Дорогой Фае,

любимой Шахрезаде

ИСТОРИЯ ПРИВЫЧНОГО ХОДА ВЕЩЕЙ

Эта совершенно правдивая история приключилась совсем недавно. Мне ее рассказал один приятель, человек искренний и совершенно не склонный к фантазиям. А произошла она с его близким другом, работником крупной строительной компании, сугубым технарем. Если бы не инфернальность и жутковатость, ее можно было бы назвать «святочной». Впрочем, судить не мне, а вам, то есть тем, кому я теперь ее рассказываю. Вы — первые, до вас никто о ней слыхом не слыхивал. И еще хотелось бы добавить, что, хотя эта история развивалась очень стремительно, она еще, судя по всему, далеко не завершена.

Итак, работник одной строительной компании — назовем его Нездвецким, фамилия, конечно, изменена, — встретил девушку. Обычное дело. Да и обстоятельства, при которых произошла встреча, обычные: Нездвецкий ехал по загородной дороге, почти по проселку, на своем «джипе» — зарабатывал он неплохо, но «джип» купил в первую очередь потому, что работа его была связана с разъездами по проселочным дорогам, по всяким там буеракам и колдобинам, — Она же куковала возле своей заглохшей «пятерки». Нездвецкий не мог не остановиться: красивая девушка, вечереет, Ей требуется помощь, он — помогает, это романтично, а Нездвецкий был не чужд романтизма даже в наше, такое прагматическое и расчетливое время. А такие женщины как бы спускаются с небес. Где-то там у них есть небесное пространство, откуда они спускаются на грешную землю. Отметим кстати, что на землю спускаются не они одни.

Выяснилось, что машина заглохла от сущего пустяка — неполадки в карбюраторе — Нездвецкий может устранить поломку легко, попутно, слово за словом разговаривая с Нею. Надо еще отметить, что Нездвецкий был одинок. То есть — неженат. Ему никак не удавалось познакомиться с такой женщиной, чтобы та соответствовала всем его требованиям. Его будущая жена должна была бы быть и такой, и сякой, уметь и то, и сё, да еще быть красивой, обворожительной, ласковой. А еще она должна любить его, Нездвецкого. Немудрено, что Нездвецкому приходилось трудно. Поиски затягивались. В их ходе он приобрел репутацию ловеласа, ибо планомерно расширял выборку, подруги сменяли одна другую и ни одна надолго не задерживалась. И вот он встречает Её. Конечно, Она не соответствует многим из его требований, но это уже не важно: Нездвецкий влюблен с первого взгляда, что и ему самому кажется невероятным, и он принимает, быть может, не самое этически безупречное решение — он увеличивает поломку, вывинчивает регулятор качества, роняет его куда-то в глубину двигателя и признается Ей, что решить проблему можно только в сервисе, а ближайший сервис по причине конца рабочего дня якобы закрыт, а до дальнего на «пятерке» никак не доехать и предлагает прицепить Её машину на буксир, но Она отказывается (никогда на буксире не ездила, боится...) и тогда Нездвецкий, торжествуя внутри, предлагает свои услуги. Он говорит, что готов довезти Ее до любого места, куда Ей нужно, что он совершенно свободен и будет только рад.

Она, чуть поколебавшись, соглашается, садится в «джип» и они едут по проселку, потом по второстепенному шоссе, потом — по трассе, и разговор их продолжается и продолжается, и Нездвецкий выясняет, что Она, как и он, одинока, что ехала от своей матушки, которую навещала в канун Нового года, что работает в рекламном агентстве, и разговор плавно перетекает в русло охов и ахов по поводу угнетения рекламного бизнеса, в русло политических слухов и прочей мишуры. Нездвецкий предлагает перекусить, Она колеблется, потом соглашается, и они приезжают в небольшой ресторанчик, куда Нездвецкий время от времени наведывается, ибо ресторанчик лежит как раз на его обычном пути с одного объекта на другой. Бармен, хваткий парень, подмигивает Нездвецкому, мол, эта лучше прежних, но Нездвецкий всем видом дает понять, что тут все иначе, что тут все всерьез. Они едят и немного выпивают — Нездвецкий позволяет себе каких-то пятьдесят граммов! — и Она мягко дает понять Нездвецкому, что если он разыгрывает обычную карту — а Она девушка наблюдательная, подмигивания бармена отлично заметила, — если он следует принципу: «кто девушку ужинает, тот ее и танцует», то не на такую напал: Она и заплатить за себя может сама, и не очень-то жалует вышеприведенный принцип. Но Нездвецкий, отлично зная, что в таких случаях главное — полная откровенность и открытость, идет напролом, и время, отведенное на ухаживания, которое у прочих хоть каким-то образом растягивается, у Нее и Нездвецкого схлопывается, сжимается и через еще каких-то полчаса — минут сорок они уже в квартире Нездвецкого, от дверей прихожей начиная раздеваться и раздевать друг друга, движутся к спальне и никаких «извини, я на минутку в ванную», всепоглощающая страсть, причем в Ней она просыпается с каким-то таким напором, что у Нездвецкого просто захватывает дух, а когда он находит момент дух перевести, оказывается, что уже давно ночь, что в полумраке спальни, рядом с ним, лежит восхитительная женщина, все вокруг наполнено Её ароматом, а во всем Нездвецком царят ликующая пустота и наслаждение.

Однако Она тоже приходит в себя и, поцеловав Нездвецкого, просит отвезти ее домой, так как Ей рано утром на работу. Конечно, Нездвецкому не очень хочется ехать, но они одеваются, спускаются к машине и едут. Это недалеко, каких-то минут двадцать, «джип» упруго держит дорогу, но еще с вечера шел снег, и на улицах города множество снегоуборочных машин. Тут надо признать, что среди водителей этих машин встречаются совершенно безответственные персонажи. Злоупотребляющие алкоголем. И один из них, посасывая прямо из горла, прет на «красный» и своим ковшом таранит правый бок «джипа» Нездвецкого. Это происходит, как в кино. Только что все было — и вдруг ничего нет. Это происходит, как в жизни. Только что Она была жива и вдруг превращается в остывающее тело. Это ужасно, но так происходит. Освободившись от ремня, Нездвецкий пытается прийти на помощь, но Она, каких-то семь-восемь часов назад еще незнакомая женщина, мертва.

Дальнейшее просто до омерзения. Нездвецкий неловко, запорной штангой для рулевого колеса, пытается убить водителя снегоуборочной машины, его оттаскивают, приезжают «гибддшники», «скорая», «спасатели», подруливает патрульная машина. Снегоуборщика заковывают в наручники и увозят, «джип» разрезают, тело кладут на носилки. Она лежит такая красивая! Нездвецкого о чем-то спрашивают, он что-то отвечает, его сажают в какую-то машину, заставляют дунуть в трубочку, потом ему говорят, что за телом сейчас приедет другая машина, что «скорая» уехала к живым, и действительно приезжает другая машина, из нее выходят двое мужиков в синих халатах и телогрейках поверх, и Нездвецкий, лишь когда эта машина уезжает, понимает, что знал он только имя женщины: ни адреса, ни телефона, ничего. Он пытается бежать за уехавшей машиной, но «гибддшники» говорят, что завтра, с утра, он вполне может нанести визит в морг и там подготовить свою пассажирку в последний путь. Они также предлагают его подвезти, но Нездвецкий отказывается, по мобилке связывается с работающим в охране строительной фирмы парнем, одним из тех, кто несет как раз вахту дежурства, и просит того подъехать, помочь.

Тот приезжает вместе с техничкой, ибо вызванная «гибддшниками» куда-то запропастилась, но Нездвецкому уже нет никакого дела до «джипа», он хочет только одного: приехать домой, как следует нарезаться и забыться от всего. Парень везет Нездвецкого по ночным улицам, Нездвецкий рассказывает о происшедшем и вдруг чувствует, что ему необходимо — такова проза бытия, — помочиться. Он просит остановить машину, выходит, а когда, сделав свое дело, собирается сесть обратно, совершенно случайно сталкивается с каким-то обтерханным мужичонкой, странно, в полуприпрыжку, бочком, двигающимся по тротуару и держащим обеими руками довольно внушительных размеров бутыль. От толчка мужичонка роняет бутыль, которая с легким звоном разбивается на множество мелких осколков, а из нее вылетает какое-то странное, тотчас же тающее облако.

— Прости, друг! — говорит Нездвецкий мужичонке, но тот оказывается вовсе не удовлетворен извинениями, хватает Нездвецкого неожиданно стальными пальцами за воротник куртки, валит на асфальт и, округляя неправдоподобно желтые, с красными зрачками глаза, обдавая зловонием, орет:

— Что ты наделал, человек, что ты наделал!

Однако Нездвецкому на помощь приходит работающий в охране парень, который с легкостью и изяществом выскакивает из машины, для начала бьет мужичонку ногой, а потом прикладывает к нему электрошокер. Мужичонку колотит, а парень, отведя шокер, еще и дает мужичонке меж глаз с такой силой, что тот просто-таки зарывается в сугроб.

— Достали эти бомжи! Достали! — с этими словами парень сажает Нездвецкого в машину и отвозит домой.

И вот тут-то наша история и совершает тот самый кульбит, тот самый поворот, который, с одной стороны, делает ее «святочной», а с другой — инфернальной и жуткой. Все развивается следующим образом. Неумолимо.

Нездвецкий входит в свою квартиру. В голове его полнейшая неразбериха, в теле, еще недавно торжествующем и восторженном, усталость и боль. Он идет на кухню, наощупь, не зажигая света, берет бутылку виски, свинчивает крышку и пьет. Он подходит к окну и смотрит вниз, на улицу. Там — никого, там — снегопад. И тут до его сознания доходит, что в квартире явно есть кто-то еще. Да, несомненно, ибо из ванной слышится плеск воды. «Кто это? — думает Нездвецкий. — Кто-то из моих прежних подруг достал ключи и решил приехать помыться?» и делает шаг от окна, собираясь добраться до ванной и выгнать моющегося вон, вон, вон, но из темноты, из пустоты собирается некая фигура и преграждает Нездвецкому путь. Нездвецкий щелкает выключателем и видит перед собой того самого обтерханного мужичонку. Нос у него разбит, под обоими глазами набрякают кровоподтеки, глаза по-прежнему желты, зрачки красны, а воняет от него так, что Нездвецкому приходится зажать нос пальцами.

— Ты думал от меня удрать, человек? — говорит мужичонка. — Это не удавалось никому. Я — один из ангелов смерти, а в бутылке, которую я по твоей вине выронил, были души умерших. Теперь все они ожили. Ты понимаешь? Ты нарушил ход вещей. Ты вернул к жизни и свою знакомую, убитую ковшом снегоуборочной машины. Это она моется в ванной и не помнит ничего, что с ней произошло. Ее вещи лежат возле твоей кровати, ее одежда висит в прихожей.

Нездвецкий пытается что-то сказать, но ангел смерти останавливает его жестом.

— У тебя есть только один выход: умертвить оживших. Я буду вести тебя от одного к другому, но убивать — не моя работа. И у нас очень мало времени: без собранных душ я слабею и могу потерять привычную резвость, а нам надо успеть до рассвета. Начнем?

Да, вот тут Нездвецкий ощутил самый настоящий ужас. Это был всепоглощающий кошмар. Его словно окутала багровая пелена, словно на нем самом замкнули клеммы электрошокера. И, как это часто бывает именно в таких ситуациях, в голове Нездвецкого что-то щелкнуло, что-то замкнулось.

— Ты меня обманываешь! — выкрикнул Нездвецкий. — Ты обыкновенный бомж, а вовсе не ангел смерти, я таких ангелов...

Но тут мужичонка влегкую превратился сначала в стоящего на задних лапах тигра, потом в сверкающий меч, потом в огненный шар, потом в огромного комара, потом вернулся к прежнему своему виду и легким движением руки сделал прозрачными стены квартиры Нездвецкого, и Нездвецкий увидел, что в его ванной действительно плескается Она — целая и невредимая!..

— И как я их должен убивать?

— Это не имеет значения. Любым способом. Они уже проходят по другому ведомству, и у тебя не будет проблем ни с законом, ни с другими людьми. Транспорт я обеспечу, — и при этих словах за спиной мужичонки выросли огромные серые кожистые крылья. — Ну! Вперед! Её разрешаю последней.

— А куда мы их будем собирать? — Нездвецкий пытался тянуть время. — Твоя бутылка разбита...

— Возьмем эту, — ангел смерти указал на бутылку виски. — Допивай и...

— А как они будут сюда попадать? Каким образом?

— Ты меня достал, человечишка! Ты такой же зануда, как и мой непосредственный начальник. Он всегда требует полного списка, подробного отчета о проделанной работе. Бюрократия когда-нибудь сгубит Вселенную! Смотри!

С этими словами мужичонка превращается в легкое сизоватое облачко, втекает в горлышко бутылки с виски («Чивас Регал», 12 лет выдержки, подарок коллег Нездвецкого к Новому году), а Нездвецкий тут же — то ли пары алкоголя, то ли действительно начавшая одолевать ангела смерти слабость не позволили тому разорвать бутылку изнутри, — навинчивает крышку.

Собственно, на этом можно поставить точку. Однако для особо любопытных сообщу следующее. Нездвецкий спрятал бутылку в каком-то гараже-«ракушке», а когда вернулся домой, Она только-только выходила из ванной. Тут мы их и оставим.

Мой же приятель абсолютно точно знает, в каком гараже-«ракушке» до сих пор обретается пьяный и ослабленный ангел смерти. Заключенный в бутылке. И предлагает съездить, посмотреть. Я отказываюсь. Как-то боязно.

ИСТОРИЯ НАДЕЖД И РАЗОЧАРОВАНИЙ КОЧЕШКОВОЙ

Сам удивляясь и других удивляя, Тебеньков сберег в себе то, что иные в тех же годах и положении безвозвратно теряют: пылкий был человек. А еще Тебеньков — потому, наверное, что в юности долго присматривался: «Сделать бы жизнь с кого?» — и в возрасте зрелом сохранил втуне сонмище талантов. Среди них — талант педагога. И когда Кочешков, один из «его» бизнесменов, вдруг женился, Тебеньков получил возможность педагогический талант свой проявить. Со всей пылкостью, что характерно.

Внешне Тебеньков решение Кочешкова одобрил. Слегка пожурил — мол, что ж ты сам! я бы тебе сосватал такую профуру! что за спешка! ладно, ладно, не дуйся! будет верной женой! — а потом, отпустив Кочешкова, приказал подготовить подарок. Тебеньков не знал еще — какой? — знал лишь, что подарок будет грандиозным, ибо щедро одаривая своего бизнесмена, он все более и более возвеличится сам.

Он понимал — отговорив Кочешкова, вряд ли привяжешь его к себе еще крепче. Надо было дать тому волю, но, держа под контролем, за каждым шагом следя, ждать момента, с которого тот, благодарный, навсегда станет слушать Тебенькова во всем. Или самому создать положение, в котором «его» бизнесмен поклонится и спросит: «Что делать? Прошу: научи!»

Вечерело. Тебеньков сидел в полумраке, размышляя, что независимость сама по себе не так уж плоха. Если подопечный решает, куда вкладывать деньги или кого принимать на работу, то с этим можно вполне разобраться, эти вопросы вполне можно снять, подопечному кое-что подсказав, или даже от него кое-чему научившись. Угроза возникает тогда, когда подопечный моет руки, даже сходив помочиться, а ты и похезавши рук не моешь; когда ты любишь телок рыжих, а подопечный — брюнеток. «Бойтесь различий глубинных!» — думал так Тебеньков, отпивая глоток за глотком из стакана, зная при этом: человек — существо обучаемое! Он так или иначе учится! Не тому, не вовремя, слишком медленно, но опыт как-то в нем оседает, словно в браге мутная взвесь. Чтобы это понять, необязательно было штудировать Павлова и фистулы направо-налево вживлять: на зоне, где Тебеньков университеты прошел, можно освоить и не такую науку.

Стемнело совсем. Распорядившись подбросить дровишек в камин, Тебеньков продолжал размышлять о «своем» бизнесмене. Тот имел два диплома, говорил на трех языках, щипчиками лобстеров ел, никого не убивал, никогда не сидел, даже свидетелем не привлекался: школа-институт-райком-горком-НТТМ-кооператив-своя фирма и — под крыло Тебенькова, которого смог урезонить, смог убедить, что мочить его вовсе не нужно, а с ним нужно только работать, оставляя ему даже больше, чем оставлять могло государство: по всему Кочешкову было лучше платить толстомясому пахану с гемороем что виноградная гроздь, способному выбить должок, разобраться с конкурентом, везде договориться, любившему жареное на сале, да тупую дочку, которую и за тебеньковские деньги не хотели брать учиться в Йель, и не платить государству — чему-то неясному, ничем не болеющему, никого не любящему и ни от чего защитить не желающему. Таким образом, двойное дно и в бизнесе и во всем было сутью Кочешкова, а над сутью своей люди не властны, ибо когда обретут они подобную власть, людьми в тот же миг быть перестанут.

Тебеньков нажал кнопку звонка. Вошел Кынтиков. Сверкали белки его глаз.

— Звал? — спросил хозяина Кынтиков.

— Нет... — прохрипел Тебеньков.

Кынтиков вышел.

Особые женщины есть в офисах наших. Они заметны не сразу, и не талантами и умениями, нет. Они проявляются в другом, вдруг, исподволь. Их стать, их повадки — повадки молодой луны, вставшей над кипарисами, прочертившей зыбкий след по маслянистой поверхности моря, осветившей лица людей дрожащим светом, вливающей в кровь пылкость желаний. Их взгляд, поворот головы, изгиб шеи пленяют нежданно, пронизывают очарованием до самых глубинных жил, наполняя истомой, заставляя иных забыть биржевые котировки, других — дом в родном Нью-Джерси, третьих — собственное имя.

Среди кипарисов Кочешков и сблизился со своей будущей женой. Договоренность с Тебеньковым о продлении сотрудничества отмечал он на курорте в южной, прежде не то чтобы далекой, но ставшей вдруг очень близкой стране, куда выехал всей фирмой. Раньше он не замечал, что одна референтка так на луну-чаровницу похожа. Здесь же, на юге, празднуя жизнь, две луны, одну пред собой, другую — на небе, увидев, он обнял земную.

Для референтки жадные руки шефа не значили чего-то из ряда вон. Даже о прибавке к зарплате она не подумала той душной, потной, соусом к бараньему мясу пахнущей ночью. Референтка отвела Кочешкова к себе в номер, раздела, разделась сама, а утром его разбудила, налила стакан апельсинового джуса. Он вышел из ее номера, дабы из своего сделать пару звонков. И к ней не вернулся.

Обычный расклад, референтка другого не ожидала: весь день Кочешков на нее не обращал внимания, даже вечером, в ресторане, был спокоен и ровен. Знать бы ей, как желал Кочешков вновь скользить по лунной дорожке, вновь потеть и вновь обсыхать, сигарету куря, попивая легкий, приготовленный референткой коктейль. Знать бы ей, что собирался он вот-вот подойти, в танце ее закрутить, а у метрдотеля в белых перчатках заказать для нее орхидею. Но, за минуту, за секунду до срока, в ресторане отеля, среди смокингов и платьев вечерних, появился жирный мужик в бермудах и шлепках, в застиранной майке, с толстой цепью желтого металла на шее, с Кынтиковым и двумя «быками» на полшага за ним. Тебеньков! Сам! Приехал! Решил подкрепить свое слово! Кочешков в этот вечер к ней не подошел. Не подошел и на следующий день.

А потом они сели в самолет и полетели в февраль: Тебеньков с Кочешковым и Кынтиковым — в бизнес-классе, тебеньковские «быки» и фирма кочешковская — в хвосте самолета. Референтка ловила недобрые взгляды: «Поматросил и бросил! Плачешь? Утрись!» Но утирать было нечего. Плакать она давно разучилась. Самолет ухнул вниз, выровнялся, пошел на снижение. Они прилетели домой.

В понедельник Кочешков ее вызвал.

— Возьми с собой! — бросила ей на стол упаковку презервативов подруга, завистливая дрянь.

Она — даже не изменилась в лице, только повела плечиком, повела так, что подруга подумала: «Я потом пожалею!»

Кочешков стоял у окна, смотрел на бульвар. Там гуляли с собаками. Бомж замерзал на скамейке. Бонна вела детей на занятия по истории изящных искусств в музей за углом.

— Да! — разрешил войти Кочешков, продолжая смотреть на бульвар: бомж сполз в сугроб, задралась штанина, чей-то питбуль надкусил его сизую ногу, но бомж не проснулся.

— Вызывали? — спросила она.

— Ты замужем? — Кочешков коснулся бронзовой ручки окна.

— Нет!

— Завтра выйдешь за меня? — вопрос Кочешкова прозвучал как приказ.

— Во сколько? — она взяла блокнот наизготовку.

Кочешков — туманная тень на фоне серого московского неба, гений покупок-продаж, финансовый туз, пожинатель плодов и организатор побед — обернулся.

— Швейцарцы уедут в двенадцать. После трех!

— Да! — сказала она.

