинула ноги, и Джереми оказался внутри меня, не задумываясь о том, не слишком ли рано ему там оказаться. Он даже не был нежным, как будто мой язык довёл его до безумия, потому что Джереми вонзался в меня так сильно, что это действительно причиняло боль.

Это продолжалось почти полтора часа, потому что, как только он закончил, я отсосала ему, пока его член снова не стал твёрдым. Оба раза, когда мы трахались, мы не сказали ни слова, и даже после того, как всё закончилось и я была раздавлена под тяжестью его измученного тела, мы всё ещё не разговаривали. Джереми скатился с меня и обвился вокруг моего тела руками и ногами. Наши простыни были покрыты потом и спермой, но мы были слишком поглощены сном, чтобы обращать на это внимание.

Тогда я поняла, что всё в порядке. Мы были в порядке. Джереми всё ещё боготворил моё тело, как и всегда.

К тому времени девочки, возможно, многое отняли у нас, но я знала, что его желание всегда будет моим.

XII ГЛАВА

Эту главу было сложнее всего продолжить читать. Меня расстроило, что мать может спать в то время, как её дети плачут. Какая же она бессердечная.

Создалось впечатление, что Верити, возможно, была социопатом, но сейчас я больше склоняюсь к психопатии.

Я спрятала рукопись подальше от себя и включила компьютер Верити для того, чтобы освежить в памяти определённое значение «Психопатия». Я просматриваю каждое обозначение: патологический лжец, хитрый и манипулятивный, отсутствие раскаяния или вины, чёрствость и отсутствие сочувствия, поверхностная, эмоциональная реакция.

Верити отображает каждую черту из выше перечисленного. Единственное, что меня тревожит, действительно ли она была психологически зависима от Джереми. Людям с психологическими отклонениями сложнее найти любовь, и, если это происходит, то им сложно удержать её. Они стремятся переходить из отношений в отношения, но Верити не хотела уходить от Джереми. Он являлся центром её внимания.

Мужчина женился на психопатке, и он не имеет ни малейшего понятия, потому что она делала всё, что угодно, лишь бы скрыть это.

Прозвучал мягкий стук в дверь, и я закрыла вкладку на компьютере. Когда я открыла дверь, Джереми стоял в проходе. Его волосы были влажные и, он был одет в белую рубашку и чёрные пижамные брюки.

Это мой любимый его вид, когда он босиком, непринуждённо одет в домашнюю одежду. Это чертовски сексуально, и я ненавижу то, как меня к нему тянет. Интересно, привлёк бы он меня, если бы не те интимные подробности, которые я прочитала о нём в этой рукописи?

– Извини, что беспокою тебя. Мне нужна одна услуга.

– Что случилось?

Он жестом приглашает следовать за ним.

– Где-то в подвале есть старый аквариум. Мне просто нужно, чтобы ты придержала дверь открытой для меня, чтобы я мог пронести его наверх и почистить для Крю.

Я улыбаюсь.

– Ты позволишь ему, чтобы он ухаживал за черепахой?

– Да, это делает его счастливым. Кажется, сейчас он выглядит старше, и надеюсь, что он не забудет кормить её. – Джереми подошёл к подвалу и открыл дверь. – Смотри, дверь была поставлена задом наперёд, поэтому невозможно подняться держа что-то в руках или ты не сможешь открыть дверь для того, чтобы выйти.

Джереми включил свет, и начинает спускаться по лестнице. Подвал не кажется большим по сравнению с домом. Он выглядит заброшенным и неприбранным, как забытое дитя. Половицы скрипят под ногами и пыль на перилах сливается со стеной. У меня не было ни малейшего желания заходить в такой неприветливый подвал. Особенно то, что этот дом уже напугал меня, но этот подвал – это единственное место, которое я был хотела увидеть полностью. Какие вещи могла бы Верити складывать сюда?

Лестничный пролёт, ведущий в подвал, в темноте, потому что выключатель находится при входе, и только так можно включить свет. Когда я достигаю нижней ступени, с облегчением замечаю, что комната не такая жуткая, как казалось на первый взгляд. По левую сторону находится офисный стол, который, похоже, не использовали некоторое время. По всему столу разбросаны стопки папок и бумаг, но это больше похоже на угол, используемый для хранения, чем место, где человек может сидеть и работать.

По правую сторону, замечаю коробки вещей, которые были наполненные за годы их совместной жизни. Одни стоят запакованные, а другие – нет. На одной из коробок виднеется детский монитор, и я съёживаюсь, думая о той главе, которую я прочитала, и как Верити призналась, что спала весь день, не замечая плач своих детей.

Джереми перебирает стопку вещей позади меня.

– Ты работал здесь внизу? – спрашиваю я.

– Да. Я владел риэлторской компанией и мне приходилось много работать дома, и это был мой офис. – Он поднимает простыню и отбрасывает её в сторону, показывая аквариум, который был покрыт слоем пыли. – Бинго. – Он начинает копаться в содержимом аквариума, чтобы убедиться в его целостности.

Я всё ещё думаю о его карьере, которую ему пришлось бросить.

– У тебя была своя фирма?

Он поднимает аквариум и подносит его к столу, который находится в конце другой комнаты. Я освобождаю место, отодвигая бумаги и папки, чтобы он смог поставить его.

– Да. Я начал заниматься бизнесом в то время, как Верити стала писать.

– Тебе нравилось это? Он кивнул.

– Да. Было очень много работы, но от этого я получал удовольствие. – Он вставляет выключатель в розетку, проверяя, включается ли свет. – Когда вышла первая книга Верити, мы оба думали, что это просто хобби, но не настоящая карьера. Когда она продала все свои книги, мы всё ещё не воспринимали эту действительность, но потом пошли слухи, и стало продаваться всё больше экземпляров. Через несколько лет, её чеки стали увеличиваться с каждым разом, всё больше и больше. – Джереми засмеялся, как будто это его любимое воспоминание и совсем его не беспокоит. – К тому времени, когда она забеременела Крю, мы оба знали, что я работаю только ради работы, не потому что мой доход оказал реальное влияние на нашу жизнь, и единственный выбор – это увольнение, так как работа занимала очень много времени. – Джереми отключает свет в аквариуме, и когда он это делает, позади нас раздаётся хлопающий звук, сопровождаемый бегством единственного света, который у нас был в подвале.

Сейчас здесь кромешная тьма. Я знаю, что Джереми прямо передо мной, но я больше не могу его видеть. Мой пульс учащается, и чувствую его руку на моём запястье.

– Я здесь, – говорит он, кладя мою руку на своё плечо. – Должно быть щёлкнул выключатель. Иди за мной и, когда мы поднимемся, просто обойди меня и открой дверь.

Я чувствую, как напрягаются мышцы его плеч, когда он поднимает аквариум. Я продолжаю держать руку на плече Джереми, внимательно следя за ним, пока он идёт к лестнице. Он ступает очень медленно, таким образом, помогая мне. Когда он останавливается, его спина упирается в стену. Я проскальзываю мимо него и нащупываю дверную ручку. Открываю дверь и в комнату вливается поток света.

Джереми выходит первый, и как только он уходит с моего пути, я быстро захлопываю дверь, заставляя её закрыться. Он смеётся, когда я прерывисто вздыхаю.

– Не любишь подвалы? Я качаю головой.

– Не люблю находиться в темноте.

Джереми доносит аквариум до кухонного стола и смотрит на него.

– Как много пыли. – Он снова его подымает. – Как ты думаешь, помыть ли его в душевой кабине? Или будет легче, если я его помою в умывальнике?

Я качаю головой.

– Лучше не стоит выбирать второй вариант.

Джереми несёт аквариум в ванную. Часть меня хочет следовать за ним и помочь, но я этого не делаю. Возвращаюсь в кабинет, и делаю всё, что угодно, лишь бы сфокусироваться на серии, над которой я должна работать. Мысли о Верити продолжают отвлекать меня, и это происходит каждый раз, когда я заканчиваю читать главу её автобиографии. Я не могу остановиться от прочтения. Это похоже на крушение поезда, и Джереми даже не осознаёт, что он был искалечен в обломках.

Я предпочитаю работать над серией, чем больше читать рукопись, но я очень мало продвинулась к тому времени, когда Джереми заканчивает в ванной. Я решаю, что на сегодня хватит и возвращаюсь в спальню.

После того, как умыла лицо и почистила зубы, я смотрю на горсть рубашек, которые принесла с собой и, которые висят в шкафу. У меня нет желания одевать что-то из этого, поэтому начинаю копаться в рубашках Джереми. Рубашку, которую мне он одолжил, пахла им весь день, пока её носила. Я перебираю их, пока не нахожу одну футболку, достаточно мягкую, чтобы в ней спать. Мелким шрифтом на левой груди было написано: «Крауфорд Риэлти».

Я надеваю футболку через голову и затем иду к кровати. Прежде чем забраться, сосредотачиваюсь на следах укусов на спинке кровати. Я рассматриваю ближе, провожу по ним большим пальцем.

Смотрю вниз вдоль изголовья кровати и замечаю, что там больше одного отпечатка зубов. Есть пять или шесть мест, где Верити укусила изголовье, некоторые не так заметны, как другие, пока ты не приблизишься.

Я заползаю на кровать и встаю на колени лицом к изголовью. Я оседлала подушку и представила себя в этой позе – растянувшись на лице Джереми, хватаюсь за спинку кровати, закрываю глаза и просовываю руку под футболку Джереми, представляя, как его рука тянется вверх по моему животу и ласкает мою грудь.

Мои губы приоткрываются, и я втягиваю воздух, но шум над головой вырывает меня из этого мгновения. Я смотрю на потолок и слушаю, как больничная койка Верити начинает гудеть и двигаться.

Я вытаскиваю подушку из-под себя и ложусь на спину, уставившись в потолок, гадая, что, если вообще что-то происходит в голове Верити. Там что, совсем темно? Слышит ли она, что ей говорят люди? Чувствует ли она солнечный свет, когда он ласкает её кожу? Знает ли она, чьё это прикосновение?

Я упираю руки в бока и лежу неподвижно, представляя, каково это не иметь возможности контролировать свои движения. Я по-прежнему лежу на кровати, хотя с каждой минутой мне становится всё беспокойнее. Мне нужно почесать нос, и это заставляет меня задаться вопросом, беспокоит ли это Верити, не будучи в состоянии поднять руку, чтобы почесать зуд или, если её состояние даже позволяет ей чувствовать зуд.

Я закрываю глаза и думаю только о том, что Верити, возможно, заслуживает темноты, тишины и покоя, и всё же для психопатки у неё наверняка так много всего ещё обёрнуто вокруг её неподвижного пальца.

XIII

ГЛАВА

Когда я открываю глаза, запах становится другим, как и шум.

Меня не смущает, где я нахожусь. Знаю, что у Джереми дома, но сейчас я не в своей комнате.

Я смотрю на стену. Стена в главной спальне слева серая, но эта жёлтая. Жёлтые, как стены в спальне наверху.

Кровать подо мной начинает двигаться, но, это, не потому что на кровати находится кто-то ещё. Это что-то другое…будто механическое.

Я крепко зажмуриваюсь, моля Бога. Нет, нет, нет, прошу, только не говорите мне, что я в комнате Верити.

Теперь я начинаю дрожать. Медленно открываю глаза и поворачиваю голову. Когда я вижу дверь, а затем комод, потом телевизор, установленный на стене, я скатываюсь с кровати, падая на пол. Карабкаюсь к стене и поднимаюсь по ней, прислонившись спиной. Крепко зажмуриваюсь, едва могу держать себя в руках, я на грани истерики.

Моё тело так сильно дрожит, что могу слышать, как я дышу. Сначала я всхлипываю, но, как только открываю глаза и вижу Верити на кровати, я кричу.

Потом я прижимаю руку ко рту.

На улице темно. Все уже спят. Я должна вести себя тихо.

Прошло так много времени с тех пор, как это случилось. Годы, наверное, но это случается, и я в ужасе, и понятия не имею, почему оказалась здесь. Это потому, что думала о ней?

– Лунатизм не имеет никакого характера, Лоуэн. Это не имеет никакого смысла.

Я слышу слова своего терапевта, но не хочу их понимать. Мне нужно выбраться отсюда. Двигайся, Лоуэн.

Я скольжу по стене, стараясь держаться как можно дальше от кровати, пока добираюсь до двери спальни Верити. Я прижимаюсь к двери, слёзы текут по моим щекам, когда поворачиваю ручку и открываю её, а затем убегаю из спальни.

Джереми обнимает меня, заставляя остановиться.

– Эй, – говорит он, поворачивая меня лицом к себе. Он видит слёзы на моём лице, ужас в моих глазах. Он ослабляет хватку и, как только он это делает, я убегаю. Я бегу по коридору, вниз по лестнице и не останавливаюсь, пока не хлопаю дверью спальни и, не оказываюсь снова на кровати.

Какого чёрта? Какого чёрта?

Я сворачиваюсь калачиком на покрывале, лицом к двери. Моё запястье начинает пульсировать, поэтому хватаю его другой рукой и прижимаю к груди.

Дверь спальни открывается и закрывается за Джереми. Он без рубашки, в красных брюках.

Фланелевые пижамные штаны. Это всё, что я вижу, пятно красного пледа, когда он подходит ко мне. Потом он становится на колени, его рука на моей руке, его глаза ищут меня.

– Лоуэн, что случилось?

– Прости, – шепчу я, вытирая глаза. – Мне очень жаль.

– За что?

Я качаю головой и сажусь на кровати. Я должна объяснить ему это. Он только что застал меня в спальне своей жены посреди ночи, и в его голове наверняка роятся вопросы. Вопросы, на которые у меня нет ответов.

Джереми садится рядом со мной на кровать, чтобы посмотреть мне в лицо. Он кладёт обе руки мне на плечи и опускает голову, глядя на меня очень серьёзно.

– Что случилось, Лоу?

– Не знаю, – говорю я, раскачиваясь взад-вперёд. – Иногда я хожу во сне. Я уже давно не принимала лекарства, но выпила два ксанакса раньше и думаю, может быть... я

не знаю...– говорю я так же истерично, как и чувствую себя. Джереми, должно быть, чувствует это, потому что притягивает меня к себе, обнимает руками, пытаясь успокоить. Пару минут он больше ни о чём меня не спрашивает. Он успокаивающе проводит рукой по моему затылку, и как бы ни было приятно ощущать его поддержку, я чувствую себя виноватой, недостойной.

Когда он отстраняется, я вижу, что его вопросы практически вырываются из его

рта.

– Что ты делала в комнате Верити? Я отрицательно качаю головой.

– Даже не знаю. Я проснулась там. Мне было страшно, и я закричала и… Он хватает меня за руки, сжимает их.

– Всё будет хорошо.

Я хочу согласиться с ним, но не могу, как же мне после этого спать в этом доме?

Я не могу сосчитать, сколько раз я просыпалась в случайных местах. Раньше это

случалось так часто, что я пережила период, когда у меня было три замка на внутренней стороне двери спальни. Я не новичок в том, чтобы просыпаться в чужих комнатах, но почему из всех комнат в этом доме она должна была принадлежать Верити?

– Так вот зачем тебе понадобился замок на двери?– спрашивает он. – Чтобы не дать себе выйти?

Я киваю, но по какой-то причине мой ответ заставляет его рассмеяться.

– Господи, – говорит он. – Я думал, это потому, что ты боишься меня.

Я рада, что он находит это смешным в данный момент, потому что это не так.

– Эй, эй, – мягко говорит он, приподнимая мой подбородок, чтобы я посмотрела на него. – Ты в порядке. Всё нормально. Лунатизм безвреден.

Я качаю головой в глубоком несогласии. – Нет, нет, Джереми. Это не так. – Я прижимаю руку к груди, всё ещё сжимая запястье. – Я и раньше просыпалась на улице, включала во сне печи и духовки. Я даже ... – я выдыхаю воздух. – Я даже сломала руку во сне и не почувствовала этого, пока не проснулась на следующее утро.

Прилив адреналина проносится по моему телу, когда я думаю о том, как теперь я могу добавить то, что только что произошло, к списку тревожных вещей, которые я сделала во сне, хоть и была без сознания, но всё же поднялась по лестнице и забралась в кровать. Если я способна сделать что-то настолько тревожное, то на что ещё я способна?

Я открыла дверь во сне или забыла её запереть? Я даже не могу вспомнить.

Я поднялась с кровати и направилась к шкафу. Я хватаю свой чемодан и несколько рубашек, которые я принесла с собой, которые висят.

– Мне пора идти.

Джереми ничего не говорит, и я продолжаю собирать свои вещи. Собираю туалетные принадлежности в ванной, когда он появляется в дверях.

– Ты уезжаешь? Я киваю.

– Я проснулась в её комнате, Джереми, даже после того, как ты запер мою дверь. Что, если это случится снова? А если я напугаю Крю? – Я открываю дверь душа, чтобы взять бритву. – Я должна была сказать тебе всё это ещё до того, как осталась здесь на ночь.

Джереми берёт бритву из моей руки. Он кладёт мою сумку с туалетными принадлежностями обратно на стойку. Затем он притягивает меня к себе, обхватывает рукой мою голову и прижимает к своей груди. – Ты ходишь во сне, Лоу. – Он целует поверх головы – Ты ходишь во сне. Это не такая уж и большая проблема.

Не такая уж и большая проблема?

Я беззаботно смеюсь, уткнувшись ему в грудь.

– Хотела бы я, чтобы моя мать чувствовала то же самое.

Когда Джереми отстраняется, в его глазах появляется беспокойство. Но волнуется ли он за меня или из-за меня? Он ведёт меня обратно в спальню, где жестом приглашает сесть на кровать и начинает развешивать рубашки, которые я запихнула в чемодан.

– Ты хочешь поговорить об этом?– спрашивает он.

– О чём именно?

– Почему твоя мать решила, что это очень важно.

Я не хочу об этом говорить. Должно быть, он заметил, как изменилось выражение моего лица, потому что остановился, потянувшись за другой рубашкой. Он бросает её обратно в чемодан и садится на кровать.

– Я не хочу показаться грубым, – говорит он, пристально глядя на меня. – Но у меня есть сын. Видя, как ты беспокоишься о том, на что ты способна, я начинаю волноваться. Почему ты так боишься себя?

Маленькая часть меня хочет защитить себя, но защищать нечего. Я не могу сказать ему, что я безвредна, потому чтоне уверена, что это так. Я не могу сказать ему, что больше никогда не буду ходить во сне, потому что это случилось двадцать минут назад. Единственное, что я могла бы сказать в своё оправдание – это, сказать ему, что я далеко не так ужасна, как его собственная жена, но я даже не уверена, что верю в это.

Я не доверяю себе достаточно, чтобы сказать, что никогда не буду делать это снова.

Я опускаю глаза на кровать и сглатываю, готовясь рассказать ему всё. Моё запястье снова начинает пульсировать. Когда я смотрю на него, то провожу пальцем по шраму на ладони.

– Я не почувствовала, что случилось с моим запястьем, когда это произошло, – говорю я. – Я проснулась однажды утром, когда мне было десять. Как только я открыла глаза, почувствовала сильную боль, пронзившую моё запястье до плеча, а потом в моей голове словно взорвался яркий свет. Я закричала, потому что мне было очень больно. Мама вбежала в мою спальню, и помню, как лежала на кровати, испытывая самую сильную боль в своей жизни, но в ту же секунду поняла, что моя дверь не заперта. Я знала, что заперла её накануне вечером.

Я поднимаю глаза от своей руки и снова смотрю на Джереми. – Я не могла вспомнить, что случилось, но всё моё одеяло, подушка, кровать, я сама были в крови, и грязь на моих ногах, как будто я была снаружи в течение ночи. Я даже не могла вспомнить, когда выходила из своей комнаты. У нас были камеры безопасности, которые следили за передней частью дома и несколькими комнатами внутри него. Прежде чем моя мать проверила их, она отвезла меня в больницу, потому что порез на моей руке нуждался в швах, а моё запястье нуждалось в рентгене. Когда мы вернулись домой позже в тот же день, она посмотрела записи с камер наблюдения нашего переднего двора. Мы сидели на диване и просматривали.

Я тянусь к тумбочке и хватаю свою воду, чтобы облегчить сухость в горле. Прежде чем я продолжаю, Джереми кладёт руку мне на колено, успокаивающе поглаживая большим пальцем. Я смотрю на него, когда заканчиваю рассказывать ему, что произошло.

– В три часа ночи на плёнке было видно, как я выхожу на крыльцо. Я взобралась на тонкие перила крыльца и остановилась. Это всё, что я сделала сначала. Я просто...стояла там. На час, Джереми. Мы смотрели весь час, ожидая, надеясь увидеть, если кадры были смонтированы, потому что никто не может оставаться в равновесии так долго.Это было неестественно, но я не двигалась. Я не сказала ни одного слова, а потом ... я прыгнула. Должно быть, я повредила запястье при падении, но в кадре не показала никакой реакции. Я оттолкнулась от земли обеими руками и поднялась по ступенькам крыльца. Было видно, что кровь уже вытекала из моей руки и капала на крыльцо, но выражение моего лица было мёртвым. Я сразу же вернулась в свою комнату и заснула.

Мои глаза возвращаются к нему.

– У меня нет никаких воспоминаний об этом. Как я могу причинить себе такую боль и не осознавать этого? Как я могу стоять на перилах целый час, не раскачиваясь ни на йоту? Видео напугало меня больше, чем сама травма.

Он снова обнимает меня, и я так благодарна, что крепко прижимаюсь к нему. – После этого мама отправила меня на двухнедельную психиатрическую экспертизу, – говорю я ему в грудь. – Когда я вернулась домой, она прошла дальше по коридору, в свободную спальню, где поставила три замка на внутренней стороне двери своей спальни. Моя собственная мать боялась меня.

Джереми зарывается лицом в мои волосы и тяжело вздыхает.

– Мне жаль, что это случилось с тобой. Я крепко зажмуриваюсь.

– И мне жаль, что твоя мать не знала, как с этим справиться. Это должно было быть тяжело для тебя.

Всё в нём – именно то, что мне было нужно сегодня вечером. Его голос спокоен и заботлив, а руки защищают, и его присутствие успокаивает. Я не хочу, чтобы он отпускал меня. Я не хочу думать о том, чтобы проснуться в постели Верити. Я не хочу думать о том, насколько я не доверяю своему собственному разуму во сне, и даже, когда я бодрствую.

– Мы можем поговорить завтра, – говорит он, отпуская меня. – Я постараюсь придумать план, чтобы тебе было удобнее, а пока постарайся немного поспать, ладно?

Он успокаивающе сжимает мои руки и идёт к двери. Меня охватывает паника при мысли, что он оставит меня здесь одну, о том, чтобы снова заснуть.

– Что мне делать с оставшейся частью вечера? Просто запереть мою дверь?

Джереми смотрит на будильник. Сейчас без десяти пять. Он смотрит на часы, а потом возвращается ко мне. – Ложись, – говорит он, поднимая одеяло. Я забираюсь в кровать, и он забирается ко мне сзади.

Он обнимает меня одной рукой, прижимая мою голову к своему подбородку. – Уже почти пять, я больше не буду спать, но я останусь, пока ты не уснёшь.

Он не гладит меня по спине и никак не успокаивает. Во всяком случае, рука, которая держит меня, напряжена, как будто он не хочет, чтобы я неверно истолковала наше положение на этой кровати, но, даже с учётом того, как ему сейчас неудобно, я ценю, что он прилагает усилия, чтобы мне было удобно.

Я пытаюсь закрыть глаза и заснуть, но вижу только Верити. Всё, что я слышу, это звук её кровати наверху, двигающейся.

Это после шести, когда он предполагает, что я сплю. Его рука двигается, и его пальцы на мгновение оказываются в моих волосах. Это быстро, так же быстро, как поцелуй в волосы, но его действия задерживаются надолго после того, как он выходит из спальни и закрывает дверь.

XIV

ГЛАВА

Я так и не уснула, поэтому пью уже вторую чашку кофе, а сейчас только девять часов утра.

Стою у раковины, смотря в окно. Дождь начался около пяти часов утра, в то время, как я была в постели с Джереми, притворяясь спящей.

Машина Эйприл въезжает на грязную подъездную дорожку, а я всё ещё смотрю в окно, задавая себе один и тот же вопрос, а вдруг Джереми расскажет ей, что произошло этой ночью.

Я не видела его с раненного утра. Предполагаю, что он, как обычно, наверху, дожидается приезда Эйприл. Я не хочу находиться на кухне, когда она войдёт сюда, поэтому поворачиваюсь и иду в свой кабинет. Неожиданно натыкаюсь на Джереми, но он смягчает удар, делая шаг назад, хватая меня за плечи. Храни Господь его за то, что он уберёг мой драгоценный кофе, не разлив его.

Он выглядит уставшим, но я не могу судить его за это, потому что в этом моя вина.

– Доброе утро, – говорит он, как будто это не так.

– Доброе, – шепчу я, не знаю почему.

Он двигается так, что оказывается близко ко мне, наклоняясь вперёд, будто защищает кого-то от того, что он собирается сказать.

– Как бы ты себя чувствовала, если бы я запер дверь твоей спальни? Его вопрос смутил меня.

– Ты уже сделал это.

– На внешней стороне двери, – уточняет он.

– Оу.

– Я могу запереть их после того, как ты пойдёшь спать, и открою перед тем, как ты проснёшься. Если тебе нужно будет выйти – ты всегда можешь написать мне или позвонить, и я открою дверь за считанные секунды, но мне кажется, что ты будешь лучше спать, чувствуя то, что дверь заперта.

Я не уверена, что чувствую по этому поводу. Не знаю, почему это кажется более радикально, чем замки на внутренней и внешней стороне двери, которые будут использоваться для одной и той же цели: держать меня в моей комнате. Даже, если мысль об этом заставляет меня ощущать себя некомфортно, но будет хуже зная то, что я смогу снова выйти из комнаты.

– Мне нравится такая идея. Спасибо.

Эйприл заходит в дом и останавливается, проходя мимо кухни. Джереми всё ещё смотрит на меня, игнорируя её присутствие.

– Я чувствую, что тебе нужно взять перерыв на сегодня. Я перевожу взгляд с Эйприл на Джереми.

– Я предпочитаю заняться какими-то делами.

Он молча смотрит на меня перед тем, как кивнуть, понимая такую причину.

– Доброе утро, – говорит Эйприл, сбрасывая грязные туфли у двери.

– Доброе, Эйприл, – небрежно отвечает Джереми, словно ему нечего скрывать. Он проходит мимо неё к задней двери в то время, как она не двигается. Она пристально смотрит на меня, сдвинув очки на кончик носа.

– Доброе утро, Эйприл. – Я не выгляжу такой невинной, как Джереми. Я возвращаюсь в офис Верити и начинаю свой день несмотря на то, что не могу прийти в себя после того, что произошло ночью.

Я провожу свой день, сидя в интернете и читая сообщения. Кори отправил несколько интервью, чего я никогда не получала. Многие вопросы похожи тем, что все хотят знать почему Верити наняла меня, что планирую написать, как мой прошлый опыт поставил меня в положение написать для неё. Я копирую и отвечаю на все вопросы.