Кынтиков вот ревновал: он давно с кочешковской референткою спал и кормил ее сладко, как, впрочем, и многих других референток из фирм тебеньковских. Это была его, кынтиковская, часть дани из той, что снимал Тебеньков. Кынтиков так показывал всем, что, если босс уйдет на покой или ухреначат его, только он сможет прийти на замену. Ибо не сила кулака, не мощь ребят-молотильщиков, не завязки на самом верху, не тугой кошелек в конечном счете все решают на свете. Если всерьез разобраться, главный, самый главный, вопрос: стоит — не стоит. Все остальное — вторично. Так Кынтиков думал, но его стремление всем и каждому если не показать, то рассказать, как у него, вонючего козла, стоит, в конце концов раздражало. На курорте, пока Кочешков с Тебеньковым обсуждали ночами дела, Кынтиков в номер к референтке заходил, показывал ей, и она его не гнала, потому, что, несмотря на ночь со своим боссом, боялась и понимала: что захочет Кынтиков, то ему лучше отдать, что он показывает, на это лучше смотреть и, не дай Бог, не ухмыльнуться: референтка видела многое, а Кынтиков слишком уверовал в свою силу, мощь, красоту.

Но — свадьбу сыграли. Референтка сменила фамилию Утешева на фамилию мужа. Подруга уволилась. Настала весна.

Сурмак появился на вилле в Напуле. Вид с балкона был чудесный — скалы и море, закругленье залива, — на балконе стоял телескоп и в него было видно, как по каннскому променаду проползают козявки: каждая четвертая — миллионер, каждая седьмая — знаменитость, каждая двенадцатая — что-то вроде Тебенькова. Сурмак просил работы — до конца сентября, ему были нужны деньги на обратный билет, — но Кочешкова сразу и не поняла, что Сурмак — соотечественник! Это ей объяснила служанка-алжирка, ведшая переговоры с Сурмаком через решетку калитки.

Кочешкова рванула за Сурмаком. И — догнала:

— Эй-эй, подожди! — Кочешкова схватила Сурмака за рукав. — Что ж ты сразу не сказал?! Что умеешь делать? Ничего? Наплевать! Поживи, там что-нибудь придумаем! — она запыхалась, возвращаться надо было в гору. — Муж у меня бизнесмен...

Сурмак внимательно смотрел на нее. Его несколько раз проверяли ажаны — земляки служанки-алжирки не ко времени начали бомбы взрывать, а Сурмак был темен лицом и в движениях походил на магрибца, однажды — арестовали, якобы за попытку изнасилования уборщицы в отеле, не в отеле даже, скорее, в доме свиданий. Он всего лишь, проходя по коридору мимо, чуть задел уборщицу плечом, а, извиняясь, дотронулся до ее локтя. Перезрелую суку раздражал его акцент, то, что Сурмак был единственным постоянным жильцом, то, что не давал и пяти франков за смену белья и не водил к себе женщин. Тогда Сурмака, после долгих разборок, отпустили, полицейский, карикатурно усатый, проводил до вокзала, посоветовал, пока не кончилась виза, податься на юг: может повезет устроиться на сбор винограда, даже дал адрес, но юг был достигнут до сбора, денег не осталось ни гроша.

От взгляда Сурмака дыхание у Кочешковой перехватило еще сильнее. «Что-то будет!» — подумал Сурмак, приготовившись к худшему, но очень хотелось есть, алжирка, как оказалось, любила организовывать интрижки, Кочешков и не подумал спросить — кто этот новый садовник и нужен ли действительно он: для Кочешкова лето на Лазурном берегу и не было летом: на вилле, часто вместе с Тебеньковым, он появлялся наскоками, очень уставал и все ему было не в жилу.

Ну, а жена его с Сурмаком много болтала: о современных средствах связи, булочках с корицей, шампунях, способах подачи угловых, переименовании московских улиц, компьютерных играх, удовольствии от катания на водном мотоцикле и от того, что тебя понимают, о красоте невозможного, книгах, цветах, запахах и вкусе поцелуя. Кроме того — о музыке, конечно, о ней! Сурмак был осторожен, даже слишком сначала, но потом осторожность оставил. Их любовь расцвела, если только есть в безумии страсти любовь. Правда, Кочешковой хотелось скандала, к Сурмаку она любила приходить незадолго до возвращения мужа и его покидала, когда муж уже шел от машины к дверям. И выходила к Кочешкову вся горя, вся в истоме, обнимала, к мужу прижималась и целовала. Взасос. Ей хотелось сожрать Кочешкова. Поглотить, переварить, выплюнув, вернее — при дефекации исторгнуть из себя только маленький ключик от цюрихского сейфа: номер она знала давно. Ключик, очертаниями напоминавший анк, Кочешков носил на шее. О ключике Кочешкова пару раз порывалась сказать Сурмаку, но запиналась на полуслове. Ее обладание ключиком предполагало кончину прежнего обладателя: Кочешков никогда ничего своего, кроме семени, отстега Тебенькову и денег гаишникам, не отдавал. Не потому запиналась, что боялась впутать Сурмака в смертоубийство, не потому, что Кочешкова почитала и была благодарна тому за заботу. Просто она сама еще не созрела. В то лето Кочешкова цвела.

В Москву Сурмак вернулся лишь поздней осенью, позвонил Кочешковой, они встретились, погуляли, выпили кофе. Сурмак был напряжен, неловок, грыз ногти, порывался что-то сказать, но в последний момент умолкал, додумывал какую-то очень важную мысль и смотрел на Кочешкову с усмешкой. Словно упрекал. Ей — наскучило, на своем «сеате-толедо» Кочешкова довезла Сурмака до метро: что было, то было, грусти и так здесь хватало, а от упреков она еще с детства бесилась.

Тебеньков знал об этой встрече. Он вообще знал все, все умел и все крепко держал. Врачи предлагали ему операцию, но Тебеньков гордился своим перебитым носом, тем, что он не говорил, а гундосил. Он любил сморкаться, зажимая крылья носа пальцами с перстнями, любил стряхивать сопли и счищать их с перстней. Он хотел всего лишь одного — чтобы «его» бизнесмена уважали! — но кто уважать его будет, если какой-то вечный студент, катавшийся по Европе автостопом, жену бизнесмена беззастенчиво драл? Тебенькову казалось — дерут его самого.

И на этом фоне тебеньковский талант педагога стал скукоживаться, меркнуть под тяжелым прессом обиды.

Тебеньков сморкнулся, вытер пальцы о кожу итальянского кресла, поднялся. В камине трещали дрова. Тебеньков потянулся и громко выпустил газы. Он был готов разорвать Сурмака — сам, вот этими руками! Как разорвал многих, и на свободе, и в зоне. Был готов сделать это за Кочешкова, которого простатит, а более простатита — стремление показать, что доверие будет оправдано, сделали почти равнодушным к прелестям молодой жены.

А не надо было вслед за Тебеньковым выбегать из баньки и бухаться в холодный ручей! А не надо было в мокрых плавках кататься с Тебеньковым на яхте! Не надо было! Многого чего! Да!

Тебеньков вдруг поймал себя на мысли, что не обида за «своего» бизнесмена ведет его, а обыкновенное желание ввести в свой гарем еще одну бабу. От этой мысли ему стало как-то неловко. Он даже поежился. У него были все-таки представления о приличиях. Он взглянул на огонек лампадки: тот дрожал, бросая неверные отблески на икону. Потом Тебеньков вынул носовой платок и вытер сопли с кожи итальянского кресла.

Сурмаку лучше было навсегда остаться в Напуле, однако кончилась виза и замучала эта... как ее... ностальгия. Он знал, кто такой Кочешков, знал, кто стоит над Кочешковым, знал, до чего его доведут свидания с женой тебеньковского бизнесмена, и к встрече с Кынтиковым был готов: тот лишь наводил на Сурмака свой «ТТ» в подъезде дома сурмаковской матери, а уже получил заряд фосгена.

Кынтиков слишком давно не встречался с готовым к гибели клиентом — готовым каждой клеточкой тела. Ожидание закаляет.

В особенности, если ожидает бывший старший сержант морской пехоты, неплохо закаленный и так, имеющий наготове спецсредство бывших органов госбезопасности.

Никто, кроме Кынтикова, подобного воздействия на кожу лица, глаза и слизистые оболочки выдержать не мог. Собственно, за неимевшую себе равных выдержку Тебеньков и ценил Кынтикова. Кынтиковым можно было гасить взорванный и полыхающий «мерседес» или, положив на рельсы, останавливать тяжелогруженные товарные составы. Когда Кынтиков расправлял плечи, его мышечные ткани, суставы, хрящи издавали повергавший в уныние, лишавший воли к сопротивлению хруст. С виду Сурмак был невзрачен и слаб. Что, что в нем нашла Кочешкова? Этот вопрос мучил, кстати, не одного Кынтикова, но именно Кынтиков опрометчиво решил, что для такого говна, каким был, по его мнению, Сурмак, расправлять плечи слишком жирно.

С другой стороны, Кынтиков не умер возле лифта в подъезде, а, окутанный запахом прелого сена, впервые в жизни промахнулся: пуля из «ТТ», оторвав погончик на сурмаковской куртке, пробила дверь квартиры номер тридцать четыре, полетела дальше по коридору, разбила выключатель между сортиром и ванной, вызвала короткое замыкание. В подъезде погас свет. Наощупь, исходя слюной и слезами, Кынтиков выбрался на свежий воздух. Ждавшие его в машине повинились, что убегавшего зигзагами Сурмака не догнали. Кынтиков их простил, дал усадить себя на заднее сиденье, приказал отъезжать.

— Интересный человек! — выдавил из себя Кынтиков. Кынтиковские поежились: даже им было просто страшно представить, какая мучительная смерть теперь ожидала Сурмака!

Сурмак же двигался по темному переулку — вниз и налево, дальше — по выметенному асфальту, под яркими фонарями, мимо витрин: квазипариж, псевдокёльн, абсолютная пустота неточной цитаты. Только одно его волновало: проболталась обманутому мужу Кочешкова или сказала специально, чтобы мужа позлить? Сурмак думал, что Кынтикова послал Кочешков. Конечно, простатит может до всего довести, вплоть до желания всех осчастливить, но подсылать убийц! Так думал Сурмак, но сам бы не раздумывая убил посягнувшего на святость семейного очага. Осознав, что в нем живут двойные стандарты, Сурмак, всю жизнь стремившийся к стандарту одному, шаг ускорил.

Он заплатил за вход в казино, в баре выпил немного водки. Здесь его французский вполне годился, когда он переходил на родной язык, помогал акцент. Сурмак поставил на двадцать три, на номер комнаты, из которой его забрали по подозрению в изнасиловании, выиграл, обменивая фишки, поймал на себе чей-то изучающий взгляд: длинноногая жадная рвань.

— Не желает ли месье...

Надо было где-то переночевать.

— Се бьен!

У рвани была вполне приличная квартира с огромным станком на отделанном красным велюром помосте. Эшафот. Он долбил ее так, словно убивал Кынтикова, рвань вполне натурально стонала, металась по станку. Пыталась от него ускользнуть. Сурмаку приходилось ее ловить, на станке фиксировать и додалбливать. Она освобождалась, и все повторялось вновь.

А утром Сурмак, сняв тачку, поехал к Кочешковой. Пора было вносить ясность. Пора было завязывать с двойными стандартами.

Один из кынтиковских дежурил возле шикарного кочешковского дома постоянно. Он сидел в видавшей виды «шестерке», слушал музычку, грыз орешки. Увидев Сурмака, кынтиковский нажал кнопочку на сотовом телефоне.

— Да! — еще фосгенно-хрипло ответил Кынтиков, выслушав доклад, скомандовал:

— Ждать меня!

Тебеньков вопросительно поднял бровь.

— Садовник, — ответил Кынтиков.

Тебеньков покачал головой.

Кынтиков поднялся.

— Скоро буду, — сказал он.

Тебеньков вновь покачал головой.

Кынтиков вышел.

Сурмак любил Кочешкову. Для него не было ночи с длинноногой жадной рванью. Не было объятий в Напуле. Любил, словно в первый раз. Был очень нежен. Наверное потому, что пришел не за этим, а пришел сказать, что на нее и ее мужа ему наплевать, что он сам по себе, что он свободен. Но Кочешкова взяла его руку, положила себе на грудь. Под ладонью Сурмака билось маленькое сердце. Ее кожа была горяча, взгляд — влажен. Сурмак подумал, что ему вовсе не плевать, что он отнюдь не свободен, что не надо было оставаться в Напуле, а стоило, захватив Кочешкову с собой, из Напула продолжить дорогу на юг. Скажем — до Танжера. Он подумал еще, что продолжить дорогу на юг не поздно и сейчас. Скажем — до Ялты, где вроде проживала сестра.

В глубине квартиры, где-то, далеко-далеко, мелодично протренькал звонок в дверь, очень странный звонок, без предварительного звонка по домофону. Сурмак приподнялся на локте: в процеженном шторами свете из окна загорелое тело Кочешковой почти сливалось с темно-сиреневыми простынями.

— Муж? — спросил Сурмак, ощущая отнюдь не страх, а прилив сил, энергии, крови.

— У него свой ключ! — Кочешкова выпорхнула из постели, накинула халат. — И потом — ему еще рано!..

— Не открывай! — попросил Сурмак, неожиданно смущаясь, накрываясь простыней.

— Это привезли платье. Мы сегодня должны быть на приеме.

Сурмак хотел поймать ее за полу халата, но Кочешкова уже вышла из спальни. И тут же вернулась:

— На всякий случай — спрячься! — она провела Сурмака в туалетную комнату сразу за спальней, сама, на ходу завязывая поясок, поплыла открывать.

Посмотрев в глазок, она узнала Кынтикова. После замужества она уже Кынтикова не боялась, теперь он даже был ей симпатичен, казался забавным, похожим на вставшего на задние ноги плюшевого большеглазого пса. Она подумала, что это Кынтиков привез платье. А почему бы и нет? Он же все время выполнял мелкие поручения!

Кынтиков вошел в квартиру. Если бы его слизистая не была сожжена, он мог бы ощутить тот неповторимый аромат, исходивший от Кочешковой, но и без обоняния все было понятно: запах зримо сочился, исходил от нее, окутывал, поглощал. Видеть запах любви, чувствовать, что только что эта дешевка любила и была любима, Кынтикову было очень неприятно. Левой рукой он прижал Кочешкову к себе, плотно зажал ей рот, правой достал свой «ТТ».

— Где? — давая Кочешковой нюхнуть запах металла и масла, ввинчивая дуло в кочешковскую тонкую ноздрю, хриплым шепотом спросил Кынтиков. — В спальне? Нет? Где? В шкафу? В каком? Все равно найду! Говори! Если скажешь — не убью! Сам найду — отстрелю ему яйца!

Она поняла — Кынтиков все равно найдет Сурмака. Оставалось только Кынтикову поверить: ведь если не верить вставшим на задние ноги большеглазым плюшевым псам, то больше верить просто некому.

Чтобы за Кынтиковым успеть, Кочешковой пришлось мелко-мелко перебирать ногами, подпрыгивать. Она потеряла тапочки, ей не хватало воздуха, обессиленная в спальне она указала глазами на дверь туалетной комнаты, Кынтиков повернул торчавший в замочной скважине ключ, дверь комнаты заперев, ключ в карман положил, а Кочешкову толкнул на постель. Она упала навзничь, поясок развязался и халат распахнулся. Кынтиков спрятал «ТТ» и расправил плечи. Вся спальня наполнилась хрустом. Кочешкова смотрела на него снизу вверх как зачарованная.

— Ты — сука, бля! — сказал умевший как следует высказаться Кынтиков.

Он подошел к двери в туалетную комнату:

— Эй! Боец! Ты все услышишь! — и начал расстегивать брючный ремень.

— Не надо! — слабым голосом попросила Кочешкова.

— Надо! — высвобождаясь Кынтиков шагнул к постели, опустился, вошел в Кочешкову, замурлыкал, заныл.

Полные слез глаза Кочешковой были последним из увиденного Кынтиковым в жизни: сзади к постели подошел успевший одеться Сурмак, который и не думал отсиживаться в туалетной комнате, а насилье над Кочешковой наблюдал из-за оконной портьеры, и под основание кынтиковского черепа, глубоко, через ромбовидную ямку — в продолговатый мозг, глубоко-глубоко проникло жало отвертки.

Чужие кровь и пенящаяся слюна залили ее высокую шею. Остекленевшие глаза закатились под тяжелые надбровные дуги. Белый взгляд смерти. Лопающиеся кровяные пузырьки на кончике носа картошкой.

С отвращением пыталась Кочешкова сбросить на пол забившегося в агонии Кынтикова, но не смогла. Сурмак ей помог. Кынтиков гулко упал на ворсистый ковер. Сурмак наклонился, вытащил отвертку из кынтиковской шеи, обтер впопыхах ненадетым носком. Кочешкова села на постели, глубоко вздохнула и ее профузно стошнило. Когда она, утерев рот тыльной стороной руки, на Сурмака посмотрела, ей показалось, что Сурмака стало двое. Она смахнула слезы, но двоенье осталось: ее муж, Кочешков, вернувшись домой, стоя в дверях спальни, с все возрастающим удивлением переводил взгляд с тела Кынтикова на Сурмака, с Сурмака на свою жену.

— Он хотел меня изнасиловать, — указав на Кынтикова, выговорила Кочешкова.

Что было совершеннейшей правдой.

— А он меня спас, — кивнула она на Сурмака, наконец-то решившего расстаться с отверткой и положившего ее на низкое плюшевое кресло.

И это было правдой.

Кочешков, под грузом правды ощутивший слабость в коленях, сел в кресло.

— Швейцарцы приехали! — вынимая из-под себя отвертку, отшвыривая ее в угол и устраиваясь поудобнее, сказал Кочешков. — Я так с ними устал!

Что было правдой тоже.

Темный вечер, косой дождь со снегом стали их сообщниками. Кочешкова, запахивая легкую шубку, притоптывая сапожками, стояла возле, когда муж ее с Сурмаком грузили кынтиковский труп. «Джип» даже качнулся и немного просел. Тяжеленек был Кынтиков при жизни, смерть же, как известно, непостижимым образом увеличивает вес, хотя и должно быть иначе, мертвые должны быть легче живых, ибо в момент смерти живых покидает душа.

С немым вопросом Кочешкова посматривала на Сурмака и Кочешкова: кто из них вернется? Кто? Муж или любовник? Неужто — оба?

Темнота, пустота, плохая погода. Где-то пробили часы, трагическая, не чаровница, луна выскочила из-за туч. Кочешкова вставила в угол рта тонкую сигарету, щелкнула зажигалкой. На мгновение ее зрачки вспыхнули красным. Она глубоко затянулась. Вкус табака напомнил о том, что с утра она выпила только чашечку кофе. Сурмак и муж теперь стояли возле «джипа» в скорбном молчании: собирались с духом. Кочешкова выпустила дым и заметила на противоположной стороне улицы маленький автомобиль, в нем двух человек, чьи лица, бледные в лунном свете, словно — неживые, напоминали о смерти вернее, чем само ее соседство, чем присутствие ее рядом, чем недавнее прикосновение к ней. Двое из маленького автомобиля наблюдали за ней, за Кочешковой. Их глаза, черные и большие, смотрели на нее не мигая. Ей стало не по себе, она быстро взглянула на мужа и Сурмака, вполголоса обсуждавших — стоит ли копать могилу или лучше просто бросить Кынтикова в какой-нибудь овраг, где его тело засыпет вскорости снег, а то, что от него останется, найдут лишь весной. Сидевшие в маленькой машине заметили ее взгляд, и один из них поднес палец к губам. Кочешкова послушалась, растоптала сигарету каблуком, шикнула на мужчин: скоро вы там? Долго еще будете резину тянуть? Клопа ячить? Те встрепенулись, полезли в «джип». Кочешкова подошла к двери мужа, поцеловала его, потом, обойдя «джип», поцеловала Сурмака. Ей нечего было бояться, она была связана с ними кровью. Кочешков тронул «джип» с места медленно, как катафалк.

Стоило «джипу» скрыться за поворотом, как маленькая машина развернулась, остановилась возле Кочешковой, один человек вышел из нее на тротуар и открыл для Кочешковой дверцу.

— Садитесь, пожалуйста! — сказал кынтиковский, сам оставаясь под снегом с дождем.

Сев в машину, Кочешкова попала в объятия густого, тягучего, мужского аромата. Там, за рулем, сидел Тебеньков. Его перебитый нос со свистом втягивал и выпускал воздух.

— Убили, значит, Санька? — спросил Тебеньков.

Кочешкова промолчала.

— Кто? — спросил Тебеньков.

Кочешкова промолчала вновь.

— Ладно! — Тебеньков воткнул скорость, и машина юзом пошла по дороге. — На вот, держи!

На ладонь Кочешковой легла продолговатая черная коробочка.

В коробочке шла серьезная, коробочкина, жизнь. В ней что-то потрескивало, гудело, коробочка вибрировала, на ней попеременно вспыхивали две лампочки-кнопочки, красная и зеленая.

— Что это? — спросила Кочешкова.

— Когда скажу «Давай!» — нажмешь вот на зеленую, — не отвечая по примеру Кочешковой, проинструктировал Тебеньков, — а потом, сразу — вот на красную. Понятно?

— Да...

Они догнали «джип». Тебеньков сначала просто сел на огни, потом чуть отстал, потом приблизился вновь, потом отстал метров на пятьдесят и отставание свое увеличил. Улица шла через парк, было пустынно, тоскливо.

— Нажимай! — сказал Тебеньков.

— Нажала! — выполнив его приказ, сообщила Кочешкова.

— Теперь вторую!

— Нажала!

И трое ее мужчин, двое живых и один труп, сокрылись в огромной огненной вспышке: в «джипе» удачливого бизнесмена сработала бомба.