После обеда, я сосредотачиваюсь на разработке написания седьмой книги. Я отказалась искать часть этой книги у Верити, и решила начать всё с нуля. Это сложно, потому что я устала из-за прошлой ночи. Я не в себе, но пытаюсь не думать об этом.

После полудня, я чувствую запах тако. Это заставляет меня улыбнуться, зная о том, что он специально готовит их для меня. Я уверена, что он оставит мне одну тарелочку, как всегда. Просто я не в том положении, чтобы ужинать вместе с ними, когда Эйприл и Верити за столом.

Я провела следующие несколько минут, думая о Верити и почему так её боюсь. Я смотрю на коробку, в которой лежит её рукопись. Ещё одна глава, и я остановлюсь. Обещаю.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Прошло шесть месяцев с тех пор, как они родились, и я всё ещё хочу, чтобы их не существовало.

Но они есть, и Джереми любил их. Я так устала. Иногда я себя спрашивала, а стоит ли оно того. Иногда мне хотелось собрать чемоданы, уехать и никогда не возвращаться. Единственное, что меня останавливало – это он. Жизнь без Джереми – это не жизнь, в которой я хотела бы прожить. У меня было два варианта:

1) Жить с ним и с девочками, которых он больше любит, чем меня.

2) Жить без него.

В тот момент они были сделкой. Я ненавижу себя за то, что не использую противозачаточные средства, за то, что я думала, что смогу это сделать и всё будет хорошо. Всё было не в порядке. Во всяком случае, не со мной, как будто моя семья существовала в снежном шаре. Внутри всё было уютно и идеально, но я не была частью их; я была просто посторонним человеком, смотрящей внутрь.

Ночью на улице шёл снег, но в квартире было тепло, и всё же я проснулась из-за озноба. Я не могла перестать дрожать. Кошмар, который я видела, был настолько ярким, что я чувствовала его последствия в течение нескольких часов после того, как проснулась. Кошмарное похмелье.

Я мечтала о будущем, о девочках, о Джереми и обо мне. Им было лет по восемь- девять. Я не была уверена, потому что я не знала много о детях и о том, как они выглядят на каждом этапе. Я просто помню, как проснулась и почувствовала, что им было восемь или девять.

Во сне я проходила мимо их спальни. Я заглянула внутрь и не могла понять, что я вижу. Харпер лежала на Честин, накрыв голову подушкой. Я бросилась к кровати, испугавшись, что уже слишком поздно. Я оттолкнула Харпер от сестры и отодвинула подушку. Я посмотрела на неё и со вздохом закрыла рот рукой.

Там ничего не было. Лицо Честин спереди было гладким, как лысина на затылке, никакого шрама, ни глаз, ни рта. Нечего душить.

Я взглянула на Харпер, заметив её зловещее выражение лица.

– И что же ты сделала? А потом я проснулась.

Моя реакция была не на сон. Это было до такой степени похоже на предчувствие, и как сильно он меня потрошил.

Я обхватила руками колени, раскачиваясь взад-вперёд на кровати, гадая, что же это за чувство. Боль. Это была боль. И ... душевная боль.

Я чувствовала боль в сердце во сне? Когда я думала, что Честин мертва. Мне хотелось упасть на колени и заплакать. Именно это я и чувствовала, когда думала о возможности смерти Джереми. Я бы потеряла все функции жизнеспособности.

Я сидела и плакала, чувство было настолько подавляющим. Неужели я, наконец-то, соединилась с ними? С Честин, по крайней мере? Разве это было чувство, когда ты мать? Любить что-то так сильно, что мысль о том, что это будет оторвано от тебя, причиняет физическую боль?

Это было самое сильное чувство, которое я когда-либо испытывала с тех пор, как девочки были зачаты. Даже, если я чувствовала это только к одной из них, это всё равно что-то значило.

Джереми перевернулся на кровати. Он открыл глаза и увидел, что я сижу, обняв колени.

– Ты в порядке?

Я не хотела, чтобы он спрашивал меня об этом, потому что Джереми хорошо разбирался в моих мыслях. Во всяком случае, в большинстве из них. Я не хотела, чтобы

он знал об этом. Как я могла признаться, что в конце концов полюбила одну из наших дочерей, не признавшись при этом, что никогда не любила ни одну из них?

Я должна была что-то сделать. Сделать так, чтобы он не задавал слишком много вопросов. Я знала по опыту, что Джереми не смог бы вытянуть из меня правду, если бы у меня был его член во рту.

Я поползла вниз по нему, и к тому времени, когда я оказалась над ним, мой рот был готов к работе, а он уже был твёрд. Я взяла от него столько, сколько могла взять.

Мне нравилось, когда он стонал. Он был тихим любовником, но иногда, когда я действительно застигала его врасплох, он не был таким тихим. В этот момент он был в эйфории, и задалась вопросом, прежде чем я появилась, сколько других женщин заставили его стонать? Сколько ещё пар губ было обёрнуто вокруг его члена?Я позволила ему выскользнуть из моего рта.

– Сколько женщин сосали твой член?

Он приподнялся на локтях и озадаченно посмотрел на меня.

– Ты серьёзно?

– Скорее любопытно.

Он рассмеялся, уронив голову на подушку.

– Даже не знаю. Я никогда не считал.

– Так много? – поддразнила я. Я взобралась на его тело и оседлала его. Мне нравилось, когда он дёргался подо мной и сжимал мои бёдра.

– Если это не немедленный ответ, значит, больше пяти.

– Определённо, больше пяти, – сказал он.

– Больше десяти?

– Возможно. Возможно. Да.

Странно, как это не заставило меня ревновать, но два ребёнка могли заставить меня кипеть. Может быть, это было потому, что девушки были в настоящее время в его жизни, но все его прошлые шлюхи были просто в прошлом.

– Больше двадцати?

Он поднял руки к моим грудям и обхватил их ладонями. Сжал их. У него было такое выражение лица, что я поняла, что меня сейчас трахнут. Жёстко.

– Наверное, это хорошая оценка, – прошептал он, притягивая меня к себе. Он приблизил свои губы к моим и просунул руку между нами, потирая меня.

– Сколько парней лизали твою киску?

– Двое. Я не такая шлюха, как ты.

Он рассмеялся мне в губы, а потом перевернул меня на спину.

– Но ты влюблена в ловеласа.

– Бывшего ловеласа, – уточнила я.

Я ошиблась насчёт взгляда, который был в его глазах. Он не трахнул меня в ту ночь. Он занимался со мной любовью. Целовал каждый дюйм моего тела. Заставил меня лежать неподвижно, пока он дразнил и мучил меня, когда всё, что я хотела сделать, это сосать его член. Каждый раз, когда я пыталась пошевелиться, взять верх, он останавливал меня.

Не знаю, почему я получала столько удовольствия, ублажая его, но мне это нравилось больше, чем быть удовлетворённой. Это, вероятно, определяется в языках любви или какой-то ерунде. Мой язык любви был актом служения. Любовный язык Джереми – это его член. Мы были идеальной парой.

Он был в нескольких шагах от кульминации, когда одна из девочек начала плакать. Он застонал, я закатила глаза, и мы оба потянулись к монитору, чтобы он посмотрел на них. Я – выключить его.

Я чувствовала, как он становится мягче внутри меня, поэтому я вытащила вилку из задней панели монитора. Мы всё ещё слышали крики, доносящиеся из коридора, но я

была уверена, что смогу заглушить их, если он продолжит с того места, где мы остановились.

– Пойду проверю, – сказал он, пытаясь скатиться с меня. Я потянула его обратно к кровати и забралась на него сверху.

– Я уйду, когда ты закончишь. Пусть поплачет несколько минут. Это хорошо для

них.

Он, казалось, не был доволен этим, но, как только мой рот вернулся на его член, он

принял это.

Я стала намного лучше глотать по сравнению с первой попыткой. Я чувствовала, что он готов кончить, поэтому притворилась, что меня тошнит. Не знаю почему, но это всегда выводило его из себя, думая, что я давлюсь его членом. Мужчины. Он застонал, и я загнала его ещё глубже в своё горло с очередным булькающим звуком, а затем всё закончилось. Я сглотнула, вытерла рот и встала.

– Ложись спать. Я могу с этим справиться.

Я действительно хотел разобраться с этим на этот раз. Это был первый раз, когда я почувствовала что-то, кроме раздражения, при мысли о необходимости кормить их, но мне хотелось покормить Честин, обнимая её, прижимаясь к ней, любить её. Я была взволнована, когда подошла к их спальне.

Но это волнение сменилось раздражением, как только я увидела, что плачет Харпер.

Какое разочарование.

Их колыбели стояли голова к голове, и я удивилась, что Честин спит, несмотря на крики Харпер. Я прошла мимо Харпер и посмотрела на Честин.

Мне было больно, как сильно я переживала за неё в тот момент. Мне было больно, как сильно я хотела, чтобы Харпер заткнулась.

Я вытащила Честин из кроватки и отнесла её в кресло-качалку. Когда я села на руках с ней, она зашевелилась в моих объятиях. Я подумала о своём сне и о том, как мне страшно было видеть, как Харпер пытается причинить ей боль. Я думала, что заплачу от одной только мысли, что когда-нибудь потеряю её. При мысли о том, что всё это однажды может сбыться.

Может быть, то, что я чувствовала, было маминой интуицией. Может быть, в глубине души я знала, что с Честин случится что-то ужасное, и именно поэтому мне была дана такая огромная и внезапная любовь к ней. Что, если это был способ вселенной сказать мне, чтобы я любила эту девочку так сильно, как только смогу, потому что её не будет так долго со мной, как с Харпер?

Может быть, именно поэтому я ещё ничего не чувствовала к Харпер, потому что Честин был тем, чья жизнь должна была оборваться. Она умрёт, и тогда останется только Харпер.

Я знала, что где-то внутри себя, должно быть, я хоронила свою любовь к Харпер.

Приберегаю её на время, проведённое с Честин.

Я зажмурилась, чувствуя головную боль от криков Харпер. Заткнись! Плачет, плачет, плачет! Я пытаюсь сблизиться со своим ребёнком!

Я пыталась не обращать на это внимания ещё несколько минут, но боялась, что придёт Джереми. В конце концов я уложила Честин обратно в постель, удивившись, что она всё ещё спит. Она действительно хороший ребёнок. Я подошла к кроватке Харпер и посмотрела на неё сверху вниз, переполняясь гневом. Мне почему-то казалось, что она виновата в том, что мне приснился этот сон.

Может быть, я неправильно истолковала свой сон. Может, это и не было предчувствием. Возможно, это было предупреждение, если я не сделаю что-нибудь с Харпер до того, как будет слишком поздно, Честин умрёт.

У меня вдруг возникло непреодолимое желание исправить то, что, как я знала, должно было произойти. Никогда в жизни мне не снился такой яркий сон. Я чувствовала,

что, если не сделаю что-нибудь в этот момент, то это сбудется в любой день. Впервые я не могла вынести мысли о потере Честин. Это было почти так же больно, как мысль о потере Джереми.

Я ничего не знала о том, как покончить с жизнью, не говоря уже о жизни младенца. В тот единственный раз, когда я попыталась, это не привело ни к чему большему, чем царапина, но я слышала о Сидах. Джереми заставил меня прочитать об этом. Это не редкость, но я не знала достаточно об этом, чтобы понимать, смогут ли они отличить удушье от Сидов.

Хотя я слышала, что люди задыхаются во сне от собственной рвоты. Это, вероятно, было бы труднее объявить преднамеренным актом.

Я коснулась пальцем губ Харпер. Её голова быстро двигалась взад и вперёд, думая, что это бутылка. Она вцепилась в меня и начала сосать кончик моего пальца, но это её не удовлетворило. Она отпустила мой палец и снова начала кричать, брыкаться. Я засунула палец ещё глубже ей в рот.

Она всё ещё плакала, поэтому я продолжила это делать. Она задыхалась, но почему- то продолжала плакать. Может быть, одного пальца было недостаточно.

Я засунула два пальца ей в рот и горло, пока мои костяшки не прижались к её дёснам, и она больше не плакала. Я наблюдала за ней с минуту, и вскоре её руки начали напрягаться между каждым сильным рывком её маленького тела. Её ноги сомкнулись.

Вот, что она сделала бы со своей сестрой, если бы я не сделала это с ней первой. Я спасаю Честин жизнь.

– Она в порядке? – спросил Джереми.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Я вытащила пальцы изо рта Харпер и взяла её на руки, прижимая её лицо к своей груди, чтобы Джереми не слышал, как она хватала ртом воздух.

– Не знаю, – сказала я, поворачиваясь к нему. Он зашёл в комнату. Мой голос был безумным. – Я не могу успокоить её. Я всё перепробовала. – Я гладила её по затылку, пытаясь показать ему, как я обеспокоена.

Тогда-то она и блеванула на меня. Как только её вырвало, она закричала. Вопила. Её голос звучал хрипло, и она задыхалась между криками. Это был крик, какого никто из нас никогда раньше не слышал. Джереми быстро схватил её и оттащил от меня, чтобы попытаться успокоить.

Его даже не волновало, что её стошнило на меня. Он даже не взглянул на меня. Он был полон беспокойства, его брови сошлись на переносице,лоб наморщился, когда он осмотрел её, но из всего того беспокойства, которое он испытывал, ни одно не касалось меня. Оно было направлено только в сторону Харпер.

Я задержала дыхание и пошла прямо в ванную, боясь вдохнуть этот запах. Это было единственное, что я ненавидела больше всего в том, чтобы быть матерью. Вся эта чертова рвота.

Пока я была в ванной, Джереми приготовил Харпер бутылку. К тому времени, как я вышла из душа, она уже снова заснула. Он лежал в нашей кровати, снова подключая видеомонитор.

Я замерла, забираясь в постель. Я уставилась на видеомонитор, с которого открывался прекрасный вид прямо на колыбели Харпер и Честин.

Как я могла забыть про этот чёртов монитор?

Если бы он увидел, что я делаю с Харпер, он бы покончил со мной.

Как я могла быть такой беспечной?

В ту ночь я спала очень мало, думая о том, чтобы сделал со мной Джереми, если бы он поймал меня, когда я пыталась спасти Честин от её сестры.

XV ГЛАВА

О, Боже, мой. Я согнулась пополам в кресле, схватившись за живот.

– Пожалуйста... пожалуйста... – говорю я вслух. Хотя я не знаю, почему и кому я это говорю.

Мне нужно выбраться из этого дома. Я чувствую, что не могу дышать. Я должна выйти подышать и попытаться очистить свою голову от всего, что я только что прочитала. Каждый раз, когда я читаю её рукопись, мой желудок сводит судорогой от времени, которое я провожу, сжимая её. Я просмотрела ещё несколько глав, кроме пятой, но ни одна из них не была столь ужасающей, как глава, в которой подробно рассказывалось, как

она пыталась задушить свою маленькую дочь.

В последующих главах Верити сосредоточилась на Джереми и Честин, вообще редко упоминая Харпер, что с каждым абзацем становилось всё тревожнее. Она рассказала о том дне, когда Честин исполнился год, и о том, как она впервые провела ночь в доме матери Джереми в возрасте двух лет. Всё, что первоначально было «близнецами» в её рукописи, в конце концов сократилось до "Честин". Если бы я не знала тебя лучше, то подумала бы, что с Харпер что-то случилось задолго до этого.

Только, когда девочкам исполнилось три года, она снова написала о них обоих, но, как только я начинаю главу, раздаётся резкий стук в дверь кабинета.

Я открываю ящик стола и быстро засовываю туда рукопись.

– Входите.

Когда Джереми открывает дверь, я держу одну руку на мышке, а другую небрежно кладу на колени.

– Я приготовил тако.

Я улыбаюсь ему.

– Уже пора есть? Он смеётся.

– Уже больше десяти. Три часа назад нужно было ужинать.

Я смотрю на часы на компьютере. Как же я потеряла счёт времени? Я думаю, что это происходит, когда вы читаете о психотической женщине, злоупотребляющей своими детьми.

– Я думала, что уже восемь.

– Ты здесь уже двенадцать часов, – говорит он. – Сделай перерыв. Сегодня метеоритный дождь, тебе нужно поесть, и я приготовил тебе маргариту*.

Маргарита и тако. Это не займёт много времени.

***

Я ела на заднем крыльце, пока мы сидели в креслах-качалках и смотрели на метеоритный дождь. Сначала их было не очень много, но теперь мы видим их каждую минуту, по крайней мере.

В какой-то момент я перешла с крыльца во двор. Я лежу на спине в траве и смотрю вверх в небо. Джереми наконец сдаётся и ложится рядом со мной.

– Я забыла, как выглядит небо, – тихо говорю я. – Я уже так долго живу на Манхэттене.

– Поэтому я и уехал из Нью-Йорка, – говорит Джереми. Он указывает налево, на хвостовую часть метеорита. Мы наблюдаем за ним, пока он не исчез.

– Когда вы с Верити купили этот дом?

– Когда девочкам было по три года. К тому времени вышли первые две книги Верити, и дела шли у нас очень хорошо, так что мы сделали решительный шаг.

– Почему в Вермонте? У кого-нибудь из вас здесь есть семья?

– Нет. Мой отец умер, когда я был подростком. Моя мать умерла три года назад, но я вырос в штате Нью-Йорк, на ферме альпака, если ты можешь в это поверить.

Я смеюсь, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него.

– Серьёзно? Альпаки? Он кивает.

– А как именно зарабатывают деньги, выращивая альпак? Джереми смеётся над этим вопросом.

– На самом деле это не правда. Именно поэтому я получил степень в области бизнеса и занялся недвижимостью. У меня не было никакого интереса брать на себя, обременённую долгами, ферму.

– Как ты думаешь, ты скоро вернёшься на работу? Мой вопрос заставляет Джереми задуматься.

– Я бы с удовольствием, но я жду подходящего времени, так, что это не будет сложностью для Крю, но кажется, что у меня никогда не будет времени на это.

Если бы мы были друзьями, я бы сделала что-нибудь, чтобы утешить его. Может, схватить его за руку и подержать, но слишком многое во мне хочет быть больше, чем его другом, а это значит, что мы вообще не можем быть друзьями. Если притяжение присутствует между двумя людьми, эти два человека могут быть только одной из двух вещей. Вовлечён или не вовлечён. Между ними нет никакого промежутка.

А поскольку он женат ... я держу руку на груди и вообще не прикасаюсь к нему.

– А как насчёт родителей Верити? – спрашиваю я, нуждаясь в продолжении разговора, чтобы он не слышал, как он делает каждый мой вдох слышнее.

Он поднимает руки от груди в жесте "Я не знаю".

– Я их почти не знаю. Они почти не были рядом, пока не вычеркнули Верити из своей жизни.

– Они еёбросили? Почему?

– Это трудно объяснить, – говорит он. – Они странные. Виктор и Марджори, безумно религиозные до мозга костей. Когда они узнали, что Верити пишет триллеры и саспенс-романы, они повели себя так, словно она внезапно отказалась от своей религии, чтобы присоединиться к сатанинскому культу. Они сказали ей, что, если она не остановится, они никогда больше не заговорят с ней.

Это невероятно. Такие жестокие. На секунду я сочувствую Верити, задаваясь вопросом, не унаследовано ли у неё отсутствие материнского инстинкта, но моё сочувствие испаряется, когда я вспоминаю, что она сделала с Харпер в своей кроватке.

– Как долго длилось их отчуждение?

– Давай посмотрим, – говорит Джереми. – Она написала свою первую книгу тринадцать лет назад. Итак... тринадцать лет.

– Они всё ещё не поговорили с ней? Они вообще знают о том, что случилось? Джереми кивает.

– Я позвонил им после смерти Честин. Оставил им голосовое сообщение. Они так и не перезвонили. Потом, когда Верити потерпела крушение, к телефону подошёл её отец. Когда я рассказал ему, что случилось с девочками и Верити, он замолчал. Потом сказал:

«Бог наказывает нечестивых, Джереми». Я повесил трубку. С тех пор о них ничего не слышно.

Я прижимаю руку к сердцу и недоверчиво смотрю на небо.

– Поразительно.

– Да, – шепчет он.

Некоторое время мы молчим. Мы видим два метеорита, один на юге и один на востоке. Джереми показывает на них оба раза, но ничего не говорит. Когда в разговоре и метеоритах наступает пауза, Джереми приподнимается на локте и смотрит на меня сверху вниз.

– Как ты думаешь, может, мне снова начать лечить Крю?

Я наклоняю голову, чтобы посмотреть на него. Мы всего в футе друг от друга, когда он лежит вот так. Может быть, полтора фута. Он так близко, что я чувствую исходящий от него жар.

– Это было бы замечательно. Похоже, он ценит мою честность.

– Хорошо, – говорит он, но не опускается обратно на траву. Он продолжает смотреть на меня, как будто хочет спросить что-то ещё. – Ты ходила на терапию?

– Да. Это было лучшее, что когда-либо случалось со мной. – Я снова смотрю на небо, не желая видеть выражение его лица после моей следующей фразы. – После просмотра видеозаписи себя на этих перилах, я волновалась, что в глубине души это означало, что я хотела умереть. Неделями я пыталась бороться со сном. Я боялась, что умышленно причиню себе боль, но мой терапевт помог мне понять, что лунатизм не связан с намерением и, после нескольких лет, когда мне это говорили, я наконец поверила в это.

– Твоя мать ходила с тобой на терапию? Я смеюсь.

– Нет. Она даже не хотела говорить со мной о моей собственной терапии. Что-то случилось той ночью, когда я сломала запястье, и это изменило её. Во всяком случае, наши отношения. После этого мы всегда чувствовали себя разъединёнными. На самом деле моя мать очень напоминает мне... – я замолкаю, потому что понимаю, что собиралась сказать: «Верити».

– Напоминает тебе о ком?

– Главную героиню из книг Верити.

– Разве это плохо? – спрашивает он. Я смеюсь.

– Ты действительно не читал ни одну из них?

Он снова ложится на траву, разрывая зрительный контакт со мной.

– Только первую.

– Почему ты остановился?

– Мне было трудно понять, что всё это пришло из её воображения.

Я хочу сказать ему, что он прав, беспокоясь, потому что мысли его жены жутко похожи на мысли её персонажа, но я не хочу, чтобы у него сложилось такое впечатление о ней в данный момент. После всего, через что он прошёл, он заслуживает того, чтобы, по крайней мере, сохранить позитивную память о своём браке.

– Она так сердилась на меня за то, что я не читал её рукописи. Она нуждалась в моём одобрении, хотя получала его отовсюду. Её читатели, её редактор, еёкритики. По какой-то причине моё мнение было единственной проверкой, которую она хотела.

Потому что она была одержима тобой.

– А где ты получаешь подтверждение от своих книг? – спрашивает он. Я снова поворачиваю к нему голову.

– На самом деле, нигде. Мои книги не пользуются популярностью. Когда я получаю положительный отзыв или получаю электронное письмо от поклонника, я никогда не чувствую, что они говорят со мной. Наверное, потому что я такой затворник и никогда не подписываю ничего. Я не выставляю свой образ там, хотя есть читатели, которые любят то, что я делаю, и это имеет значение для кого-то. – Я вздыхаю. – Чтобы чувствовать себя хорошо, я думаю. Чтобы кто-то посмотрел мне в глаза и сказал: «Твоё письмо важно для меня, Лоуэн».

Как только я заканчиваю фразу, по небу проносится Метеор. Мы оба следуем за ним и смотрим, как он скользит по воде, отражаясь в озере. Я смотрю на озеро, обрамляя голову Джереми.

– Когда ты приступишь к работе на новом причале? – спрашиваю я его. Сегодня он, наконец, полностью разобрал старый.

– Я не строю новый док, –говорит он, как ни в чём не бывало. – Мне просто надоело смотреть на него.

Я бы заставила его рассказать об этом подробнее, но он, похоже, не хочет.

Он наблюдает за мной. Несмотря на то, что мы с Джереми часто смотрели друг другу в глаза сегодня вечером, сейчас всё по-другому. Взгляд более тяжёлый. Я замечаю, как его глаза скользят по моим губам. Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Если бы он попытался, я бы его не остановила. Я даже не уверена, что буду чувствовать себя виноватой.

Он тяжело вздыхает и кладёт голову в траву, пока снова не смотрит на звёзды.

– О чём ты думаешь? – шепчу я.

– Я думаю, уже поздно, и мне, наверное, стоит запереть тебя в твоей комнате.

Я смеюсь над его выбором слов или, может быть, я смеюсь, потому что выпила две Маргариты. Какова бы ни была причина, мой смех заставляет его смеяться. И то, что почти стало моментом, о котором он, вероятно, в конечном итоге пожалеет, превращается в момент, полный облегчения.

Я иду в офис, взять ноутбук, чтобы я могла работать в спальне после того, как он заснёт. Когда он выключает свет на кухне, я открываю ящик стола и хватаю небольшую горсть рукописи, чтобы взять её с собой в комнату. Я засовываю страницы между ноутбуком.

На внешней стороне двери спальни есть новый замок, который я не видела. Я не хочу исследовать его или выяснять, можно ли его каким-то образом открыть изнутри, потому что я уверена, что моё подсознание запомнило бы это, и я прошла бы мимо него.

Джереми стоит позади меня, когда я вхожу в комнату и кладу свои вещи на кровать.

– У тебя есть всё, что нужно? – спрашивает он с порога.

– Да. – Я возвращаюсь к двери, чтобы запереть её изнутри после того, как закрою.

– Тогда ладно. Спокойной ночи.

– Хорошо, – повторяю я с улыбкой. – Спокойной ночи.

Я иду, чтобы закрыть дверь, но он поднимает руку, останавливая меня от того, чтобы закрыть её полностью. Я снова открываю дверь, и за долю секунды с тех пор, как я почти закрыла её, выражение его лица изменилось.

– Тихо, – говорит он тихим голосом. Он прислоняется головой к дверному косяку и смотрит на меня сверху вниз. – Я солгал тебе.

Я стараюсь не выглядеть слишком обеспокоенной, но это не так. Его слова проносятся сквозь меня, и я вспоминаю наш сегодняшний разговор, разговоры, которые были до него.

– Ты солгал о чём?

– Верити никогда не читала твою книгу.

Я хочу сделать шаг назад, чтобы скрыть своё разочарование в темноте, но я остаюсь на месте, сжимая дверную ручку левой рукой.

– Почему ты так говоришь, если это неправда?

Он на мгновение закрывает глаза, вдыхая воздух. Когда он открывает их, он встаёт прямо на выдохе. Джереми поднимает руки и хватается за дверной косяк.

– Я, тот, кто читал твою книгу, и это было хорошо, феноменально. Вот почему я предложил твоё имя её редактору. – Он немного опускает голову, твёрдо глядя мне в глаза.

– Твоё письмо очень важно для меня, Лоуэн.

Он опускает руки, хватается за дверную ручку и закрывает дверь. Я слышу, как Джереми запирает замок, прежде чем его шаги исчезают наверху.

Я прислоняюсь к двери, прижавшись лбом к дереву.

И я улыбаюсь, потому что впервые в моей карьере кто-то, за пределами моего агента, дал мне положительный комментарий.