— Ключ! — завопила Кочешкова. — Ключ от сейфа! Ключ!

— Дура! Что же ты не сказала! — Тебеньков, уже собравшийся уйти на боковую аллею, помчал навстречу огню. — Где?

— На шее!

Тебеньков выскочил, Кочешкова — за ним. Раскуроченный взрывом «джип» полыхал. Тебеньков стащил с полных плеч свой любимый куртец, орудуя им, как кошмой, смог открыть дверцу. Кочешков выпал на грязный асфальт словно куль, с влажным чмоканием. Тебеньков с Кочешковой склонились над ним: половины головы как не бывало, весь закрученный, грязный, весь обугленный. Мертвый. Кочешкова развязала узел галстука, Тебеньков разодрал ворот рубашки. Его скользкие руки никак не могли захватить тонкое золото ажурной цепочки. Наконец он смог цепочку рвануть, и тут же подъехали на трех машинах менты.

— Тю! — сказал один из них, освещая лицо Тебенькова светом большого фонаря. — Сам вышел на дело!

— Искусственное дыхание! Помощь пострадавшим! Проезжал мимо с подругой, увидел, решил... — заговорил-запричитал Тебеньков, но знавший его мент был далеко не промах: Тебенькову заломили руки, надели наручники, для проформы наподдали коленом, Тебеньков возмутился, и тогда его отмолтузили всласть.

Кочешкова, пока шло разбирательство по горячим следам, под присмотром сурового сержанта сидела в маленькой машине и пила из термоса кофе. Ключ от сейфа был у нее. Сержант смотрел на Кочешкову так, словно в ней одной было сконцентрировано все то недоброе, что может погубить Великую страну. Кочешкова, чувствуя сержантское настроение, поглядывала на него с выражением осознания собственной вины, с заверением в том, что в дальнейшем все исправит, ко всему забытому вернется, все испорченное восстановит. Сержант постепенно мягчал и начинал смущаться.

Где-то через полгода — Кочешковой можно было уже не спешить, — она прилетела в Женеву. Такси из аэропорта привезло ее прямо в банк. Лайка перчаток была безупречна, поля шляпки отбрасывали нужную тень. На формальности ушло не более получаса. Сотрудники банка поили Кочешкову горьковатым кофе, куда-то звонили и быстро-быстро говорили по-немецки. Наконец все утряслось. Кочешкова спустилась в хранилище индивидуальных сейфов. Сотрудники стыдливо потупились, когда она расстегнула верхние пуговицы жакета и достала похожий на анк ключ.

Сейф покойного мужа был маленький. В сейфе лежал самый обыкновенный чемоданчик, портфель-«дипломат», советский, такой — с которым когда-то на работу от звонка до звонка в отраслевой институт ходили молодые специалисты. Щелкнули замки.

— Господи! — почти выкрикнула Кочешкова, чем заставила встрепенуться начавших было скучать сотрудников банка. Сотрудники направились к ней, но Кочешкова остановила их властным движением руки и закрыла чемоданчик. Замки щелкнули вновь.

Из банка Кочешкова распорядилась отвезти себя в отель. Портье поинтересовался — заказан ли номер, узнав, что нет, вежливо улыбнулся и развел руки в стороны — мол, на нет и суда нет. Кочешкова, глядя портье точно в середину лба, спросила, сколько стоит самый дорогой. Улыбка портье стала подобострастной, а разведенные в стороны руки так и остались разведенными до тех пор, пока Кочешкова не расплатилась по золотой кредитной карте за неделю вперед и не сунула десятку на чай.

В номере она раскидала как попало вещи, приняла душ. Краны были откручены до предела, вода, лупившая в упругое кочешковское тело, была совсем другой, чем та, что лупила всего лишь несколько часов назад, в Москве. Даже вода была женевской, с неповторимым, женевским, вкусом и запахом. Кочешковой доставляло удовольствие заляпывать все вокруг мыльной пеной, давить легкой туфлей колпачки шампуней, небрежно бросать на пол упаковки от крема, от свежих трусиков, вышедшие из употребления вешать на светильник. Ее распирала энергия, она была настолько переполнена всевозможными планами, вплоть до совершенно сумасбродных, вроде — купить остров, что на коже выступала мелкая, красноватая сыпь.

Она подошла к зеркалу. Тело было стройным, в меру загорелым, пропорциональным. Ей нравилось ее собственное. Ей нравилось и выражение лица, вот только — глаза. В них играла, переливалась, блестела печаль.

Тренькнул телефон. Кочешкова скосила взгляд и подумала, что в такие хоромы аппарат могли бы поставить и подороже. Телефон тренькнул вновь. Кочешкова взяла трубку, прошла в спальню, легла на постель.

— Да, — произнесла она, пытаясь единым взором охватить потолочную лепнину: битва титанов с богами-олимпийцами, груди богинь, маленькие, торчливые пипки титанов. — Да...

Звонил портье. Он, заискивая, спрашивал — не ждет ли леди звонка? Кочешкова провела трубкой по ровному ворсу волос на лобке. Звонка? Ждет ли она? И да, и нет. Нет — потому, что ей никто звонить не должен, да — потому что она бы очень хотела, чтобы кто-нибудь ей позвонил.

— Да, — ответила Кочешкова. — Yes, я жду звонка. I’m waiting for...

— Соединяю! — мурлыкнул портье.

В трубке что-то журчало, далекий сигнал прерывисто гукал. Кочешкова смотрела на пипку парящего над огромной кроватью титана, на дутые мускулы его длиннющих ног, на его безволосую грудь и думала — кто ей звонит, кто знает, что она здесь, в этом отеле?

— Алло! — нетерпеливо произнесла Кочешкова. — Кто это? Who is this?

— Здравствуй, радость моя! — услышала она в ответ. — С трудом тебя нашел!

— Радость? — как эхо повторила Кочешкова. — Что значит «нашел»?

— А то и значит! — сказали в трубке, и в ее номер, в самый дорогой номер одного из самых дорогих отелей прекрасной Женевы, вошел здоровенный мужик в мятых штанах и видавшем виды пиджаке, с вылезавшей из-под расстегнутой сверху рубашки цепью желтого металла. Тебеньков! Сам! С трубкой мобильного телефона.

— Ну, здравствуй! — тихо закрывая за собой дверь сказал Тебеньков еще в трубку. — Где ты, моя киса? Плещешься в ванной?

— Нет, я в спальне, — сказала наивная Кочешкова. — Кто это, еб вашу мать?!

— Привет! — Тебеньков воздвигся в дверях спальни. — Не ждала, дочка? Не ждала!

Он, мягко ступая плоскостопными ногами по высокому ворсу ковра, прошел от дверей к кровати, сложил мобильный телефон, сунул его в задний карман штанов. Кочешкова запахнула халат, сглотнула ком в горле, поползла по кровати, уперлась головой в высокую, обитую шелком спинку. Тебеньков бочком присел на краешек кровати и улыбнулся. Его улыбка была не менее страшна, чем был страшен звук напрягшейся мускулатуры покойного Кынтикова.

— Меня, милая, в детстве учили делиться, — сказал Тебеньков. — То, что я в детстве узнал, то для меня самое ценное. Все остальное — говно! Правильно?

— Правильно, — кивнула Кочешкова.

— Вот, — Тебеньков взял Кочешкову за щиколотку и легонько сдавил. — Вот я и говорю! А ты, лапка, свалила и решила все взять себе. Так, кроха, не ходят. За такие дела можно получить девять граммов. Или — восемнадцать! Ха-ха...

Говоря это, Тебеньков медленно поднимал ногу Кочешковой выше и выше. Когда ему стало неловко держать свою руку поднятой вверх, он чуть приподнялся и почти оторвал тело Кочешковой от кровати. Ее голова запрокинулась, руками она судорожно ловила опору, ее свободная нога выписывала немыслимые движения, словно живя от Кочешковой отдельно, лоно ее, увлажненное страхом, разъялось.

— Ты, цветик мой, взяла из банка деньги покойника. Понимаю! Но они принадлежат не тебе, а мне. Я ему позволил их заработать, я ему создал для этого условия, — Тебеньков еще чуть-чуть поднял Кочешкову, высунул длинный, пупырчатый, подвижный язык и пару раз прошелся им по заалевшему кочешковскому нутру.

— Так что, овечка, говори — где? — и тебе ничего не будет, а не скажешь — я тебя сожру, разорву, высосу! Поняла? — он еще раз прошелся языком по Кочешковой и отшвырнул ее от себя.

Судорожно двигая конечностями, Кочешкова упала на кровать, пружины подбросили ее кверху, она попыталась встать на ноги, но коварные пружины вновь толкнули ее и она упала с кровати на пол, по другую сторону от Тебенькова. Чемоданчик стоял под кроватью. Его замки тускло поблескивали. Далее, за чемоданчиком, уже на полоске света, располагались туфли Тебенькова. Голос его, ненавистная гнусятина вонючего пахана, шла сверху, придавливала, распластывала, уничтожала.

— Ты себе и представить не можешь, цыпочка моя, что мне пришлось пережить, — говорил Тебеньков. — Какие унижения! Я им платил, я их кормил и поил, а они, стоило мне чуть сдать назад, вдули мне по самое некуда, да еще провернули! Тут еще ты, трясогузочка, с твоими корольками! Мамой клянусь — то, что вынес я, не вынесет никто другой!

Кочешкова поднялась на ноги и посмотрела на Тебенькова как можно тверже.

— Я позову полицию! — сказала она.

— О! Не смеши, стрекоза! Какая полиция? Тебя вышлют, все конфискуют, а дома тебя порежут на кусочки, как стерлядочку. Что ты! Полиция! Ну, где?

Тебеньков подошел к ней и взял ее за подбородок. Ему было стыдно: ему хотелось перепихнуться с этой прошмандовкой, хотелось до зубовного скрежета. В его мятых штанах шевелился тот, кто последнее время все реже и реже не то что просыпался, а и ворочался во сне.

— Под кроватью, — сказала Кочешкова.

— Достань, — сказал Тебеньков.

Кочешкова нагнулась. Тебенькову надо было только это. Ловя момент, одной рукой он расстегнулся, другой — схватил Кочешкову за ягодицы.

— Нет! — сдавленно крикнула Кочешкова.

— Да! — ответил ей гнусаво Тебеньков. — Пополам поделим, дырочка-щелочка, пополам! Открывай!

Кочешкова выдвинула чемоданчик из-под кровати. Щелкнули замки. Чемоданчик раскрылся.

— Господи! — выдохнул заглянувший в чемоданчик Тебеньков. — Господи!

Кочешкова, стукаясь головой о край кровати, боковым зрением заметила за спиной Тебенькова какое-то движение. Там двигалось нечто в белом сюртуке, двигающее перед собой столик на колесиках.

— Ваш ужин, мадам! — сказало нечто.

— Ты заказывала ужин? — продолжая толкаться, спросил Тебеньков.

— Нет! No! I didn’t...

— Что на ужин? — спросил Тебеньков.

— Форель, салат, фрукты, вино, сыр. И немного сладкого, — ответило нечто.

— Оставь!

Нечто откатило столик в угол.

— Постой! — Тебеньков застыл. — Постой! А ты что, по-русски понимаешь?

— А то! — нечто сняло со столика громадную крышку-полусферу, взяло со столика двузубую длинную вилку для рыбы, подошло к Тебенькову и всадило ему вилку в основание черепа.

Тебеньков умер мгновенно. Кочешкова перепрыгнула через кровать, одернула полы халата, закрыла грудь.

— Здравствуй, это я! — сказал Сурмак.

— Здравствуй... — Кочешкова с опаской подняла взгляд на Сурмака: тот выглядел жутко. — Как тебе удалось выжить? — спросила она.

— Сам не знаю, — Сурмак пожал плечами. — Везенье. Обгорел. Меня выбросило из машины взрывной волной.

— А сюда как попал?

— Я, понимаешь ли, нелегал. У меня французская виза, я через Альпы, там не проверяют, там можно проскочить...

— Я знаю, знаю — подтвердила Кочешкова.

Сурмак нагнулся к чемоданчику.

— Господи... — сдавленно проговорил он из-за края кровати.

Щелкнули замки. Сурмак распрямился. Его черная, в рубцах клешня сжимала ручку чемоданчика.

— Я знал, что ты здесь появишься, — сказал он. — Я бы взял тебя с собой, но там, у тебя в гостиной, — Сурмак кивнул назад, — я уложил официанта. А теперь этот, — он наподдал носком кроссовки по телу Тебенькова. — Мне будет очень тяжело. Если можешь, не вызывай полицию хотя бы полчаса. Договорились?

Кочешкова пожала плечами.

— Я снял виллу. Там же, в Напуле. До встречи! — Сурмак неловко шагнул в обход кровати, спотыкнулся, чуть не упал.

— Хотел тебя поцеловать, — сказал он и улыбнулся.

Лучше бы он этого не делал. Жуть что за маска появилась перед Кочешковой. Она даже вскрикнула, но Сурмак уже выбегал из ее номера.

Тренькнул телефон. Кочешкова поискала трубку. Трубка валялась на полу, рядом с бездыханным Тебеньковым.

Кочешкова опасливо наклонилась, взяла трубку.

— Алло...

Портье интересовался — не хочет ли мадам поужинать?

— Я уже ужинаю, — ответила Кочешкова. — Алло! Алло! Попросите официанта принести мне вилку для рыбы. Он почему-то забыл ее положить...

ИСТОРИЯ ЗАЧАРОВАННОГО ПОРТРЕТОМ ДОЛГОЗВЯГИ ПРЕДЫБАЙЛОВА

Амбиндер встретился Предыбайлову в дождливый сентябрьский день. Никакого бабьего лета, сплошной дождь, ветер, грязь с растасканных тысячами подошв газонов, на которых жесткая городская трава давно пожухла, собралась в жалкие пучки, затаилась до следующей весны. В такую погоду возможна встреча с кем угодно. Что кому выпадет. Предыбайлову выпал Амбиндер.

Предыбайлов стоял под навесом остановки и ждал автобус. С ним были — сумка через плечо, чемодан, пластиковый пакет. Если бы подошел автобус, то Предыбайлов, конечно, уехал бы на нем. Куда — уже неважно. Предыбайлову просто надо было уехать с этой остановки, пусть — до следующей, пусть — до конечной. У него не было никакой цели. Не было даже цели жить дальше. Предыбайлов вступил в полосу полнейшего равнодушия. Равнодушия к жизни, к самому себе, к окружающим. С ним случалось всякое, но столь глобальное равнодушие охватывало его впервые.

Амбиндер ехал в длинной черной машине. Машина сверкала лаком, блестела хромированными частями. Эта машина была единственным движущимся транспортным средством на проезжей части. Смеркалось. Машина Амбиндера следовала с зажженными габаритными огнями. Шофер Амбиндера собирался по выезде с улицы включить ближний свет: после перекрестка предстояло свернуть на проспект, где следовало занять правый ряд и в нем, ритмично подавая звуковой сигнал и переходя с ближнего света на дальний, помчать вперед. К цели Амбиндера. Вернее — к одной из. У Амбиндера целей была уйма, но их количество парализовало амбиндеровскую волю. Ему было невыносимо скучно и тоскливо от того, что с минуты на минуту предстояло выбрать какую-то одну. Чтобы мчаться уже конкретно к ней. На выбор у Амбиндера не хватало энергии. Кто бы выбрал за него! Его захлестывало равнодушие, в этом он был близок Предыбайлову, с той лишь разницей, что равнодушно имел целей множество, а Предыбайлов был равнодушно бесцелен.

Предыбайлов заметил машину Амбиндера. Он подумал, что она движется слишком медленно для машины такого класса. Такие машины — как учил Предыбайлова опыт — всегда двигались быстро. Эта, появившись в конце улицы, приближалась так, словно не была длинной черной блестящей и сверкающей машиной. Она ехала по улице, словно какой-то «москвич»!

Предыбайлов подумал о машине марки «москвич», но в голове его слово «москвич» приобрело иной, первоначальный смысл, за этим географическим смыслом в нем вспенилась волна обиды, нанесенной ему, Предыбайлову, нанесенной незаслуженно, подло, обиды, которую нельзя простить, которую нельзя забыть. Предыбайлову стало даже душно. Будто из-под навеса остановки выкачали воздух. Словно у него не было железного здоровья, а были испорчены сердце, легкие, почки и другие важные органы. Предыбайлов рванул ворот рубашки, пуговица отлетела прочь.

Водитель Амбиндера не заметил вышедшего из-под навеса автобусной остановки Предыбайлова. Водитель смотрел вперед, туда, где к красному свету светофора присоединился желтый, и соображал — успеет ли он проскочить перекресток на зеленый. Амбиндер не любил лихачества, проезд на желтый вызывал у него легкую изжогу, а вот серьезное нарушение, типа проезда на красный, могло стоить водителю места. Место же у Амбиндера стоило дорогого. Водитель придавил педаль газа. Машина будто чуть присела и начала набирать скорость.

Предыбайлов стоял на самом краю тротуара. Куцый плащик, под плащиком — костюм, из тех, что сразу привлекают внимание. Очень плохой и сильно заношенный костюм. На такие костюмы, вернее — на людей в таких костюмах, смотрят с превосходством и жалостью.

Предыбайлов стряхнул с высокого сухого лба капли дождя. Его коротко остриженные волосы стояли торчком. Скулы играли желваками. Даже в этом плаще, в этом костюме Предыбайлов был в стиле. Хотя бы потому, что ботинки у него были английские, высокие, на толстой подошве. И характерный густой предыбайловский взгляд. Он выглядел старше своих лет, выглядел умудренным, а на самом деле был молод душой и телом.

Предыбайлову было просто любопытно, он любил смотреть на красивые машины. Они отвлекали его от мрачных мыслей, внушали, что жизнь еще не кончается, что впереди что-то есть, но эта вот, конкретная машина, разогнавшись и вспыхнув фарами, влетела правым передним колесом в лужу прямо напротив остановки. Грязная вода обдала Предыбайлова с головы до ног. За такое Предыбайлов мог убить. На месте. Но это унижение было очередным в ряду прочих, за которые он не отомстил, которые остались безнаказанными.

Предыбайлов осмотрел себя. Грязная вода стекала с плаща, на брюках — пятна, английские ботинки стояли в разрастающейся луже. Если бы Предыбайлов не сдал получасом раньше оружие, он понаделал бы в машине дырок. Он подумал, что ему просто не повезло, раз все смешалось в один комок в один и тот же день, а потом подумал, что ему именно повезло, раз все произошло в один день: ну не может же быть так, что следующий день будет еще хуже.

Его мысли были прерваны характерным звуком вновь приближающейся машины. Это машина Амбиндера сдавала назад. Предыбайлов сжал кулаки, но когда машина остановилась напротив него и открылась задняя дверца, то ласковый голос Амбиндера произнес:

— Молодой человек! Можно вас на минутку?

Отчего же нет? Предыбайлов подошел к машине. Амбиндер, утопая в коже сиденья, курил неимоверно длинную сигару. Крокодильей кожи браслет часов «Тиссо», костюм «Хьюго Босс». Затылок шофера выражал тревогу, телохранитель, перевесившись с переднего сиденья, изучающе смотрел на Предыбайлова, и глаза его щурились с пониманием: телохранитель видел в Предыбайлове коллегу.

В чем-то он был прав. Хотя, с другой стороны, в последнее время Предыбайлов, храня одни тела, в основном занимался уничтожением других. Что тоже работа.

— Молодой человек, — сказал Амбиндер, когда Предыбайлов чуть наклонился и в машину заглянул, — молодой человек! Что я могу для вас сделать?

В этих сентябрьских сумерках Предыбайлов, хоть и не имел цели, был готов на что угодно. Убить, кого прикажут, голыми руками. Прыгнуть с десятого этажа, мягко приземлиться, а потом — пробежать марафонскую дистанцию. Угнать правительственный лимузин вместе с офицером по особым поручениям и чемоданчиком с ядерной кнопкой.

Вместо чего угодно Предыбайлов получил работу у Амбиндера, кров над головой, сытную еду, добрых и безотказных подружек, хорошую плату за несложную в сущности работу. О таких условиях может мечтать любой. В таких условиях хорошо встретить старость.

Однако Предыбайлов пал жертвой собственного странного свойства. Свойства, однако, довольно распространенного, которое в Предыбайлове имелось во всей полной красе, но в целокупности не проявлялось, а дремало, — временами просыпаясь и тогда давая себя знать частями.

В амбиндеровской системе Предыбайлова уважали, но любить не любили. Все знали точно — Предыбайлов не предаст, не изменит, в трудном деле поможет, в безнадежном — ободрит, да так, что надежда появится обязательно, а вот чего-то в нем недоставало. С первого взгляда на Предыбайлова было ясно — парень что надо, а вот близости к нему не испытывали. Какой-то в нем чувствовался ущерб.

Внешне странность Предыбайлова проявлялась в замкнутости, в молчаливости. Тех, кто лез в душу, особенно — после небольшой расслабухи, после сауны и закуски, Предыбайлов осаживал. Здоровенный красавец, косая сажень в плечах, ручищи что бедра иного тренированного мужика, ноги длинные, стрижка аккуратная, взгляд темно-синий, губы в меру яркие, костюм новяк, тот, в котором он впервые встретил Амбиндера, давно забыт, галстук костюму в тон, шелковый, французский, «Тед Лапидус». Машину Предыбайлов водил мастерски, промеж глаз давал так, что получатель, если не умирал сразу, то обязательно, по возвращении сознания, проклинал свое дальнейшее жалкое, растительное существование. Стрелял метко. Имел и некоторые другие умения, возможно — в его работе не обязательные, но иногда нужные: мог нажать кнопку на компьютере, мог говорить на отвлеченные темы, умел — что удивительно — танцевать.

Амбиндеру был предан беззаветно. За Амбиндера Предыбайлов был готов на все. Как в сумерках встречи. Разве что — не мог избыть из себя свое свойство, свое необычное для многих влечение, и чувствовал — это ему мешает, это его отвлекает, не дает стать Амбиндеру еще ближе, еще преданней.

Он любил женщин, но не их самих, а их изображения.

Влюбленность в женщин изображенных не покидала Предыбайлова никогда. С раннего детства только те женщины, что сфотографированы, нарисованы, вырублены из мрамора или слеплены из глины, казались ему лучше, интереснее женщин живых и более живых достойны любви. Причем достойны не любви бытующей вокруг и рядом, любви простой, обыкновенной, проявления которой Предыбайлов мог с содроганием наблюдать и наблюдал с младых ногтей, а настоящей, возвышенной, то есть — чего-то совершенно непонятного, необъяснимого, якобы существующего в каких-то заоблачных сферах, никем из известных Предыбайлову людей не испытанного, им — невиданного. Любви, подразумевающей совершенно не те слова, поступки, ощущения, которые Предыбайлову приходилось слышать, наблюдать, а потом и выговаривать, совершать и ощущать самому.

Такое же чувство возбуждали в нем женщины из кинофильмов и те, что заглядывали в предыбайловскую жизнь посредством экрана телевизора, причем телевизионные и кинематографические воспламеняли даже сильнее женщин сфотографированных или вылепленных. Они представлялись небожительницами, ангелессами или, в крайнем случае, существами с другого материка, столь далекого, что само существование его сомнительно. Однако присутствие и воздействие кино- и тележенщин были почти что реальностью — Предыбайлов ощущал их волнующий запах, тепло их дыхания и легкие, волшебные прикосновения, но все это отнюдь не напоминало прикосновения, дыхание и запах женщин живых, тех, кого Предыбайлов не мог любить по-настоящему. Ибо настоящие были для него неприятны, неопрятны, грязны, злы и навязчивы. В них не было тайны. Они были скучны. Их приходилось любить так, как было принято. Они бы очень удивились, узнав про предыбайловский идеал. Они бы высмеяли его и стали бы его избегать, но Предыбайлов молчал, скрытничал, и они лезли к нему в душу, они пытались его переделать, они целовали его мокрыми ртами, хватали его жадными руками. Они спали с ним, стонали и сопели, они прижимались к нему, выделяли жгучую влагу, вскрикивали, разбрасывали руки, сжимали его бедрами, сучили ногами.

Утром они хотели остаться с ним или хотели прийти к нему вечером. Некоторым это удавалось. Предыбайлов не всех мог выкинуть на улицу, более того — он сам приходил ко многим женщинам, причем тогда, когда ночевать ему было негде, когда и есть ему было не на что, и поэтому ему приходилось терпеть их, чтобы не помереть от холода или голода или от и того и другого, терпеть их разговоры, наставления, капризы. Приходилось ему еще и стараться, стараться изо всех сил, чтобы эти женщины, эти неприятные существа, остались довольны не только его обхождением, но и его мужскими достоинствами, которые словно существовали от него отдельно или, вернее, он существовал отдельно от них, будучи в глазах многих женщин приложением к оным.

Временами Предыбайлов попадал к женщинам в рабство. Он, бывало, страшно зависел от них. И от этого страдал даже больше, чем от того, что реальные женщины такие, какие они есть. То есть от того, что женщины навязчивы, злы, неопрятны.

Нарисованные, с кинопленки, телевизионные, женщины эфира, даже в самых своих натуралистических, пусть даже — в низменных проявлениях были ему во сто крат симпатичнее. Он сам мечтал каким-то неведомым, но заманчивым способом перейти из своего живого состояния, состояния человеческого, в инобытие, в жизнь рисунка, скульптуры, киногероя. Такая жизнь казалась ему слаще, она обещала почти что бессмертие. Тиражирование тысячными тиражами позволяло, по мысли Предыбайлова, проникнуть в иные жизни — тех, кто будет фотографию его рассматривать. Или становиться иным — тем, кто будет проходить мимо постамента предыбайловского памятника, монумента.

Так и получалось — вечный выбор между чистотой идеала и тленом каждодневности. Предыбайлов жил в тлене, и сам себя ощущал таковым.

В возрасте нежном, когда семья его проживала в длинном шахтерском бараке, больше других нравилась ему женщина из журнала «Работница», что висела рядом с умывальником в коридоре. Эта женщина, в рабочей, в горошек, косынке следила за тем, как Предыбайлов, тогда совсем еще мальчик, смышленый такой и симпатичный, умывался, чистил зубы. Она всегда смотрела ему в глаза. Он смущался, а она наблюдала за ним. Он краснел, а она ни разу не отвела глаза. Вода из крана была всегда зверски холодна, но пока женщина из «Работницы» не выцвела окончательно, окончательно не заляпалась, Предыбайлов, умываясь, ощущал жар от ее взгляда. Она будто бы все знала про него: и про его поведение в школе, и про то, что он заиграл гривенник из даденных на хлеб сожителем матери пятидесяти копеек, и про его нарушение даденного самому себе обещания больше никогда не дрочить.

Он даже пытался с нею заговорить, не вслух, конечно. Она должна была понять его внутреннюю речь, его почти бессвязное бормотание, понять и простить его проказы, жалкий гривенник, иступленный онанизм.

Другая женщина, с переводной немецкой картинки, глядела на него с внутренней стороны шкафчика в раздевалке на шахте, куда он пришел работать после школы. Ее приклеил вернувшийся на шахту после армии сосед по бараку, с которым Предыбайлов всегда попадал в разные смены. Она была розовая, с почти бесцветными глазами. Встречаясь с ней взглядом, Предыбайлов усмехался. Немка как две капли воды походила на школьную комсомольскую вожачку, которая во время выпускного вечера затащила его в комнату рядом с кабинетом завуча, там приказала Предыбайлову снять ботинки и брюки. Он, повиновавшись, играл в тюху, стоял посреди комсомольского кабинета с голой задницей, с торчащим членом. Его мнимая покорность и послушание так вдохновили вожачку, что та в преддверии наслаждений запулила маленьким гипсовым Лениным в окно.

Она думала, что окно было открыто. Ленин, пробив оба стекла, улетел в темноту, такой же строгий, прямой, так же держащийся левой рукой за жилетку, правой указывающий верный путь. Разбитые стекла и совращение малолетних сошли вожачке с рук — если бы не она, шепнувшая кому надо, а потом с кем надо и переспавшая, Предыбайлову не выдали бы аттестат: вожачка забыла и запереть дверь, в кабинет вошли, увидели Предыбайлова без штанов, и не увидели — Ленина.

Третья была японкой из календаря. Японка являла собой воплощенное целомудрие, все в ней было продуманно и просчитано, ее ноготки имели ровный окрас, глаза были темны. Эта женщина оказалась самой ласковой из всех, кого Предыбайлов узнал до армии, а ее улыбка еще долго согревала его истосковавшуюся вдали от дома душу. Символично, что японка была с Предыбайловым тогда, когда он открывал шкафчик в раздевалке Дворца спорта, швырял туда пропахшую потом и шахтой одежду, переодевался в кимоно и шел в зал заниматься каратэ. Улыбка японки как бы говорила ему: «Ломай!», и Предыбайлов так работал на тренировках и в спаринге, что его по-настоящему начали бояться. Даже тренер, который, не скрывая радости, как родного сына проводил Предыбайлова в армию: предыбайловский отец к тому времени спился, матери надо было поднимать младших.

Хотя каждая из трех его доармейских женщин возбуждала в нем любовь и страсть, все-таки во всех подлунных мирах, а также во всех мирах иных, сущих, предстоящих и бывших, мужчины из принадлежавших им или виденных ими женщин помнят только одну. Не обязательно первую, не обязательно последнюю. Не обязательно даже ту, с которой они были близки, дружны, знакомы. Эта одна запоминается по неведомым законам, иногда совершенно неожиданно, в обстоятельствах туманных, если не сказать — смешных, анекдотических.

Единственная, что осветила всю дальнейшую предыбайловскую жизнь, была вся иссечена помехами, то теряла цвет, то его набирала. Голос ее заглушался голосом переводчика. Единственная была ведьмой из ужастика по видаку, причем видак Предыбайлов смотрел, находясь в самовольной отлучке из части, на вокзале, в маленьком душном зальчике. Собственно, в этом зальчике и проходила вся его самоволка: на вокзале он купил водки и закусить, в зальчик его пустили бесплатно, в зальчике он обосновался почти на сутки, пока не посмотрел практически все из имевшегося у держателей видеосалона, в зальчике его и взял комендантский патруль, вызванный кем-то из малочисленных зрителей — Предыбайлов, намучившись бессонницей, своим храпом мешал смотреть другим.

Его не особенно волновали те десять суток гауптвахты, полученные за самоволку. Он уже был с единственной, она уже была с ним. Предыбайлов ощутил — он обязательно встретит такую, пусть она будет живой, не ведьмой, конечно, пусть у живой имеются все свойственные живым минусы, но их встреча состоится. И после этой встречи они будут вместе. Навсегда.

Но встреча откладывалась. Притом что Предыбайлов всячески ее приближал, а именно — находился в непрерывном поиске. Он решил не возвращаться домой, к матери, на шахту. Он завербовался в столичную милицию, справедливо полагая, что в большом городе вероятность встречи возрастает. Он служил, как мог, а служить он мог плохо.

Вечерами, после дежурства, Предыбайлов вместо телевизора, водочки, разговоров, шел на поиски. Он приводил себя в порядок, брился, мылся. Соседи по общежитию думали, что у него есть зазноба. Они интересовались, Предыбайлов же неизменно отвечал, что, мол, да, есть, красивая, со своей квартирой. «Женись!» — завидуя, уговаривали соседи, но Предыбайлов придумывал какие-то труднопреодолимые сложности, вроде парализованной матери на руках у избранницы или чего-то в том же духе.

Его поиски почти всегда заканчивались преследованием той, которая хоть чем-то, хоть какой-то мелочью напоминала Предыбайлову единственную. Чаще преследование завершалось ничем. Предыбайлов шел за объектом, ехал вместе с ним в транспорте, старался к объекту то максимально приблизиться, то от него удалиться, не теряя объект из виду, а потом прекращал преследование или выходя на улицу раньше объекта, или, наоборот, оставаясь в транспорте после того, как выходил объект.

Но бывало и так, что между Предыбайловым и преследуемой завязывалась беседа. Предыбайлов рассказывал какой-нибудь случай из армейской жизни. Галантно подавал руку. Брал телефон. Его, случалось, приглашали на чашечку кофе-чайку. Приглашения он принимал, но бывало, что он встречал непонимание, что его принимали за маньяка, от него бежали, звали на помощь. В таких случаях Предыбайлов бежал в противоположном направлении, но если ему было ясно, что помощи объекту ждать неоткуда, он менял тактику. Его галантность испарялась. Он набрасывался зверем, бил, царапал, грыз. Потом — убегал, оставив объект почти что бездыханным. Или — без каких-либо признаков жизни.

Его повязали после нескольких лет поисков, после того, как его слава далеко перешагнула столичные границы, ему светило много, очень много, или — девять граммов, что мало, очень мало, но его совершенно случайно спас некий анонимный последователь, продолживший нападения по типично предыбайловской схеме. Тут начальство, сперва, как водится, от Предыбайлова отвернувшееся, с утроенной энергией взялось за его защиту. Предыбайлова выпустили, но из милиции на всякий случай все же выгнали.

Тут еще как раз не стало и той страны, которой присягал Предыбайлов, для которой на полном серьезе готовился при случае пожертвовать жизнью. Все переменилось вокруг. Его выписали из общежития. Он пошел работать в охранную фирму, потом в другую, потом начал по фирмам дрейфовать. За ним следовал душок его поисков единственной. Рано или поздно работодатели узнавали о предыбайловских злоключениях и старались избавиться от него.

Когда его подобрал Амбиндер, Предыбайлов еще не отчаялся, но потерял последнюю работу, жить ему было негде, есть — не на что. В его чемодане было полнейшее барахло. Носить ему было нечего. Следующий объект он собирался не просто измочалить, он собирался объект ограбить. Это было верхом падения.

Амбиндер вдохнул в Предыбайлова новую жизнь. После встречи с Амбиндером Предыбайлов уже не выходил на поиски: взыскуемое само приходило к нему, подружки просто липли, оставалось лишь сепарировать, некоторых оставлять на время, прочих — гнать. Некого, правда, было грызть, но даже и при таком методе у Предыбайлова оставалась надежда найти единственную.

Амбиндер держал белых магов. Раньше, когда спрос на магов еще не поднялся, Амбиндер держал экстрасенсов. С экстрасенсами было сложнее, они мучили Амбиндера естественнонаучными объяснениями людских пороков, слабостей, а также достоинств и сильных сторон. Если экстрасенсы начинали нести околесицу о всяких там пранах и шамбалах, о ритмике космоса и аурах, Амбиндеру приходилось их внимательно слушать, поддакивать, задавать вопросы и выслушивать на них ответы. Ничего не поделаешь, таковы были правила игры, да и сам Амбиндер тогда еще не был настоящим бандитом, а всего лишь начинающим бизнесменом, администратором нескольких, выступающих перед большими скоплениями публики артистов оригинального жанра.

Со временем Амбиндер начал въезжать в то, что публичные выступления его подопечных очень важная, но не основная составляющая многотрудного дела. Главным был частный прием, а вот на частном приеме экстрасенсы, во всяком случае те, что достались Амбиндеру, фишку не рубили. В них не было персонального, частного обаяния, к ним если и шли, то люди среднего достатка, да и то редко, а в основном — старушки с ревматическими болями или безнадежные раковые больные, те, из кого уже все средства были давно вытащены.

Вот маги, в цепях и крестах, с безумными искрами в глазах, были способны завлечь на частный прием богатеев. Это и было нужно Амбиндеру: он и состригал свой процент, а потом еще и устраивал богатеям разные неприятности, от которых же и сам освобождал. К тому же магам Амбиндер в качестве слушателя нужен не был, они не собирались его просвещать. Им было достаточно иметь над собой амбиндеровскую крышу. Маги тоже были в бизнесе, они все понимали.

Черных магов держал Карнизов. По большому счету ни тот, ни другой, ни Амбиндер, ни Карнизов не понимали разницы между белыми и черными магами. Для них все было едино, все было бизнесом. Правда, сначала и тех и других держал Амбиндер. Держал еще тогда, когда маги были не оформлены, когда они еще выясняли отношения между собой: кто главнее, кто сильнее, кто может порчу наслать, а кто таковую снять. В среде магов происходило брожение, словно первичный белок набирал силу, обещая тем, кто возьмется за них по-серьезному, неслыханные барыши.

Амбиндер постепенно переключился на магов, экстрасенсов отдавая по одному Карнизову, выросшему под амбиндеровским крылом, но про добро — забывшему. Что вполне нормально. Предыбайлов, воплощение нормы, никогда не вспоминал о хорошем, а про плохое помнил. Плохое добавляло в кровь чего-то кислого, хотелось разойтись рукой, посшибать головы.

Получая по одному экстрасенсов, Карнизов пытался наваривать с них если не больше чем Амбиндер, то хотя бы столько же, а времена стали другими, экстрасенсам уже так, как раньше, не верили, экстрасенсами люди объелись. Заряженная вода, энергетика — от этого всех тошнило.

Карнизов просек, что Амбиндер его здорово обманул: всучил залежалый товар, сам получил ходовой. Карнизов затаил обиду. Он был скрытный и хитрый. Амбиндер, однако, к этому времени окончательно стал бандитом. Не снижая скорости, его черная машина спокойно пролетала мимо поста ГАИ. Амбиндера знали, его маги пользовали важных людей, снимали порчу, возвращали жен, любовниц, усиливали потенцию. Важные люди ели и пили за счет Амбиндера, а потом советовали, как распорядиться с распиравшими карманы деньгами. Они использовали государственные рычаги и топили амбиндеровских конкурентов. Он был в фаворе.

Его люди, среди которых статью и манерами выделялся Предыбайлов, выезжали на разборки чуть ли не в сопровождении патрульной машины, расчищавшей им путь. Амбиндеру было позволено все.

Но что значит — «все»? Все значит ничто. Это значит, что любой другой тоже может получить на все позволение. Когда ты живешь без границ, то не надо требовать границ от других.

Карнизов был в бешенстве. Экстрасенсы сидели у него на шее, а отдачи от них было — тьфу! И Карнизов начал войну.

Для начала он «наехал» на одного мага, который вел прием в кабинете при поликлинике. Врачи мирились с таким соседством, они даже по три раза в день выслушивали исступленные проповеди шарлатана. Карнизов послал людей, и мага пристрелили.

Амбиндер дал Карнизову прикончить еще одного мага, потом вышел с ним на связь и поинтересовался — доколе? Карнизов гордо не ответил. Амбиндер для острастки приказал поубивать нескольких экстрасенсов, но Карнизов был ему за это только благодарен и устроил цепь покушений на самого.

Амбиндер избежал пули, избежал бомбы, яда, не получил ни царапины в автомобильной катастрофе. Он уже собирался собственноручно убить Карнизова, но их помирили важные люди. Важным людям не хватало только взаимных убийств держателей магов. Важным людям было вполне достаточно убийств банкиров, торговцев нефтью, мебелью, автомобилями, тех, кто много знал, и тех, кто не знал ничего. Они не хотели, чтобы в разборку были втянуты сами маги. Ведь существовала такая вероятность. А там поди разберись — может, какой из магов умеет не только возвращать потенцию, но и испепелять взглядом? Войны магов важные люди не хотели, им было достаточно утра магов, перешедшего в жаркий полдень.

Встречу Амбиндера и Карнизова организовали в сауне. Предыбайлов тогда уже не просто работал на Амбиндера, но неуклонно становился одним из ближайших приближенных. Амбиндер решил действительно что-то сделать для Предыбайлова. У Амбиндера даже возникали идеи породниться с ним — амбиндеровская племянница маялась на выданье, объедалась сластями и злословила с подругами по телефону, чем Амбиндера ужасно раздражала.

Доверяя, Амбиндер послал Предыбайлова посмотреть, что и как в этой сауне и возле. Предыбайлов воспринял поручение со всей серьезностью, все осмотрел, во все вник, во всем разобрался. Со стороны Карнизова тоже имелся человек, с таким же, как у Предыбайлова, заданием. Они оба бросали друг на друга враждебные взгляды, тем более, что карнизовский был в прошлом капитаном в том же отделении, откуда Предыбайлова выгоняли, капитаном говенным — не только как капитан, но и как человек.

Наблюдатель от важных людей видел их взаимную неприязнь, пытаясь неприязнь хоть как-то снять, предложил выпить по маленькой, но ни бывший капитан, ни Предыбайлов не согласились даже на видимость примирения.

— Ну что, маньяк, чикаешь баб? — спросил бывший капитан при расставании. — И дрочишь потом на них, да?

Предыбайлов рванулся, да шофер карнизовской машины взял с места и Предыбайлову лишь достались выхлопные газы, щебенка по ногам. Вернувшись к Амбиндеру, Предыбайлов доложил, что все тип-топ, что сауна хорошая, что безопасность обеспечить несложно, а на всякий случай следует спланировать наскок, на непредвиденный случай, если вдруг Карнизов все-таки решится устроить очередное покушение в сауне или, что еще опаснее, важные люди решат принять сторону Карнизова.

Амбиндер внимательно посмотрел на Предыбайлова. Да, этот молодой человек заслуживал, чтобы для него что-то делали. Амбиндер распорядился наскок на всякий случай приготовить, но ни он, ни что другое не понадобилось: в присутствии самого важного из важных Карнизов признал упущения в работе, обещал искупить вину и просил Амбиндера дать что-то приличное на кормление. Амбиндер был настолько тронут карнизовской простотой, что чуть было не дал Предыбайлову сигнал начинать, но потом одумался. Он взглянул в глаза Карнизову, в этот бездонный кладезь грязи и мерзости, и решил, разделив магов почти пополам, отдать Карнизову черных, себе оставив магов белых. Так в бизнесе на магах наступило шаткое, но такое долгожданное равновесие.

Предыбайлова, против ожидания, не позвали в сауну. Он не был даже допущен в предбанник, а маялся в холле. Слабым утешением служило то, что вместе с ним маялся отставной капитан. Капитан, видя, что у хозяев дело идет к примирению, Предыбайлова не задирал, делал по холлу круги, постепенно к Предыбайлову приближаясь, а приблизившись, попросил прощения: мол, он якобы не хотел, мол, он якобы повторял сплетни, а на самом деле всегда Предыбайлова любил, всегда ему доверял, ничему никогда не верил из того, что про Предыбайлова говорили плохого.

Предыбайлов принял извинения капитана, но сделал это рассеянно. Его внимание было приковано к портрету, висевшему на стене. На портрете была изображена его мечта, его единственная. Поначалу Предыбайлов решил, что это заключенный в рамку плакат того самого фильма-ужастика. Потом, подойдя поближе, подумал, что это фотография актрисы, игравшей ведьму и запечатлевшейся в предыбайловской душе. Потом он заметил, что портрет писан маслом, что это оригинальное произведение, что персонаж, позировавший для портрета, совсем не американская актриса, ибо был этот персонаж расположен в отечественном антураже, на веранде дачи, за столом, накрытым к чаю, что художник, работавший в манере гиперреализма, так выписал детали, что Предыбайлов смог прочитать, до какого числа следовало употребить мармелад.