Я уютно устроилась в постели с книгой, которую принесла с собой. Джереми заставил меня чувствовать себя так хорошо сейчас, что я даже не возражаю, чтобы его жена немного побеспокоила меня, прежде чем я засну.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Курица и пельмени.

Это был пятый раз, когда я готовила после двух недель жизни в нашем новом доме. Это единственная еда, которую Джереми когда-либо швырял в стену столовой.

Я уже несколько дней знала, что он расстроен из-за меня. Я просто не знала почему. Мы всё ещё занимались сексом почти каждый день, но, даже секс казался другим. Как будто он был без эмоций. Джереми занимался со мной любовью, потому что это было нашей рутиной, а не потому, что он жаждал меня.

Вот почему я решила приготовить эти чёртовы пельмени в первый раз. Я пыталась быть милой, готовя одно из его любимых блюд. Ему было трудно приспособиться к новой работе. Что ещё хуже, он был недоволен тем, что я отдала девочек в детский сад, не посоветовавшись с ним.

Вернувшись в Нью-Йорк, мы наняли няню, как только мои книги начали продаваться. Она появлялась каждое утро, когда Джереми уходил на работу, чтобы я могла уединиться в своём кабинете и писать каждый день. Потом она уходила, когда Джереми приходил домой, а я выходила из своего кабинета, и мы вместе готовили ужин.

Это была отличная жизнь, я признаю. Мне никогда не приходилось заботиться о них, когда Джереми не было рядом, потому что у нас была няня, но здесь, в глуши, трудно найти няню. Первые два дня я пыталась сама найти её, но это было слишком утомительно, и я ничего не писала. Итак, однажды утром на прошлой неделе я была так сыта по горло, что отвезла их в город и записала в первый попавшийся детский сад.

Я знала, что Джереми это не нравится, но он понимал, что мы должны что-то сделать, если хотим продолжать работать. Я была более успешна, чем он, так что, если кто-то и собирался остаться дома и ухаживать за ними в течение дня, то уж точно не я.

Но его беспокоило не то, что девочки были в детском саду. Ему, похоже, нравилось, как они общаются с другими детьми, потому что он не мог заткнуться, но за несколько месяцев до этого мы обнаружили, что у Честин сильная аллергия на арахис, поэтому Джереми был осторожен. Он не хотел, чтобы кто-то заботился о ней, кроме нас. Он боялся, что в детском саду будут небрежно к ней относиться, хотя Честин была именно тем ребёнком, которого я любила. Я не была дурой. Я убедилась в том, что они знают всё о её аллергии.

Что бы ни раздражало его во мне, я была уверена, что тарелка пельменей и хороший секс помогут ему забыть об этом.

Я намеренно начала ужин поздно вечером, чтобы девочки были в постели, когда мы ели. Их было всего двое, так что, к счастью, их уложили в семь. Было почти восемь, когда я накрыла на стол и позвала Джереми, чтобы тот пришёл и поел.

Я старалась сделать это как можно романтичнее, но трудно приготовить цыплёнка и пельмени. Я зажгла свечи на столе и настроила свой плейлист через беспроводные динамики. На мне была одежда, но под ней нижнее бельё. То, что я делала не так часто.

Пока мы ели, я пыталась завязать с ним беседу.

– Я думаю, что Честин теперь полностью приучена к горшку, – сказала я ему. – Воспитатели помогли ей в детском саду.

– Это хорошо, – сказал Джереми, листая телефон одной рукой и поедая другой.

Я подождала немного, надеясь, что то, что было на его телефоне, отойдёт на задний план. Когда этого не произошло, я поудобнее устроилась в кресле и снова попыталась привлечь его внимание. Я знала, что разговор о девочках был его любимой темой.

– Когда я забирала их сегодня, воспитатель сказала, что на этой неделе она выучила семь цветов.

– Кто? – сказал он, наконец-то встретившись со мной взглядом.

– Честин.

Он уставился на меня, бросил телефон на стол и откусил ещё кусочек.

В чём, чёрт возьми, его проблема?

Я видела гнев, который он пытался подавить, и это заставляло меня нервничать. Джереми никогда не расстраивался, а когда расстраивался, я почти всегда знала, почему он расстроен, но сейчас всё было по-другому.

Я больше не могла этого выносить. Я откинулась на спинку стула и бросила салфетку на стол.

– Почему ты злишься на меня?

– Я не сержусь. – Он сказал это слишком быстро. Я рассмеялась.

– Ты жалок.

Он прищурился и наклонил голову.

– Что??

Я наклонилась вперёд.

– Просто скажи мне, Джереми. Хватит этого дерьмового молчания. Будь мужчиной и скажи мне, в чём твоя проблема.

Его кулаки сжались и разжались. Затем он встал и кинул тарелку через стол и,она разбилась об стену столовой. Я никогда не видела, чтобы он выходил из себя. Я застыла с широко раскрытыми глазами, когда он вышел из кухни.

Я слышала, как он хлопнул дверью нашей спальни. Я посмотрела на беспорядок и поняла, что мне придётся убрать его после того, как мы помиримся, чтобы он знал, как сильно я его ценю. Даже, если он был главным грёбаным придурком.

Я задвинула стул и пошла в спальню. Он расхаживал взад-вперёд. Когда я закрыла за собой дверь, он поднял голову и остановился. Он так старался в этот момент привести свои слова в порядок – всё, что ему нужно было сказать мне. Как бы я ни злилась на него за то, что он бросил еду, которую я так усердно готовила для него, мне было неприятно, что Джереми расстроился.

– Это происходит постоянно, Верити, – сказал он. – Ты постоянно говоришь о ней. Ты никогда не говоришь о Харпер. Ты никогда не рассказываешь мне, чему Харпер научилась в садике или, как у Харпер идут дела с приучением к горшку или, все те милые вещи, которые говорила Харпер. Это Честин, всё время, каждый день.

Дерьмо. Даже несмотря на то, как я стараюсь это скрыть, он всё равно это видит.

– Это неправда, – сказала я.

– Это правда, и я пытался держать рот на замке, но они становятся старше. Харпер заметит, что ты относишься к ней по-другому. Это несправедливо по отношению к ней.

Я не знала, как выбраться из этого затруднительного положения. Я могла бы защищаться, обвинить его в чём-то, что мне не нравится, но я знала, что он прав, поэтому мне нужно было найти способ заставить его думать, что он не прав. К счастью, Джереми отвернулся от меня, и это дало мне время подумать. Я посмотрела вверх, как будто я обращалась к Богу за советом. Глупо, девочка. Бог не поможет тебе выбраться из этого.

Я осторожно шагнула вперёд.

– Не то, чтобы мне больше нравилась Честин. Она просто ... умнее Харпер. Он оборачивается, злясь ещё больше, чем до того, как я открыла рот.

– Честин не умнее Харпер. Они совсем другие, но Харпер очень умная.

– Я знаю, – сказала я, делая ещё один шаг к нему. Я старалась говорить тихо. – Любимый, я не это имела в виду. Я хотела сказать, что легче для меня, это то, что Честин делает всё, что любит. Она оживлена, как и я. Харпер нет. Я не делаю из этого шоу. Она похожа на тебя в этом смысле.

Его взгляд был непоколебим, но я была почти уверена, что он купился на это, поэтому я продолжила.

– Я не давлю на Харпер, когда она в таком настроении, так что да, я больше говорю о Честин. Иногда я больше сосредотачиваюсь на ней, но только потому, что я понимаю,

что это два разных ребёнка, с двумя разными наборами потребностей. Я должна быть двумя разными матерями для каждой из них.

Я хорошо умела говорить всякую чушь. Вот почему я стала писателем.

Гнев Джереми медленно таял. Его челюсть не была так напряжена, когда он провёл рукой по волосам, принимая во внимание то, что я только что сказала.

– Я беспокоюсь о Харпер, – сказал он. – Больше, чем следовало бы. Я не думаю, что относиться к ним по-разному – это правильная вещь, чтобы идти вперёд. Харпер может заметить разницу.

Месяц назад один из работников детского сада выразил мне беспокойство по поводу Харпер. Только в тот момент, когда Джереми выразил свою заботу о ней, я вспомнила, что она говорила мне об этом. Она сказала, что думает, что мы должны проверить её на синдром Аспергера. Я совсем забыла об этом, до этого момента во время моей борьбы с Джереми. И слава богу, я вспомнила, потому что это был идеальный способ поддержать мою защиту.

– Я не собиралась говорить об этом, потому что не хотела, чтобы ты волновался, – сказала я ему. – Но одна из их воспитательниц сказала мне, что мы должны проверить Харпер на Аспергер.

В этот момент беспокойство Джереми возросло в десять раз. Я постаралась, как можно быстрее подавить это беспокойство.

– Я уже вызвала врача. – По крайней мере, я позвоню завтра. – Они перезвонят, когда появится свободное место.

Джереми вытащил свой телефон, отвлекшись на потенциальный диагноз.

– Они думают, что Харпер страдает аутизмом? Я забрала у него телефон.

– Не надо, ты будешь волноваться до самой встречи. Давай сначала поговорим со специалистом, потому что интернет – это не то место, где мы должны искать ответы для нашей дочери.

Он кивнул и притянул меня к себе, чтобы обнять.

– Прости, – прошептал он, уткнувшись мне в голову. – Это была дерьмовая неделя.

Сегодня на работе я потерял крупного клиента.

– Тебе не нужно работать, Джереми. Я зарабатываю достаточно денег, чтобы ты проводил больше времени дома с девочками, если тебе так будет легче.

– Я сойду с ума, если не буду работать.

– Может, и так, но это будет очень дорого – отдать троих детей в детский сад.

– Мы можем позволить себе... – он сделал паузу, отступая назад. – Ты сказала ...

три?

Я молча кивнула. Я, конечно, врала, но мне хотелось, чтобы настроение этой ночи

испарилось. Я хотела, чтобы он был счастлив. И он был так счастлив, когда я сказала ему, что снова беременна.

– Ты уверена? Я думал, ты не хочешь больше.

– Пару недель назад я была небрежна с таблетками. Ещё рано. Очень рано. Я узнала об этом сегодня утром. – Я улыбнулась. Потом я улыбнулась ещё шире.

– И ты этому рада?

– Ну конечно же. А ты?

Он немного посмеялся, потом поцеловал меня, и всё вернулось на круги своя. Слава

Богу.

Я сжала его рубашку в кулаке и ответила на поцелуй всем своим существом, желая,

чтобы он забыл о нашей ссоре. По моему поцелую он понял, что я хочу большего, чем просто поцелуй. Он снял мою рубашку, потом свою. Он поцеловал меня, пятясь к кровати. Когда он снял с меня брюки, то увидел лифчик и трусики, которые я надела для него.

– Ты носишь нижнее бельё? – спросил он. Джереми опустил голову мне на шею. – И ты приготовила моё любимое блюдо, – сказал он разочарованно. Я не понимала, почему

его голос звучал разочарованно, пока он не отстранился, убрал волосы с моего лица и сказал:

– Ты пыталась сделать сегодняшний вечер особенным, а я всё испортил.

Чего он не понимает, так это того, что он никогда не сможет испортить мне ночь, когда она закончится его любовью ко мне. Сосредоточившись на мне.

Я покачала головой.

– Ты ничего не испортил.

– Я так и сделал. Я бросил свою еду и кричал на тебя. – Он приблизил свои губы к моим. – Я всё тебе компенсирую.

И он это сделал. Он трахал меня медленно, целуя всё время, по очереди посасывая каждый сосок. Если бы я кормила грудью, он бы так же наслаждался ей?

Я сомневалась в этом. Даже после близнецов, моё тело было почти идеальным. Если не считать шрама на животе, самые важные части меня всё ещё были в порядке. Всё ещё довольно твёрдо. А Джереми между моих ног всё ещё был крепким и тугим.

Когда он подвёл меня к самому краю, он вышел из меня.

– Я хочу попробовать тебя на вкус, – сказал он, двигаясь вниз по моему телу, пока его язык не раздвинул меня.

– Конечно, ты хочешь попробовать меня на вкус.– сказала я. Пожалуйста.

Он оставался между моих ног, пока я не кончила. Дважды. Когда он начал ползти вверх по моему телу, он остановился у моего живота и поцеловал меня там. Потом он снова был внутри меня, его губы на моих. – Я люблю тебя, – прошептал он между поцелуями. – Спасибо тебе.

Он благодарил меня за то, что я беременна.

Он занимался со мной любовью с такой заботой, с таким состраданием. Почти стоило притвориться беременной, чтобы он снова полюбил меня. Чтобы вернуть нашу связь.

Если и было что-то хорошее, что девочки внесли в нашу жизнь, так это то, что Джереми, казалось, любил меня больше всего, когда я была беременна. Теперь, когда он думал, что я собираюсь подарить ему третьего ребёнка, я уже чувствовала, как его любовь снова умножается.

Была небольшая часть меня, которая была обеспокоена неправдивой беременностью, но я знала, что у меня есть варианты, если я не забеременею на этой неделе. Выкидыши так же легко подделать, как и беременность.

XVI

ГЛАВА

Шла неделя за неделей в автобиографии Верити, и, читая её, я страдала от скуки из- за этой монотонности. Глава за главой повторялось детальное описание секса с Джереми, и мало что было написано о детях. Несколько предложений она написала о рождении Крю, но потом она снова писала о том, какой был секс с Джереми после рождения ребёнка.

Дошло до того, что я стала ревновать. У меня нет особого желания читать о том, как Джереми хорош в постели. Сегодня утром я быстро взглянула на одну главу, и, в конце концов, решила всё-таки приступить к работе. Закончила писать план по первой книге и показала его Кэри для того, чтобы он проверил. Он сказал, что отправит редактору

«Пантем», потому что он ещё не читал ни одну книгу Верити и не знает, достаточно ли этого. Пока я не узнаю от них ответ, я действительно не хочу начинать кидать наброски по второй книге. Если редактор захочет изменить что-либо, это будет напрасная работа с моей стороны.

Я здесь практически две недели. Кэри говорит, что они посмотрели на план, и на днях я должна получить аванс. Как только я получу известие от «Пантем», мне, вероятнее всего, придётся работать дальше. Я сделала всё, что могла в кабинете Верити. Я бы уже ушла куда-то дополучение моего аванса, а так мне идти некуда.

Сегодня я зашла в тупик из-за того, что работа исчерпала мои силы на протяжении этих двух недель. И я могла бы прочитать больше о Верити в её автобиографии, но я сейчас не в настроении читать, как она делает минет своему мужу.

Я скучаю по телевизору. Я не ступала в их гостиную с того момента, как приехала сюда две недели назад. Выхожу из кабинета Верити, и готовлю себе большой стакан попкорна, затем сажусь на диван в гостиной и включаю телевизор. Я заслуживаю немного побыть ленивой, потому что завтра мой день рождения, но я не планирую говорить об этом Джереми.

То и дело поглядываю на лестницу, потому что со стороны гостиной открывается отличный вид, но Джереми нигде нет. Я почти не видела его последние пару дней, и мы оба знаем, как мы были близки к поцелую в ту ночь, и как неуместно это было бы, поэтому мы избегаем друг друга.

Я переключаю канал на HGTV* и устраиваюсь на диване. Я уже минут пятнадцать смотрю, как ремонтируют дом, и вдруг вижу Джереми, спускающегося по лестнице. Он останавливается на полушаге, увидев меня в гостиной. Затем он спускается, подходит ко мне, садясь на диван. Джереми сидит достаточно близко, чтобы протянуть руку и взять несколько штук попкорна, но достаточно далеко, чтобы нам не угрожало прикоснуться кдруг другу.

– Ну и что? Нашла что-то интересное? – говорит он, положив ноги на кофейный столик.

– Конечно! Разве не видно? – смеюсь я.

На этот раз он хватает больше попкорна, держа их в руке.

– Верити смотрела телевизор, когда вела блог писательницы. Она говорила, что это иногда рождало новые идеи в её голове.

Я не хочу говорить о Верити, поэтому быстро меняю тему.

– Сегодня, я закончила делать наброски. Если они будут одобрены завтра, то, вероятно, уеду через пару дней.

Джереми перестал жевать и взглянул на меня.

– Да?

Кажется, он не выглядит счастливым из-за моего отъезда отсюда.

– Да. Спасибо, что разрешил мне остаться дольше, чем требовалось. Он не отводит взгляд.

– Дольше, чем требовалось? – Он снова начинает жевать и смотреть телевизор. – Не думаю, что прошло достаточно много времени.

Я не понимаю, что он имеет в виду. Если он думает, что я недостаточно поработала, находясь здесь всё это время или, он думает довольно-таки эгоистично, так как провёл мало времени со мной.

Иногда, особенно сейчас, я чувствую, как сильно его тянет ко мне, но, с другой стороны, кажется, что он изо всех сил старается отрицать любое притяжение между нами. И я это понимаю. Но, так ли он собирается провести всю оставшуюся жизнь? Отказаться от заботы женщины, которая является лишь оболочкой, на которой он женился?

Я понимаю, что он давал клятвы, но какой ценой? Всю свою жизнь? Люди женятся, предполагая, что они будут жить долго и счастливо. Что происходит, когда одна из жизней обрывается, но другая продолжает сосуществовать всю оставшуюся жизнь?

Это несправедливо. Я знаю, если бы вышла замуж за Джереми, и он был бы в затруднительном положении, я бы не хотела, чтобы он чувствовал себя никем. Но я не уверена, что была бы так зависима от человека, как Верити.

Шоу заканчивается и начинается другое. Несколько минут никто из нас не издал ни звука. Дело не в том, что мне нечего сказать, а наоборот. Я просто не знаю, моё ли это место.

– Я не так много знаю о тебе, – говорит Джереми. Его голова откинута на спинку дивана, и он небрежно смотрит на меня.

– Ты когда-нибудь была в браке?

– Нет, – говорю я. – Я была близка к этому, но этого не случилось.

– Сколько тебе лет?

Конечно, он спросил бы меня об этом, когда я стану старше через час.

– Ты не поверишь мне, если я скажу. Он стал смеяться.

– Почему это?

– Мне будет тридцать два. Завтра.

– Ты лжёшь.

– Я не лгу. Могу показать водительские права.

– Хорошо, но я тебе не верю.

Я закатываю глаза и иду в спальню для того, чтобы взять свой кошелёк. Я беру водительские права и отдаю их ему.

Джереми смотрит и качает головой.

– Какой дерьмовый день рождения, – говорит он. – Тусуешься с людьми, которых едва знаешь, и работая целый день.

Я пожимаю плечами.

– Если бы я не была здесь, то осталась бы одна в квартире.

Он ещё мгновение смотрит на мои водительские права. Когда Джереми проводит большим пальцем по моей фотографии, меня бросает в дрожь. Он даже не прикоснулся ко мне – он прикоснулся к моим грёбаным водительским правам, и это меня возбудило.

Джереми возвращает их мне и встаёт.

– Куда ты идёшь?

– Иду испечь тебе торт,– говорит он, выходя из гостиной.

Я улыбаюсь, а затем следую за ним на кухню. Джереми Крауфорд выпекает торт – это та вещь, за которой я буду скучать.

***

Я сижу посреди кухни и смотрю, как он кладёт глазурь на торт. За все те дни, что я здесь, это всего лишь второй раз, когда мне действительно было весело. За последний час мы не говорили ни о Верити, ни о наших трагедиях, ни о контракте. Пока пирог пёкся, я

сидела на барной стойке, свесив ноги с края. Джереми прислонился к стойке напротив меня, и мы говорили о фильмах, музыке, наших симпатиях и антипатиях.

Мы действительно начали узнавать друг друга вне всего, что связывает нас вместе. Он был расслаблен в тот вечер, когда мы пошли ужинать с Крю, но я не видела его таким непринуждённым в этих стенах с тех пор, как приехала.

Я почти понимаю такую привязанность Верити к нему.

– Возвращайся в гостиную, – говорит он, доставая свечи из ящика стола.

– Почему же?

– Потому что я должен войти с твоим тортом и спеть тебе «С Днём Рождения». – Тебе это очень понравится.

Я поворачиваю голову и спрыгиваю со стойки, затем возвращаюсь на диван. Выключаю телевизор, потому что хочу услышать, как он поёт мне с «Днём рождения» без перерывов. Я продолжаю нажимать кнопку на пульте, проверяя время. Он ждёт, когда наступит полночь, чтобы сделать это официально.

Как раз, когда пробивает полночь, я вижу мерцание свечей, когда он выходит из-за угла. Я смеюсь, когда он начинает тихо петь, чтобы не разбудить Крю.

– С Днём Рождения тебя, – шепчет он. Джереми отрезал один кусок пирога и воткнул в него свечу. – С Днём Рождения тебя.

Я всё ещё смеюсь, когда он подходит к дивану, медленно опускаясь на колени, чтобы не упустить торт и не задуть свечу, когда он садится рядом со мной.

– С Днём Рождения, дорогая Лоуэн, С Днём Рождения тебя.

Мы сидим лицом друг к другу на диване, так, что я могу загадать желание и задуть свечу, но я не знаю, что пожелать. Мне посчастливилось получить действительно отличную работу. Я собираюсь получить больше денег, чем у меня когда-либо было на моём банковском счёте в одно время. Единственное, чего я сейчас хочу, чего у меня нет – это он. Я смотрю ему в глаза, потом задуваю свечу.

– А чего бы ты хотела?

– Если я скажу тебе, это не сбудется.

То, как он улыбается мне, кажется очень милым.

– Может быть, ты расскажешь мне, когда это сбудется.

Джереми не протягивает мне торт. Он делает из этого шоу, нарезая его вилкой.

– А ты знаешь какой секретный ингредиент есть для приготовления такого торта? Джереми протягивает мне вилку, и я беру её у него.

– Что это?

– Пудинг.

Я откусываю кусочек торта и улыбаюсь.

– Очень вкусно, – говорю я с набитым ртом.

– Пудинг, – повторяет он. Я смеюсь.

Он держит тарелку, и я немного откусываю. А ещё мне хотелось бы знать, похож ли он на шоколад.

Джереми поднимает руку.

– У тебя глазурь на... – он указывает на мой рот. Я отмахиваюсь, но он качает головой. – Прямо здесь.– Джереми проводит большим пальцем по моей нижней губе.

Я проглатываю кусочек торта.

Его большой палец не отрывается от моей губы. Он задерживается там. Чёрт. Я не могу дышать.

У меня всё болит, потому что он так близко, но я не знаю, что мне с этим делать. Я хочу уронить вилку, хочу, чтобы он уронил тарелку с тортом, хочу, чтобы он поцеловал меня. Я не хочу делать первый шаг, и он не должен делать первый шаг, но я отчаянно нуждаюсь в нём.

Он не роняет торт. Вместо этого Джереми наклоняется через меня и кладёт его на край стола. Тем же плавным движением он подносит руку к моей голове и прижимается губами к моим. Даже после всех ожиданий, которые я думала до этого момента, он всё ещё чувствуется таким совершенным.

Я закрываю глаза и роняю вилку на пол, откидываясь на спинку дивана. Джереми следует за мной, ползёт на мне, наши губыне разъединяются. Я приоткрываю губы, и он просовывает свой язык мне в рот. Медлительность поцелуя длится недолго. Как только мы впервые чувствуем вкус друг друга, поцелуй становится маниакальным. Это всё, что я представляла, целуя его: радиация, взрывчатка, динамит.

Мы на вкус как шоколад, когда обмениваемся поцелуями, взад и вперёд, толкаем и тянем. Его рука запуталась в моих волосах, и с каждой секундой этот поцелуй продолжается, мы сливаемся с диваном под нами, он расслабляется, а я растворяюсь в подушках.

Его рот покидает мой в поисках других частей меня, которые он, кажется, жаждет попробовать. Моя челюсть, моя шея, верхушки моих грудей. Как будто он морил себя голодом из-за меня. Джереми целует меня и прикасается ко мне с голодом человека, который постился всю свою жизнь.

Его рука скользит вверх по моей рубашке, и его пальцы тёплые, стекают по моей коже, как капли горячей воды.

Он снова у моего рта, но только на мгновение. Достаточно долго, чтобы найти мой язык, прежде, чем он отстраняется и снимает рубашку. Мои руки тянутся к его груди, как будто они там и должны быть, прижатые к изгибам его живота. Я хочу сказать ему, что именно об этом я мечтала, когда задувала свечу, но боюсь, что любой разговор заставит его задуматься о том, что мы делаем и, как мы не должны этого делать, поэтому я молчу.

Я откидываю голову на подлокотник дивана, желая, чтобы он исследовал меня ещё больше.

Он так и делает. Джереми стягивает с меня рубашку и видит, что под пижамой у меня нет лифчика. Он стонет, и это прекрасно, а потом берёт мой сосок в рот, заставляя всхлип сорваться с моих губ.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, но кровь стынет в жилах, когда я смотрю на фигуру, стоящую на верхней ступеньке лестницы. Она просто стоит там, наблюдая за мужем, пока его рот блуждает по моей груди.

Всё моё тело напрягается под Джереми.

Верити сжимает кулаки, прежде чем броситься обратно в сторону своей комнаты. Я задыхаюсь, толкаю его, и толкаю.

– Верити, – говорю я, задыхаясь. Он перестаёт целовать меня и поднимает голову, но не двигается. – Верити, – снова говорю я, желая, чтобы он понял, что ему нужно отвалить от меня.

Он приподнимается на руках, сбитый с толку.

– Верити! – повторяю я, но уже более настойчиво. Это всё, что я могу сказать. Мой страх овладел мной, и я изо всех сил пытаюсь вдохнуть, выдохнуть.

Какого чёрта!

Теперь Джереми стоит на коленях, вцепившись в спинку дивана, и уходит.

– Мне очень жаль.

Я подтягиваю колени и ползу к дальнему концу дивана, подальше от него. Я прикрываю рот рукой.

– Боже, – слова произносятся неразборчиво из-за моих дрожащих пальцев. Он пытается ободряюще коснуться моей руки, но я вздрагиваю.

– Прости, – повторяет он. – Мне не следовало целовать тебя.

Я качаю головой, потому что он не понимает. Он думает, что я расстроена и чувствую себя виноватой, что он женат, но я видела её. Она стояла. Я указываю на верхнюю ступеньку лестницы.

– Я видела её. – Я шепчу это тихо, потому что мне страшно говорить громче. – Она стояла на верхней ступеньке лестницы.

Я вижу замешательство на его лице, когда Джереми поворачивается, чтобы посмотреть на лестницу. Он снова смотрит на меня.

– Она не может ходить, Лоуэн.

Я не сумасшедшая. Я встаю и отодвигаюсь от дивана, прикрывая рукой обнажённую грудь. Я снова указываю на лестницу, на этот раз обретая дар речи.

– Твоя грёбаная жена стояла на грёбаной лестнице, Джереми! Я знаю, что я видела!!!

Он видит по моим глазам, что я говорю правду. Проходит две секунды, прежде чем он вскакивает с дивана и бежит вверх по лестнице, к её спальне.

Он не оставит меня здесь одну.

Я хватаю свою рубашку, натягиваю её через голову и бегу за ним. Я отказываюсь оставаться одна в этом доме ни на секунду.

Когда я поднимаюсь по лестнице, он стоит в дверях её комнаты и смотрит на меня. Джереми слышит, как я приближаюсь. А потом он просто... уходит. Он протискивается мимо меня, не глядя в глаза, и топает вниз по лестнице.