Но все рассуждения стали возможны лишь после, а поначалу Предыбайлов застыл перед портретом как вкопанный. Вот она, единственная! Такая вот мысль разорвалась в нем, словно граната. Ее осколки разбередили старые раны в предыбайловской нежной душе. Он чуть было не зарыдал.

Капитан, оказавшийся в очередной раз рядом с Предыбайловым, заметив предыбайловское состояние, пришел на помощь.

— Это Лизка Долгозвяга, — сказал капитан, — девчонка Карнизова. Она была какое-то время здесь, у хозяина, — капитан красноречиво обвел указательным пальцем окружающее великолепие, — но мой босс договорился, и Лизка теперь живет у него, с другими девчонками.

— Что значит — «с другими девчонками»? — спросил Предыбайлов нервным, срывающимся голосом.

— У моего босса много девчонок, — торопливо бросил капитан, поняв, что и так сказал лишнего, и отошел в сторонку.

Предыбайлов же, заслышав по рации, что Амбиндер, важное лицо и Карнизов собираются скоро покидать сауну, решил выйти на улицу, к машинам, дежурство в холле передав заместителю. Ночной воздух был свеж. Звезды висели низко, так, словно над Предыбайловым было южное небо. Предыбайлов чувствовал прилив сил. Он чувствовал в себе необычайные возможности. Его единственной оказалась Лизка Долгозвяга? Что ж, значит так тому и быть!

В течении нескольких дней Предыбайлов сумел заставить себя не думать о Долгозвяге. Он как бы заглушил ее образ. Празднование заключенного между Амбиндером и Карнизовым мира было бурным, и Предыбайлову было легче включиться в веселье, когда Долгозвяга жила у него в глубине. Такое расположение Долгозвяги в Предыбайлове не могло не сказаться на нем самом: он был сумеречен, немногословен, лицом темен, в движениях скован. Все спрашивали — что, мол, с тобой, не заболел? Но Предыбайлов лишь мотал головой.

Почему-то люди не спешат использовать хорошее. В тех случаях, когда они тешат себя надеждой, что хорошее от них никуда не денется, они оставляют его на потом. Хорошее пылится, ветшает, покрывается плесенью, а люди используют плохое, использовав плохое, переходят к посредственному и только после всего собираются приступить к хорошему, а оно уже негодно к употреблению. Примеров тому можно встретить массу. Хорошее принято оставлять про запас, а это в корне неверно.

Предыбайлов, празднуя, подружек, к нему попадавших, ублажал без обычного трепета и души. Весь он был с Долгозвягой. Ему следовало сразу отправиться за ней, а он терпел. С подружками он как бы отбывал повинность. Он выбирал из них что-нибудь похуже, затем переходил к тем, которые были чуть лучше. С каждой бывая, он исподволь давал понять, что существует та, которая не то что лучше, которая — небожительница, богиня, единственная, что с этой он лишь по необходимости, во исполнение правил игры. Женщины это чувствуют сразу, им такое не нравится.

О Предыбайлове вновь заговорили по углам как о человеке странном, внушающем опасения. О слухах доложили Амбиндеру. Тот, рыгнув, привстал над столом, но сил у опившегося и обожравшегося Амбиндера оставалось немного: он рухнул на стул и приказал Предыбайлова позвать. Предыбайлов явился.

— Ну? — спросил Амбиндер.

— Отпуск, — ответил Предыбайлов.

— Бжалуста! — Амбиндер кивнул. — Куда поедешь? В Испанию?

— Еще не знаю, — сказал Предыбайлов.

— Если в Испанию — скажи! У меня там свой отель.

— Спасибо... — Предыбайлов чуть поклонился.

— Не за что! — Амбиндер щелкнул пальцами, и один из его белых магов, из тех, что теперь всегда и везде сопровождали Амбиндера, стояли за его спиной, окружали его днем и ночью, легким жестом больших белых ладоней достал из воздуха пачку долларов и автомобильные ключи на красивом брелке.

— Отпускные! — сказал Амбиндер, протягивая доллары Предыбайлову. — И ключи от «альфа-ромео». Покатайся, милок!

— Спасибо... — Предыбайлов поклонился вновь и, пятясь, вышел из залы.

«Альфа-ромео» урчала, летела, стлалась. Предыбайлов выехал незамедлительно. Первым делом надо было замести следы, заплутать самому, заставить заплутаться следивших за ним: не только амбиндеровские хотели разузнать — куда это поехал Предыбайлов, но и сам Амбиндер интересовался свободным временем своих приближенных, Предыбайлова — в особенности.

Он поехал на запад, добрался до большого города, где снял номер в гостинице, переспал, позавтракав картошкой с творогом, цеппелинами и куском индюшатины, поехал на юг. Дорога на юг его увлекла, он добрался до моря, искупался, ощущая соль на губах и легкую усталость, повернул на север, где целый день собирал бруснику, хлопал комаров, тонул в болоте, грелся у костра. По дороге на восток Предыбайлов начал понимать, что «альфа-ромео» не приспособлена для отечественных колдобин, и на востоке продал машину какому-то кривому цыгану, называвшего Предыбайлова «сеньор» и клявшегося ежеминутно кровью отца.

Уже проходя спецконтроль в аэропорту, дабы возвращаться восвояси, Предыбайлов обнаружил, что цыган его обманул, что цыган всучил ему «куклу». Он вышел на площадь перед аэровокзалом, взял машину, приказал ехать в лучшую гостиницу. Расчет был верен: цыган гулял в номере люкс, сидел в красной рубашке на диване, пил водку и смотрел, как толстомясые девки танцуют танец живота. Пуля из пистолета Предыбайлова пробила череп цыгана. Она вошла в лоб и, вырвав затылок, вылетела сзади, впилась в стену номера люкс. Девки несмело завизжали.

— Тихо, суки! — приказал им Предыбайлов, обыскивая труп цыгана.

Денег не было, и Предыбайлову пришлось сорвать с цыгана золотые цепи, перстень с бриллиантом и кольца. Мгновение поколебавшись, Предыбайлов забрал из пиджака ключи от «альфа-ромео».

Путь на запад оказался тернист. Соплеменники убитого организовали погоню, к которой присоединились сотрудники дорожной инспекции. Соплеменники хотели выпустить Предыбайлову кишки, инспекция — проверить уровень закиси углерода из выхлопной трубы «альфа-ромео» и получить причитающуюся за проезд по восточным дорогам взятку. И те и другие просчитались: соплеменники были сражены предыбайловскими пулями, инспектора тем, что Предыбайлов позвонил по мобильному телефону губернатору и пожаловался. Губернатор, недавно вылеченный одним из амбиндеровских магов, напустил на инспекторов таких собак, что инспекторам ничего не оставалось делать, как только эскортировать Предыбайлова до границ края.

Во владения Карнизова Предыбайлов попал к вечеру. Он был голоден и несвеж телом. Единственным, кто мог его узнать, был отставной капитан, но капитан Предыбайлову не встретился. Предыбайлов поселился в гостинице, в скромном, чтобы не вызывать подозрений, номере.

Гостиницу содержал бывший карнизовский черный маг, от слишком частого употребления растерявший черную свою энергию и ставший обыкновенным предпринимателем средней руки. От прежнего черномаговского бытия в содержателе гостиницы сохранилась лишь пристальность взора и лихо закрученные усы, впрочем — седеющие.

Содержатель оказался обиженным не только жизнью, но и Карнизовым: Карнизов брал с содержателя такую дань, что гостиница была только в тягость, утрату магической трудоспособности никак не компенсировал. Поэтому, когда Предыбайлов, после двух-трех заходов, после нескольких угощений содержателя, задал судьбоносный вопрос — «Где?!», содержатель сразу же раскололся и поведал, что Долгозвяга живет во флигеле в поместье Карнизова, что девушка она милая, но несколько капризная.

Оценки содержателя гостиницы Предыбайлова не волновали. Более того — они были ему неприятны. Чтобы сбить содержателя с темы Долгозвяги, Предыбайлов попросил сказать пару слов о Карнизове. Содержатель набычился, усы его поползли вверх. По его словам получалось, что Амбиндеру все-таки не миновать войны. Какие бы важные люди ни пытались войну предотвратить, Карнизов все равно пойдет воевать, и не только потому, что по характеру Карнизов самое настоящее дерьмо, а еще потому, что в сущности он терпеть не может магов, колдунов и прочую ныне модную нечисть, что зарабатывать на ней ему не в кайф, что Карнизов даже готов вернуться к тому, с чего начинал — к торговле китайскими свитерами и посудой, а также переправке нелегалов через границы любого государства в любой точке земного шара.

— Этому я его научил, — пуша ус, пропыхтел содержатель, — переход границ — моя специализация. Выход в астрал, движение через границу в астрале, потом возвращение. Моим козырем была также перекраска аур в коричневый, черный и трупно-серый цвета.

— А у Карнизова какая аура? — спросил Предыбайлов.

— У него черно-зеленая с красными полосами. Я ж тебе говорю — дерьмо оно и есть дерьмо!

— И что же он будет делать со своими магами? — спросил Предыбайлов.

— С теми, что работают, не знаю. Может, продаст, может, подарит кому. Они же все и так работают на стороне. Возле себя он ни магов, ни колдунов терпеть не может. Кого заподозрит в колдовстве, так кидает в яму, без еды и питья, и там они, бедняги, погибают!..

Решив, что нетактично спрашивать о том, почему же маги и колдуны не могут сами, используя волшебство, выбраться из ямы, Предыбайлов пожелал содержателю гостиницы спокойной ночи и поднялся к себе в номер, где проспал почти сутки.

На следующую ночь, которая как на заказ случилась с грозой, ветром и сильным дождем, Предыбайлов отправился к поместью Карнизова. Поместье окружал забор красного кирпича, не забор даже, а крепостная стена. За стеной, освещаемые вспышками молний, угадывались строения того же кирпича, огромный дом самого Карнизова, дом охраны и флигель с высокой крышей.

Предыбайлов закинул на стену веревку с крючьями, стену перемахнул, чтобы проникновение на территорию не было замечено, перетянул веревку за собой и двинулся дальше. Гроза была его союзницей — разряды повредили систему теленаблюдения, — и Предыбайлов потрусил по поместью Карнизова никем не обнаруженный. Ловко и споро он достиг дома Карнизова, заглянул в большое, ярко освещенное окно: сам Карнизов сидел в кресле, перед ним стояли трое человек, по осанке которых и по выражению лиц было видно, что трое эти в чем-то очень провинились.

— О-хо! — выдохнул Предыбайлов, заметив в руках Карнизова большой черный пистолет, и порскнул в темноту.

Три выстрела большого черного пистолета Карнизова прозвучали глухо, сразу вслед за ними в очередной раз громыхнул гром, вспыхнула молния. Предыбайлов успел прыгнуть за угол флигеля, успел вжаться в стену. Все вокруг стихло, и он услышал тяжелые шаги: мимо него, на расстоянии вытянутой руки, прошел сутулый охранник в плаще с капюшоном. Предыбайлов дал охраннику удалиться и ловко, используя специальные перчатки с когтями, вскарабкался на стену, заглянул в окно, из которого медово сочился мягкий желтовато-голубоватый свет.

Горел ночник. На огромной кровати, накрытый простыней кто-то спал. Изгибы тела позволяли предположить, что это была женщина.

Использовав стеклорез и резиновые присоски, Предыбайлов вырезал в оконном стекле отверстие, открыл шпингалет, распахнул створки окна. Когда же он перенес ноги вовнутрь, когда шагнул на пол, то оказалось, что он наступил на лежавшего под самым окном охранника. Охранник вскрикнул высоким голосом — Предыбайлов слышал, что такие как Карнизов возродили институт евнухов, — но был схвачен железной рукой за горло. Пальцы Предыбайлова одним движением разорвали трахею незадачливого евнуха, а другой рукой Предыбайлов закрыл сразу и рот его и глаза — уж очень жалобным был взгляд умирающего.

Женщина не проснулась. Предыбайлов тихо положил мертвого евнуха на его подстилку, закрыл за собой окно, подошел к постели. Это была она, его единственная, Лизка Долгозвяга. Он сел у изголовья. Он не мог оторвать взгляда от спящей. Мечты обуяли Предыбайлова.

Он взял край покрывала, приподнял его. О, какое тело было у нее! Совершенство! В свете ночника тело Долгозвяги словно пульсировало. Ее ягодицы круглились и розовели, они были что персик, в них хотелось впиться, вгрызться, ими хотелось утолить голод, тоску, страсть. Предыбайлов вытащил нож, нажал кнопку, лезвие с сухим щелчком выскочило. И тогда Предыбайлов, наклонясь, быстро ударил ножом Долгозвягу в ягодицу.

Та, конечно, проснулась, но, увидев перед собой Предыбайлова с окровавленным ножом в руках, не осмелилась кричать: кто его знает, может, это маньяк и убийца, ему только и надо, чтобы все вокруг кричали? Она посмотрела на Предыбайлова и вдруг вся сжалась, натянула на себя простыню, закрывая бедра и грудь.

— Возьми вон эту шкатулку, — сказала Долгозвяга голосом единственной. — В ней мои собственные драгоценности и подарки Карнизова. Тебе нет пользы убивать меня, а драгоценности пригодятся.

Предыбайлов взял шкатулку и, как и пришел — через окно — покинул комнату Долгозвяги. Никем незамеченный Предыбайлов выбрался из поместья Карнизова, вернулся в гостиницу, где лег спать.

Утром он был разбужен необычайной суетой. Не только в гостинице, не только в городке, где гостиница располагалась, не только в окрестностях городка, а, казалось, во всем мире, на всех его пространствах и во всех его закоулках, под землей и в воздухе, тысячами сновали и рыскали карнизовские люди. Они были не одиноки. Вместе с ними розысками злоумышленника, посмевшего нарушить покой Карнизова и убить служившего Карнизову евнуха, занимались и сотрудники правоохранительных органов, пожарные, воины нескольких армейских частей, министерства по чрезвычайным ситуациям, работники разведки и контрразведки.

Конечно, никто из них и не подозревал, что действует непосредственно по карнизовской указке. Конечно — нет! Каждого искавшего двигал его собственный начальник, а иногда — начальник его собственного начальника, который уже был с Карнизовым связан: одному карнизовские маги помогли убрать с дороги конкурентов, другому — наслать порчу на вредную тещу, третьему — избавиться от въедливого начальника и так далее.

Все клубилось и кипело. Тем не менее, позавтракав в одиночестве и спокойствии и тем удивив содержателя гостиницы, не находившего себя места из-за возможности найти злоумышленника и тем самым вернуть расположение Каринизова, Предыбайлов вышел на улицу и ненавязчиво так, ненадоедливо узнал, что про ранение в ягодицу Лизки Долгозвяги ничего никому не известно. Крякнув удовлетворенно, Предыбайлов отправился в поместье Карнизова.

Карнизов был страшен во гневе. Со времен своей комсомольской юности, с тех дней, когда его в первый раз упекли за совращение малолетних учеников техникума связи, он вряд ли еще так бушевал. Он крушил все вокруг, ломал. Он плевался и брызгал слюной. Его смазливые черты лица были искажены, водянистые глаза горели огнем. Однако слуги Карнизова решились доложить о том, что некий путешественник просит его принять: они рассчитывали, переключив внимание господина, хоть как-то снизить накал его гнева. И, действительно, Карнизов тут же успокоился, приказал Предыбайлова ввести.

Предыбайлова ввели. Предыбайлов огляделся. Он был в том самом зале, в окно которого заглядывал прошлой ночью: вот оно, кресло, вот камин и золотые канделябры. Все было на месте, только отсутствовали хозяин и тела трех провинившихся. Предыбайлов машинально посмотрел на ковер. Никаких следов.

Послышался шум спускаемой воды, и из двери появился застегивающий ширинку Карнизов.

— Чего надо? — садясь в кресло сказал Карнизов.

— Я человек не местный, — начал Предыбайлов, — я как есть — путешественник и искатель приключений. К тебе я приехал, ибо наслышан о твоих справедливости и силе. Мне захотелось быть под твоей опекой и направляться твоей рукой. Я остановился в гостинице, где все мне нравилось и все меня удовлетворяло. Но сегодня ночью случилось нечто, из-за чего я решил отправиться к тебе немедля.

— Да-да... — рассеянно выговорил Карнизов. — Бикицер, еб твою мать!

— Когда я еще был между сном и бодрствованием, я вдруг обнаружил, что в комнату мою через открытое окно влетело несколько обнаженных женщин верхом на помеле. Все они начали кружить по комнате, громко переговариваться, явно собираясь содеять что-то недоброе, а одна, самая из них бойкая и смелая, налетела на меня, пхнула меня ногой, ударила палкой. Мне стало больно, я рассердился, схватил нож и ударил ее...

— Убил? — поинтересовался Карнизов.

— Ранил.

— Куда? — поинтересовался Карнизов.

— Сюда, — несмело показал Предыбайлов.

— А, в жопу... Хорошо, продолжай!

— И когда я ее ударил, то она закричала, и все бывшие с ней закричали тоже, и все они бросились вон, а та, которую я ранил, улетая, выронила эту шкатулку, — Предыбайлов достал шкатулку и протянул ее Карнизову. — В шкатулке этой очень дорогие украшения. Возьми их, мне они не нужны, я изгоняю из своего сердца жизнь обычных людей, стремлюсь к высям и вершинам.

Карнизов мигнул, его человек взял шкатулку из рук Предыбайлова и передал хозяину. Предыбайлов поклонился и, пятясь, вышел. Карнизов же был уже совсем в другом измерении: среди всего прочего в шкатулке лежали цепочка и кольцо, что он подарил Лизке Долгозвяге.

— Лизку! — заорал Карнизов.

Бросились за Лизкой и ее, несмотря на то, что Лизка царапалась и кусалась, притащили к Карнизову.

— Снимите с нее трусы! — приказал Карнизов.

Приказание было настолько необычным, что слуги замешкались. Карнизов нажал курок, и один из слуг ткнулся простреленной головой в ковер. Все остальные набросились на Лизку, задрали ей юбку, стянули с нее трусы.

— Поверните ее ко мне жопой! — приказал Карнизов.

Лизку повернули, наклонили. Лизка, понимая, что решается ее судьба, затихла в руках карнизовских слуг. Карнизов поднялся, проверил — застегнута ли ширинка. Слуги подумали, что хозяин собирается совершить акт соития с Лизкой, дабы так снять напряжение, и скромно прикрыли глаза, но они ошиблись. Карнизов подошел, наклонился. На левой ягодице был наклеен пластырь. Карнизов рванул пластырь, Лизка охнула. Слуги зажмурились, думая, что хозяин уже проник в лизкино лоно, но ошиблись вновь.

— В яму эту ведьму! — голосом второго секретаря райкома комсомола приказал Карнизов. — Пусть сдохнет в яме!

И Лизку утащили прочь, по пути группово изнасиловали, а потом бросили в яму, где догнивали останки еще нескольких ведьм и ведьмаков.

Предыбайлов же вернулся в гостиницу, никому ничего не говоря, собрался, упаковался. Он почистил пистолет, автомат, проверил гранаты, надел бронежилет.

В полной амуниции Предыбайлов провел остаток дня и начало ночи, а когда луна начала клониться к горизонту, отправился к яме, куда бросили Лизку Долгозвягу.

У ямы сидел грустный бывший капитан, курил дешевые сигареты и натужно кашлял.

— Здорово! — сказал обрадовавшийся Предыбайлову капитан. — Ты откуда? К нам, что ли? Или просто мимо едешь?

— А ты почему здесь сидишь? — спросил Предыбайлов.

— А понизили меня опять, — горестно отвечал капитан. — За пьянку.

Предыбайлов вытащил из кармана пачку долларовых купюр, показал капитану.

— Отдай мне Долгозвягу, и это — твое!

Капитан думал недолго. Махнув залихватски рукой, он отпер крышку ямы, спустился в яму по лестнице и вскоре появился наверху с Долгозвягой. Предыбайлов перехватил Долгозвягу, бросил ее в машину, и поэтому, отряхнув руки и одежду, капитан Долгозвяги не увидел. Он не увидел и денег, которые Предыбайлов конечно же давно спрятал в карман.

— Земляк, ты того, не шути! — несмело выговорил капитан, но это были его последние земные слова.

Предыбайлов усадил Долгозвягу в машину, сел сам. Единственная была его! Она была с ним! Она, стараясь не травмировать порезанную задницу, сидела чуть бочком, от нее несло тяжелым запахом ямы, ее трясло.

С проселка он подъехал к большой дороге. И налево и направо путь был открыт. Он остановился.

— Куда? — спросил Предыбайлов у Долгозвяги.

— Все равно! — ответила она.

Предыбайлов поехал направо. Через полкилометра он понял, что впереди его ждут: там, освещая друг друга ярким светом фар, стояли машины с карнизовскими людьми. Он развернулся, поехал в противоположном направлении, но и там был кордон.

— Я же говорила — все равно! — сказала Долгозвяга.

Предыбайлову в ее голосе послышались необычные нотки.