Я делаю несколько шагов, пока не оказываюсь достаточно близко, чтобы заглянуть в её комнату. Я заглядываю туда всего на секунду. И всё, что мне нужно видеть, что она в постели. Под одеялом. Спящая.

Я качаю головой, чувствуя, как у меня подгибаются колени. Этого не может быть. Я кое-как добираюсь до лестницы, но успеваю спуститься только до половины, прежде чем мне приходится сесть. Я не могу пошевелиться. Я едва могу дышать. Моё сердце никогда не билось так быстро.

Джереми стоит у подножия лестницы и смотрит на меня. Он, наверное, не знает, что и думать о том, что только что произошло. Я не знаю, что и думать. Джереми ходит взад и вперёд перед лестницей, то и дело поглядывая на меня, и уверена, что он ждёт, когда я начну смеяться над своей безвкусной шуткой. Это была не шутка.

– Я видела её, – шепчу я.

Он слышит меня. Он смотрит на меня, но не со злостью, а с извинением. Джереми поднимается по лестнице, помогает мне подняться, потом обнимает меня и ведёт вниз. Он ведёт меня в спальню и закрывает дверь, затем обнимает меня. Я зарываюсь лицом в его шею, желая выбросить её образ из головы.

– Прости, – говорю я ему. – Я просто... может быть, я не выспалась... может быть,

я…

– Это моя вина, – перебивает меня Джереми. – Ты работаешь уже две недели без

перерыва. Ты очень устала. А потом, мы. Это всё чувство вины. Я не знаю. – Он отстраняется, держа моё лицо обеими руками. – Я думаю, нам обоим нужно поспать.

Я уверена в том, что видела. Мы можем винить в этом усталость или чувство вины, но я видела её. Я всё видела. Её кулаки сжались по бокам. Гнев на её лице, прежде чем она бросилась прочь.

– Хочешь немного воды?

Я отрицательно качаю головой. Я не хочу, чтобы он уходил. Я не хочу быть одна.

– Пожалуйста, не оставляй меня одну, сегодня вечером, – прошу я.

По выражению его лица совершенно не видно, о чём он думает. Джереми кивает, немного, потом говорит:

– Хорошо. Но мне нужно выключить телевизор и закрыть двери. Поставить торт в холодильник. – Он направляется к двери. – Я вернусь через несколько минут.

Я иду в ванную и умываюсь, надеясь, что холодная вода поможет мне успокоиться.

Когда я возвращаюсь в спальню, Джереми задвигает замок на верхней части двери.

– Я не могу остаться на всю ночь, – говорит он. – Я не хочу, чтобы Крю испугался, если он проснётся и не сможет меня найти.

Я забираюсь в кровать и смотрю в окно. Джереми забирается ко мне сзади и обнимает меня. Я чувствую, как бьётся его сердце, и оно бьётся почти так же быстро, как моё. Он делит со мной подушку, находит мою руку и скользит пальцами по моим.

Я пытаюсь подражать его дыханию, чтобы моё замедлилось. Я дышу через нос, потому что моя челюсть зажата слишком сильно, чтобы сделать нормальный вдох. Джереми целует меня в макушку.

– Расслабься, – шепчет он. – Всё хорошо.

Я пытаюсь расслабиться. И может быть, я так и делаю, но это только потому, что мы оба лежим здесь так долго, и от этого мышцам трудно сохранять такое напряжение через некоторое время.

– Джереми? – шепчу я.

Он проводит большим пальцем по моей руке, давая понять, что слышит меня.

– Есть ли шанс... что она симулирует свои травмы?

Джереми отвечает не сразу. Как будто он должен обдумать этот вопрос.

– Нет, – наконец говорит он. – Я видел снимки.

– Но людям становится лучше. Раны заживают.

– Я знаю, – говорит он. – Но Верити не стала бы подделывать что-то подобное.

Никто бы не стал. Это было бы невозможно.

Я закрываю глаза, потому что он пытается убедить меня, что знает её достаточно хорошо, чтобы понять – она не сделает ничего подобного. Но, если есть одна вещь, которую я знаю, а Джереми не знает.

XVII

ГЛАВА

Я легла спать, уверенная в том, что видела Верити на верхней площадке лестницы прошлой ночью.

Я проснулась, полная сомнений.

Я провела большую часть своей жизни, не доверяя себе во сне. Теперь я начинаю не доверять себе, когда просыпаюсь. Видела ли я её? Была ли это галлюцинация из-за стресса? Чувствовала ли я себя виноватой за то, что была с её мужем?

Сегодня утром я немного полежала в постели, не желая выходить из комнаты. Джереми покинул мою кровать около четырёх утра. Я услышала, как он запер дверь, а через минуту он написал мне, чтобы я его звала, если он мне снова понадобится.

Сегодня после обеда Джереми постучал в дверь кабинета. Когда он вошёл, то выглядел так, будто не спал всю ночь. Он почти не спал всю эту неделю из-за меня. С его точки зрения, я–истеричная женщина, которая просыпается в постели его жены посреди ночи, а затем утверждает, что я вижу его жену, стоящую на верхней ступеньке лестницы после того, как он, наконец, целует меня.

Я думала, что он зашёл в кабинет, чтобы попросить меня уйти, и, честно говоря, я более чем была готова уйти, но деньги всё ещё не пришли на мой счёт. Я вроде как застряла здесь, пока это не произойдёт.

Он пришёл ко мне в офис, чтобы сообщить, что у него есть ещё один замок. На этот раз к двери Верити.

– Я подумал, что это поможет тебе уснуть. Зная, что она не сможет выйти из комнаты, если это вообще возможно.

Если это вообще возможно.

– Я запру её только на ночь, когда мы будем спать, – продолжает он. – Я сказал Эйприл, что её дверь открывается по ночам из-за сквозняков в доме. Я не хочу, чтобы она думала, что он там по какой-то другой причине.

Я поблагодарила его, но после того, как он ушёл, я совсем не чувствовала себя спокойной, потому что часть меня переживала, что он поставил туда замок из-за его волнения. Конечно, я хотела, чтобы он поверил мне, но, если это так, то это означало, что это может быть правдой.

В этом случае я скорее буду неправа, чем наоборот.

Я сейчас ломаю голову над тем, что делать с рукописью Верити. Я хочу, чтобы Джереми понимал свою жену так, как сейчас понимаю её я. Я чувствую, что он заслуживает знать, что она сделала с его девочками, особенно с тех пор, как Крю проводит с ней так много времени, и я всё ещё полна подозрений с тех пор, как он сказал, что Верити разговаривала с ним. Я знаю, что ему всего пять, так что есть шанс, что он был смущён, но, если есть хотя бы отдалённая возможность того, что Верити могла притворяться, Джереми заслуживает это знать.

Но я ещё не набралась смелости отдать ему рукопись, потому что это всего лишь подозрение на то, что она притворяется. Было бы более правдоподобно полагать, что я видела те вещи из-за усталости и недосыпания, чем задумываться о том, что Верити может симулировать болезнь в такой степени в течение последних месяцев, без всякой определённой причины.

Так же факт состоит в том, что я ещё не закончила работу, и не знаю, когда это всё прекратится. Я не понимаю, что произошло с Харпер и Честин, и рассказываются ли все эти события в автобиографии Верити.

Осталось прочитать совсем немного. Вероятно, я смогу прочитать ещё одну главу перед тем, как пережить весь этот ужас. Я уверена, что дверь в офис закрыта, и начинаю следующую главу, решая пропустить её вместе с другими. Я даже не хочу читать про поцелуи, не говоря уже о сексе. Я не хочу разрушать тот поцелуй, который произошёл между нами, читая о том, как Джереми это делает с другой женщиной.

Когда я пропустила постельные сцены, я добираюсь до главы, которая, как я чувствую, может быть объяснением смерти Честин. Я ещё раз проверяю закрыта ли дверь, и начинаю читать.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Я забеременела Крю после двух недель, как солгала Джереми о беременности. Судьба была на моей стороне. Я благодарила Бога, хотя я не верила, что он приложил к этому руку.

Крю был хорошим ребёнком (я предполагаю). К тому времени, я зарабатывала так много денег, что могла себе позволить нанять няню на полную ставку в нашем новом доме. Джереми проводил всё своё время с детьми после увольнения, и он считал, что няня совсем необязательна, поэтому я назвала её нашей домохозяйкой, хотя это была неправда.

Она позволяла работать Джереми на нашем участке каждый день. Мне поставили новые окна в моём офисе, поэтому я могла наблюдать за ним.

Какое-то время жизнь была замечательной. Я познала суть материнства, но Джереми и няня делали за меня всю самую сложную работу. Я много путешествовала. У меня был тур по городам, интервью, на которые мне не очень нравилось приходить без Джереми, но он предпочёл остаться дома с детьми. Я ценила эту свободу. Я заметила, когда я возвращалась домой после недели отсутствия, что всё внимание Джереми переходила на меня, сразу вспоминая совместную жизнь без детей.

Иногда я лгала, что мне нужно уехать в Нью-Йорк, но я отсиживалась в AIRBNB* в Челси и смотрела неделю телевизор. Затем, я снова возвращалась домой, и Джереми занимался сумасшедшим сексом со мной. Жизнь была отлична.

Пока это не случилось.

Это произошло в одно мгновение, как будто солнце замёрзло, и темнота сгустилась над нашими головами, и неважно, как мы усердно пытались, лучи солнца так и не дотянулись до нас.

Позвонил телефон. Я мыла цыплёнка.

Джереми ответил. Я всё ещё мыла цыплёнка.

Его голос зазвучал сильнее. Всё ещё мою этого чёртового цыплёнка.

А потом этот звук… гортанный, болезненный. Я услышала, что он сказал: «НЕТ, и, как и где она, и мы будем прямо там». Когда он закончил звонок, я могла заметить его реакцию в отображении в окне. Он был в коридоре, держась за дверной косяк, как будто собирался упасть на колени, но он этого не сделал. Я всёещё мыла цыплёнка. Слёзы бежали по моим щекам, колени подкашивались. Мой желудок начал переворачиваться.

Я вырвала на цыплёнка.

Вот так я всегда буду помнить самый ужасный момент в моей жизни.

Всю дорогу до больницы я гадала, как Харпер это сделала. Неужели она задушила её, как в моём сне? Или она придумала более хитрый способ убить свою сестру?

Они были на ночёвке в доме своей подруги Марии. Они уже бывали там несколько раз. А мать Марии, Китти, какое глупое имя, знала всё об аллергии Честин. Честин никогда не путешествовала без Эпипена, но в то утро Китти застала её без него. Она набрала 911, а затем позвонила Джереми, как только её забрала скорая.

Когда мы приехали в больницу, у Джереми всёещё была слабая надежда, что они ошиблись и, что с Честин всё в порядке. Китти встретила нас в коридоре и всё повторяла:

«Мне очень жаль. Она не проснётся».

Это всё, что она нам сказала. Она не проснётся. Она не сказала, что умерла. Просто она не просыпалась, как будто Честин была каким-то избалованным ребёнком, который хотел спать.

Джереми побежал по коридору в приёмный покой отделения скорой помощи, где его выпроводили и сказали, что нам нужно подождать в общей комнате. Все знают, что это комната, куда помещают выживших членов после того, как кто-то умер, и тогда Джереми понял, что она ушла.

Я никогда не слышала, чтобы он так кричал. Взрослый мужчина, стоящий на коленях и рыдающий, как ребёнок. Мне было бы стыдно за него, если бы я не была рядом с ним.

Когда мы наконец увидели её, она была мертва меньше суток, но от неё не пахло Честин. От неё уже пахло смертью.

Джереми задавал так много вопросов. Все эти вопросы. Как это случилось? Есть ли у них в доме арахис? В котором часу они легли спать? Её Эпипен вообще достали из сумки?

Все правильные вопросы, все убийственно правильные ответы. Прошло больше недели, прежде чем причина её смерти была подтверждена. Анафилаксия.

Мы были очень бдительны по поводу её аллергии на арахис. Куда бы они ни пошли и с кем бы ни остались, Джереми потратил полчаса, рассказывая матери об их распорядке дня и объясняя, как пользоваться Эпипеном. Я всегда думала, что это перебор, так как мы буквально использовали его только один раз за всю её жизнь.

Китти прекрасно знала об аллергии и держала орехи подальше от них, когда девочки были там. Чего она не знала, так это того, что девочки пробрались в кладовку и схватили пригоршню закусок, чтобы забрать их в свою комнату посреди ночи. Честин было всего восемь лет; когда девочки решили перекусить, было уже поздно и темно. Харпер сказал, что они не понимают, что всё, что они едят, содержит арахис, но, когда они проснулись на следующее утро, Честин не проснулась.

Джереми прошёл через период отрицания, но он никогда не сомневался, что Честин неосознанно съела орехи, но я это понимала. Я знала. Я знала.

Каждый раз, когда я смотрела на Харпер, я видела её вину. Я ждала, что это произойдёт в течение многих лет. Годы. Когда им было по шесть месяцев, я знала, что Харпер найдёт способ убить её, и какое совершенное убийство она совершила. Даже её собственный отец никогда бы не заподозрил её.

Впрочем, её мать. Меня было немного труднее убедить.

Очевидно, я скучала по Честин и была опечалена её смертью, но было что-то неприятное в том, как тяжело Джереми это воспринял. Он был опустошён. Онемевший. После того, как она умерла три месяца назад, я начала терять терпение. После её смерти мы занимались сексом всего два раза, а он даже не целовал меня, как будто он был отключён от меня, использовал меня, чтобы почувствовать себя лучше, чтобы получить быстрый прилив чего-то другого, кроме агонии. Я хотела большего. Я хотела вернуть прежнего Джереми.

Я попыталась однажды ночью. Я перевернулась и положила руку на его член, пока он спал. Я провела рукой вверх и вниз, ожидая, что он затвердеет. Вместо этого он оттолкнул мою руку и сказал: «Всё в порядке, Верити. Тебе это не нужно».

Он сказал это так, словно делал мне одолжение. Как будто он отказал мне в утешении.

Я не нуждалась в утешении.

Только не я.

У меня было больше восьми лет, чтобы принять это. Я знала, что это произойдёт — я мечтала об этом. Я отдавала Честин всю свою любовь каждую минуту, пока она была жива, потому что знала, что это случится. Я знала, что Харпер сделает с ней что-то подобное, но доказать, что Харпер замешана в этом деле, было невозможно. Даже, если бы я попыталась доказать ему это, Джереми никогда бы мне не поверил. Он слишком сильно её любит. Он никогда бы не поверил в такую ужасную вещь, что близнец может так поступить со своей собственной сестрой.

Часть меня чувствовала себя ответственной. Если бы я снова попыталась задушить её в младенчестве, или оставила открытую бутылку отбеливателя рядом с ней, или протаранила пассажирскую сторону моей машины в дерево, когда она была отстёгнута с

выключенной подушкой безопасности, всего этого можно было бы избежать. Так много потенциальных несчастных случаев я могла бы инсценировать. Надо было это сделать.

Если бы я остановила Харпер до того, как она начала действовать, у нас всёещё была бы Честин.

И тогда, возможно, Джереми не был бы таким чертовски грустным всё время.

XVIII

ГЛАВА

Верити в гостиной. Эйприл спустила её вниз с помощью лифта прямо перед тем, как уехать вечером.

Эйприл сказала: «Сегодня вечером она не спит. Я решила, что позволю Джереми уложить её в постель сегодня». – Она оставила её перед телевизором, а инвалидное кресло поставила рядом с диваном.

Верити смотрит «Колесо Фортуны».

Или ... смотрела в ту сторону, во всяком случае.

Я стою в дверях гостиной и смотрю на неё. Джереми наверху с Крю. Снаружи темно, свет в гостиной не горит, но света от телевизора достаточно, чтобы разглядеть бесстрастное лицо Верити.

Я не могу себе представить, чтобы кто-то пошёл на такие большие жертвы, чтобы подделывать травму так долго. Я даже не уверена, что кто-то может это сделать. Вздрогнет ли она от громкого звука?

Рядом со мной, у входа в гостиную, стоит ваза, полная декоративных стеклянных шариков вперемешку с деревянными. Я оглядываюсь по сторонам, затем вытаскиваю один из деревянных шариков из вазы. Я бросаю его в её сторону. Когда он падает на пол перед ней, она не вздрагивает.

Я знаю, что она не парализована, так почему же она даже не вздрагивает? Даже, если её мозг повреждён слишком сильно, чтобы понимать английский язык, она всё равно будет встревожена шумом, верно? Есть какая-то реакция?

Если только она не приучила себя не реагировать.

Я наблюдаю за ней ещё немного, прежде чем снова начинаю путаться в своих мыслях.

Я возвращаюсь на кухню, оставляя её наедине с Пэт Сейджак и Ванной Уайт.

В рукописи Верити осталось всего две главы. Я молюсь, чтобы не найти вторую часть где-нибудь, прежде чем я уйду отсюда, потому что не могу принять взлёты и падения всего этого. Беспокойство, которое я получаю после каждой главы, хуже, чем то, что я получаю после того, как хожу во сне.

Я рада, что она не имеет никакого отношения к смерти Честин, но всё это время меня беспокоил её мыслительный процесс. Она казалась такой отрешённой. Она потеряла свою чёртову дочь, но думала только о том, как ей следовало убить Харпер, и ей надоело ждать, когда Джереми оправится от горя.

Тревожно, мягко говоря. К счастью, это скоро закончится. Большая часть рукописи подробно описывает события, произошедшие много лет назад, но эта последняя глава была более поздней. Меньше года назад. За несколько месяцев до смерти Харпер. Её смерть.

Это то, что я планирую сделать в следующий раз. Может быть, сегодня вечером. Я не знаю. Я плохо сплю в последнее время, и я беспокоюсь, что после того, как закончу читать рукопись, я вообще не смогу спать.

Сегодня я готовлю спагетти для Джереми и Крю. Я стараюсь сосредоточиться на ужине, а вовсе не на отсутствии души у Верити. Я специально рассчитала время приема пищи, чтобы Эйприл ушла до того, как ужин будет готов, и я надеюсь, что Джереми отведёт Верити в постель до того, как придёт время ужинать. Мой день рождения почти закончился, и будь я проклята, если съем свой праздничный ужин, сидя рядом с Верити Крауфорд.

Я помешиваю соус для пасты, когда понимаю, что уже несколько минут не слышу телевизор. Я осторожно ослабляю хватку на ложке, кладя её на плиту рядом с кастрюлей.

– Джереми?– Говорю я, надеясь, что он в гостиной. Надеясь, что именно из-за него из телевизора больше не доносится ни звука.

– Я спущусь через секунду!– он кричит мне со второго этажа.

Я закрываю глаза, уже чувствуя, как учащается мой пульс. Если эта сука выключила этот чёртов телевизор, я выйду через парадную дверь без обуви и никогда не вернусь.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как устаю от этого дерьма. Этот дом. И эта чёртова жуткая, психованная женщина.

Я не крадусь на цыпочках в гостиную. Я топаю.

Телевизор всё ещё включён, но он больше не издаёт шума. Верити всёещё в том же положении. Я подхожу к столику рядом с её инвалидным креслом и беру пульт. Телевизор теперь выключен, и я больше не могу говорить об этом. Я покончила с этим. Телевизор не отключает звук!

– Ты чёртова шлюха, – бормочу я.

Мои собственные слова шокируют меня, но не настолько, чтобы уйти, как будто каждое слово, которое я читаю в её рукописи, разжигает во мне огонь. Я включаю телевизор и бросаю пульт на диван, подальше от неё. Я опускаюсь перед ней на колени, располагаясь так, чтобы быть прямо в поле её зрения. Я дрожу, но на этот раз не от страха. Меня трясёт от злости на неё. Я злилась на то, какой женой она была для Джереми. Какой матерью она была для Харпер, и я злюсь, что всё это странное дерьмо продолжает происходить, и я единственная, кто это видит. Я устала чувствовать себя сумасшедшей!

– Ты даже не заслуживаешь того тела, в котором оказалась, – шепчу я, глядя ей прямо в глаза. – Надеюсь, ты умрёшь с горлом, полном блевотины, так же, как пыталась убить свою маленькую дочь.

Я жду. Если она там... если она услышала меня... если она притворяется... мои слова дойдут до неё. Они заставят её вздрогнуть, или наброситься, или ещё что-нибудь.

Она не двигается. Я пытаюсь придумать что-нибудь ещё, что заставило бы её отреагировать. Что-то, что она не сможет сохранить самообладание после того, как услышит. Я встаю и наклоняюсь к ней, прижимаясь губами к её уху.

- Джереми собирается трахнуть меня сегодня в твоей постели. Я снова жду... шума... движения.

Единственное, что я замечаю, это запах мочи. Он наполняет воздух. Мои ноздри. Я смотрю на её брюки, как раз, когда Джереми начинает спускаться по лестнице.

– Я тебе был нужен?

Я отступаю от неё, случайно пну в деревянный мяч, который я бросила ей ранее. Я двигаюсь к Верити, наклоняясь за мячом.

– Она просто ... её нужно переодеть, я думаю.

Джереми хватает её за ручки инвалидного кресла и выталкивает из гостиной к лифту. Я подношу руку к лицу, прикрывая рот и нос, когда выдыхаю.

Не знаю, почему мне никогда не было интересно, кто её купает или переодевает. Я предположила, что медсестра позаботилась о большей части этого, но она, очевидно, не делает.

То, что Верити страдает недержанием мочи, что Джереми приходится носить подгузники и купать её, заставляет меня ещё больше жалеть его. Джереми сейчас везёт её наверх, чтобы сделать обе эти вещи, и это меня злит.

Злость на Верити.

Конечно, её нынешнее состояние – это результат ужасного обращения с детьми и Джереми. Теперь всю оставшуюся жизнь Джереми придётся страдать от последствий кармы Верити.

Это неправильно.

И хотя она вздрогнула от того, что я сказала, тот факт, что я, казалось, напугала её, убедило меня, что она там. Где-то. И теперь она знает, что я её не боюсь.

***

Я ужинала за столом с Крю, который всё это время играл на своём айпаде. Я хотела дождаться Джереми, но знала, что он не хочет, чтобы мы ели в одиночестве, а ему уже давно пора спать. Пока Джереми ухаживал за Верити, я уложила Крю спать. К тому времени, как Джереми принял душ, переоделся и уложил её в постель, спагетти уже остыли.

Джереми наконец спускается вниз, пока я мою посуду. После нашего поцелуя мы почти не разговаривали. Я не уверена, какая атмосфера будет между нами, или будем мы чувствовать неловкость и пойдём каждый своей дорогой после того, как он поужинает. Я слышу, как он жуёт чесночный хлеб, а я продолжаю мыть посуду.

– Извини, – говорит он.

– Что?

– Пропустил ужин.

Я пожимаю плечами.

– Ты его не пропустил. Ешь.

Он достаёт из шкафа тарелку и наполняет её спагетти. Он ставит её в микроволновку и наклоняется к стойке рядом со мной.

– Лоуэн.

Я смотрю на него.

– Что случилось?

Я отрицательно качаю головой.

– Ничего, Джереми. Мне здесь не место.

– Ты снова это говоришь.

Я не хочу вести с ним этот разговор. Это действительно не моё место. Это его жизнь. Его жена. Его дом, и я пробуду здесь самое большее два дня. Я вытираю руки полотенцем как раз в тот момент, когда пищит микроволновка. Он не двигается, чтобы открыть её, потому что слишком занят тем, что смотрит на меня, пытаясь вытянуть из меня больше этим взглядом.

Я прислоняюсь к столу и вздыхаю, откидывая голову назад.

– Я просто ... мне жаль тебя.

– Не надо.

– Я ничего не могу поделать

– Можешь.

– Нет. Не могу

Он открывает микроволновку и достаёт свою тарелку. Он ставит её на стойку, чтобы она остыла, и снова поворачивается ко мне лицом.

–Это моя жизнь, Лоу, и я ничего не могу с этим поделать. То, что ты меня жалеешь, не помогает.

Я закатываю глаза.

– Но ты ошибаешься. Ты можешь что-то с этим сделать. Тебе не обязательно жить так изо дня в день. Есть учреждения, места, которые могут позаботиться о ней гораздо лучше. У неё будет больше возможностей. И вы с Крю не будете привязаны к этому дому каждый день … всю оставшуюся жизнь.

Челюсть Джереми напрягается. Я знала, что не должна была говорить это.

– Я ценю, что ты считаешь, что я заслуживаю лучшего, но поставь себя на место Верити.

Он понятия не имеет, как далеко я зашла на месте Верити за последние две недели.

– Поверь мне, так оно было бы лучше. – Я в отчаянии сжимаю кулак и стучу им по столу, пытаясь найти лучший способ выразить всё это словами. – Она не хотела бы этого для тебя, Джереми. Ты пленник в собственном доме. Крю – пленник в этом доме. Ему нужно убраться из этого дома. Возьми его в отпуск. Вернись к работе и помести её в учреждение, где она может получить полный уход.

Джереми качает головой, прежде чем я успеваю закончить фразу.

– Я не могу так поступить с Крю. Он потерял обеих своих сестёр. Он не может пережить ещё одну такую потерю. По крайней мере, если она здесь, Крю всёещё может проводить с ней время.

Он не выразил своего желания видеть её здесь. Только Крю.

– Тогда не торопись, – говорю я ему. – Ты можешь поместить её в лечебницу на полставки, чтобы она тебя не тяготила. Привози её домой на выходные, когда Крю не ходит в школу. – Я подхожу к нему и беру его лицо в свои руки. Я хочу, чтобы он увидел, как сильно я волнуюсь за него. Может быть, если он увидит, что кто-то действительно заботится о его благополучии, он отнесётся к этому разговору более серьёзно.

– Не торопись, Джереми, – тихо говорю я. – Ты заслуживаешь жить жизнью, в которой у тебя есть моменты, которые не имеют ничего общего с ней и всё, что связано с тобой и тем, что ты хочешь.

Я чувствую, как его зубы сжимаются под моими ладонями. Он отстраняется от меня и прижимает руки к граниту, уронив голову на плечи.

– Чего я хочу? – говорит он тихо.

– Что тебе надо?

Его голова откидывается назад, и он смеётся, как будто это был глупый вопрос. Затем он произносит одно слово, как будто это самый простой вопрос, на который он когда-либо отвечал.

– Ты.

Он отталкивается от стойки и направляется ко мне. Он обхватывает мою талию обеими руками и прижимается лбом к моему лбу, глядя мне в глаза с одной лишь потребностью.

– Я хочу тебя, Лоу.

Моё облегчение встречено поцелуем. Это отличается от нашего первого поцелуя. На этот раз он терпелив, его губы лениво скользят по моим губам, а рука обнимает меня сзади за шею. Он смакует мой вкус, возбуждая моё желание каждым движением своего языка. Он слегка наклоняется, поднимая меня, а затем поднимает мои ноги, и я обхватываю его вокруг талии.

Мы выходим из кухни, но я не хочу открывать глаза, пока мы не окажемся одни за запертой дверью. На этот раз Верити мне ничего не испортит.