Он несмело посмотрел на нее. Рядом с ним в машине сидела самая настоящая ведьма с жутким, синюшным лицом, в лохмотьях, с вылезающими из-под кроваво-красных губ клыками. Ведьма-вампир-оборотень. Все в одном лице, полная программа.

— Лизочка! — промямлил Предыбайлов.

— Ам! — выговорила Долгозвяга и проглотила Предыбайлова вместе с пистолетом, автоматом, гранатами, бронежилетом, мечтами о единственной и даже английскими ботинками. А потом, вырастая и ширясь, изнутри разломала машину, шагнула кривыми венозными ногами по тут же расплавившемуся асфальту к обочине, спустилась по обочине в лес. Деревья расступились перед Лизкой Долгозвягой. Внутри нее Предыбайлов принимал позу эмбриона. На него снисходило умиротворение. В его кулаке была зажата граната. Оставалось рвануть чеку.

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ БУЗАКАНОВА-МЛАДШЕГО И НОСИХИНОЙ

Когда богатство и слава Дубоделова начали перерастать все возможные и невозможные пределы, когда сила его и влияние начали затмевать силу и влияние многих и многих, когда почти все им было испробовано и перепробовано, вот тогда Дубоделов впал в тоску. Несколько дней и ночей провел он в состоянии страшном, с изуверской жестокостью разделался с бывшим другом, ныне — опасным конкурентом, устроил пару грандиозных дебошей, казнил собственноручно одного из своих приближенных только за то, что в глазах его прочитал намек на возможную измену, но от тоски не избавился. Она заполонила всего Дубоделова без остатка, и, как последнее средство, ранним-ранним утром он решил, что, раз ничего нового найти не суждено, пойти на второй круг. Он тут же вызвал к себе своих заместителей, Бузаканова и Путко, не дав им даже прийти в себя, сумрачным голосом приказал: «Девочку!» и выставил за дверь.

Путко, то ли от врожденной тупости, то ли потому, что было еще слишком рано и мозги его работали плохо, Дубоделова понял в том смысле, что шефу срочно требуется перепихнуться. Выйдя из особняка, сев в машину, Путко скомандовал шоферу: «Вперед» и поехал по закрывавшимся к тому времени кабакам и казино в поисках чего-нибудь поприличнее. Бузаканов же хозяина понял как надо, своего шофера не гнал, а только сидел на заднем сиденье и с печалью размышлял о непростом — да, непростом! — поручении.

Однако в этом случае судьба оказалась к Бузаканову благосклонной: в тот же день его подчиненные, при проведении операции устрашения, в качестве трофея забрали из принадлежавшей соперничающему с Дубоделовым клану квартиры девушку необычайной красоты, удивительного ума, потрясающего обаяния и проч. и проч. Каким образом девушка оказалась в квартире, узнать не удалось — все прочие, в квартире находившиеся, пулями были изрешечены, девушка, прикованная цепью к батарее центрального отопления, от ответа на этот вопрос упорно уклонялась, — но подчиненные Бузаканова, уже знавшие о желании Дубоделова, на всякий случай к девушке отнеслись предупредительно, ничего выходящего за рамки — то есть, строго говоря, вещей самых обыкновенных, — себе не позволили и отвезли красавицу к Бузаканову. Вскоре — через женщину, приставленную к девушке, дабы бедняжка поскорее утешилась, выяснилось: имея красоту, ум, обаяние, девушка имела и еще кое-что, в данном случае необычайно ценное. А именно — девственность. И можно было считать, что Бузаканов поручение Дубоделова выполнил, выполнил в один день, в поразительно короткие сроки и с отличным качеством, а также в очередной раз обошел незадачливого Путко, человека не только неумного, но и очень злопамятного.

Бузаканов велел отвезти девушку за город, в свой дом, стоявший на берегу водохранилища, велел по-прежнему относиться к ней со всей возможной предупредительностью, велел всячески готовить к предстоящей девушке встрече с Дубоделовым, а сам отправился к шефу, дабы подготовить и его. Дубоделова Бузаканов застал в состоянии еще большей тоски, чем то, в котором оставил его ранним-ранним утром. Дубоделов мучился: сбитые о скулы незадачливого Путко костяшки пальцев саднили, правая нога ныла от долгого пинания в бок неразумного Путко, а в ушах до сих пор стоял заливистый смех пьяной потаскухи, привезенной непонятливым Путко. Бузаканов умел найти нужный подход, к тому же Дубоделов понял, что Бузаканов-то его не подведет, что Бузаканов-то уже что-то нашел, а не говорит об этом прямо, чтобы сделать шефу приятный сюрприз, и время они провели в мирной беседе, стараясь в разговоре даже не намекать на вожделенный предмет, вожделение которого вызвало в Дубоделове столь неприятное состояние. Уже далеко за полночь Бузаканов позволил себе распрощаться, тонко намекнул Дубоделову, что к вечеру наступающих суток стараниями его, Бузаканова, тоска отойдет и более никогда не омрачит чело столь великого человека, каким был, оставался и, несомненно, будет еще долго-долго Дубоделов. Но ждало Бузаканова жестокое разочарование.

Гостем в загородном бузакановском доме проживал племянник, молодой человек из провинции, сын любимой сестры, недавно умершей от женских онкологических болезней. Бузаканов, хотя племянника знал не достаточно хорошо, уже души в нем не чаял, ибо был одинок и бездетен. К тому же племянник был удивительно на Бузаканова похож, и посему все, включая и самого Бузаканова, звали племянника Бузаканов-младший. В провинции, где раньше он проживал, Бузаканов-младший добился многого, собирался под руководством и под опекой дяди также многого добиться и в столице, а пока, проводя время в компаниях таких же, как он, отдыхал и готовился к завоеванию вершин. В день, когда девушка была доставлена в загородный дом Бузаканова-старшего, Бузаканов-младший отходил от предыдущих дней веселого времяпрепровождения и без цели, в некоторой задумчивости, бродил по комнатам огромного дома, по саду, сидел в шезлонге на пристани, у которой был пришвартован принадлежавший дядюшке катер. В ходе своих перемещений Бузаканов-младший совершенно случайно и обнаружил девушку, которая, оправившись стараниями заботливой женщины от потрясений, сидела перед зеркалом в маленькой комнате под самой крышей, смотрела на свое отражение в зеркале и горестно вздыхала. Девушка увидела отражение заглядывающего в комнату Бузаканова-младшего, их взгляды встретились, в сердцах их вспыхнуло чувство, о котором в нынешние времена почему-то говорят с извиняющейся улыбкой, как о чем-то давно устаревшем. Оно не устарело!

Бузаканов-младший вошел в комнату и прикрыл за собой дверь. Слова им не были нужны, но все-таки двумя-тремя они обменялись, девушка волнуясь, краснея и чуть запинаясь поведала, что зовут ее редким именем Агарь. Руки их сплелись, Бузаканов-младший притянул Агарь к себе, они поцеловались, Бузаканов-младший прижал бедра Агари к своим, Агарь опустилась на стоявший возле зеркала пуфик, обвила ногами Бузаканова-младшего, и в обоюдном восторге они соединились. Самозабвение их было столь велико, что за первым соединением последовало второе, за вторым третье, они уже не слышали и не видели ничего вокруг, а Бузаканов-старший, к тому времени прибывший к себе в загородный дом и решивший посмотреть на добытый трофей, племянника обнаружил стоящим перед трофеем на коленях и с упоением вылизывающим шелковое лоно трофея.

Сомнений быть не могло. Главнейшее — простим Бузаканову-старшему столь очевидную старомодность в данном моменте, — достоинство было Агарью утеряно. Гневу Бузаканова-старшего не было предела. Он хотел тут же лишить племянника не только его верткого языка, но и начавшего подниматься страстного органа, однако, взглянув в глаза молодым людям, понял: «Над этим я не властен!»

Бузаканов-старший, человек не злой, а скорее — озлобленный, решил не ломать хрупкое еще, так неожиданно возникшее счастье молодых, решил взять на себя улаживание всех проблем, решил до вечера придумать что-нибудь такое, что могло умаслить Дубоделова. Он дал Бузаканову-младшему и Агари время привести себя в порядок, позвал их к столу, но мирному обеду состояться было не суждено: специальный отряд милиции, начальству которой надоели и Бузаканов и Путко — Дубоделова начальство трогать боялось, — окружил загородный дом и через мегафон предложил всем сдаваться.

Призыв к сдаче воспринят не был. Подчиненные Бузаканова-старшего начали героическое сопротивление, которым руководил сам их начальник. Пока шел короткий, но ожесточенный бой, Бузаканов-младший и Агарь, прижавшись друг к другу, в отчаянии клялись друг другу, что если им суждено погибнуть сегодня, то в жизни вечной они встретятся обязательно и соединятся на веки веков. Силы были неравны: используя снайперские винтовки, бойцы специального отряда милиции устранили наиболее боеспособных защитников, потом ворвались в дом и устроили там настоящий погром. Они стреляли во все стороны, применяли приемы восточных единоборств, бросали гранаты со всякими газами, крушили дорогую мебель, резали бесценные картины, вещи поменьше, ценности и деньги беззастенчиво крали. Везде лилась кровь, везде лежали бездыханные тела, везде было слышно цокание подковок тяжелых башмаков специальных милиционеров.

Бузаканов-старший, видя, что дело проиграно, тем не менее продолжал бой до последнего патрона, который собирался оставить себе, но не успел: вбежавший в его укрытие милицейский боец выпустил в широкую грудь этого незаурядного человека половину обоймы. Кровавая пена выступила на губах Бузаканова-старшего, он вытянулся, моргнул и — умер.

Казалось бы, специальный отряд милиции может праздновать полную победу, но Бузаканов-младший оставил состояние голубя и перешел в состояние льва: из тайника, который показал ему как-то всецело доверявший ему дядюшка, он извлек два саквояжа с огромными деньгами, автоматический пистолет итальянского производства, ключи от катера и от квартиры в самом центре города, о которой никто, кроме уже умершего к данному моменту Бузаканова-старшего, не знал, подхватил Агарь, мастерски отстреливаясь, пробился к пристани, завел катер и был таков.

Они, Бузаканов-младший и Агарь, неслись по водной глади, волосы их развевались, легкие их переполнялись воздухом шальной свободы. Преследователи безнадежно отстали, вызванный специальный милицейский вертолет в азарте погони не заметил проводов линии высоковольтной передачи: вспышка за спинами Бузаканова-младшего и Агари свидетельствовала — им уже ничто не угрожает. Они обнялись и улыбнулись друг другу. Перед ними была целая жизнь.

Городская квартира встретила их пылью, но это их не смутило. Агарь и Бузаканов-младший, оставшийся теперь единственным Бузакановым на всем белом свете, быстро навели в ней порядок, закупили нужных продуктов и позвали в гости некоторых людей — тех, с кем Бузаканов, еще будучи младшим, еще в пору ознакомления со столичной жизнью, подружился. Все откликнулись на приглашение, и на долгое время в квартире развернулось бесшабашное гуляние. В перерывах гуляния Бузаканов и Агарь любили друг друга на широкой кровати, на ковре, в кресле, в ванной, на кухне, в туалете, в прихожей, на письменном столе, на одном балконе, на другом балконе, любили друг друга в классической позе, в позе, столь любимой индийцами, в позе, приближающей их единение с миром животных, в позе «валетом» и в других, о которых они знали, догадывались или которые они изобретали сами. Их счастью не было предела, их любовь только крепла. Бузаканов с восторгом слушал, как Агарь декламирует стихи, коих она знала множество, как она поет нежным и чистым голоском разные песни, смотрел, как она готовит разные кушания, как рисует смешные шаржи на приходивших в квартиру гостей, и чувствовал, что эта девушка, так скоропалительно превращенная им в женщину, для него дороже всего на свете.

Так продолжалось до тех пор, пока не подошли к концу деньги, бывшие в двух саквояжах и казавшиеся неисчерпаемыми. Необходимость где-то изыскивать средства неприятно поразила Бузаканова, он даже несколько пал духом, но Агарь посоветовала ему обратиться за помощью к тем, кто еще недавно ел и пил у них дома. Но оказалось, что люди в первую очередь отличаются неблагодарностью и помогать попавшему в беду вовсе не собираются. Все от Бузаканова отвернулись, а некоторые, почувствовав в нем слабину, решили его же и добить, и, воспользовавшись доверчивостью Агари, в квартиру проникли, Агарь связали, чтобы, после того, как квартиру обчистят, Агарь группово изнасиловать. Бузаканов находился на почте, откуда дозванивался до своих давних друзей в провинции, и вернулся в квартиру, когда негодяи, упаковав награбленное и стоя вокруг распростертой на полу Агари, спорили, кому начать первым. В праведном гневе Бузаканов был грозен и непобедим. Он смел все преграды, которые возникли на его пути, завладел оружием одного из поверженных мощным ударом ноги в челюсть и застрелил всех, а того, кому выпало насиловать Агарь первому, кто с голой задницей вымаливал у Бузаканова жизнь, того заставил Агарь развязать, а уж потом задушил подлеца собственными руками.

Бузаканову и Агари, захватив самое необходимое, пришлось покинуть квартиру, в которой там, где совсем недавно они так упоенно любили друг друга, лежали остывающие трупы. На улице стояла зима: перемены времен года увлеченные только собой Агарь и Бузаканов не заметили. Им было холодно. Их пугала неизвестность. Огромность оставленной квартиры, всплывая в их памяти, наводила грусть. Им некуда было податься. И тут Бузаканов вспомнил о своих провинциальных друзьях, до которых дозванивался с почты: взяв машину, Бузаканов со своей любимой отправился в аэропорт, купил билеты на ближайший рейс и вечером того же дня уже вспоминал со старыми друзьями юношеские шалости.

Все было бы хорошо, но и до провинции дотянулась рука Дубоделова, который в качестве своего доверенного лица послал завоевывать провинцию тугодума Путко. Действовал Путко напролом, безжалостно, недовольных устранял, используя и привезенных с собой людей, и местных, переметнувшихся. Он подкупал должностных лиц, маневрировал среди местной элиты, подкидывал денег тем, кто, обещая дело Дубоделова не оставить без внимания, собирался выставить свою кандидатуру на близившихся выборах. Живя в номере люкс самой лучшей гостиницы, Путко разбросал щупальца по всей провинции, знал обо всем и обо всех, и от него не ускользнуло известие о прибытии Бузаканова и Агари. Путко сразу сообразил, кто это. Более того: через одного из своих людей, когда-то входившего в охрану погибшего Бузаканова-старшего, он узнал, что Агарь — та самая девушка, которую предполагалось отдать по-прежнему пребывавшему в тоске Дубоделову. Надеясь упрочить свое положение, Путко решил разделаться с Бузакановым, захватить Агарь, отвезти ее, пусть уже и не девственницу, к Дубоделову, и таким образом несколько опорочить память о погибшем Бузаканове-старшем, которого Дубоделов продолжал неутешно оплакивать, чем увеличивал свою тоску.

План у Путко вызрел злодейский, и осуществил он его молниеносно, но с одним только проколом: путковский человек, который должен был свинцовой трубой раскроить череп Бузаканова, раскроил череп бузакановского друга, давшего Бузаканову и Агари приют. Агарь тем не менее была похищена, Бузаканов, вернувшийся в дом друга с почты, где он дозванивался до друзей в других провинциях, уже ничем помочь не мог, но друг его перед смертью поведал, кто и зачем похитил Агарь и даже смог описать зловещего Путко, который самолично прибыл после раскраивания черепа в дом, чтобы самолично же запихнуть рыдающую Агарь в свою машину. Бузаканов поклялся отомстить, достал денег на билет в столицу и прибыл туда раньше Путко, его людей и страдающей Агари.

Бузаканов не был наивен. Но верил — так на нем благотворно сказалось влияние милой Агари, — что даже самого прожженного пройдоху-подлеца может вернуть в человеческое состояние. Он не знал, что ему делать, но другого пути, кроме как отправиться прямо к Дубоделову, не нашел.

Пускать не то что в дом, а даже на участок возле дома Бузаканова не хотели. Дубоделовские охранники, свирепее самой свирепой овчарки, видя бузакановскую настойчивость и пользуясь своим численным превосходством, начали Бузаканова нещадно избивать. Он почти не сопротивлялся. Весь мир померк для него, он уже ни на что не надеялся. Но на счастье Бузаканова к воротам, возле которых и происходило избиение, услыша шум и сопение, подошел тот, кто после смерти Бузаканова-старшего по решению Дубоделова занял его место, подошел и узнал в избиваемом племянника убитого милицейским специальным отрядом предшественника.

— Стоять, козлы! — закричал на охранников этот человек, Бузаканова-старшего очень любивший. — Стоять, суки!

Услышав окрик, козлы и суки перестали избивать Бузаканова, передали его в руки подошедшего, который отвел несчастного в дом, выслушал о всех его злоключениях, почистил немного от пыли и грязи, а потом, по настоятельной просьбе Бузаканова, провел через покои и доставил к сидевшему в огромной мраморной ванне с какими-то курвами Дубоделову.

— Что такое? — увидев входивших, спросил Дубоделов, оставляя в покое сосок одной из курв, который он уже долгое время в задумчивости стискивал своими толстыми пальцами.

Достигший цели Бузаканов упал на колени и вкратце поведал Дубоделову о тех невзгодах, что обрушились на его голову за последнее время. И приведший Бузаканова, и Дубоделов, и даже сидевшие в ванне курвы были растроганы. Одна из курв заплакала в голос, а Дубоделов против обыкновения не ударил ее, не утопил. Он потребовал одеваться, он обещал рассудить все по совести, но из-за двери раздались голоса: прибыл Путко, гордый своей добычей и жаждущий предстать перед Дубоделовым победителем. Когда о Путко доложили Дубоделову, тот приказал Бузаканову встать за занавеской. Путко, толкая перед собой несчастную Агарь, вошел в помещение ванной комнаты и, брызжа слюной, распираемый тщеславием, начал восхвалять свои достижения.

Дубоделов слушал Путко, не перебивая. Когда тот окончил, Дубоделов поднял на него тяжелый, суровый взгляд и сказал примерно следующее:

— Ты что же, бля? Я тебя зачем послал? Я тебя послал делать дело, расширять его, углублять. Я послал тебя внедряться и подкупать, прибирать к рукам и устранять моих противников. А ты? А ты, бля? Ты, бля, что наделал? Ты зачем, бля? А?!

Путко побледнел, посинел, покраснел, пукнул, пустил слезу. Он начал понимать, что где-то недоработал или переборщил, но еще хранил надежду, что гроза пройдет стороной.

— Я... — замямлил Путко. — Я... Хотел... Мне... Там... Вот...

Дубоделов поднялся во весь свой огромный рост из ванны.

Его волосатое тело напряглось. Член еще более сморщился, яички подобрались. Он протянул руку к человеку, ныне занимающему должность Бузаканова-старшего, и тот вложил в его руку большой черный пистолет.

— О... — заныл Путко. — О...

— Выйди! — скомандовал Дубоделов, и из-за занавески вышел Бузаканов.

Увидев Бузаканова, Путко пукнул еще раз, лицо его стало медленно сереть, а стоявшие возле, зажав носы, отошли: Путко не совладал со сфинктером.

— Милый! — закричала Агарь при виде возлюбленного. — Милый!

— Возьми, — протянул пистолет Дубоделов Бузаканову и кивнул на Путко. — Он твой...

Бузаканов взял пистолет, подошел к Путко и приставил дуло ему к виску. Было слышно, как с тела Дубоделова стекают последние капли душистой воды. Было слышно, как далеко у ворот избивавшие Бузаканова с печалью обсуждают свой проступок. Было слышно, как бьется нежное сердечко Агари.

— Что ж, — сказал обретший мужество Путко, — если ты такой же, как я, то стреляй.

— Не могу, — Бузаканов опустил пистолет. — Не могу...

Дубоделов кивнул человеку, ныне занимавшему пост Бузаканова-старшего, тот забрал пистолет у Бузаканова и выстрелил в Путко, да так ловко, так мастерски, что тот умер не только очень быстро, но даже ни капли его черной крови не пролилось на белый мраморный пол.

Когда то, что раньше было злобным Путко, вынесли вон, Дубоделов внимательно посмотрел на Агарь и спросил:

— Ты не дочь ли моего старого друга и товарища Носихина?

— Да, — ответила Агарь, гордо держа прелестную свою голову, — я его дочь и у твоих врагов содержалась заложницей. А теперь я люблю его! — и указала тонким пальчиком на Бузаканова.

— Эх, дети, дети, — сказал Дубоделов, жестом удаляя курв и накидывая на плечи поданный массажистом халат.

— Вот эти еще, — сказала Агарь, доставая из лифчика листки бумаги с шаржами на гостивших у нее и Бузаканова людей. — Вот эти...

— А, понятно, — кивнул Дубоделов, рассматривая шаржи. — Этих мы найдем. Идите, дети, мне сейчас надо побыть одному, а встретимся за ужином.

Все потянулись к выходу.

— Стойте! — вдруг сказал Дубоделов.

Все остановились.

— Зовись лучше Бузаканов-младший, — сказал Дубоделов Бузаканову. — Зовись так всегда. Это будет напоминать нам о твоем дяде... — и смахнул большую и мутную слезу.

Растроганные, все вышли.

За дверьми ванной Агарь и Бузаканов-младший — «Младик!» так теперь звала любимого Агарь — слились в поцелуе, потом они привели себя в порядок, переоделись, отдохнули и отправились ужинать вместе с Дубоделовым.