Как только мы оказываемся в главной спальне, он отпускает меня, и я соскальзываю вниз,наши губы отстраняются. Он оставляет меня стоять рядом с кроватью и направляется к двери моей спальни.

– Снимай свою одежду. – Он говорит это, не глядя на меня, когда запирает дверь моей спальни.

Это приказ. Тот, за которым мне не терпится последовать теперь, когда дверь заперта. Мы смотрим друг на друга, пока раздеваемся. Он снимает джинсы, когда я снимаю рубашку, а потом его рубашка оказывается вместе с моими джинсами. Я снимаю лифчик, когда его взгляд скользит по мне. Он не прикасается ко мне, не целует меня, просто наблюдает за мной.

Когда я снимаю трусики, меня переполняют эмоции: страх, возбуждение, раздражение, желание, трепет. Я стягиваю трусики вниз по бёдрам, по ногам, а затем сбрасываю их. Когда я выпрямляюсь, я становлюсь полностью голой.

Он окидывает меня взглядом, снимая последнюю одежду. Что-то внутри меня меняется, потому что независимо от того, насколько точными были физические описания его Верити, я не была подготовлена к полному размеру его тела.

Мы оба стоим там, голые, наши вздохи прерывисты.

Он делает шаг ближе, не сводя глаз с моего лица. Его тёплые руки скользят по моим щекам и волосам, когда он снова прижимается губами к моим губам. Он целует меня, нежно и сладко, просто дразня языком.

Его пальцы скользят по моему позвоночнику, и я дрожу.

– У меня нет презерватива, – говорит он, беря меня за задницу и притягивая к себе.

– Я не принимаю таблетки.

Мои слова не мешают ему поднять меня и опустить на кровать. Его губы на мгновение обхватывают мой левый сосок, затем касаются моего рта, когда он нависает надо мной.

– Я выйду вовремя.

– Хорошо.

Это слово вызывает у него улыбку.

– Хорошо, – шепчет он мне в губы и начинает толкаться в меня. Мы оба так сосредоточены на соединении, что даже не целуемся. Просто дышали друг другу в рот. Я зажмуриваюсь, когда он пытается втиснуть в меня всю свою длину. Несколько секунд мне больно, но, когда он начинает двигаться, боль сменяется приятной полнотой, которая заставляет меня стонать.

Губы Джереми встречаются с моей щекой, а затем снова с моим ртом, прежде чем он отстраняется. Когда я открываю глаза, то вижу человека, который в кои-то веки не думает ни о чём, кроме того, что находится прямо перед ним. В его глазах нет отстранённости. В этот момент есть только он и я.

– Ты хоть представляешь, сколько раз я думал о том, чтобы быть с тобой? – Это риторический вопрос, я полагаю, потому что его поцелуй, который следует сразу же, мешает мне ответить на него. Он обнимает мою грудь и целует меня. Примерно через минуту такого положения он выходит из меня и перекатывает меня на живот. Джереми входит в меня сзади, а потом опускает свой рот к моему уху, когда выходит.

– Я собираюсь взять тебя в любом положении, в котором я представлял нас.

Его слова словно оседают у меня в животе и загораются огнём. – Пожалуйста, – только и говорю я.

С этими словами он кладёт ладонь мне на живот и тянет меня на колени, прижимая мою спину к своей груди, не выскользнув из меня.

Его тёплое дыхание касается моего затылка. Я поднимаю руку и хватаю его за голову, притягивая его губы к своей коже. Это положение длится около тридцати секунд, прежде чем его руки скользят к моей талии. Он поворачивает меня так, что мы оказываемся лицом друг к другу, а затем снова усаживает на себя.

Я чувствую слабость против его силы, его руки легко перемещают меня по кровати каждые несколько минут. Я понимаю, что во всех случаях, когда я читала о его близости с женой, она всегда должна была иметь какую-то форму контроля над ним.

Я отдаю ему весь свой контроль.

Я позволяю ему взять меня, как он хочет.

И он делает это больше получаса. Каждый раз, когда он кажется близким к освобождению, он вырывается из меня и целует, пока не берёт меня снова, целует меня, перемещает меня, берёт меня, целует меня, перемещает меня. Это цикл, который я никогда не хочу заканчивать.

В конце концов мы оказываемся в одной из его любимых поз–он на спине, его голова на подушке, мои бёдра по обе стороны от его головы, но я не уверена, что мы оказались в таком положении из-за него или из-за меня. Я всё ещё не опустилась на его рот, потому что я смотрю на следы зубов на его изголовье.

Я закрываю глаза, потому что не хочу их видеть.

Его ладони скользят вверх по моему животу, к груди. Он обхватывает руками мои груди, а потом начинает медленно раздвигать языком внизу. Я откидываю голову назад и стону так громко, что мне приходится прикрыть рот рукой.

Кажется, ему нравится этот шум, потому что он снова проделывает то же самое языком, и экстаз, пронизывающий меня, толкает вперёд, пока я не хватаюсь за спинку кровати. Я открываю глаза, мой рот в нескольких дюймах от изголовья кровати. В

нескольких дюймах от следов укусов, которые Верити оставляла после всех тех раз, когда он держал её в таком положении.

Когда пальцы Джереми скользят вниз по моему животу и сопровождают его рот, мне некуда девать свои крики. В таком положении, в котором он меня держит, я вынуждена наклониться вперёд и заглушить звуки своего оргазма.

Я кусаю дерево, лежащее передо мной.

Я чувствую следы зубов Верити под своими. Разные. Не вровень с моими собственными. Я сильнее вгрызаюсь в дерево, когда кончаю, решив оставить более глубокие следы, чем она когда-либо делала. Я твёрдо решила думать только о Джереми и обо мне каждый раз, когда буду смотреть на это изголовье кровати в будущем.

Верити в основном ограничена одной комнатой, но её присутствие маячит почти в каждой комнате в этом доме. Я больше не хочу думать о ней, когда нахожусь в этой спальне.

После того, как я кончаю, я отрываюсь от изголовья кровати и открываю глаза, видя свежие следы, которые я оставила позади. Как только я провожу по ним большим пальцем, чтобы вытереть слюну, Джереми толкает меня на спину, и я снова оказываюсь под ним. Ему даже не нужно входить в меня, чтобы достичь своей кульминации. Он прижимается к моему животу, и я чувствую, как тепло разливается по моей коже, когда его губы находят мои.

По его неистовому поцелую я могу сказать, что это будет долгая ночь.

XIX

ГЛАВА

Наш второй раунд состоялся в душе полчаса спустя. Наши руки были повсюду, мы были единым целым, а затем Джереми снова оказался внутри меня, мои ладони прижались к стенке душа, когда он вошёл в меня под струями воды.

Он вышел и кончил мне на спину перед тем, как вымыть меня.

И мы снова в постели, но уже почти три часа утра, и я знаю, что скоро Джереми начнёт собираться, чтобы идти в свою комнату. Я не хочу, чтобы он уходил. Быть с ним – это всё, что я себе представляла, так или иначе, я чувствую себя хорошо, находясь в этом доме, когда я заключена в его объятия. Джереми заставляет меня чувствовать себя в безопасности от вещей, о которых он даже не подозревает.

Он прижимает меня к себе, обнимая одной рукой, а я лежу у него на груди. Его пальцы скользят вверх-вниз по моей руке. Мы боролись со сном, задавали друг другу вопросы. Вопросы были более личными, потому что он только что спросил меня, каковы были мои последние отношения.

– Это были недолгие отношения.

– Почему же?

– Я даже не уверена, что это были отношения, – говорю я. – Они вращались только вокруг секса. Мы не могли понять, как вписаться в жизнь друг друга за пределами спальни.

– И как долго это продолжалось?

– Некоторое время. – Я приподнимаюсь и смотрю на него. – Это было с Кори. С моим агентом.

Пальцы Джереми задерживаются на моей руке.

– Агент, которого я встретил?

– Да.

– И он всё ещё твой агент?

– Он хорош в своей работе. – Я снова кладу голову ему на грудь, и пальцы Джереми возобновляют своё движение вниз по моей руке.

– Это просто заставило меня немного ревновать, – говорит он.

Я смеюсь, потому что чувствую, что он делает тоже самое. Немного помолчав, я задаю ему вопрос, который меня давно интересует.

– Какие у вас были отношения с Верити?

Джереми вздыхает, и моя голова двигается вместе с его грудью. Затем он поднимает меня так, что я оказываюсь на подушке, а он на боку, устанавливая зрительный контакт со мной.

– Я отвечу на твой вопрос, но не хочу, чтобы ты думала обо мне плохо.

– Не буду, – обещаю я, качая головой.

– Я любил её. Она была моей женой, но иногда я не был уверен, что мы действительно знаем друг друга. Мы жили вместе, но, как будто наши миры не были связаны.

Он приближается ко мне и дотрагивается до моих губ, обводя их кончиками пальцев.

– Меня безумно влекло к ней, я понимаю, что ты не хочешь это слышать, но это было действительно так. Наша сексуальная жизнь была замечательной, но всёостальное…. Я не знаю. Мне казалось, что чего-то не хватает, но я всё равно остался и женился на ней, и мы создали нашу семью, потому что я верил, что протянулась глубокая связь между нами. Я думал, что однажды проснусь и посмотрю ей в глаза, а потом что-то щёлкнет, как будто этот мифический кусочек головоломки наконец встанет на место.

От меня не ускользнуло, что он говорит о любви к ней в прошедшем времени.

– Так ты смог найти эту нить взаимопонимания?

– Нет, но я надеялся. Но я почувствовал нечто близкое к этому – мимолетную искру, которая доказала, что глубокая связь может существовать.

– Когда это произошло?

– Несколько недель назад. – тихо отвечает он. – В случайном туалете кофейни с женщиной, которая не была моей женой.

Он целует меня, как только эта фраза ускользает от него, как будто не хочет, чтобы я отвечала. Может быть, он чувствует себя виноватым за то, что сказал это. За то, что на мгновение почувствовал связь со мной после того, как столько лет пытался ощутить эту связь со своей женой.

Даже, если он не хочет услышать от меня признание, я чувствую, что что-то растёт внутри меня, как его слова влияют на меня. Джереми притягивает меня к себе, и я закрываю глаза, прижимаясь головой к его груди. Мы больше не разговариваем, пока не засыпаем вместе.

Я просыпаюсь примерно через два часа от его шёпота.

– Чёрт. – Он садится, и большая часть одеяла перетягивается на него. – Чёрт. Я тру глаза и поворачиваюсь к нему.

– Что случилось?

– Я не хотел засыпать. – Джереми поднимается с кровати и начинает одеваться. – Я не могу быть здесь, когда Крю проснётся. – Он дважды меня целует, а потом подходит к двери. Джереми отпирает и открывает её.

Дверь не поддаётся.

Он дёргает ручку, когда я сажусь в постели, натягивая одеяло на обнажённое тело.

– Чёрт, – снова говорит он. – Дверь заклинило.

Что-то внутри меня обрывается, и я резко забываю об удовольствии прошлой ночи. Я вернулась в тот момент, когда я чувствую себя опустошённой в этом жутком доме. Я качаю головой, но Джереми стоит лицом к двери и не видит меня.

– Дверь не заклинило, – тихо говорю я. – Она заперта. Извне.

Джереми поворачивает голову и смотрит на меня, на его лице появляется беспокойство. Затем он пытается потянуть дверь обеими руками. Когда он понимает, что я права, и что дверь заперта снаружи, он начинает колотить в неё. Я остаюсь на месте, боясь того, что он может обнаружить, когда наконец откроет эту дверь.

Он пробует всё, чтобы открыть её, но затем он слышит голос Крю.

– Крю! – Кричит Джереми, колотя в дверь спальни. Что, если она заберёт его?

Я не уверена, что она бы это сделала. Она даже не любит своих детей, но ей нравится Джереми. Она любит его. Если бы она знала, что он был в этой комнате со мной прошлой ночью, она, вероятно, взяла бы его из злости.

Джереми ещё не осознал всю ситуацию. В его голове Крю разыгрывает нас или замок каким-то образом случайно защёлкнулся, когда он закрывал дверь прошлой ночью. Это единственно правдоподобные объяснения для него. Прямо сейчас, он очень злится.

Джереми бросает взгляд на будильник на тумбочке и снова стучит в дверь.

– Крю, открой дверь! – Он прижимается к ней лбом. – Скоро придёт Эйприл, – тихо говорит он. – Она не может найти нас здесь вместе.

Так вот о чём он думает?

Я думаю, что его жена похитила его сына посреди ночи, а он боится, что его поймают с гостьей в постели.

– Джереми.

– Что? – говорит он, снова колотя в дверь.

– Я знаю, ты считаешь это неправдоподобным. Но ... ты запер дверь Верити прошлой ночью?

Кулак Джереми останавливается у двери.

– Я не могу вспомнить, – тихо говорит он.

– Если по какой-то странной случайности именно Верити заперла нас здесь... скорее всего, Крю здесь больше нет.

Когда Джереми смотрит на меня, его глаза полны страха. Затем одним быстрым движением он пересекает спальню и открывает окно, но там их два. Второе не так легко поддаётся, как первое. Не раздумывая, он тянется к кровати и снимает с подушки наволочку. Он засовывает руку в ткань, пробивает стекло, а потом вылезает из окна.

Несколько секунд спустя я слышу, как он открывает дверь моей спальни, проходя мимо неё и направляясь к лестнице. Он уже в спальне Крю, прежде чем я успеваю выйти из комнаты. Я слышу, как Джереми бежит через холл к комнате Верити. Когда он добирается до верха лестницы, моё сердце застревает в горле.

Он качает головой. Джереми наклоняется, обхватив руками колени, задыхаясь.

– Они спят.

Он садится на корточки, как будто его колени вот-вот подогнутся, и проводит рукой по волосам.

– Они спят, – снова говорит он с облегчением. Я чувствую облегчение, но я ошибаюсь.

Моя паранойя начинает доходить до Джереми.

Я не делаю ему никаких одолжений, рассказываю о своих проблемах. Эйприл входит в парадную дверь несколько мгновений спустя. Она смотрит на меня, потом на Джереми, сидящего на корточках на верхней ступеньке лестницы. Он поднимает глаза и видит, что Эйприл смотрит на него.

Он встаёт и спускается по лестнице, не глядя ни на меня, ни на Эйприл, направляется к двери, открывает её и выходит наружу.

Эйприл переводит взгляд с меня на входную дверь. Я пожимаю плечами.

– Тяжёлая была ночь с Крю.

Я не знаю, поверит ли она в это, но она поднимается по лестнице, как будто ей плевать, говорю я правду или нет.

Я иду в кабинет и закрываю дверь. Я достаю оставшуюся часть рукописи и начинаю читать. Я должна дочитать это сегодня. Мне нужно знать, как это закончится, если у этого вообще есть конец, потому что сейчас я чувствую, что мне нужно показать эту рукопись Джереми. Он должен знать, что был прав, когда чувствовал, что они никогда не были по-настоящему связаны, потому что на самом деле он её не знал.

В этом доме что-то не так, и пока он не доверяет этой женщине наверху так же, как и я, у меня есть предчувствие, что произойдёт что-то ещё. Другой ботинок сейчас спадёт.

В конце концов, это дом, полон загадок. Следующая трагедия уже давно назрела.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

То утро я никогда не забуду, когда погибла Харпер, потому что это случилось пару дней назад. Я помню, как она пахла, как топлёное молоко. Она не мыла голову уже два дня. Не переодевалась в розовые лосины, в чёрную футболку, и в вязаный свитер. Что бы она делала, если бы была здесь? Рисовала бы с Крю, сидя за столом? Последние слова, которые она услышала от Джереми – Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ХАРПЕР.

В тот день Честин не было уже полгода. В тот день… А это означало, что я потратила сто восемьдесят два с половиной дня на то, чтобы возненавидеть ребёнка.

Прошлой ночью Джереми спал наверху. Крю плачет почти каждую ночь, так что последние два месяца он спал в гостевой спальне. Я пыталась поговорить с Джереми, что это будет плохо для Крю, что он его балует, но он меня больше не слушает. Его основное внимание было сосредоточено на двух оставшихся детях.

Странно, что у нас на одного ребёнка меньше, но теперь дети требуют ещё больше внимания от него.

У нас был секс всего лишь четыре раза после смерти Честин. Кажется, у него даже не встаёт, хотя я пытаюсь, даже, если я делаю минет. Самое ужасное в этом – это то, что Джереми не беспокоится об этом. Он мог бы принять Виагру, но он отказывается. Он говорит, что ему нужно больше времени, чтобы приспособиться к жизни без Честин.

Время.

Знаешь, кому не нужно было время? Харпер.

Она даже не прошла через период адаптации после смерти Честин. Она никогда не плакала, ни единой слезинки. Это странно. Это ненормально. Даже я плакала.

Я понимаю, почему Харпер не плачет. Вина заставляет не делать этого.

Может быть, именно из-за чувства вины я всё это и записываю, потому что Джереми должен знать правду. Когда-нибудь, так или иначе, он поймёт это, и тогда он начнёт осознавать, как сильно я его любила.

Вернёмся к тому дню, когда Харпер получила то, что ей причиталось.

Я стояла на кухне и смотрела, как она краснеет. Она показывала Крю, как красить поверх другого цвета, чтобы получился третий цвет. Они смеялись. Смех Крю был понятен, но смех Харпер? Непростительно. Я устала сдерживать свой гнев.

– Ты хоть расстроена из-за того, что Честин мертва?

Харпер подняла глаза и встретилась со мной взглядом. Она притворялась, что боится меня.

– Да.

– Ты даже не плакала, ни разу. Твоя сестра умерла, а ты ведёшь себя так, будто ничего не произошло.

Я видела, как слёзы наворачиваются на её глаза. Забавно, как ребёнок, которого Джереми считает неспособным выразить эмоции, может плакать, когда ей такое говорят.

– Мне не всё равно, – сказала Харпер. – Я скучаю по ней.

Я рассмеялась. Мой смех вызвал настоящие слёзы. Она отодвинула стул и побежала в свою спальню.

Я посмотрела на Крю и махнула рукой в сторону Харпер.

– Теперь она плачет.

Джереми, должно быть, прошёл мимо неё наверх, потому что я слышала, как он стучит в её дверь.

– Харпер? Милая, что случилось?

Передразнила я его писклявым детским голоском.

– Милая, что случилось?

Крю захихикал. По крайней мере, я смешна для четырёхлетнего ребёнка. Через минуту в кухню вошёл Джереми.

– Что случилось с Харпер?

– Она сегодня странная, – солгала я. – Я не отпустила её играть на озеро.

Джереми поцеловал меня в макушку. Он был искренним, и это заставило меня улыбнуться.

– Сегодня хороший денёк, – сказал он. – Ты должна отвести их на берег.

Он стоял позади меня и не видел, как я закатила глаза. Я должна была придумать лучшую ложь, чтобы оправдать слёзы Харпер, потому что теперь он хотел, чтобы я взяла их на улицу и поиграла с ними.

– Я хочу пойти к озеру, – сказал Крю. Джереми схватил бумажник и ключи.

– Иди искажи Харпер, чтобы она надела туфли. Твоя мама отведёт тебя. Я вернусь до обеда.

Я повернулась, и посмотрела ему в лицо.

– Куда ты идёшь?

– За продуктами, – сказал он. – Я же говорил тебе сегодня утром. Крю побежал наверх, и я вздохнула.

– Я лучше пойду за покупками. Ты останешься и поиграешь с ними.

Джереми подошёл ко мне и обнял за плечи. Он прижался своим лбом к моему, и я почувствовала, как этот жест проник прямо в моё сердце.

– Ты не писала уже шесть месяцев. Ты не выходишь на улицу. Ты с ними не играешь. – Джереми притягивает меня к себе, чтобы обнять. – Я начинаю волноваться за тебя, детка. Просто погуляй с ними полчаса. Получишь порцию витамина D.

– Ты думаешь, у меня депрессия? – cказала я, отстраняясь. Мне стало смешно, потому что всё было наоборот.

Джереми положил ключи на стойку, чтобы удержать моё лицо обеими руками.

– Я думаю, мы оба в депрессии, и так будет ещё некоторое время. Мы должны присматривать друг за другом.

Я улыбнулась ему. Мне нравилось, что он думал, будто мы проходим такой период вместе. Он поцеловал меня тогда, и впервые за долгое время, он поцеловал меня с языком. Это было как в старые добрые времена. Я притянула его к себе и приподнялась на цыпочки, углубляя поцелуй. Я почувствовала, как он стал жёстче, на этот раз без принуждения.

– Я хочу, чтобы ты сегодня спал в нашей комнате, – прошептала я. Он улыбнулся мне в губы.

– Хорошо, но придётся лечь поздно.

Его тон голоса, его горячие глаза, эта ухмылка. Вот ты где, Джереми Крауфорд.

Я скучала по тебе.

После того, как Джереми ушёл, я взяла его проклятых детей поиграть у воды. Я также взяла последнюю книгу, которую написала. Джереми был прав, я уже полгода ничего не писала. Мне нужно было вернуться в ритм. Я уже пропустила крайний срок, но Пантем был снисходителен, благодаря трагической «случайной» потере Честин.

Они, вероятно, были бы ещё более снисходительны к моему сроку, если бы знали, что на самом деле произошло с ней.

Крю выбежал на причал и направился к каноэ. Я напряглась, потому что причал старый, и Джереми не нравилось, что они на нём сидят, но Крювесил не так уж много, поэтому я немного расслабилась. Я сомневалась, что он может провалиться.

Он сел на край причала и сунул ноги в каноэ. Я была удивлена, что он ещё не упал.

Каноэ держался на тонкой верёвке.

Крю этого не знает, и, может быть, когда-нибудь поймёт, что он был зачат в этом каноэ. В ту неделю, когда я солгала и сказала Джереми, что беременна, была самой плодовитой неделей секса, которая у нас была, но я почти уверена, что это было в каноэ. Вот почему я хотела назвать его Крю. Мне нужно было название на морскую тематику.

Я скучала по тем дням.

На самом деле, было много вещей, которых мне не хватало. В основном я скучала по нашей жизни до того, как у нас появились дети.

Сидя в тот день на берегу и наблюдая за Крю, я гадала, каково это иметь только одного ребёнка. После смерти Честин от меня было мало толку, потому что какое-то время я тоже горевала, но, если Харпер умрёт, я смогу больше помочь Джереми с его депрессией.

На этот раз с моей стороны будет очень мало горя, так как всё моё горе предназначалось для Честин.

Может быть, большая часть утраты Джереми тоже предназначалась Честин. Это была такая возможность сейчас, которую не стоит упускать.

Раньше я предполагала, что индивидуальная смерть чьих-то детей будет одинаково трудной для них. Потеря второго или даже третьего ребёнка причинит такую же боль, как и первый опыт.

Но это было до того, как мы с Джереми потеряли Честин. Её смерть заставила нас умирать от горя. Оно заполнило каждую щель внутри нас, каждую конечность.

Если каноэ перевернётся вместе с детьми, если Харпер утонет, у Джереми, возможно, не останется места для горя.

Когда вы уже потеряли одного ребёнка, вы могли бы потерять их всех.

Без Харпер, мы втроём могли бы стать идеальной семьёй.

– Харпер.

Она стояла в нескольких футах от меня, играя на песке. Я встала и вытерла тыльную сторону джинсов.

– Ну же, милая. Давай прокатимся на каноэ с твоим братом.

Харпер вскочила, не подозревая, что, ступив на причал, никогда больше не узнает, что такое земля под ногами.

– Я иду впереди, – сказала она. Я последовала за ней к краю причала. Я помогла Крю забраться первым, потом Харпер. Потом я села, и осторожно опустилась в лодку. Я использовала весло, чтобы оттолкнуться от причала.

Я была в задней части лодки, а Крю – по середине. Я приплыла на середину озера, в то время, как дети перегнулись через край и запустили пальцы в воду.

Озеро было спокойным, когда я огляделась. Мы жили в бухте с 2000-футовой береговой линией, так что не было никакого движения в озере. Это был тихий день.

Харпер выпрямилась в каноэ и вытерла руки о штаны. Она повернулась ко мне спиной, а я – к Крю.

Я наклонилась вперёд, к уху Крю. Я закрыла ему рот рукой.

–Крю, милый, задержи дыхание.

Я ухватилась за край каноэ и всем своим весом наклонилась вправо.

Я услышала тихий вскрик. Я не был уверена, кто это: Крю или Харпер, но после визга и первого всплеска я ничего не услышала. Просто давление. Тишина давила на мои уши, когда я брыкалась руками и ногами, пока не вырвалась на поверхность.

Я слышала плеск воды. Крик Харпер и Крю. Я подплыла к нему и обняла его. Я посмотрела в сторону дома, надеясь, что смогу вернуться на берег вместе с ним. Мы оказались дальше, чем я предполагала.

Я начала плыть. Кричала Харпер.

Плеск.

Я продолжала плыть. Она продолжала кричать. Ничего.

Я услышала ещё один всплеск.

Больше ничего.

Я продолжала плыть и отказывалась оглядываться, пока не почувствовала, как грязь просачивается между пальцами ног. Я вцепилась в поверхность озера, как в спасательный жилет. Крю задыхался и кашлял, подпрыгивая вверх и вниз, цепляясь за меня. Удержать его на плаву оказалось труднее, чем я думала.

Джереми поблагодарил бы меня за это. За спасение Крю. Конечно, он будет опустошён, но и благодарен тоже.

Интересно, будем ли мы спать в одной постели этой ночью? Он будет измотан, но захочет спать со мной в одной постели, обнимать меня, убеждаться, что я в порядке.

– Харпер! – Крикнул Крю, как только прочистил лёгкие от воды.

Я закрыла ему рот и потащила к берегу, посадив его на песок. Его глаза расширились от страха.

– Мамочка! – воскликнул он, указывая мне за спину. – Харпер не умеет плавать!

Песок был повсюду, прилипал к моим рукам, ногам, бёдрам. Крю попытался подойти к воде, но я дёрнула его за руку и заставила сесть. Рябь от волнения воды всё ещё плескалась у моих ног. Я посмотрела на озеро, но там ничего не было. Никаких криков. Никаких брызг.

Крювсё больше впадал в истерику.

– Я пыталась спасти её, – прошептала я. – Мама пыталась спасти её.

– Иди и спаси её! – закричал он, указывая на озеро.

Тогда я задумалась, как бы это выглядело, если бы он сказал кому-нибудь, что я не вернулась в воду. Большинство матерей не выходили из воды, пока не находили своего ребёнка. Мне нужно было вернуться в воду.

– Крю. Мы должны спасти Харпер. Ты помнишь, как использовать телефон мамы, чтобы позвонить папе?

Он кивнул, вытирая слёзы со щёк.

– Иди в дом и позвони папе. Скажи ему, что мама пытается спасти Харпер, и ему нужно позвонить в полицию.

– Ладно! – сказал он, подбегая к дому.

Он был таким хорошим братом.

Я замёрзла и задыхалась, но всё же поплелась обратно к озеру.

– Харпер? – я тихо произнесла её имя, боясь, что, если буду звать слишком громко, у неё откроется второе дыхание и она выскочит из воды.

Я не торопилась. Я не хотела заходить слишком далеко илидотронуться,или наткнуться на неё. Что, если она всё ещё была жива? Пыталась бы она затащить меня под воду?

Я знала, что мне нужно быть здесь, когда появится Джереми. Мне нужно было плакать. Быть на грани переохлаждения. Бонусные баллы, если меня увезут на скорой.

Каноэ было перевёрнуто вверх дном, ближе к берегу, чем, когда оно перевернулось. Мы с Джереми уже пару раз перевернули каноэ, так что я знала, что там есть воздушные карманы, когда оно было расположено так, как оно было расположено сейчас. Что, если бы Харпер подплыла к нему? Что, если она вцепилась в него и спряталась под ним? Ждала, чтобы рассказать папе о том, что я сделала?

Я пробралась к каноэ. Я двигалась осторожно, не желая прикасаться к ней.

Добравшись до перевёрнутой лодки, я затаила дыхание и ушла под воду.

Слава богу. – подумала я. Её там не было.

Слава Богу.

Я услышала, как Крю издалека зовёт меня по имени. Я нырнула под воду и выскочила из каноэ. Я выкрикнула имя Харпер, полная паники, как настоящая опустошённая мать.

– Харпер!

– Папа идёт! – Крикнул Крю с берега.

Я начала выкрикивать имя Харпер ещё громче. Полиция скоро будет здесь, раньше Джереми.

– Харпер!

Я несколько раз проваливалась под воду, чтобы не запыхаться. Я делала это снова и снова, пока не смогла удержаться на плаву. Я выкрикнула её имя и не останавливалась, пока полицейский не вытащил меня из воды.

Я продолжала выкрикивать её имя, время от времени бросая:

– «Моя дочь! и «Моя малышка!»

Один человек был в воде и искал её. Потом два. Потом три. Потом я почувствовала, как кто-то пробежал мимо меня на причал. Он добежал до конца и прыгнул головой вперёд. Когда он появился, я увидела, что это был Джереми.

Я не могу описать выражение его лица, когда он звал её. Это был взгляд решимости, смешанный с ужасом.

В этот момент я плакала по-настоящему. У меня была истерика. Мне хотелось улыбнуться, увидев, как я впадаю в подобающую истерику, но я этого не сделала, потому что часть меня знала, что я всё испортила. Я видела это по лицу Джереми. От этого ему будет ещё труднее оправиться, чем от Честин.

Я этого не ожидала.

Она пробыла под водой больше получаса, когда он, наконец нашел её. Она запуталась в рыболовной сети. С того места, где я сидела на пляже, я не могла сказать, была ли она зелёной или жёлтой, но я вспомнила, что Джереми потерял жёлтую рыболовную сеть в прошлом году. Какова вероятность, что я опрокинула каноэ именно в том месте, где она запуталось под водой? Если бы там не было рыболовной сети, она, вероятно, добралась бы до берега.

После того, как её распутали, мужчины помогли Джереми поднять её на причал. Джереми пытался сделать искусственное дыхание, пока фельдшер не добрался до края причала, и, даже тогда он не остановился.

Он не остановится, пока у него не останется выбора. Причал начал прогибаться, и Джереми скатился с его края, подхватив Харпер на руки.

Интересно, будет ли этот момент преследовать его? Ему пришлось подхватить тело своей мёртвой дочери, когда она упала на него сверху в воду.

Джереми не отпускал её. Он нашёл опору в воде и понёс её до самого берега. Добравшись до песка, он рухнул, всё ещё держа её. Он уткнулся лицом в её мокрые волосы, и я услышала, как он что-то шепчет ей.

– Я люблю тебя, Харпер. Я люблю тебя, Харпер. Я люблю тебя, Харпер.

Он повторял это снова и снова, обнимая её. Его печаль заставила меня страдать за него. Я подползла к нему, к ней, и обняла их обоих.

– Я пыталась спасти её, – прошептала я. – Я пыталась спасти её.

Он не отпускал Харпер. Врачам пришлось вырвать её из его рук. Он оставил меня там с Крю, а сам забрался на заднее сиденье Скорой помощи.

Джереми не стал спрашивать, что случилось. Он не сказал мне, что уезжает. Он вообще не смотрел на меня.

Его реакция была не совсем такой, как я планировала, но я поняла, что он был в шоке. Он приспособится. Ему просто нужно было время.

XX

ГЛАВА

Я хватаюсь за унитаз, когда меня рвёт. Я стала сходить с ума, ещё не закончив читать. Меня трясёт, как будто я была там. Как будто я воочию видела, что она сделала со своей дочерью. С Джереми.

Я прижимаю руку к моему лбу, не зная, что делать.

Я смогу рассказать такое кому-нибудь? Расскажу ли я Джереми? Позвоню ли я в полицию? Чтобы сделала полиция с ней?

Они бы заперли её где-нибудь, например, в психиатрической больнице. И Джереми забыл бы о ней.

Я чищу свои зубы, глядя на своё отражение. После я прополоскала рот, встала и вытерла рот. Когда моя рука скользит по лицу, я могу увидеть шрам на лице. Я никогда не думала, что шрам может что-то означать для меня. То, что я пережила со своей матерью, никак не сравнится с этой ситуацией.

То, что произошло между нами – это не было контакта. Разорванная связь. А это было убийство.

Я хватаю свою сумку и ищу свой Ксанакс. Таблетка зажата в кулаке, когда я иду на кухню. Я достаю из шкафа рюмку и наливаю в неё Crown Royal, до самого верха. Я беру рюмку, как раз, когда Эйприл сворачивает за угол. Она замолкает, глядя на меня.

Я смотрю прямо на неё, когда я кладу таблетку в рот и выпиваю её.

Я возвращаюсь в свою комнату и закрываю дверь на замок. Я опускаю жалюзи на дыру в окне, чтобы не видеть солнца.

Я закрываю глаза и натягиваю одеяло на голову, размышляя, что же мне, чёрт возьми, делать.

***

Через некоторое время я просыпаюсь, чувствуя, как по телу разливается тепло. Что- то дотрагивается до моих губ. Я резко открываю глаза.

Джереми.

Я вздыхаю напротив его рта, когда он опускается на меня сверху. Я приветствую утешение его губ. Мало ли он знает, что каждая унция печали, которую устраняет его поцелуй, это печаль, которую я чувствую к нему. Для ситуации, о которой он ничего не знает.

Я поправляю покрывало, вытаскивая его из-под нас, чтобы не было никакого барьера. Он всё ещё целует меня, перекатываясь на бок и притягивая к себе.

– Сейчас два часа дня, – шепчет он. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, – вру я. – Я просто устала.

– Я тоже. – Он проводит пальцами по моей руке, потом хватает меня за руку.

– Как ты сюда попал? – Спрашиваю я, зная, что дверь заперта изнутри. Он улыбается.

– Через окно. Эйприл отвезла Верити к доктору, а Крю вернётся из школы только через час.

Остальная часть напряжения, накопившегося внутри меня, каким-то образом просачивается наружу с этой новостью. Верити нет в этом доме, и я мгновенно обрела покой.

Джереми кладёт голову мне на грудь, лицом к моим ногам, а его пальцы исследуют линию моих трусиков.

– Я проверил замок. Похоже, если ты достаточно сильно хлопнешь дверью, то она может защёлкнуться на месте.

Я не отвечаю на это, потому что не уверена, что верю в это. Я уверена, что есть шанс того, что это была Верити.

Джереми поднимает мою рубашку. Он целует место между моих грудей.

– Мне нравится, когда ты носишь мои рубашки. Я провожу пальцами по его волосам и улыбаюсь.

– Мне нравится, когда они пахнут тобой. Он смеётся.

– А чем я пахну?

– Петрикором.

Он губами провёл вниз по моему животу.

– Я даже не знаю, что это значит.

Его голос – это бормотание над моей кожей.

– Это слово описывает запах свежего дождя после тёплой погоды. Он двигается, пока его рот не оказывается рядом с моим.

– Я понятия не имел, что для этого есть слово.

– Всему есть своё слово.

Он коротко целует меня, потом отстраняется.

– Есть ли какое-нибудь слово для того, что я делаю?

– Наверное. Что ты имеешь в виду?

Он проводит пальцем по моей челюсти.

– Это, – тихо говорит он. – Влюбляюсь в женщину, когда не должен.

Моё сердце замирает, несмотря на его признание. Я ненавижу, что он чувствует себя виноватым за то, что он чувствует, но я всё понимаю. Независимо от состояния его брака или жены, он спит в их постели с другой женщиной. Этому нет особого оправдания.

– Ты чувствуешь себя виноватым? – Я спрашиваю его.

– Да. – Он молча смотрит на меня с минуту. – Но не настолько виноватым, чтобы остановиться. – Он кладёт голову на подушку рядом со мной.

– Но это прекратится, – говорю я. – Мне нужно вернуться в Манхэттен, а ты женат. Его глаза, кажется, защищают мысли, которые он не хочет говорить вслух.

Некоторое время мы молча смотрим друг на друга. В конце концов, он наклоняется, чтобы поцеловать меня, прежде чем сказать:

– Я думал о том, что ты сказала на кухне прошлой ночью.

Я не говорю, боясь того, что он собирается сказать. Был ли он открыт для всего, что я должна была сказать? Согласен ли он с тем, что качество его жизни так же важно, как и качество жизни Верити?

– Я позвонил в больницу, где её будут принимать в течение недели, начиная с понедельника. Она будет приезжать домой три выходных в месяц. – Он ждёт моей реакции.

– Я думаю, что так будет лучше для вас троих.

Как будто я вижу, что это происходит в реальном времени, горе начинает испаряться. От него, от этого дома. Ветер дует в окно,в доме тихо, Джереми смотрит на мир. Именно в этот момент я решаю, что делать с рукописью.

Я не собираюсь ничего делать.

Доказательство того, что Верити убила Харпер, не заставит Джереми чувствовать себя лучше. Ему бы стало только хуже. Это откроет так много ран. Это разорвало бы свежие раны ещё шире.

Я не уверена, что Верити безопасно находиться рядом, но есть способы раскрыть это со временем. Я думаю, Джереми просто нужна лучшая охрана. Монитор в комнате Верити, подключённый к датчику движения в выходные дни, когда она здесь. Если она действительно симулирует свои травмы, он узнает, и, если он узнает, то больше никогда не позволит ей находиться рядом с Крю.

И теперь, когда она отправится в лечебницу, за ней будут следить ещё более пристально.

Сейчас всё в порядке. Безопасно.

– Останься ещё на неделю, – говорит Джереми.

Я планировала уехать утром, но теперь, когда я знаю, что Верити скоро уедет, я взволнована идеей быть здесь с ним всю неделю, без Эйприл, без Верити.

– Хорошо.

Он приподнимает бровь.

– Ты имеешь в виду, Да? Я улыбаюсь.

– Именно.

Он прижимается губами к моему животу, целует меня и снова забирается на меня.

Он не снимает рубашку, которую я ношу, когда скользит в меня. Он так долго занимается со мной любовью, что моё тело становится гибким от его движений. Когда я чувствую, как мышцы его рук начинают напрягаться под моими пальцами, я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу, чтобы он покидал моё тело.

Я крепко обхватываю его ногами и прижимаю его рот к своему. Он стонет, погружаясь в меня ещё глубже. Он целует меня, когда кончает, его губы напряжены, дыхание поверхностное, он не пытается вырваться. Он падает на меня сверху.

Мы молчим, потому что оба знаем, что только что сделали, но мы это не обсуждаем.

Когда Джереми переводит дыхание, он выскальзывает из меня и опускает руку, скользя пальцами между моих ног. Он наблюдает за мной, когда касается меня, ожидая, когда я достигну кульминации. Когда я это делаю, я не беспокоюсь о том, насколько громко я кричу, потому что мы единственные здесь, и это блаженство.

Когда всё кончается, и я расслабляюсь на кровати, он целует меня в последний раз.

– Мне нужно уйти сейчас, пока все не вернулись домой.

Я улыбаюсь ему, наблюдая, как он одевается. Он целует меня в лоб, прежде чем пересечь комнату и вылезти обратно в окно.

Я не знаю, почему он не воспользовался дверью, но это заставляет меня смеяться.

Я натягиваю подушку на лицо и улыбаюсь. Что на меня нашло? Может быть, этот дом треснул меня по башке, потому что половину времени я готова была свалить отсюда к чёртовой матери, а половину – вообще не хочу уезжать.

Эта рукопись определённо долбит мне голову. Я чувствую, что влюбляюсь в этого человека, а я знаю его всего несколько недель, но я влюбляюсь в него не только в реальной жизни. Я влюбилась в него из-за слов Верити. Всё, что она рассказала о нём, дало мне представление о том, какой он человек, и он заслуживает лучшего, чем то, что она дала ему. Я хочу дать ему то, чего она никогда не делала.

Джереми заслуживает того, чтобы быть с кем-то, кто поставит его любовь к его детям превыше всего.

Я убираю подушку с лица и кладу её под бёдра, приподнимая их так, чтобы всё, что он только что оставил внутри меня, не просочилось наружу.

XXI

ГЛАВА

Когда я снова уснула, мне приснился Крю. Он был старше, лет шестнадцати. В моём сне не произошло ничего особенного, или, по крайней мере, если и произошло, я не могла вспомнить этого. Я помню только то чувство, которое испытала, когда посмотрела ему в глаза, как будто он был злом. Казалось, всё, через что его заставила пройти Верити, всё, что он видел, было вложено в его душу, и он пронёс это с собой через детство.

С тех пор прошло уже несколько часов, и я не могу не задаться вопросом, винтересах ли хранить молчание о рукописи. Крю видел, как тонет его сестра. Он видел, что мать очень мало помогает ей, и пока он очень маленький, есть вероятность того, что память останется с ним, что он всегда будет знать, как она велела ему задержать дыхание, прежде чем нарочно опрокинуть каноэ.

Я с ним на кухне, только Крю и я. Эйприл ушла около часа назад, а Джереми наверху укладывает Верити спать. Я сижу за кухонным столом, ем крекеры «Ritz» с арахисовым маслом и смотрю, как Крю играет на своём айпаде.

– Во что ты играешь? – спрашиваю его я.

– Игрушечный Взрыв.

По крайней мере, это не Fallout или Grand Theft Auto. Для него ещё есть надежда.

Крю смотрит на меня, видя, как я откусываю кусочек крекера. Он кладёт свой айпад и говорит:

– Я тоже хочу.

Я смеюсь, глядя, как он ползёт через стол, чтобы достать арахисовое масло.

Я протягиваю ему нож для масла. Он намазывает огромный шарик на крекер и откусывает кусочек, откидываясь назад. Его глаза наполняются радостью.

– Как вкусно.

Крю слизывает арахисовое масло с ножа, и я морщу нос.

– Ты не должен лизать нож.

Он хихикает, как будто ему стало смешно.

Я откидываюсь на спинку кресла, любуясь им. Несмотря на всё, через что он прошёл, Крю хороший ребёнок. Он не жалуется, спокоен, всё ещё как-то находит юмор в мелочах. Я больше не считаю его засранцем. Не так, как в первый день нашей встречи.

Я улыбаюсь Крю из-за его невинности, и снова начинаю сомневаться, помнит ли он тот день. Интересно, определит ли память Крю, какая терапевтическая программа лучше для него? Поскольку его собственный отец не знает, черезчто ему пришлось пройти из-за Верити, и только я знаю это, так как у меня есть рукопись. На мне лежит ответственность сказать Джереми, если я думаю, что его сын пострадал больше, чем он думает.

– Крю, – говорю я, протягивая руку к банке с арахисовым маслом и вращая её пальцами. – Могу я задать тебе один вопрос?

Он кивает мне.

Я улыбаюсь, желая, чтобы он чувствовал себя комфортно из-за моих вопросов.

– Ты плавал в каноэ?

На мгновение он останавливается, облизывая нож для масла. Затемговорит:

– Да.

Я наблюдаю за его выражением лица, в поиске подсказки, что я должна остановиться, но этого не происходит.

– Ты когда-нибудь играл в нём? На воде?

– Да.

Крю снова слизывает масло, и я чувствую облегчение от того, что его не слишком сильно беспокоит наш разговор. Может быть он ничего не помнит. Ему всего лишь пять. Его восприятие реальности отличается от взрослой.

– Ты помнишь, как ты был в каноэ? С твоей мамой? И Харпер?

Крю не говорит да или нет. Он смотрит на меня, и я не могу сказать боится ли он ответить на мой вопрос или просто не помнит. Крю опускает взгляд на стол, теряя зрительный контакт со мной, снова засовывая нож в банку и потом кладя себе его в рот.

– Крю? – говорю я, продвигаясь ближе к нему и нежно кладя руку ему на колени. – Почему лодка перевернулась?

Взгляд Крю снова возвращается ко мне, и он вытаскивает нож из своего рта для того, чтобы сказать:

– Мама сказала, что я не должен тебе говорить, если ты задашь мне этот вопрос.

Я чувствую, как кровь отливает от моего лица, когда он небрежно облизывает нож для масла. Я хватаюсь за край стола так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Она… Твоя мама разговаривает с тобой?

Крю снова смотрит на меня несколько секунд, не давая мне ответа, а затем качает головой с таким выражением в глазах, как будто он собирается молчать после этого.

– Крю? Твоя мама притворяется, что не может говорить?

Крю стискивает зубы, пока нож находится в его рту. Я вижу, как нож скользит между ними.

Кровь начинает стекать по его передним зубам на губы. Я толкаю свой стул назад так сильно, что он падает на пол, когда я хватаю ручку ножа для масла и вытаскиваю его изо рта Крю.

– Джереми!

Я прикрываю рот Крю рукой, оглядываясь в поисках полотенца, которое могло бы быть в пределах досягаемости, но ничего нет. Крю не плачет, но его глаза полны страха.

– Джереми! – Я кричу сейчас, отчасти потому, что мне нужно, чтобы он помог мне с Крю, а отчасти потому, что то, что только что произошло, напугало меня.

Джереми сейчас здесь, перед Крю, запрокинув голову и заглядывая в рот.

– Что случилось?

– Он... – я даже не могу это сказать. Я хватаю ртом воздух. – Он положил нож в рот.

– Ему нужно наложить швы. – Джереми подхватывает его на руки. – Возьми мои ключи. Они в гостиной.

Я бегу в гостиную и хватаю со стола ключи Джереми. Я иду за ними в гараж, к джипу Джереми. У Крю слёзы на глазах, как будто начинается боль. Джереми открывает заднюю дверцу и сажает его на заднее сиденье. Я открываю переднюю пассажирскую дверь, чтобы забраться в джип.

- Лоуэн, – говорит Джереми. Я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда он закрывает дверь. – Я не могу оставить Верити здесь одну. Мне нужно, чтобы ты осталась. Моё сердце падает глубоко в желудок. Джереми помогает мне выбраться из джипа,

прежде чем я успеваю возразить. – Я позвоню тебе, когда врач осмотрит его. – Он выхватывает ключи из моей руки, и я застываю на месте, наблюдая, как машина выезжает из гаража. Он разворачивает джип и уезжает с подъездной дорожки.

Я смотрю вниз на свои руки, которые покрыты кровью Крю.

Я больше не хочу здесь находиться, ненавижу эту работу.

После нескольких секунд, прежде чем я понимаю, что не важно, чего хочу. Я здесь, и Верити тоже, и мне нужно убедиться, что её дверь заперта. Я бросаюсь обратно в дом, вверх по лестнице в её комнату. Её дверьраспахнута настежь, вероятно, потому, что Джереми в спешке бросился вниз. Она в своей постели. Одеяло наполовину снято с её тела, и одна из её ног болтается, как будто Джереми услышал мой крик, прежде чем он успел уложить её в постель.

Это не моя проблема.

Я захлопываю дверь и запираю её, а затем думаю о том, что я могу сделать дальше, чтобы обеспечить свою собственную безопасность. Я бросаюсь вниз, когда вспоминаю, что видела радио няню в подвале. Последнее место, где я хочу быть, – это подвал, но я преодолеваю свой страх, используя свет на своём мобильном телефоне, и спускаюсь по

лестнице. Когда я была здесь с Джереми, я не очень внимательно осматривала подвал, но знаю, что некоторые из ящиков, которые были сложены, были закрыты.

Посветив фонариком по комнате, я замечаю, что почти все ящики сдвинуты и открыты, как будто кто-то копался в них. Мысль о том, что это могла быть Верити, делает мою миссию ещё более неотложной. Я не хочу оставаться здесь дольше, чем нужно. Я направляюсь туда, где из коробки торчит радионяня. Она была прямо наверху, когда я заметила её в первый раз – в одной из немногих нераспечатанных коробок, которая была передвинута.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь бросить свои поиски из страха оказаться здесь, внизу, я вижу коробку на полу в нескольких футах от себя. Я хватаю монитор и приёмник и,направляюсь обратно к лестнице, моёсердце тяжело стучит в ногах, когда я пытаюсь подняться по ступенькам.

Облегчение охватывает меня, когда дверь открывается и я убегаю.

Я распутываю шнуры, затем подключаю пыльный монитор к розетке рядом с компьютером Верити. Я бросаюсь обратно наверх, но прежде чем добежатьдо верха, останавливаюсь. Я оборачиваюсь, иду на кухню и беру нож.

Добравшись до комнаты Верити, я сжимаю в руке нож и отпираю дверь её спальни. Она даже не пошевелилась. Её нога всёещё свисает с кровати. Прижавшись спиной к стене, я подхожу к комоду и ставлю на него вторую половину монитора. Я направляю его на её кровать и включаю.

Я возвращаюсь к двери и, поколебавшись, выхожу из её комнаты. Я делаю шаг вперёд, всёещё сжимая нож, затем поднимаю её ногу так быстро, как только могу, и бросаю на кровать. Я набрасываю на неё одеяло, поднимаю перила кровати и захлопываю дверь, когда снова оказываюсь в коридоре.

Я запираю её.

К чёрту всё это.

Я задыхаюсь, когда добираюсь до кухонной раковины. Я смываю кровь срук, которая высохла на моей коже. Я провожу несколько минут, убирая кровь со стола и пола. Затем я возвращаюсь в офис и сажусь перед монитором.

Я удостоверяюсь, что моя камера мобильного телефона находится в режиме видео на случай, если она двинется. Если она шевельнётся... Я хочу, чтобы Джереми увидел это.

Я жду.

Жду целый час. Я смотрю на свой телефон, ожидая звонка Джереми. Я смотрю на монитор в поисках лжи Верити. Я слишком боюсь выходить из офиса и делать что-то ещё, кроме как ждать. Кончики моих пальцев болят от постоянного постукивания по столу.

Когда проходит ещё полчаса, я понимаю, что снова начала сомневаться всебе. Она сейчас двинется. С того момента, она даже не открывала глаза.

Она не видела, как я установила монитор, потому что её глаза были закрыты, так что она даже не заметила моего присутствия.

Если только она не открыла их, когда я бежала вниз по лестнице. Если это так, то она видела монитор и знает, что я наблюдаю за ней.

Я отрицательно качаю головой. Это сводит меня с ума.

В её рукописи осталась одна глава. Мне нужно покончить со всем этим,если я собираюсь остаться в этом доме ещё на неделю. Я не могу продолжать ходить взад и вперёд, думая, что я в опасности и, думать о том, что я сумасшедшая. Хватаю последние несколько страниц и передвигаю свой стул к видеомонитору. Я буду читать, следя за её движениями.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Прошло пару дней с тех пор, как Харпер умерла, но я чувствую, как мой мир изменился в последнее время, чем за все мои последние годы.

Полиция собрала у меня сведения. Дважды. Это понятно, что они хотели убедиться, что в моей истории нет лжи. Их вопросы были достаточно просты, на которые можно было легко ответить.

– Не могли бы вы нам объяснить, что произошло?

– Харпер перегнулась через край каноэ, которое опрокинулось. Мы все были под водой, но Харпер не смогла вынырнуть. Я пыталась найти её, но у меня закончился воздух, и мне нужно было спасти Крю.

– Почему ваши дети не были в спасательных жилетах?

– Я думала, что мы находимся на мелководье. Мы были так близки к причалу, но затем… мы отдалились.

– Где был ваш муж?

– Он поехал за продуктами. Он сказал мне, чтобы я взяла детей и погуляла с ними возле воды.

Я ответила на все их вопросы в приступах рыдания. Иногда, я сгибалась пополам, как будто её смерть физически повлияла на меня. Я думаю, что моё выступление было настолько хорошим, что им было неудобно задавать мне столько вопросов.

Я надеюсь, что Джереми сказал тоже самое. Он был ещё хуже, чем детектив.

Он не выпускал из поля зрения Крю, после того, как Харпер погибла. Мы втроём спали внизу в комнате Крю, но сегодняшний вечер был другим. Сегодня я сказала Джереми, что хочу, чтобы он держал меня в своих руках, и он положил меня с одной стороны, а Крю – с другой. Я вцепилась в него, надеясь на то, что мы могли бы уснуть, но он не прекращал задавать мне эти чёртовые вопросы.

– Почему ты повела их к каноэ?

– Мы хотели пойти туда, – сказала я.

– Почему они не были в спасательных жилетах?

– Я думала мы были близки к берегу.

– Какое последнее слово она сказала?

– Я не могу вспомнить.

– Была ли она ещё над водой, когда вы были с Крю на берегу?

– Нет, думаю, что нет.

– Ты знала, что каноэ может перевернуться?

– Нет, это произошло слишком быстро.

На какое-то время вопросы прекратились, но я знала, что он начнёт задавать их снова. После нескольких минут он сказал:

– Это просто не имеет смысла.

– Что ты имеешь ввиду?

Джереми отстранился, оставив место между моим лицом и его грудью. Он хотел, чтобы я посмотрела на него, поэтому я подняла голову.

Он притронулся к моей щеке тыльной стороной пальцев.

– Почему ты сказала Крю задержать дыхание, Верити? В этот момент я поняла, что всё кончено.

В этот момент он понял, что всё кончено.

Для человека, который думал, что знает свою жену… это был первый раз, когда он действительно понял выражение моих глаз, и я знала, как бы я ни старалась убедить его... Джереми никогда не поверит мне из-за Крю. Он не был таким человеком. Он ставил своих

детей на первое место перед собственной женой, и это единственное, что мне в нём не нравится больше всего.

Хотя я пыталась. Я пыталась убедить его. Трудно быть убедительной, когда слёзы текут по твоим щекам и твой голос дрожит, когда ты говоришь.

– Я сказала это, когда мы тонули. Не раньше.

Какое-то мгновение он смотрел на меня. А потом отпустил меня. Джереми отстранился от меня, и я знала, что это будет в самый последний раз. Он перекатился на спину и обхватил руками Крю, как будто это был его личный бронежилет.

Его защитник. От меня.

Я попыталась лежать неподвижно, не реагируя, чтобы он подумал, что я заснула, но всё, что я сделала, это тихо плакала. Когда я стала плакать сильнее, я пошла в свой кабинет и закрыла дверь, прежде чем Джереми услышал мои рыдания

Добравшись до своего кабинета, я создала документ и стала печатать. Он чувствует, как будто там ничего не осталось сказать. Нет будущего, о котором можно было бы писать. Нет прошлого, чтобы искупить.

Я в конце своей истории?