Сыграли свадьбу. Как все веселились! Дубоделов чувствовал, что вот-вот избавится от тоски, что и произошло: станцевав пару медленных танцев с женщиной, когда-то ощутившей девственность Агари, Дубоделов обрел свое человеческое счастье. А подлинным сюрпризом было появление на свадьбе отца невесты, друга Дубоделова, Носихина, которого, ввиду отсутствия состава преступления, за пятнадцать миллионов освободили из следственного изолятора.

Когда же, через некоторое время, Дубоделов легализовался, ему потребовался человек для руководства всей его огромной империей. Недолго колебался Дубоделов и, зная, что соратники его поддержат, таким человеком назначил Бузаканова-младшего, который души в своей красавице-жене не чаял, а к советам ее всенепременно прислушивался. Так и текла их жизнь.

ИСТОРИЯ ВОЗВРАТИВШЕГОСЯ НА КРУГИ СВОЯ ПОДСУХСКОГО

Все ожидали падения Подсухского. Подсухский должен был слететь. Сверзиться с той вершины, на которую для самого себя неожиданно был вознесен: шел он однажды по улице, а чей-то приглушенный голос настойчиво потребовал поднять руки, он послушался, его схватили за запястья, слегка дернули, перенесли через полгорода и оказался он в начальственном кабинете — в мягком кресле. Вот так дела! Ведь был человеком равнины! Разреженный воздух щемил Подсухскому сердце, ладони потели и в горле катался комок.

Сам Подсухский ожидал собственного падения и с некоторой грустью думал: вот-вот, вот, скоро, вот-вот. Он входил в подъезд Учреждения — все кланялись! — поднимался на лифте на свой этаж — в кабину с ним не садились, тушевались, робели, опасались охранников, ражих молодцов с цепкими взглядами! — в приемной вскакивали обе секретарши, светленькая, худая, и темненькая, полная, старший помощник вставал чуть помедлив: как никак — два университета, три диссертации, четыре книги, пять престижных премий, шесть лет в правительстве, семь языков! Подсухский заходил в кабинет, запускал через все кабинетное пространство крокодиловой кожи портфель — портфель шлепался мертво, каждый раз на одно и то же место! — подойдя к столу, садился, а тут поспевал и младший помощник, держа поднос с чашкой кофе. Вот тогда Подсухский с обреченностью и думал: ведь скоро мне конец! Недолго мне осталось! И думал даже с еще большей тоской и печалью: «Скоро Старость и Смерть!..»

Но человек равнины все-таки привык к горам. Да, ко всему человек привыкает, и этой траченной молью мудростью пытался утешиться Подсухский. Утешиться тем, что, и вернувшись на равнину, он будет чувствовать себя хорошо, по-новому к ней привыкнув. Главное — чтобы вернули на место, — думал он. На ту же улицу, на то самое место, на котором ему приказали: «Подними руки!»

Подсухского вставили в Учреждение словно в пробку — жучок, на время. Перегорит — и черт с ним! Правда, ему дали неограниченную, в рамках Учреждения, власть. Другой бы на месте Подсухского воспользовался, постарался бы свое положение укрепить, да поработал бы на самого себя, на свой карман. А он, чиновник скромный, ранее только и умевший перекладывать бумаги и готовить проекты замечаний к вариантам доклада, даже не знал — что надо делать, как и когда. Приемов борьбы за выживание Подсухский не знал, никого лично не топил, никому ничего не лизал, к нужным женщинам не входил. Видимо, только поэтому Подсухского и поставили во главе: знали, на что способен. Поставили, чтобы, использовав его честность и требовательность, выбросить.

Однако случилось так, как это часто бывает: нет ничего более постоянного, чем временное. Коллеги и знакомые заключали пари с хорошими ставками. Произойдет ли падение Подсухского завтра, в десять часов двадцать шесть минут или же оно будет иметь место через три дня, вечером, в половине девятого? Или же окажется отложено на полгода? Этакие англичане! А Подсухский работал и работал! Руководил Учреждением и руководил! Живя в ощущении временности, Подсухский был постоянен. И к этому привык: время текло, но ничего не менялось.

А потом вдруг оказалось, что все солидное Учреждение не что иное, как крыша для нескольких финансовых пирамид, что подлинные хозяева, те, кто крутил деньги по своим пирамидам, все как один арестованы, убиты, пропали без следа, кто — в набегающей на Багамы прибойной волне, кто — в подворотне Сен-Дени, а ответственность — на Подсухском, ему за всех отвечать, отдуваться. Его арестовали, в камере все кому не лень предлагали сделку — мол, поделишься миллионами, отпустим, а Подсухскому делиться было нечем, только ему, конечно, никто не верил и тогда решили из него сделать козла отпущения, но Подсухскому хоть в чем-то повезло — в Америке арестовали одного русского бандита, который на вопрос о Подсухском сказал, что этот-то был действительным подставным лицом, посему Подсухскому дали по минимуму, потом подоспела амнистия и его отпустили вчистую.

Всем происшедшим Подсухский был очень удивлен. Но более всего тем, что по выходе из тюрьмы продолжил полет. Что помчался дальше, вниз, перелетая через ступени, нигде не задерживаясь. Что вскоре оказался на самом дне. Без друзей и, конечно, без коллег и знакомых. Он и сам раньше догадывался, что если его даже слегка сдвинуть с места, придать начальное ускорение, то постепенно он разовьет приличную скорость. Но чтобы так далеко! Но чтобы так глубоко! Так безнадежно!

Он потерял все.

Забрав детей, ушла жена. Какой-то малый уехал на его авто, какие-то люди вселились в его квартиру, какие-то разместились на его даче. Он сунулся в банк, но оказалось, что карточка заблокирована, а на счете кот наплакал. Он позвонил родственникам, но те злорадно сообщили, что Учреждение давно их всех разорило, что у них ни гроша, что Подсухскому они желают всего самого плохого. «Вы же тоже Подсухские!» — крикнул он, а ему ответили, что, мол, тоже Подсухские, да не те!

После разговора с родственниками он шел по солнечной стороне улицы. Ему было холодно. Город кипел и плавился, а Подсухский зябко поводил плечами. Куда пойти, куда податься? Не было такого места! Все вокруг было против Подсухского, даже то, что раньше было за. Впору было заскулить, опуститься на колени, удариться головой об асфальт, забиться в истерике, разодрать ногтями кожу лица, сжечь остатки одежды, пеплом посыпать остатки волос. Впору было влезать в петлю, шагать под поезд метро или ложиться на рельсы поезда дальнего следования. Впору было делать выбор.

И тогда Подсухский поселился на свалке в картонно-жестяной халупе, его приняли в свалочное сообщество, он начал ходить по свалке среди гор мусора, ища нужные для себя самого и сообщества вещи. И очень скоро понял, что выбрал жизнь напряженную, отмеченную тяжелыми трудами, наполненную подлинными страстями, беспощадной борьбой за существование, за глоток гнилого воздуха, за кусок черствого, с плесенью хлеба, за позеленевшую колбасу, за опивки, собранные из многих бутылок в одну, за соитие с одним из смердящих существ, что отдаленно напоминало женщину. И Подсухскому досталось то из них, которое считалось лучшим, и оно стало для него чем-то вроде кубка за победу в долгих соревнованиях, за который придется бороться вновь и вновь, причем даже тогда, когда этого совершенно не желаешь, ибо отказ от борьбы не отменяет саму борьбу: все равно с тобой начнут схватку, все равно будут драться не на жизнь, а на смерть. И Подсухский бился ежечасно, ежеминутно, оставляя для отдыха считанные секунды, уходившие на зализывание ран да на глубокую затяжку куренным-перекуренным бычком.

Подсухский исхудал. Прежние круги под глазами, следы ответственности за судьбу Учреждения, исчезли, и вся кожа его лица была одного блекло-зелено-коричневого цвета. В его мускулах теперь была иная сила, не та, что имелась у Подсухского раньше, в пору занятий теннисом, плавания в бассейне, массажа, гимнастики, джакузи. Мускулы его были, как веревки, легко напрягались, а расслаблялись с огромным трудом. Его перестала мучить бессонница. Исчезла изжога. Теперь он смеялся другим смехом. Как бы лаял. Отрывисто, резко. Раньше же — смех его был длителен, непрерывен и внутри него что-то бурлило.

Он потерял возраст. Глядя на свое отражение в осколке зеркала, прикрепленном в углу картонно-жестяного жилища, он видел уже не человека, себя, а образ падения. Возраст же образа не исчисляется годами. Для образа требуется иная шкала, не временная. Ему казалось, что он может вдруг взять и пойти в школу. Скажем — в седьмой класс. Или поступить в институт, на тот же факультет, который окончил много-много лет назад, где потом работал на кафедре, где встретил свою будущую жену, тогда молоденькую лаборантку, теперь превратившуюся в здоровую, сытую, сисястую и жопастую бабищу, бросившую его в трудный момент суку, которая отняла детей, обобрала, которая унесла с собой заветную шкатулку, а в шкатулке были накопленные на черный день средства, были бриллианты, было кольцо его матери. Или Подсухский мог поехать куда-то далеко: ведь образ не связан с пространством, образу легко дается проникновение через тысячи и тысячи километров.

Но годы шли. Причем если на свалке проходил один год, то там, в мире, поставляющем мусор, проходило пять, шесть, семь лет. На свалке была одна из конечных точек бытия. Если время здесь тормозилось, застывало, то за границами свалки оно летело и взрывалось.

На огромных пространствах мусора, среди прочих жителей свалки, равный меж равными, бродил и Подсухский.

В вышине парили мириады наглых ворон. Откуда-то прилетали желтоклювые крикливые чайки. Все знания о прошлой жизни, знания о том, как вообще жить в вовне оставшемся мире, все умения и навыки Подсухского на свалке были не нужны. Все прошлое было неважно, а важно было вовремя оглянуться через плечо, когда кто-то подходил сзади, но лучше — не оглянуться, а сразу — вмазать с оттяжкой. Важно было вырвать нужную вещь у нашедшего, оспорить право первенства. Первым запихнуть в рот, первым засунуть в карман.

То была напряженная жизнь.

Крыша картонно-жестяной халупы временами давала течь. Или крысы прогрызали стены. Случалось, бульдозер, утюживший мусорные пространства, сбивался с пути — то ли засыпал бульдозерист, то ли он, выпив сверх меры, предавался озорству — и тогда Подсухский еле-еле успевал из халупы выскочить, прижимая к груди самое необходимое — чайник, котелок, — а она исчезала под гусеницами, хрустнув, треснув, перестав существовать.

Тогда Подсухский строил новую.

Падение с высоты породило в Подсухском мысль, что все, все абсолютно можно начать с начала. Что даже физическое существование можно начать во второй раз. А потом и в третий, и в четвертый. И, кто знает, может и первое не было первым? Подсухский, до падения, от ответов на такие вопросы уклонялся. Даже — уклонялся от постановки таких вопросов. Теперь они звучали в нем.

Бывало, что Подсухский отправлялся за пределы свалки. Иногда — без цели, просто взглянуть на другой мир. Случалось же — целенаправленно. Однажды в мире ином, за березовой рощей, за рекой, за полем, за густым темным лесом, в престижном дачном поселке какие-то озлобленные люди сожгли сразу несколько больших и добротных домов. Пожарные, пытавшиеся потушить огонь, выбросили из домов мебель и там, в кучах этой обгоревшей мебели, Подсухский рассчитывал найти что-то для себя.

Он шел и думал о прошедших годах. Ему временами не верилось, что все эти годы он провел на свалке. Что там ел и пил, спал и видел сны. Что там у него было много женщин и все они были женщинами свалки.

Он шел и думал о будущем. Ему казалось — впереди много времени и оно ничем не ограничено, разве что желанием его, его волей к жизни. Казалось — жизнь так и будет протекать, ничего в ней не изменится, и только однажды, заснув на куче газет, под кучей тряпья, он не проснется и перейдет к жизни другой.

Среди полусгоревшего барахла Подсухский обнаружил два великолепных, почти не тронутых огнем стула. Видимо, совсем недавно стулья составляли гарнитур, стояли вокруг полированного стола, чуть поодаль располагались их старшие богатые родственники-кресла, за креслами — прародители-диваны.

Подсухский, взвалив стулья себе на плечи, отправился в обратный путь, но когда переходил через узкое шоссе, разрезавшее изумрудное поле, возле него притормозила машина. Он собирался было предложить свои услуги — показать дорогу или сказать, где ближайшая заправка, но машина вновь раскатилась по шоссе, обдав выхлопными газами. Вот другая, шедшая за притормозившей, остановилась возле него по-настоящему. Из нее выскочили двое, стулья отбросили, возражений и протестов не слушая, в кювет, самого Подсухского скрутили, затолкали в машину, уселись по обе стороны от него, гаркнули на водителя в один голос. И машина помчалась!

Подсухский был просто потрясен таким обращением. Он и помыслить не мог, что такое происходит с ним, с человеком свалки. Если его хотели убить — а не хотеть его убить было бы странно для человека внесвалочного, — то незачем было везти его куда-то: вокруг же было поле, вдоль шоссе — кювет. Убивай! Если же его эти двое хотели как-то использовать, то им следовало быть с ним повежливее. Даже если использовать его хотели в целях злокозненных.

Подсухский скосил глаза на сидевшего слева, потом — на сидевшего справа. Оба были из породы используемых, а не использующих. Уж Подсухский-то знал. Никакая свалка подобное знание вытравить не могла.

Он попросил сигарету. Ему не ответили. Тогда попросил промочить горло. Получил по ребрам и затих. Машина мчалась за первой, шедшей впереди. Мелькали деревья, столбы, потом — другие машины. Водители машин закладывали лихие повороты. И не снижали скорости. И никому не уступали. И пронизали город, где Подсухский жил прежде, насквозь.

Подсухскому даже подумалось, что везут его на другую свалку, по ту сторону города, чтобы там сделать то ли начальником, то ли каким-то другим ответственным лицом. Но оказалось, что ехали они к похожему на сгоревший поселку богатых больших домов.

Машины влетели в открывшиеся словно сами собой ворота. Первая ушла к крыльцу дома, машина с Подсухским, разбрызгивая гравий, прошла юзом по аллее, влетела в длинный ангар, остановилась. Подсухского вытащили, встряхнули и потащили по каким-то подземным коридорам, переходам. По дороге с него содрали одежду, так что когда его втолкнули в маленькую комнатку, Подсухский был абсолютно гол.

В комнатке же стоял огромного роста человек в переднике, который разъял скрещенные на голой волосатой, мускулистой груди толстенные руки и схватил Подсухского. Бедный Подсухский подумал, что это пыточный мастер, что сейчас его начнут мучить, выпытывая из него какие-либо сведения, которых он, конечно, не знал. Тем более, что краем глаза Подсухский заметил блеск металлических труб, услышал шум воды, но оказалось, что это — баня, и его начали намыливать, окатывать водой и намыливать вновь.

О, сколько грязи сходило с него! Его кожа меняла оттенки до тех пор, пока не стала беззащитно белой, тонкой, в мелких синеватых жилках и вовсе не такой уж упругой и крепкой, каковой она совсем недавно казалась ему. Но задуматься всерьез о том, что все-таки время имело власть и над ним, Подсухский не успел — его начали с таким рвением массировать, умащивать маслами и мазями, что мысли его завязли в физиологических ощущениях, в неге, в вопросах куда более важных — зачем все это с ним делают? По чьему повелению?

Он пытался, конечно, получить ответ, но попытки его были тщетными. Правда, по ребрам его уже не били. С ним обращались все уважительней и уважительней. Если банщик все-таки его вертел и переворачивал, как грязную вещь, выжимал и перекручивал, то массажист уже манипулировал им, как вещью чистой и, следовательно, полуодушевленной. Парикмахер и косметолог, маникюрша и педикюрщик, визажист и костюмерша, стоматолог, осмотревший его ротовую полость, и другой, очень строгий врач, осмотревший его всего — все они, сменяя друг друга, трудились над возрождением в теле Подсухского души, значимости, ценности. И уже тот, кто принял его последним, брюхастый, с писклявым голосом, со щеками, как у нежной девушки, Подсухскому уже прислуживал, перед ним заискивал, ему угождал неприкрыто и льстиво. Как существу не просто с душой, но — ценному и значимому.

Этот евнух, поддерживая Подсухского под локоток, отвел его по другим коридорам к кабине лифта, в лифте поднял, распахнул перед ним дверь. Подсухский зажмурился: такого великолепия он не видел давно.

В небольшом зале стоял накрытый всевозможными яствами стол, два кресла располагались возле, тихо журчал фонтан, висели клетки с восхитительными сладкоголосыми птицами, лакеи во фраках сверкали манишками и благоухали цветками в петлицах, но над всем разливался аромат огромных орхидей. Подсухский сглотнул слюну, но попятился — а вдруг это было не для него? А вдруг прогонят лакеи?

Брюхастый, однако, провел Подсухского к креслу, усадил, мигнул, и бокал перед Подсухским наполнился искристым-игристым вином. Следуя приглашающему жесту, Подсухский отпил, и словно ток разлился по его перекрученным невзгодами жилам. Разлился, вызывая в Подсухском голод. А лакей положил на блюдо перед ним икры и белой рыбки, и рыбки красной, и каких-то штучек, и каких-то приятностей без счета. Подсухский налег, отпрянув в первый раз, произнес: «А!», отпив из бокала вдругорядь и налягши вновь, отпрянул второй раз, произнес: «О!», а завершая третий круг, произнес уже: «У!», чем умилил брюхастого.

Тут открылась одна из выходивших в зал дверей, и у Подсухского потемнело в глазах. Было от чего! В зал вошла небесной красоты молодая женщина, вошла походкой легкой и свободной, вошла и уселась напротив. Подсухский смотрел на нее, не в силах произнести и слова. Не в силах и подняться, как того требовали приличия.

Наконец он что-то сказал, что-то неловкое, явно невпопад, как-то попытался пошутить — мол, я тут, без вас, хе-хе, закусываю. Женщина несколько кривовато усмехнулась, ласково попросила не волноваться, не смущаться, а продолжать выпивать и закусывать. Голос у нее был божественный! Подсухский сразу почувствовал себя спокойно, умиротворенно. Лакей налил женщине вина, она выпила и, задумчиво наблюдая за Подсухским, бросила в рот маслину.

«Вы не голодны?» — с набитым ртом спросил Подсухский.

Женщина ответила, что, мол, недавно провела за столом несколько часов на званом обеде, но для поддержания компании отведает вот этого, нет, вот того, ах, нет! именно этого! и выпьет еще один бокал, хотя нет, даже два или, может, три, но она вовсе не пьяница и, упаси Бог, не алкоголичка, просто ей приятно выпить вина, тем более с таким человеком, как... с таким человеком, как... простите, как вас там?

Привстав со стула, Подсухский назвал свое имя. Он хотел было представиться полностью — отчество, фамилия, но смешался и начал мямлить:

«Я живу... То есть я хотел сказать, что... А кроме того...»

И они выпили и закусили, и они ели и пили, а потом слуги принесли золотые миски с водой, в которой плавали лепестки роз. Они омыли руки и проследовали в другой зал, где стоял рояль, арфа, где была целая коллекция музыкальных инструментов. Женщина указала Подсухскому на низкий, обещающий негу диван, уселась сама, с Подсухским рядом, хлопнула в ладоши. И возле рояля возник человек в белом фраке, у арфы — женщина в воздушном с вырезом платье, каждый инструмент нашел своего хозяина, или — хозяин свой инструмент, дирижер простучал каблуками, взмахнул палочкой, и — мелодия полилась.

Это была волшебная музыка. Подсухский ощутил восторг-полет, сухость во рту, тяжесть в чреслах. Он искоса взглянул на женщину. Та сидела прямая, с поджатыми строго губами. Взгляд ее был направлен прямо Подсухскому в лоб. Подсухский поинтересовался — мол, все ли в порядке, не напряжена ли она его обществом, а то он вполне может уйти, уйти с благодарностями, ибо еда была вкусна, музыка мелодична, а беседа доставила ему столько приятного, что... но женщина, словно не слыша Подсухского, поднялась, схватила его за руку и утащила за ширмы, которыми от остального зала был огражден грубый топчан, покрытый лишь тонким одеялом. И за ширмами женщина схватила уже Подсухского всего, там она прижалась к нему твердыми грудями и точеными бедрами и сказала, перекинув слова через поджатые строго губы: «Давай, мужик, отработай!»

Этого Подсухский не ожидал. Что делать с такой, как с ней иметь дело, да и — сможет ли он, сможет ли соответствовать? Между тем музыка гремела все громче и громче, лопались струны, мелодии мешались, скручивались, проникали друг в друга, свет становился все ярче, каблуки дирижера стучали как еще один инструмент, груди женщины настойчиво рвались на свободу из тесного платья, а руки хватали Подсухского так, словно собирались выдернуть жилы, выдавить соки.

«Смогу — не смогу?» — лихорадочно думал Подсухский, а все уже шло само по себе, почти от него независимо. От необычности с ним происходящего, от вкуса спелости, сладости, от счастья обладания Подсухский постепенно впадал в транс, потом впал окончательно, забылся в розовом видении, провалился в чашечку цветка, протолкнулся в завязь, растекся по семяпочкам — и очнулся не в доме прекрасной женщины, а в кювете, возле того самого места на шоссе, где его затолкали в машину.

В том же тряпье, в тех же опорках на ногах.