Я не знаю, что будет дальше. В отличие от моего предсказания убийства Честин, я не знаю, чем закончится моя жизнь.

Будет ли это от рук Джереми? Или это будет сделано моей собственной рукой?

Или, может быть, это не закончится вообще. Может быть, Джереми проснётся завтра и увидит, что я сплю рядом с ним. Может быть, он вспомнит все хорошие времена, все минеты, все глотания, и он поймёт, сколько ещё времени у нас будет на всё это теперь, когда у нас только один ребёнок.

Или ... может быть, он проснётся и поймёт, что смерть Харпер не была несчастным случаем. Может, он заявит на меня в полицию. Может быть, он захочет увидеть, как я страдаю за то, что сделала с ней.

Если дело в этом... так и будет.

Я просто въеду на своей машине в дерево.

КОНЕЦ

XXII

ГЛАВА

Я даже не успеваю переварить эту концовку, как слышу, что джип Джереми въезжает в гараж. Я складываю страницы в стопку и смотрю на монитор. Верити всё ещё не двигалась.

Он подозревал её?

Я сжимаю шею, пытаясь ослабить напряжение, которое вливала в мои мышцы последняя глава. Как он мог всё ещё заботиться о ней? Купать её и заботиться всю оставшуюся жизнь? Чувствует, что должен ей обещание своих клятв?

Если он действительно думал, что она убила Харпер, как он мог находиться водном доме с ней?

Я слышу, как открывается дверь гаража, подхожу к двери офиса и выхожу в коридор. Джереми держит Крю на руках у подножия лестницы.

– Шесть швов, – шепчет он. – И много обезболивающих. Он будет без сознания всю ночь. Он несёт его наверх, чтобы уложить спать. Я не слышу, как он проверяет Верити, прежде чем снова спуститься вниз.

– Хочешь кофе? – спрашиваю его я.

– Давай.

Он следует за мной на кухню, где обнимает меня сзади, вздыхая в мои волосы, пока я завариваю кофе. Я прислоняюсь к нему головой, переполненная множеством вопросов, но я ничего не говорю, потому что даже не знаю, с чего начать.

Я поворачиваюсь, пока варится кофе, и обнимаю его. Мы держимся друг за друга в течение нескольких минут, пока он не отпускает меня и не говорит:

– Мне нужно принять душ. У меня засохшая кровь на всём теле.

Тогда я это замечаю. Капли на руках, пятна на рубашке. Я рада, что не суеверна.

– Я буду в кабинете.

Мы целуемся, а потом он бежит наверх. Я жду, пока кофе заварится, чтобы сделать себе чашку. Я всё ещё не знаю, как подойти к нему со всеми моими вопросами, но после прочтения последней главы у меня их так много. Я думаю, что это может быть долгая ночь.

Я слышу, как он принимает душ, когда наливаю себе чашку кофе. Я несу его с собой в кабинет, а потом выливаю на пол. Чашка разбивается вдребезги. Горячая жидкость забрызгивает мои ноги и начинает просачиваться под пальцы, но я не могу пошевелиться.

Я застываю на месте, глядя на монитор.

Верити лежит на полу. Она стоит на четвереньках.

Я бросаюсь к телефону, одновременно выкрикивая имя Джереми.

– Джереми!

Верити склонила голову набок, как будто услышала мой крик сверху. Прежде, чем я успеваю дрожащими пальцами открыть приложение для камеры, она заползает обратно в постель.

– Джереми! – снова кричу я, роняя телефон. Я бегу на кухню и хватаю нож. Я бегу вверх по лестнице, прямо в комнату Верити. Я отпираю её дверь и распахиваю её настежь.

– Вставай! – кричу я.

Она не двигается. Даже не вздрагивает. Я срываю с неё одеяло.

– Вставай, Верити. Я видела тебя. – Я полна ярости, когда опускаю край её больничной койки. – Тебе не сойдёт это срук.

Я хочу, чтобы Джереми увидел её такой, какая она есть на самом деле, прежде чем у неё появится возможность причинить ему боль, чтобы навредить Крю. Я хватаю её за лодыжки и тяну за ноги. Я уже наполовину вытащила её из постели, когда почувствовала,

что кто-то оторвал меня от неё. Меня разворачивают и несут к двери. Он ставит меня на пол коридора.

– Какого чёрта ты делаешь, Лоуэн? – Лицо и голос Джереми полны гнева.

Я делаю шаг вперёд, прижимая руки к его груди. Он убирает от меня нож и хватает меня за плечи.

– Остановись.

– Она притворяется. Я видела её, клянусь, она притворяется.

Он возвращается в её комнату и захлопывает дверь у меня перед носом. Я открываю дверь, и он поднимает ноги Верити обратно на кровать. Увидев, что я снова вхожу в комнату, он набрасывает одеяло на Верити и выталкивает меня в коридор. Он поворачивается и запирает дверь, потом хватает меня за запястье и тянет за собой.

– Джереми, нет. – Я хватаю его за запястье, которое крепко сжимает моё. – Не оставляй здесь с ней Крю. – Мой голос умоляет, но он не слышит беспокойства. Он может видеть только то, что, как ему кажется, он знает.

Когда мы добираемся до лестницы, я отступаю назад, качая головой, отказываясь спускаться по ней. Ему нужно отвести Крю вниз. Он хватает меня за талию, перекидывает через плечо и несёт вниз по лестнице, прямо в мою комнату. Он осторожно опускает меня на кровать, даже в разгар своего гнева.

Он подходит к моему шкафу. Хватает мой чемодан. Мои вещи.

– Я хочу, чтобы ты уехала.

Я поднимаюсь и подхожу к изножью кровати, где он запихивает все мои вещи в чемодан.

Ты должен мне поверить.

– Чёрт возьми, Джереми! – Я показываю на верхний этаж. – Она сумасшедшая! Она лгала тебе с того самого дня, как ты её встретил!

Я никогда не видела столько недоверия и ненависти, исходящих от человека. То, как он смотрит на меня, приводит меня в такой ужас, что я убегаю от него.

– Она не притворяется, Лоуэн. – Он вскидывает руку в сторону лестницы. – Эта женщина беспомощна. Практически безмозглая. У тебя были видения с тех пор, как ты попала сюда. – Он запихивает ещё одежду в мой чемодан, качая головой. – Это невозможно, – бормочет он.

– Это не так. И ты знаешь, что это не так. Она убила Харпер, и ты это знаешь. Ты подозревал её. – Я слезаю с кровати и бросаюсь к двери. – Я могу это доказать.

Он следует за мной, когда я бегу в кабинет Верити. Я хватаю рукопись, каждую страницу, и поворачиваюсь, когда он подходит ко мне, и прижимаю её к его груди.

– Прочитай это.

Он ловит страницы. Смотрит на них сверху вниз. Снова смотрит на меня.

– Где ты нашла это?

– Это её. Всё её. С того дня, как ты встретил её, и до её автокатастрофы. Прочитай. По крайней мере прочитай две последние главы. Мне всё равно. Просто, прочти. Я умоляю тебя. Пожалуйста, для твоих девочек.

Он всё ещё смотрит на меня так, словно не верит ни единому моему слову. Ему и не нужно этого делать. Если бы он просто прочитал эти страницы, увидел, что на самом деле думает его жена в те моменты, когда она была с ним, он бы понял, что я не та, о ком ему нужно беспокоиться.

Я чувствую, как во мне поднимается страх. Страх потерять его. Он думает, что я сумасшедшая, что я пыталась причинить боль его жене. Он хочет, чтобы я покинула его дом. Он хочет, чтобы я ушла отсюда, и больше никогда не хочет меня видеть.

Мои глаза щиплет, когда слёзы начинают стекать по щекам.

– Пожалуйста, – шепчу я. – Ты заслуживаешь знать правду.

XXIII

ГЛАВА

Я ожидаю, что ему нужно немного времени для прочтения. Сижу на кровати и жду.

В доме сейчас так спокойно, чем когда-либо. Тревожно, будто затишье перед бурей.

Я смотрю на свой чемодан, думая, что, захочет ли он выгнать меня из своего дома. Всё время пока я здесь была, держала и скрывала эту рукопись. Возможно, он никогда не простит мне.

Знаю, что он никогда не забудет Верити.

Я поднимаю глаза к потолку, когда слышу грохот. Он не был громким, но звучал так, будто доносился из комнаты Джереми. Он пробыл там совсем недолго, но было достаточно времени, чтобы прочитать рукопись, и он понял, что Верити – это не та женщина, которую он всегда знал.

Слышу плач. Он тихий, но я его слышу.

Я ложусь на бок, обнимая подушку, и крепко зажмуриваю глаза. Это меня убивает, зная о том, как сильно ему сейчас больно, когда он читает страницу за страницей.

Теперь надо мной раздаются шаги, кто-то поднимается по лестнице. Он не пробыл там достаточно долго, чтобы прочитать всё целиком, но я могу это понять. На его месте я бы прочитала до конца, чтобы посмотреть, что же на самом деле случилось с Харпер.

Я слышу, как открывается дверь. Я бегу через холл в кабинет и смотрю на монитор. Джереми стоит в дверях комнаты Верити и смотрит на неё. Я вижу их обоих.

– Верити.

Очевидно, она не отвечает ему. Она не хочет, чтобы он знал, что она представляет угрозу или, может быть, она притворялась, потому что боялась, что он отправит её в полицию. Каковы бы ни были её причины, у меня такое чувство, что Джереми не уйдёт из комнаты, пока не получит ответа.

– Верити, – говорит он, подходя к ней ближе. – Если ты не ответишь, я вызову полицию.

Она всё ещё не отвечает ему. Джереми подходит к ней, наклоняется и открывает одно из её век. Он пристально смотрит на неё, потом идёт к двери. Он не верит мне.

Но потом он делает паузу, как будто сомневается в себе. Сомневаясь в том, что он читал. Он поворачивается и подходит к ней.

– Когда я выйду из этой комнаты, я отнесу твою рукопись прямо в полицию. Они упрячут тебя, и ты никогда больше не увидишь ни меня, ни Крю, если не откроешь глаза и не расскажешь мне, что происходит в этом доме.

Проходит несколько секунд. Я задерживаю дыхание, ожидая, когда она пошевелится. Надеясь, что она двинется так, чтобы Джереми понял, что я говорю правду.

Когда она открывает глаза, из моего горла вырывается всхлип. Я закрываю ладонью рот, прежде чем он превращается в крик.

Я боюсь, что разбужу Крю, а это не то, что ему нужно.

Всё тело Джереми напрягается, а затем он обхватывает голову обеими руками, отступая от её кровати. Он встречается со стеной.

– Какого чёрта, Верити?

Верити начинает решительно качать головой.

– Я должна была, Джереми, – говорит она, садясь на кровати. Она принимает оборонительную позу, как будто боится того, что он может сделать.

Джереми всё ещё не верит, его лицо полно гнева, предательства и замешательства.

– Всё это время... ты была... – Он пытается говорить тише, но выглядит так, будто вот-вот взорвётся от ярости. Джереми поворачивается и выпускает свой гнев, ударив кулакомв дверь. Это заставляет Верити вздрогнуть.

Она поднимает руки вверх.

– Пожалуйста, не делай мне больно. Я всё объясню.

– Не причинять тебе боль? – Джереми оборачивается и делает шаг вперёд.

– Ты убила её, Верити.

Я слышу гнев в его голосе, и он звучит прямо над монитором, но у Верити есть местов первом ряду. Она пытается спрыгнуть с кровати, чтобы убежать от него, но Джереми не позволяет. Он хватает её за ногу и тянет обратно на кровать. Когда она начинает кричать, он закрывает ей рот.

Они борются. Она пытается его пнуть. Он пытается удержать её. Затем его другая рука хватает её за шею.

Нет, Джереми.

Я бегу прямо к комнате Верити и резко останавливаюсь, когда подхожу к двери. Джереми лежит на ней сверху. Её руки зажаты под его коленями, ноги бьют по кровати, ноги впиваются в матрас, когда она хрипит.

Она пытается сопротивляться, но он подавляет её всеми способами.

– Джереми! – Я бросаюсь к нему и пытаюсь оттащить его от неё. Всё, о чем я могу думать – это о будущем Крю и Джереми, и о том, что его гнев не стоит жизни. Его жизни.

– Джереми!

Он меня не слушает. Он отказывается отпускать её. Я пытаюсь заглянуть ему в лицо, успокоить, вразумить.

– Ты должен остановиться. Ты раздавишь ей трахею. Они узнают, что ты убил её. По его щекам текут слёзы.

– Она убила нашу дочь, Лоу. В его голосе слышна боль.

Я хватаю его за лицо, пытаюсь притянуть к себе.

– Подумай о Крю, – говорю я, понизив голос. – У твоего сына не будет отца, если ты сделаешь это.

Я вижу, как он медленно меняется, когда до него доходят мои слова. В конце концов он убирает руки с её горла. Я сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух не меньше, чем сейчас Верити. Она бормочет, пытаясь вдохнуть. Она пытается заговорить или закричать. Джереми прикрывает рот рукой и смотрит на меня. В его глазах мольба, но это не просьба позвать на помощь. Это мольба помочь ему найти лучший способ покончить с ней.

Я даже не спорю с ним. В её теле нет ни одной клетки, которая заслуживала бы жить после всего, что она сделала. Я делаю шаг назад и пытаюсь думать. Если он её задушит, они узнают. Его отпечатки будут на её горле. Если он задушит её, частицы с подушки окажутся в её лёгких, но мы должны что-то сделать. Если он этого не сделает, ей это как-нибудь сойдёт с рук, потому что она умеет манипулировать. Она в конечном итоге причинит боль ему или Крю. Она убьёт его так же, как убила свою дочь.

Точно так же, как она пыталась убить Харпер в детстве.

– Ты должен сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай, – говорю я тихо, но достаточно громко, чтобы быть услышанным сквозь шум, который она издаёт под его ладонью. – Пусть её вырвет. Закрой ей нос и рот, пока она не перестанет дышать. Это будет выглядеть так, будто она задохнулась во сне.

Глаза Джереми широко раскрыты, когда он слушает меня, но в них есть понимание.

Он убирает руки от её рта, а затем просовывает пальцы ей в горло.

Я поворачиваю голову, так как не могу смотреть на это.

Я слышу рвотные позывы, а потом удушье, и мне кажется, что это будет продолжаться вечно. Всегда.

Я опускаюсь на пол, всё моё тело сотрясает дрожь. Я прижимаю ладони к ушам и пытаюсь не обращать внимания на последние вздохи Верити, её последние движения. Через некоторое время звук лёгких трёх человек превращается в два.

Сейчас дышим только мы с Джереми.

– О Боже. О Боже. О Боже... – Я не могу перестать шептать снова и снова, когда чудовищность того, что мы только что сделали, начинает осознаваться. Джереми молчит,

если не считать осторожных вздохов, которые он делает. Я не хочу смотреть на неё, но мне нужно знать, что всё кончено.

Когда я поворачиваюсь к ней лицом, она смотрит на меня. Только на этот раз я знаю, что она не там, не прячется за этим пустым взглядом.

Джереми стоит на коленях у кровати. Он проверяет её пульс, затем его голова наклоняется вниз. Он садится спиной к кровати и переводит дыхание. Джереми подносит обе руки к лицу, пряча свою голову. Я не знаю, собирается ли он плакать, но я бы поняла, если бы он это сделал. Он был поражён тем фактом, что смерть его дочери не была несчастным случаем, что его жена, которой он посвятил столько лет своей жизни, совсем не та, за кого он её принимал, что всё это время она манипулировала им.

Все хорошие воспоминания, которые он когда-либо имел со своей женой, умерли вместе с ней сегодня вечером. Её признания разорвали его на части, и я вижу это по тому, как он согнулся пополам, пытаясь осмыслить последний час своей жизни, последний час жизни Верити.

Я закрываю рот рукой и начинаю плакать. Я не могу поверить, что только что помогла ему убить её. Мы просто убили её.

Я не могу перестать смотреть на неё.

Джереми встаёт и поднимает меня на руки. Мои глаза закрыты, когда он выносит меня из комнаты и спускается по лестнице. Когда он кладёт меня на кровать, я хочу, чтобы он заполз ко мне. Обхватил меня руками. Он начинает расхаживать по комнате, качая головой и бормоча что-то себе под нос.

Я думаю, мы оба в шоке. Я хочу успокоить его, но слишком боюсь говорить, двигаться или признать, что всё это реально.

– Чёрт, – говорит он. А потом ещё громче. – Чёрт!

И вот оно. Каждое воспоминание, каждая вера, всё, что он думал, что знает о Верити, погружается в него.

Он смотрит на меня и подходит к кровати. Его дрожащая рука откидывает мои волосы назад.

– Она умерла во сне, – говорит он, его слова тихие и спокойные. – Ладно? Я киваю.

– Утром... – его голос смешивается с дыханием, когда он пытается оставаться спокойным. – Утром я позвоню в полицию и скажу, что нашёл её, когда пошёл будить. Это будет выглядеть так, будто она задохнулась во сне.

Я не перестаю кивать. Он смотрит на меня с беспокойством, сочувствием, извинением.

– Прости, – говорит он. – Мне очень жаль. – Он наклоняется и целует меня в макушку. – Я сейчас вернусь, Лоу. Мне нужно привести в порядок комнату. Мне нужно спрятать рукопись.

Он опускается на колени и смотрит мне прямо в глаза, словно хочет убедиться, что я всё поняла, что я его понимаю.

– Мы легли спать как обычно. Мы оба, около полуночи. Я давал ей лекарства, а потом, проснувшись в семь, чтобы подготовить Крю к школе, обнаружил, что она не реагирует.

– Хорошо.

– Верити умерла во сне. – Повторяет во сне. – И мы больше никогда не будем обсуждать этот вечер.

– Ладно, – шепчу я.

Он медленно выдыхает.

– Хорошо.

После он покидает комнату, я слышу, как он передвигает вещи, ходит в зад и вперёд, сначала в свою комнату, затем в комнату Крю, потом к Верити, а вследующий раз

– в ванную.

Он заходит в кабинет, и идёт в кухню.

Теперь он снова в постели со мной, крепко держа в своих руках. Мы не спим. Нам обоим страшно, что же произойдёт следующим утром.

XXIV

ГЛАВА

СЕМЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Верити задохнулась во сне семь месяцев назад.

Для Крю – это было ударом, как и для Джереми. Я уехала в то утро, когда она умерла и вернулась в Манхэттен. У Джереми было много дел на этой неделе, и я уверена, что было бы ещё подозрительнее, если бы я осталась в их доме после смерти жены.

Мой план был одобрен, как и два последующих. Я сдала черновик первого романа две недели назад, и попросила продлить срок сдачи следующих двух романов. Это будет тяжёлая работа начинать всё сначала.

Наша дочь ещё не появилась на свет. Она родится только через два с половиной месяца, но я уверена, что с помощью Джереми смогу наверстать упущенное время в работе. Он отлично ладит с Крю, и он был великолепным отцом с девочками, поэтому я знаю, что он будет лучшим для нашей, когда она появится на свет.

Сначала мы были шокированы, хотя и не удивлены. Такие вещи случаются, когда вы не осторожны. Я беспокоилась, как Джереми воспримет это, снова став отцом после потери двух детей, так близко стоящих друг к другу, но, увидев его волнение, я поняла, что Верити ошибается. Потеряв одного ребёнка, или даже двух, не означает, что вы потеряли их всех. Горе Джереми по поводу смерти его дочерей отделено от его радости предстоящего рождения новой.

Даже после всего, через что он прошёл, он всё ещё лучший человек, который когда- либо был в моей жизни. Он терпелив, внимателен и гораздо лучший любовник, чем могла бы описать его Верити. После её смерти, когда мне пришлось вернуться в Манхэттен, Джереми звонил мне каждый день. Я отсутствовала две недели, пока всё не начало налаживаться. Когда он попросил меня вернуться, я была там в тот же вечер. С тех пор я была с ним каждый день. Мы оба понимали, что торопим события, но нам было тяжело расставаться. Я думаю, что моё присутствие принесло ему утешение, поэтому мы не беспокоились о сроках или о том, что наши отношения так быстро развиваются. На самом деле, мы даже не обсуждали это. Определение наших отношений невозможно объяснить. Мы влюблены, и это всё, что имеет значение.

Он решил продать дом вскоре после того, как мы узнали, что я беременна.

Он не хотел оставаться в том же городе, где они жили с Верити, и честно говоря, я не хотела оставаться в этом доме со всеми этими ужасными воспоминаниями. Мы начали всё заново три месяца назад в Северной Каролине.

С помощью аванса и страховки Верити мы смогли заплатить наличными за дом рядом с пляжем в Саутпорте. Каждый вечер мы втроём сидим около нашего нового дома и смотрим, как волны разбиваются о берег. Теперь мы семья. Мы не состоим из всех членов семьи, в которой родился Крю, но я знаю, что Джереми благодарен за то, что у его сына есть я, и скоро он станет братом. Крю, кажется, хорошо приспосабливается. Мы действительно лечили его, и Джереми иногда беспокоится, что это принесёт больше вреда, чем пользы, но я уверяю его, что хорошее лечение в детстве помогло мне. Я верю, что он легко забудет плохие воспоминания, если мы дадим ему достаточно хороших, чтобы скрыть другие.

Сегодня мы впервые за несколько месяцев переступили порог их старого дома. Это жутко, но необходимо. Я слишком близка к назначенному сроку, чтобы снова путешествовать, поэтому мы используем эту возможность, чтобы убрать дом.

Джереми уже получил два предложения о покупке дома, и мы не хотим, чтобы я возвращалась сюда на последнем месяце беременности.

Кабинет был самой трудной комнатой. Там было так много вещей, которые, вероятно, можно было бы забрать, но мы с Джереми потратили полдня, пропуская всё через измельчитель. Я думаю, мы оба просто хотим, чтобы эта часть нашей жизни закончилась. Была забыта.

– Как ты себя чувствуешь? – Спрашивает Джереми. Он заходит в кабинет и кладёт руку мне на живот.

– Я в порядке, – говорю я, улыбаясь ему. – Ты уже закончил?

– Да. Ещё несколько коробок на крыльце, и всё. – Он целует меня, как раз, когда Крю вбегает в дом.

– Прекрати бегать! – Крикнул Джереми через плечо. Я вылезаю из кресла и следую за Джереми. Он хватает одну из десяти коробок, оставшихся на крыльце, и начинает нести к машине. Крю пробегает мимо меня, чтобы выбежать на улицу, но останавливается и возвращается в дом.

– Чуть не забыл, – говорит он, бросаясь к лестнице. – Мне нужно забрать свои вещи с маминой комнаты.

Я смотрю, как он бежит наверх, к старой спальне Верити. Последний раз, когда я проверяла, она была пуста, но мгновение спустя он спускается вниз с бумагами в руках.

– Что это такое? – Спрашиваю его.

– Картины, которые я рисовал для мамы. – Он суёт их мне в руки. – Я и забыл, что она держала их в полу.

Крю снова выбегает на улицу. Я смотрю на фотографии в своих руках.

Старое знакомое чувство, которое я носила с собой, оставаясь в этом доме, вернулось. Страх. Всё начинает мелькать в моей голове. Нож, который лежал на полу в комнате Верити. В ту ночь, когда я увидела её на мониторе, она стояла на четвереньках, как будто копалась в полу.

Я и забыла, что она держала их в полу.

Я бросаюсь вверх по лестнице, и, хотя я знаю, что она мертва и её там нет, я всё ещё в ужасе иду по коридору к её комнате. Мой взгляд падает на пол, на кусок дерева, который не удалось поставить на место после того, как он достал свои фотографии. Я опускаюсь на колени и поднимаю кусок пола.

В полу есть дыра.

Там темно, поэтому я протягиваю руку внутрь. Я достаю что-то маленькое. Фото девочек. Я достаю что-то холодное. Нож. Я снова протягиваю руку и нащупываю конверт. Я открываю его и достаю письмо, затем бросаю пустой конверт на пол рядом со мной.

Первая страница пуста. Я делаю ровный вдох и открываю вторую страницу. Это письмо к Джереми. И я со страхом начинаю читать.

Дорогой Джереми,

Надеюсь ты найдёшь это письмо. Если это не ты, я надеюсь, что это как-то дойдёт до тебя, потому что мне есть что сказать.

Я хочу начать с извинений. Я уверена, что к тому времени, как ты прочтёшь это, я уже уйду посреди ночи с Крю. Мысль о том, что я оставлю тебя одного в доме, где у нас было столько общих воспоминаний, заставляет меня тосковать по тебе. У нас была такая хорошая жизнь с нашими детьми. Мы должны были знать, что наша душевная боль не закончится со смертью Харпер.

После многих лет, когда я была идеальной женой для тебя, я никогда не ожидала, что эта карьера, которую я люблю и посвящаю большую часть своего времени, в конечном итоге будет тем, что разлучит нас.

Наши жизни были идеальны, пока мы каким-то образом не перешли в другое измерение – в день смерти Честин. Воспоминания преследуют меня, как бы я ни старалась забыть.

Мы были на Манхэттене, ужинали с моим редактором Амандой. На тебе был тот тонкий серый свитер, который я так любила – тот, что твоя мама купила тебе на Рождество. Мой первый роман только что вышел, и я подписала новый контракт на две книги с Пантем. Я обсуждала с Амандой свой следующий роман. Я не знаю, настроился ли ты на эту часть разговора, но я предполагаю, что это не так, потому что писательские разговоры всегда утомляли тебя.

Я высказывала свои опасения Аманде, потому что не была уверена, под каким углом смотреть на новую книгу. Должна ли я написать что-то совершенно другое? Или мне следует придерживаться той же формулы письма с точки зрения злодея, которая сделала мой первый роман таким успешным?

Она предложила мне придерживаться той же формулы, но также хотела, чтобы я ещё больше рисковала со второй книгой. Я сказала ей, что мне трудно заставить голос в моём романе звучать подлинно, когда это совсем не так, как я думаю в своей повседневной жизни. Я боялась, что не смогу улучшить своё мастерство со следующей книгой.

Именно тогда она сказала мне попробовать упражнение, которое она изучала в аспирантуре, называемое антагонистическим журнализмом.

Это было бы отлично, если бы ты обратил внимание на тот ужин, но ты сидел в телефоне, вероятно, читал электронную книгу, которая не была моей. Ты поймал мой взгляд и посмотрел на меня, но я только улыбнулась. Я не злилась. Я была счастлива, что ты был со мной и был терпелив, пока я получала советы от моего нового редактора. Ты сжал мою ногу под столом, и я снова переключила свой взгляд на Аманду, но моё внимание было сосредоточено на твоей руке, которая описывала круги вокруг моего колена. Я не могла дождаться, чтобы вернуться к нам домой в тот вечер, потому что это была наша первая ночь вдали от девочек вместе, но я также была очень заинтересована в совете, который сказала мне Аманда.

Она сказала, что антагонистический приём – это хороший способ улучшить моё ремесло. Она сказала, что мне нужно проникнуть в сознание злого персонажа, написав дневниковые записи из своей собственной жизни… то, что случилось на самом деле… но, чтобы мой внутренний диалог в дневниковой записи был противоположен тому, что я на самом деле думала в то время. Она велела мне начать с того дня, когда мы с тобой познакомились. Она сказала, что я должна записать, во что я была одета, где мы встретились и о чём мы говорили в тот вечер, но, чтобы сделать мой внутренний диалог более зловещим, чем он был на самом деле.

Это звучало просто. Безвредно.

Я приведу тебе пример из абзаца, который я только что написала выше.

Я смотрю на Джереми, надеясь, что он обратит на меня внимание. Он снова уставился в свой грёбаный телефон. Этот ужин очень важен для меня. Я понимаю, что

это не для Джереми – эти модные ужины и встречи в Манхэттене, но я не заставляю его делать это всё время. Вместо этого он читает чужую электронную книгу, проявляя полное неуважение ко всему другому.

«Он всё время читает, но ему не нравится читать мои книги? Это оскорбление в высшей степени. Мне так стыдно за его дерзость, но я знаю, что должна скрыть своё смущение. Если Аманда заметит раздражение на моём лице, она может заметить неуважение Джереми.

Джереми смотрит на меня, и я заставляю себя улыбнуться. Я могу приберечь свой гнев на потом. Я снова обращаю своё внимание на Аманду, надеясь, что она не заметит его поведения.

Через несколько секунд Джереми сжимает мою ногу, прямо над коленом, и я напрягаюсь от его прикосновения. Большую часть времени я жажду этого. Но в данный момент единственное, чего я жажду, – это мужа, который поддерживает мою карьеру».

И вот как легко писателю притвориться тем, кем он не является.

Как только мы вернулись домой, я сразу же села за ноутбук и написала о нашей первой встрече. Я притворилась, что моё красное платье было украдено в моей альтернативной версии. Я притворилась, что пришла сюда, чтобы трахаться с богатыми мужчинами, что было абсолютной неправдой. Ты должен знать меня лучше, Джереми.

В первый раз мне не очень-то удавалось изображать из себя злодея, поэтому я взялась за привычку записывать наши важные моменты. Я писала о той ночи, когда ты сделал мне предложение, о той ночи, когда я узнала, что беременна, о том дне, когда родила девочек. Каждый раз, когда я писала о новой вехе, мне всё лучше и лучше удавалось проникать в сознание злодея. Это было волнующе.

И это очень помогло, вот почему я смогла создать таких реалистичных, ужасающих персонажей в своих романах. Вот почему книги были проданы, потому что я была хороша в этом.

К тому времени, когда я закончила свой третий роман, я почувствовала, что овладела искусством писать с точки зрения, которая вовсе не была моей. Упражнения так помогли мне, что я решила объединить все свои дневниковые записи в автобиографию, которая могла бы быть использована для обучения других авторов, как овладеть своим ремеслом. Мне нужно было связать главы вместе с общей сюжетной линией, чтобы автобиография была более сплочённой.

Я не жалею о том, что написала её, потому что моим единственным намерением было в конечном итоге помочь другим писателям, но я сожалею о том, что написала о смерти Харпер через несколько дней после того, как это произошло. Мой разум был в таком тёмном пространстве, хотя, иногда, как писатель, единственный способ очистить свой ум – это позволить темноте выплеснуться на клавиатуру. Это была моя терапия, как бы трудно тебе это ни было понять.

Кроме того, я никогда не думала, что ты это прочтёшь. Кроме этой первой рукописи, ты никогда не читал ничего из того, что я написала.

Так почему ты решил прочесть именно это?

Она никогда не предназначалась для того, чтобы кто-то читал и верил. Это было упражнение. Вот и всё. Способ проникнуть в тёмную скорбь, снедавшую меня и устранявшую её с каждым ударом клавиатуры. Возложить всю вину на вымышленного злодея, которого я создала в этой автобиографии, был одним из способов, который помогал мне.

Я знаю, что тебе трудно читать это письмо, но оно не может быть сложнее, чем рукопись в ту ночь, когда ты её нашёл, и, если мы когда-нибудь придём в место прощения, тебе нужно продолжать читать, чтобы узнать абсолютную правду о той ночи. Не та версия, которую ты обнаружил через несколько дней после смерти Харпер.

Когда я взяла Харпер и Крю на озеро в тот день, я пыталась быть хорошей для них. В то утро ты упомянул, что я больше не играю с ними, и ты был прав. Это было так тяжело, потому что я очень скучала по Честин, но у меня также было двое прекрасных детей, которые всё ещё нуждались во мне, и Харпер действительно хотела пойти к воде в тот день. Вот почему она убежала наверх в слезах, потому что я сказал ей: «Нет». Я никогда не ругала её за отсутствие эмоций, как это было сказано в рукописи. Я использовала художественную свободу для развития сюжета. Это оскорбление, что ты веришь, что я буду так разговаривать с одним из наших детей. Это оскорбление, что ты веришь в эту рукопись или что я была способна причинить им вред.

Смерть Харпер была несчастным случаем. Её смерть была несчастным случаем, Джереми. Они хотели поплавать в каноэ, и в тот день было так красиво. И да, я должна была надеть на них спасательные жилеты, я понимаю это. Но сколько раз мы плыли в этой лодке без них? Озеро не было таким глубоким. Я понятия не имела, что рыболовная сеть находится под водой.

Если бы не эта чёртова рыболовная сеть, я бы нашла её и помогла выбраться на берег, и мы бы все смеялись над тем днём, когда лодка перевернулась.

Я даже не могу выразить, как мне жаль, что в тот день я не сделала всё по-другому.

Если бы я могла вернуться, я бы вернулась, и ты это знаешь.

Когда ты добрался туда, вытащил её из воды и обнял, мне захотелось вырвать своё сердце и скормить его тебе, потому что я знала, что у тебя больше нет своего. Я не хотела жить ни секунды после того, как увидела твою боль. Боже Мой, Джереми. Потерять их обоих…

Я видела, как твоё подозрение пришло в голову через несколько ночей после смерти Харпер. Мы были в постели, когда ты начал задавать мне все эти вопросы. Я даже не могла поверить, что ты думаешь, будто я сделала что-то подобное специально, и даже, если это была мимолётная мысль, я видела, как любовь, которую ты испытывал ко мне, покинула твоё тело и улетела, словно её никогда и не было. Всё наше прошлое... все важные моменты, которые мы разделили вместе. Это просто ушло.

Потому что, да, я сказала Крю задержать дыхание. Я велела ему задержать дыхание, когда каноэ перевернулось. Я пыталась помочь ему. Я думала, что Харпер будет в порядке, потому что мы играли в этом озере много раз раньше, поэтому я сосредоточилась на нём после того, как мы упали в воду.

Я схватила его, и он запаниковал, поэтому я попыталась вернуться на причал как можно быстрее, пока он не заставил нас обоих тонуть. Не прошло и тридцати секунд, как я поняла, что Харпер не рядом с нами.

И по сей день я виню себя. Я была её матерью. Её защитницей. И я решила, что с ней всё будет в порядке, поэтому сосредоточилась на Крю на тридцать секунд дольше, чем следовало. Я тут же попыталась отплыть назад и найти её, но каноэ отодвинулось ещё дальше из-за всплеска воды. Я даже не могла найти, куда она ушла под воду, а Крю всё ещё боролся с паникой. Я знала, что, если не вытащу его на берег в этот самый момент, то мы все трое утонем. Я искала её всем своим существом, Джереми. Ты должен мне поверить. Каждая частичка меня утонула в этом озере вместе с ней.

Я не виню тебя за то, что ты подозреваешь меня. Я, вероятно, позволила бы своему разуму исследовать все возможные сценарии, если бы роли поменялись местами, и она утонула под твоим наблюдением. Это естественно, предполагать худшее в людях, даже, если это предположение только на долю секунды.

Я думала, что ты проснёшься на следующий день после нашего разговора в постели и поймёшь, как нелепо было твоё косвенное обвинение. Я даже не пыталась изменить твоё мнение той ночью, потому что была слишком полна горя, чтобы спорить с тобой. Прошло всего несколько дней с тех пор, как она умерла, и я, честно говоря, просто хотела умереть. В тот вечер я хотела зайти в озеро и присоединиться к ней, потому что её смерть

была моей виной. Да, это был несчастный случай, но, если бы я заставила её надеть жилет, если бы я смогла схватить её и Крю вместе, она всё ещё была бы жива.

Я не могла уснуть, поэтому пошла в свой кабинет и открыла ноутбук впервые за последние полгода.

Представь себе это на мгновение. Мать, оплакивающая потерю обеих своих дочерей, пишет вымышленное сочинение, в котором обвиняет одну из них в убийстве другой.

Это было более, чем тревожно. Я это понимаю, поэтому и плакала всё время, пока печатала, но я подумала, что, может быть, если я выплесну свою вину и своё горе на этого вымышленного злодея, которого я создала, мне это поможет.

Я написала всё о смерти Честин. Я написала всё о Харпер, даже вернулась к началу рукописи и добавила предзнаменование, чтобы всё это соответствовало нашей новой мрачной реальности. В некотором смысле, это помогло облегчить небольшую часть моей вины и боли, будучи в состоянии обвинить эту вымышленную версию себя, а не принять вину в реальной жизни.

Я не могу объяснить тебе ум писателя, Джереми. Особенно ум писателя, который пережил больше потерь, чем большинство писателей вместе взятых. Мы способны отделить нашу реальность от вымысла таким образом, что кажется, будто мы живём в обоих мирах, но никогда в обоих мирах одновременно. Мой реальный мир стал таким тёмным, что я не хотела жить в нём этой ночью. Вот почему я сбежала от тебя и провела ночь, сочиняя о мире, более тёмном, чем тот, в котором я жила, потому что каждый раз, когда я работала над этой автобиографией, я находила облегчение в закрытии ноутбука. Я почувствовала свободу, выйдя из своего кабинета и закрыв дверь перед созданным мною злом.

Вот и всё, что было. Мне нужно было, чтобы воображаемая версия моего мира была темнее, чем мой реальный мир. В противном случае, я бы хотела оставить их обоих.

Проведя всю ночь и часть утра за работой над рукописью, я наконец добралась до последней страницы. Я чувствовала, что рукопись была сделана в этот момент, потому что, действительно, что ещё я могла добавить? Казалось, что наш мир рухнул. Конец.

Я распечатала его и засунула в коробку, думая, что когда-нибудь в будущем вернусь к нему. Может быть, добавить эпилог. Может быть, я сожгу его. Каким бы ни был план, я не ожидала, что ты каким-то образом прочтёшь его. Я не ожидала, что ты поверишь в это.

После того, как я всю ночь писала, я проспала большую часть дня. Когда я, наконец, проснулась, я не могла найти тебя. Крю уже спал, но тебя там с ним не было. Я стояла в коридоре, гадая, куда ты исчез, когда услышала шум в своём кабинете.

Шум был от тебя. Я не знаю, какой звук ты издавал, но это было хуже, чем в тот день, когда мы узнали, что девочки умерли. Я направилась к своему кабинету, чтобы утешить тебя, но остановилась, прежде чем открыть дверь, потому что твои крики превратились в ярость. Что-то ударилось о стену. Я отскочила назад, не понимая, что происходит.

И тут я вспомнила о ноутбуке. Автобиография была последним файлом, который я открывала.

Я распахнула дверь, чтобы объяснить то, что ты только что прочитал. Я никогда не забуду выражение твоего лица, когда ты стоял там и смотрел на меня с другого конца комнаты. Это было полное и абсолютное... страдание.

Не то, что печаль человека, который только что узнал, что один из его детей умер. Это была всепоглощающая печаль, как будто каждое счастливое воспоминание, которое мы когда-либо имели в семье, стиралось с каждым новым словом той рукописи, которую ты читал. Внутри тебя не осталось ничего, кроме ненависти и разрушения.

Я покачала головой и попыталась заговорить. Мне хотелось сказать:

«Нет. Это неправда, Джереми. Всё в порядке, это неправда». Но всё, что я смогла выдавить из себя, это испуганное и жалкое «Нет».

Следующее, что я помню, это то, что ты тащишь меня за горло в спальню. Я не могла противостоять твоей силе, когда ты прижал мои руки коленями и сжал моё горло ещё сильнее.

Если бы ты дал мне пять секунд. Всего пять секунд на объяснения, и я могла бы спасти нас. Я так старалась сказать: «Просто позволь мне объяснить», но не могла дышать. Я не уверена, какова была последовательность событий после этого. Я знаю, что потеряла сознание. Может быть, ты запаниковал, потому что понял, что чуть не убил меня.

Если бы я умерла на этой кровати, тебя бы арестовали за моё убийство и у Крю не было бы отца.

Я проснулась на пассажирском сиденье своего Рендж Ровера, а ты сидел за рулём. Рот у меня был заклеен скотчем, а руки и ноги связаны вместе. Опять же, я просто хотела объяснить, что, то, что ты читал, было неправдой, но я не могла говорить. Я посмотрела вниз и поняла, что на мне нет ремня безопасности, и в этот момент я поняла, что ты делаешь.

Это было одно простое предложение в моей рукописи, о том, как я должна отключить пассажирскую подушку безопасности и загнать свою машину в дерево, в то время, как Харпер была отстёгнута, чтобы её смерть выглядела как несчастный случай.

Ты собирался убить меня и представить мою смерть как несчастный случай.

Я бессознательно написала свою собственную смерть в последних двух предложениях моей рукописи: «Пусть будет так. Может быть, я просто въеду на своей машине в дерево».

В тот момент я осознала, что, если тебя когда-нибудь заподозрят в моей смерти, то всё, что тебе нужно сделать, – это предоставить рукопись. Если бы я умерла, это было бы идеальное предсмертное письмо.

Конечно, мы оба знаем, чем закончилась эта часть истории. Я предполагаю, что ты снял ленту с моих рук и ног, поместил меня на водительское сиденье автомобиля и пошёл домой, где ты ждал, когда полиция сообщит, что я умерла.

Однако твой план не совсем удался. Я не уверена, что я рада, что это не удалось. Было бы почти легче, если бы я погибла в той аварии, потому что притворяться раненной было трудно. Я уверена, ты удивляешься, почему я так долго обманывала тебя.

Я почти ничего не помню о том первом месяце после смерти Харпер. Я предполагаю, что я была в медикаментозной коме из-за опухоли в моём мозге, но я очень хорошо запомнила тот день. Слава богу, я была одна в комнате, и это дало мне время обдумать то, что должно было произойти дальше.

Как бы я объяснила тебе, что каждое негативное слово, которое ты читал, было ложью? Ты не поверил бы, если бы я попыталась опровергнуть эту информацию, потому что я её написала. Эти слова были моими, какими бы неправдивыми они ни были. Потому что кто поверит, что это ложь? Конечно, не тот, кто не понимал процесс написания, и, если бы ты знал, что я вылечилась, ты бы сдал меня в полицию, если уже не сделал этого. Я уверена, что расследование последовало бы за смертью Харпер, если бы у меня не было этой аварии, и, если мой собственный муж будет против меня, я не сомневаюсь, что меня осудят за её убийство, потому что это будут мои собственные слова, использованные против меня.

Три дня я притворялась, что всё ещё в коме, когда кто-нибудь входил в мою комнату. Врачи, медсёстры, ты, Крю. Но однажды я была неосторожна, и ты застал меня с открытыми глазами, когда входил в больничную палату. Ты уставился на меня. Я смотрела на тебя в ответ. Я видела, как ты сжал кулаки, словно злился, что я проснулась. Как будто ты хочешь подойти и снова обхватить пальцами моё горло.

Ты сделал несколько шагов в мою сторону, но я решила не смотреть тебе в след, потому что твоя ярость ужаснула меня. Если бы я притворилась, что не замечаю окружающего в тот момент, был бы шанс, что ты не попытаешься снова покончить со мной. Есть шанс, что ты не пойдёшь в полицию и не скажешь им обо мне.

Так что я притворялась неделями, потому что чувствовала, что это мой единственный способ выжить. Я собиралась притвориться, что у меня травма мозга, пока не придумаю, как исправить ситуацию, в которой я оказалась.

Не думай, что это было легко. Временами это было унизительно. Я хотела сдаться. Убить себя. Убить тебя. Я была так зла на то, чем закончилась наша жизнь, и после стольких лет брака ты мог бы даже на секунду поверить, что всё это правда. Я серьёзно, Джереми. Неужели мужчины действительно верят, что женщины настолько одержимы сексом? Это была выдумка! Конечно, мне нравилось заниматься с тобой любовью, но чаще всего это делалось для того, чтобы доставить тебе удовольствие, потому что именно это делают пары друг для друга, а не потому, что я не могу жить без этого.

Ты был хорошим мужем для меня, и веришь ли ты в это, я была хорошей женой для тебя. Ты всё ещё хороший муж. В глубине души ты веришь, что я убила нашу дочь, но всё равно заботишься обо мне. Может быть, это потому, что ты думаешь, что меня здесь больше нет, что все злые части меня умерли в той аварии, и я просто та, кого ты сейчас жалеешь. Я думаю, что именно поэтому ты привёл меня домой, потому что после всего, через что прошёл Крю, твоё сердце слишком доброе, чтобы держать его подальше от меня. Ты знал, что после потери обеих его сестёр, полная потеря его матери нанесёт ему ещё больший ущерб.

Несмотря на то, что говорилось в моей рукописи, твоя любовь к нашим детям – это то, что я всегда ценила в тебе больше всего.

За последние несколько месяцев были моменты, когда мне хотелось сказать тебе, что я здесь, что это я, что я в порядке, но это было бы пустой тратой времени. Мы не можем пройти мимо двух попыток убийства, Джереми, и я понимаю, что, если ты узнаешь, что я притворяюсь, прежде чем я смогу уйти, твоя третья попытка убить меня будет успешной.

Я не собираюсь прилагать все эти усилия в надежде, что в конце концов изменю твоё мнение и докажу тебе, как ты ошибался. Ты никогда больше не будешь полностью доверять мне.

Всё, что делаю, я делаю для Крю. Всё, о чём я могу думать – это мой маленький мальчик. Всё, что я делала с того дня, как очнулась в больнице, было сделано для него. Как бы я не хотела отнять у тебя сына, у меня нет выбора. Он мой ребёнок и он должен быть со мной. Он единственный, кто знает, что я всё ещё здесь, что у меня всё ещё есть мысли, голос. Я чувствую себя в безопасности рядом с ним, потому что ему всего пять лет. Я знаю, если бы он сказал тебе, что я разговариваю с ним, ты бы выдал это за активное воображение или даже травму от всего, через что он прошёл.

Именно из-за него я так упорно искала эту рукопись. Я знаю, если ты когда-нибудь найдёшь нас после того, как я уйду отсюда, ты попытаешься использовать это против меня. Ты захочешь, чтобы он поверил в это так же, как и ты.

В первую же ночь после того, как ты привёз меня домой, я пробралась в кабинет, чтобы удалить рукопись из ноутбука, но ты уже удалил её. Я попыталась найти ту, что напечатала, но не смогла вспомнить, где она была. После крушения в моей памяти остались пустые места, и это было одно из них. Но я знала, что мне нужно избавиться от них обоих, чтобы ты не смог использовать это против меня.

Я искала везде, при малейшей возможности, эту рукопись, так тихо, как только могла. Мой кабинет, подвал, чердак. Я даже несколько раз обыскивала спальню, пока ты спал в кровати. Я просто знала, что не смогу уйти с Крю, пока не уничтожу доказательства, которые ты бы использовал против меня.

Мне также пришлось подождать, пока я не смогу получить деньги, но я не была уверена, как это сделать, так как я не могла доехать до банка.

Когда я подслушала ваш разговор с Пантем Пресс об их блестящей идее продолжения серии с новым автором, я поняла, что это был мой выход. Когда ты нанял

ночную медсестру и уехал на встречу с ними в Манхэттен, я пробралась в свой кабинет и открыла новый счёт в интернете.

В течение нескольких дней после этой встречи новый соавтор переехал в дом, чтобы начать серию. А это значит, что деньги за оставшиеся три книги, наконец, окажутся на моём счету, и я смогу перевести их на свой новый счёт и вытащить Крю отсюда.

Всё, что мне нужно было сделать – это выждать время, но новый соавтор всё усложняет. Она каким-то образом добралась до печатной рукописи, которую я искала. Я уверена, что ты думал, удалив файл, ты избавляешь дом от него. Но ты этого не сделал, теперь двое против одного. В данный момент я даже не собираюсь уничтожать рукопись. Я забочусь только о том, чтобы выбраться отсюда.

Я признаю, это моя вина, что она становится подозрительной. Я знаю, что её бесит, когда она ловит на себе мой взгляд, но ты не можешь винить меня. Эта женщина вошла в твою жизнь, завладела моей карьерой, влюбилась в тебя, и насколько я могу судить, ты тоже в неё влюбляешься.

Я слышала, как ты трахал её в нашей спальне пару часов назад. Как бы мне ни было больно, я в равной степени зла. Однако сейчас ты так занят ею, что я считаю, что сейчас самое безопасное время для написания этого письма. Я заперла дверь спальни, чтобы слышать, как ты пытаешься выбраться. Это даст мне достаточно времени, чтобы спрятать это письмо и вернуться на место, прежде чем ты успеешь подняться наверх.

Это было тяжело, Джереми. Не буду врать. Всё это. Зная, что ты веришь моим словам больше, чем моим действиям в течение всего нашего брака.

Зная, что мне пришлось прибегнуть к этому уровню обмана, чтобы спасти себя от осуждения за одну из самых ужасных вещей, которые могла сделать мать. Зная, что ты влюбляешься в другую женщину, я изо дня в день притворяюсь, что не знаю, во что превратилась наша жизнь.

Но я продолжаю настаивать, потому что я уверена, что выберусь отсюда, как только эти деньги придут, поэтому я оставляю тебе эту записку.

Может, ты найдёшь её, а может, и нет.

Я надеюсь, что ты это прочтёшь. Я действительно надеюсь.

Потому что, даже после того, как ты пытался задушить меня и разбить мою машину о дерево, я не могу найти в себе силы ненавидеть тебя. Ты всегда был жесток в защите наших детей, и именно такими должны быть родители. Даже, если это означает устранение родителя, который стал угрозой для них. Ты искренне веришь в своё сердце, что я представляю угрозу для Крю, и даже, если это убивает меня, зная, что ты веришь в это, это также даёт мне жизнь, зная, как сильно ты его любишь.

Когда мы с ним, наконец, выберемся отсюда, я как-нибудь позвоню тебе и скажу, где найти это письмо. После того, как ты прочтёшь его, я надеюсь, что ты найдёшь в себе силы простить меня. Надеюсь, ты найдёшь в себе силы простить себя.

Я не виню тебя за то, что ты сделал со мной. Ты был замечательным мужем. И ты был лучшим отцом в мире.

Я люблю тебя. Даже сейчас. Верити.

XXV

ГЛАВА

Я роняю письмо на пол.

Хватаюсь за живот, когда чувствую боль.

Она не делала этого?

Не хочу верить в то, что сейчас прочитала, а хочу верить в то, что Верити ужасная и заслуживает того, что она сделала со своей дочкой, хотя я не уверена правда ли это.

О Боже! А если это правда? Эта женщина потеряла дочерей, а затем её муж пытался убить её, а потом… мы убили её.

Я села, уставившись в письмо, как будто это оружие, которое снаряжено силой уничтожения моей жизни и Джереми.

Так много мыслей было в моей голове, что мои виски стали пульсировать.

Джереми уже знал о рукописи?

Он уже читал её перед тем, как я ему отдала? Он врал мне?

Нет. Он никогда не знал о существовании её автобиографии. Но, факт в том, что сейчас я вспомнила его слова, которые он сказал: «Где ты это нашла?»

Это слишком тяжело принять. Я не могу поверить в то, что она сказала и как всё происходило на самом деле. Я так долго смотрела на это письмо, что забыла, где нахожусь, а Джереми с Крю могут зайти в любую минуту ко мне.

Я опускаюсь вниз, и хватаю листы. Засовываю нож и картину обратно в пол, затем закрываю дыру половицей. Собрав все бумаги, направляюсь в ванную и закрываю дверь.

Опускаюсь на колени перед туалетом, и начинаю рвать бумагу на мелкие кусочки, смывая их, чтобы никто не прочитал это снова.

Джереми никогда себе этого не простит. Никогда. Если он узнает, что рукопись была ненастоящей и, что Верити никогда не причиняла вреда Харпер, он не сможет пережить такую правду. Правду о том, что он убил свою невинную жену. Что мы убили его невинную жену.

Даже, если это правда.

– Лоуэн.

Я смываю остатки бумаги, и повторяю снова, чтобы ничего не упустить. Джереми стучится в дверь.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я включаю воду и пытаюсь успокоиться.

– Да.

Мою руки, затем делаю глоток воды, чтобы облегчить сухость во рту.

Смотрю в зеркало и замечаю ужас в моих глазах. Закрываю их, в попытке убрать страх. Эта самая страшная история, которой я стала свидетелем в тридцать два года.

В ту ночь я стояла на перилах.

В тот день, увидела мужчину, охваченного болью. Рукопись.

В ту ночь увидела Верити стоящую на верхней ступеньке лестницы. В ту ночь она умерла.

Я забываю об этом, как и письмо.

Делаю глубокий вдох и открываю дверь Джереми с улыбкой на лице. Он протягивает руки и проводит ладонью по моим волосам.

– Ты в порядке?

Я      проглатываю      свой      страх,       чувство      вины      и      грусть.      Прячу      свои      мысли утвердительным кивком.

– Всё хорошо со мной. Джереми улыбается.

– Ладно, – отвечая спокойно, переплетая свои пальцы с моими. – Давай уходить отсюда и никогда не возвращаться.

Он, держа мою ладонь, ведёт меня по дому, и не отпускает, пока не открывает дверь и не усаживает меня в джип. Пока мы уезжали оттуда, я наблюдала за домом из окна, пока он вовсе не исчез.

Джереми протягивает руку через сиденье и гладит меня по животу.

– Ещё десять недель.

В его глазах читается волнение. Одно я точно знаю, что принесла свет в его тёмную жизнь, и я продолжу это делать, пока он не забудет тень своего прошлого.

Он никогда не узнает этот секрет. Я позабочусь об этом. Я унесу тайну с собой в могилу.

Я даже не знаю во, что верить, так зачем подвергать его ещё большим мучениям? Верити могла написать письмо, чтобы замести свои следы. Это могло быть ещё одной уловкой для манипулирования ситуацией, кто в ней участвовал.

Даже, если Джереми являлся причиной её гибели, я не могу винить его. Он считал, что Верити намеренно убила своего ребёнка. Я даже не могу винить его за то, что он до конца совершил убийство, когда он узнал, что она обманывала его. Любой родитель на его месте совершил тоже самое. Мы оба в глубине души верили, что она являлась угрозой для Крю. Для нас.

Не важно, как я смотрю на эту ситуацию, это и так ясно, что Верити была мастером манипулировать правдой. Остаётся только один вопрос: Как она этой правдой манипулировала?

КОНЕЦ

ПРИМЕЧАНИЯ

Crown Royal – Канадский виски (Canadian whisky) – это самостоятельный тип виски, который выпускается в Канаде.

Ipad – интернет-планшет, выпускаемый корпорацией Apple.

Content

Гувер Колин Верити значит истина