Он огляделся. Стулья валялись рядом. Один был сломан, но не стулья занимали Подсухского: в первый момент он подумал, что все с ним случившееся было плодом его воображения, что шел он, шел, шел по обочине дороги со стульями, шел, а проезжавшая машина задела, столкнула в кювет, где он потерял сознание, и все якобы бывшее ему привиделось. Он встал на четвереньки, и его стошнило. Все правильно! Он ударился головой, у него сотрясение! Какие там семяпочки! Слезы застилали глаза. Он утерся рукавом.

Вот тогда и появились первые сомнения в стройной версии о сбившей его машине — рукав куртеца источал аромат дорогого одеколона! Он посмотрел на исторгнувшееся из него: нет, этим, если никуда его не увозили, тошнить не могло! Подсухский встал, выбрался из кювета, вытащил уцелевший стул, снял куртец, повесил на спинку, оглядел свое тело. Никаких следов падения, но — кровоподтеки на плечах, царапины на груди, характерные синяки-засосы. Он посмотрел на ногти: маникюр, чистота и аккуратность. Да и тряпье было выстиранным, вычищенным. Недаром рукав источал такой аромат.

Он взвалил стул на плечо, пошел по обочине. Но через несколько десятков метров в изнеможении остановился, сел на стул, тяжело задумался.

Что же это получалось! Его взяли, помыли, почистили, накормили, дали послушать музыку, а потом использовали и выкинули. С ним вели ни к чему не обязывающий разговор, ему говорили ничего не значащие слова, что, мол, проезжая по шоссе были поражены его статью, его красотой, которую не могла скрыть ни грязь, ни отрепья, что в него влюбились с первого взгляда и ничего с собой поделать не могли! Что за чушь! Что за невозможность! Подсухский все-таки не полнейший болван! Хоть он и жил на свалке, но понимал, что это — треп, прикрышка, маскировка. Понимал, что затащили его в машину и увезли по причине таинственной, по причине, до которой докопаться он пока не мог.

Вдалеке послышался шум приближающегося старого, дребезжащего грузовика. Его ход, звуки были для Подсухского знакомы до боли. И песня, которая перекрывала скрежет и скрип, тарахтение и взрывы выхлопных газов, донеслась до Подсухского: «Черный ворон! Что ты вьешься надо мной! Ты добычи не дождешься! Черный ворон! Я не твой!»

Грузовик остановился возле, через борт к Подсухскому обратились лица друзей, приятелей, соседей, подруг, приятельниц, соседок по свалке. Среди этих лиц было и лицо сожительницы, которая смотрела на Подсухского с плохо скрываемыми любовью и ненавистью. Она его и правда любила, но не застав во время сборов для поездки на пепелище, подумала, что Подсухский уединился с также отсутствующей соперницей, и в сердце ее зажегся черный огонь. Теперь, увидев Подсухского на стуле, с лицом бледным, потерянным, она ощутила в себе жесточайшую борьбу любви и ненависти, поняла, что любовь возобладает, и устремилась к предмету любви. Однако она была нетверда в движениях, нескоординирована в них, посему, сразу перекинув обе ноги через борт, полетела вниз, прямо в Подсухского, сшибла того со стула, утянула за собой дальше, в кювет, в грязную вонючую лужу, и, когда Подсухский вынырнул на поверхность, то первым делом он увидел свою сожительницу, почувствовал ее перегарное дыхание, а уж потом услышал веселый смех друзей, приятелей, соседей, соседок и прочих, перекрываемый смехом сожительницы: уж она-то, обретя Подсухского вновь, смеялась так смеялась!

По возвращении на свалку был устроен грандиозный пир, но кому Подсухский ни пытался рассказать о своем приключении, никто, конечно, не верил: после купания в канаве все доказательства таковыми быть перестали. Когда же разомлевший Подсухский в очередной раз поведал свою историю и сожительница все услышала, то начался дикий вой, сожительница швырнула в Подсухского гнутой миской, полезла драться. Она кричала, что Подсухский хочет ее зарезать, что сам Подсухский не Подсухский вовсе, а засланный на свалку сотрудник Петровки, которому поручено выследить тех, кто прячет здесь контейнеры с предназначенными к пересадке органами. Подсухский, раньше сносивший выходки сожительницы, не стерпел, запустил в нее стаканом и попал точно в лоб. Сожительница бухнулась на спину, выгнулась дугой и заголосила: «Убил! Ой, убил!»

Что было дальше, Подсухский в точности не помнил. Вроде бы все принялись вскакивать со своих мест, все начали размахивать кулаками, а кое-кто и ножами. Подсухский вроде бы пытался уклониться от драки, но в руки ему попал здоровый дрын, которым он начал довольно удачно работать до тех пор, пока кто-то, подкравшись сзади, не огрел его по затылку. Вроде бы все было так, но ручаться Подсухский не мог. Также он не мог сказать — сколько в точности прошло времени — сутки, трое, вечность и по какой временной шкале: по свалочной или общей? — от возвращения на свалку до того момента, когда он очнулся от хлопков по щекам и брызгания водою в лицо.

Хлопал Подсухского по щекам один из тех, кто запихивал его в машину, а брызгал — другой. Над Подсухским было небо. Он лежал на траве, стрекотание бульдозеров на свалке доносилось еле-еле.

«Это вы? — с трудом ворочая языком, поинтересовался Подсухский. — Зачем? Опять? Кто вы?»

Но хлопавший — уже с меньшей грубостью, чем в первый раз, — держа Подсухского за грудки, поставил его на ноги, брызгавший вылил Подсухскому на голову оставшуюся в пластиковой бутыли воду, бутыль отбросил, и Подсухского потащили к стоявшей невдалеке машине. По ребрам Подсухского не били, ему не говорили резких слов. Его посадили в машину и повезли.

Постепенно приходя в себя, похмельный Подсухский начал предвкушать, как им займутся стилисты-массажисты, какую музыку он будет слушать. Ему было несколько странно обхождение молодой женщины, ее к нему отношение — хоть он был и мусорщиком, жителем свалки, но принципы гуманизма жили в нем, — но, с другой стороны, женщины есть женщины, думал Подсухский, — им можно простить и подобное, ведь, если разобраться, мужчина должен в определенный момент поступить к женщине в полное и безоговорочное подчинение, должен выполнять все ее капризы, а форма, в которой капризы проявляются, дело десятое.

Размышляя подобным образом, Подсухский выпал из реальности и вернулся в нее, лишь когда его вытащили из машины. Против ожидания его не повели в баню, не сняли с него вновь обретшие аромат свалки одежды, не причесывали, не массировали, его не осматривали медики — Подсухский даже думал воспользоваться случаем и обратить внимание врача на покалывания в правом боку, — ему не подбирали костюм, рубашку, галстук. На него плеснули одеколоном, по его редким волосам прошлись щеткой, лицо ему вытерли влажной душистой салфеткой. И втолкнули в комнату, где — а Подсухский бы не отказался от рюмочки водочки с яичным желтком, солью, перцем, зубчиком чеснока! — не было никаких накрытых столов, не было никаких ожидающих музыкантов инструментов, зато откровенно и вызывающе стояла застеленная плотоядным темно-красным бельем кровать с высокими железными спинками, а возле кровати ждала та самая молодая женщина.

«Здравствуйте, — сказал Подсухский. — Это я...»

Женщина не ответила на приветствие. Ее лицо было напряженно, на нем читались печаль и разочарование, обида и злость, горе и несчастье. Она курила сигарету и выпускала дым из изящных ноздрей резко, словно драконица. Она загасила сигарету каблуком и кивнула на кровать — мол, давай, голубчик, раздевайся и ложись! Подсухский застопорился, затоптался, замешкался, но сзади ему наподдали коленом, его подтолкнули чьи-то крепкие руки, он оказался возле кровати и там уже обнаружил, что на спинке закреплены браслеты наручников, что к кровати крепятся ремни и что не кровать это, по большому счету, а нечто вроде пыточного станка.

Подсухский засуетился, задергался, но был к кровати прикреплен, был надежно на ней зафиксирован двумя молодцами, которые его и привезли. Молодцы еще хотели и содрать с Подсухского одежду, но были остановлены жестом молодой женщины — мол, я сама, не волнуйтесь, с этим я справлюсь! — и из комнаты вышли.

Над Подсухским был потолок. Идеально белая поверхность. Подсухский был растянут, приподнять голову, посмотреть — что с ним собираются делать, что с ним делают, не было никакой возможности. Не хватало лишь большой булавки, чтобы, словно большое насекомое, пришпилить Подсухского.

С него сняли штаны, там, внизу, над ним тяжело вздохнули.

«Только бы не резали по живому!» — подумал Подсухский, но резать его никто не собирался. Им пользовались, а за всем происходящим наблюдал бесстрастный объектив телекамеры, вделанной в потолок. Да, Подсухский заметил его. То ли по еле слышному жужжанию трансфокатора, то ли просто — по ощущению присутствия кого-то третьего или четвертого или десятых-пятнадцатых. Им пользовались, а он старался теперь еще и выглядеть получше, старался произвести на наблюдающих благоприятное впечатление. Его действия были ограничены, он не мог ни приветственно помахать в камеру, ни поклониться, не мог он и переменить позу, и поэтому Подсухскому оставалось лишь улыбаться, оставалось лишь мимически выражать свою лояльность, уважение и пиетет.

Женщина громко закричала, закинула голову, соскочила с Подсухского, потом — встала на него, топча впалый живот и готовые вот-вот треснуть ребра, крикнула прямо в камеру: «Да!» и рухнула, словно подкошенная. Подсухский же послал в камеру самую свою добрую улыбку, сконцентрировавшись, постарался передать в камеру все свое обаяние, дабы те люди, у монитора, поняли бы, что Подсухский подневольный, что тут вовсе не попираются злобно законы гостеприимства.

Озабоченный тем, чтобы произвести хорошее впечатление, Подсухский и не заметил, что женщина, зажав сигарету в углу рта, отстегнула ремни и раскрыла замки. Продолжая слать в камеру свою доброжелательность, Подсухский оставался распятым, мокрым, неприбранным. Он опомнился, лишь когда женщина толкнула его коленом и сказала сквозь зубы, что, мол, хватит тут валяться, давай, мол, убирайся вон!

Подсухский быстро сел на кровати-станке, но увидел свои ноги, свои щиколотки в сетке синих жил, и ему вдруг стало безумно горько и обидно. Он уронил сухую свою голову на жилистые руки, слезы потекли по его впалым щекам: Старость и Смерть стояли впереди, Подсухский даже думал, что если поднимет голову, то увидит этих старух перед собой, в углу комнаты, невидимых ни попользовавшейся им женщине, ни телекамере, продолжавшей пожужживать все тише и тише, не иначе — как от потери интереса.

Но оказалось, что женщина, только что собиравшаяся выкинуть Подсухского вон, словно обрела его зрение, словно почувствовала присутствие в комнате страшных старух. Она, успевшая привести себя в порядок и припудрить носик, подошла к Подсухскому, присела перед ним на корточки, погладила по щеке. Он посмотрел на нее. Она грустно улыбалась. Подсухский сквозь слезы улыбнулся в ответ, а женщина заставила его встать, одеться, последовать за собой в маленькую уютную комнату, где предложила ему стакан чайку, булочку с маслицем и колбаской и рюмочку хорошего коньячка. И пока Подсухский закусывал коньячок долькой лимончика, пока пил чаек и жевал булочку, женщина, затягиваясь сигаретой и уже не дьявольски, а совсем по-домашнему выпуская дым, в нескольких словах поведала Подсухскому о жизни своей, что, мол, на соседнем от того пепелища, где Подсухский нашел стулья, оставшемся от ее только что отстроенного великолепного дома-дворца, она поругалась с мужем, что муж ее оскорбил, назвав подлой сукой и блядью, обвинил в том, что она якобы сама устроила поджог не только своего дома, но и домов соседних, принадлежавших мужниным друзьям и коллегам по новому инвестиционному банку, что подлая сука она еще и потому — или, вернее, в первую очередь потому! — что муж, собственно, купил ее у ее матери, когда ей было каких-то четырнадцать лет, а она была красива, образована не по годам, только очень, очень-очень несчастна, бедна, покинута, и мать уступила ее ради презренных денег и ради младшего братика, который нуждался в дорогих лекарствах, уходе, лечении за границей, и, услышав от мужа такое, она, в отместку, оскорбленная, сказала, что раз так, то она привезет к себе первого попавшегося и переспит с ним, а так как она женщина слова, то и привезла к себе Подсухского, но муж продолжал ее оскорблять и не поверил, что она переспала с обитателем свалки, начал над ней издеваться, обзывать ее еще более оскорбительными словами, но главное было не в них, а в том, что все, что говорил муж, было неправдой — ведь тем не менее она любит мужа и никогда ему не изменяла, — и обида в ней начала расти и шириться, и она решила вновь привезти к себе Подсухского, а муж потребовал, чтобы она была с Подсухским в этой, специально оборудованной комнате, а сам муж сейчас далеко-далеко, за границей, но ему передавали изображение, ведь ее муж очень, очень, очень богат, у него не только свои скважины, гранильные заводы, но и собственный спутник в космосе, на околоземной орбите, а что, для хорошего человека и спутник — нормальная вещь, полезная в хозяйстве, ведь правда?

И Подсухский кивнул — правда, совершеннейшая правда!

И Подсухскому теперь стало безумно жалко эту прекрасную молодую женщину, и Подсухский вновь заплакал, но на сей раз не тихо, беззвучно, а с подвыванием, с хлюпанием, с громкими сморканиями и ударами себя по щекам. Вид горевавшего Подсухского так подействовал на женщину, что и она расплакалась, разрыдалась, разнюнилась. И оба они заплакали в унисон, обняли друг друга, начали утирать друг другу слезы, и женщина сказала, что, мол, у нее, еще тогда, когда она мельком увидела Подсухского на шоссе со стульями, проснулось к нему странное чувство, что Подсухский ей мил и приятен, что ей вовсе не хочется продолжать играть в такие сомнительные игры со своим мужем, что если муж извинится, то она его простит, но сейчас ей просто необходима ласка Подсухского, не для камер и не для слуг-доносчиков, а интимная, вне соглядатаев.

И они начали слизывать слезы друг друга, начали языками исследовать тела друг друга, находя в них заветные уголки. И Подсухский ощутил себя молодым-молодым, полным надежд и сил, безумно далеким от свиданья со Старостью и тем более — Смертью, а жезл его воспрял и поднялся так уверенно и непоколебимо, словно всегда и везде пребывал в таком состоянии, и женщина начала сладостные игры с жезлом Подсухского, а он — с ее лоном, и играли они так, пока энергия их тел не иссякла, а энергии в них оказалось очень и очень много, так что они потеряли счет времени, а когда женщина в изнеможении откинулась на подушки кстати оказавшегося здесь диванчика и тихо заснула, Подсухский подхватил свою одежду, на ходу одеваясь, добрался до выхода и покинул этот дом, где сердце его чуть не разорвалось.

Он вышел на шоссе, дождался первой мусорной машины, договорился с водителем и вернулся на свалку. Была ночь. Бродившие по свалке собаки узнали Подсухского, окружили его, вылизали ему руки, прыгая на плечи, облизали лицо. Подсухский протиснулся в свою халупу, а там, при свете крохотного фонарика, сидела его свалочная подруга и смотрела на Подсухского в упор.

«Здравствуй!» — сказал ей Подсухский, но подруга была настроена злобно: она закричала хриплым, дурным голосом, что Подсухский пидор вонючий, что ей стоит только мигнуть, и зароют Подсухского под кучами мусора, и бросилась вперед, растопырив пальцы, явно собираясь Подсухского расцарапать. Подсухский ударил ее только один раз, не очень сильно, но точно в середину лба и убил свою свалочную подругу этим единственным ударом.

Что делать?! Вот ведь вопрос!..

Подсухский машинально закусил оставшейся после подруги снедью. По тому, как снедь была разложена на колченогом столике, Подсухский понял, что подруга ждала его и волновалась, что вовсе она не хотела его расцарапать, а если бы вдруг и расцарапала, то не по нутряной злобе, а скорее — от обиды, что подруга просто ревновала Подсухского. И тогда две старухи словно пролезли под крышу халупы, и сели напротив Подсухского, и сложили скорбно руки, и внимательно всмотрелись в Подсухского, как бы говоря — ты наш, никуда тебе не деться, все становились нашими, чем ты лучше всех?

Задыхаясь от переполнявших его чувств, Подсухский вытащил свою свалочную подругу из халупы и оттащил ее к подготовленному бульдозерами месту, туда, куда с рассвета начнут подъезжать мусорные машины и где они будут сваливать мусор. Там он нашел удобное место и прикопал свою подругу. Это было, конечно, не по-людски, это было, конечно, плохо, неправильно, но что мог поделать Подсухский? Как он мог поступить? Пойти и сдаться, пойти и сказать — я убил, берите меня? Нет, так Подсухский поступить не мог и не хотел.

Но вот убить самого себя Подсухский мог. Он вытащил из штанов служившую ему ремнем веревку и машинально осмотрелся в поисках дерева с подходящим суком. Какие деревья на свалке, какие сучки! Все было ровнохолмистым, мертвенно-бледным от лунного света, все смердело, все отрицало свободную волю, право лишить себя жизни, встретить Смерть, еще не связав крепких отношений со Старостью. И тогда Подсухский сделал шаг к окраине свалки, туда, где кривились окаймлявшие свалку березки, но упавшие с его бедер штаны стреножили Подсухского, и он рухнул головой вперед, в какие-то разломанные, раскуроченные металлические шкафы, ударился о них, потерял сознание, но в последний миг ему почудилось, что вот сейчас он умрет, быстро и почти без мучений, вот-вот.

Но Подсухский не умер. Через некоторое время утренний свет осветил его тело, его раскинутые руки, голый поджарый зад, осветил стоящих над ним двух «быков» и джентельмена в легком летнем пальто, джентельмена, который смотрел на тело Подсухского с недоумением, смешанным с брезгливостью. По решительному знаку крепкой руки в лайковой перчатке «быки» подняли Подсухского и потащили его со свалки, но не к стоявшей на дороге машине джентельмена, а к березкам, туда же, куда собирался идти вешаться сам Подсухский. Джентельмен выбрал подходящую березку, «быки» достали уже готовую, с петлей, веревку, закрепили ее на толстом суку, подняли постепенно приходившего в себя Подсухского, всунули его голову в петлю, отошли чуть в сторону и слегка натянули другой конец веревки.

Джентельмен же склонился над Подсухским.

Подсухский открыл глаза. Лица склонившегося над ним он не различал. Но понимал, что его собираются вешать, и не хотел, чтобы его лишали жизни другие. Тем более такие, кто был неразличим, неясен, туманен. Подсухский задергался, но джентельмен просто наступил на него великолепным летним сапогом на высоком каблуке и с острым носком. Джентельмен сильно и обидно ударил Подсухского по щеке и сказал, что, мол, нечего дергаться, что смерть для Подсухского лучший выход, так как прекрасная молодая женщина, лоно которой он вылизывал каких-то пять-шесть часов назад, его, Подсухского, дочь, что видит перед собой Подсухский не просто своего зятька, но и того, кто был одним из владельцев Учреждения, правда — под другой фамилией, с другим лицом и отпечатками пальцев, того, кто когда-то вытащил его из безвестности, а потом в безвестность вернул, но Подсухский должен быть благодарен, ибо всех прочих не просто возвращали в безвестность, а убивали, что родня Подсухского все же получила возможность достойной жизни и этой возможностью воспользовалась, что бывшая его жена живет в Лондоне, болезненный раньше сын выздоровел и учится в Итоне, что смерть Подсухского уже произошла и сейчас просто свершится ее физическое дооформление, что Подсухский может спокойно умереть, ибо дочь его будет жить так же, как и жила раньше, не зная ничего о кровосмесительстве своем, что и бывшая его жена ничего не узнает, что жизнь Подсухского продолжится во внуках, ибо дочь его носит под сердцем ребеночка, которого родит в положенный срок в клинике швейцарского города Берна, в чистоте и заботе, в счастье и надеждах, в том городе, откуда джентельмен и прилетел в срочном порядке, лишь только у себя в президентском номере отеля увидел переданную по личному спутнику трансляцию инцеста, лишь только окончательно признал в лизуне того самого Подсухского, что работал на джентельмена и думал, будто в мире есть гармония и порядок.

Подсухский закричал, как заяц. Веревку натянули. Джентельмен наклонился к Подсухскому и сказал, что, мол, не обижайся, папочка, что к Подсухскому нет и не было никаких претензий, что это бизнес, а скинули его из-за традиционной ротации кадров — неужели Подсухский настолько глуп и уперт на своей собственной персоне, что против ротации? Ведь и Смерть в известном смысле ротация, и ротация неизбежная, и раз природа утверждает такой порядок вещей, значит, человекам остается лишь подчиниться, не правда ли? Но Подсухский кричал и кричал, правда, уже глуше, уже хрипло, уже задыхаясь.

И тут громко хлопнули два выстрела, веревка ослабла, «быки» упали без признаков жизни, Подсухский сдернул с шеи петлю, корябая голый зад, отполз в сторону, стер слезы с глаз. Возле того дерева, на котором предстояло висеть Подсухскому, стояла прекрасная молодая женщина, его дочь. Черты лица дочери Подсухского были искажены негодованием, глаза горели, губы кривились, обнажая белоснежные зубы. Она сжимала в руках тяжелое помповое ружье, ноги ее были расставлены широко, плечи разведены, и дочь Подсухского, в джинсах, сапожках, кожаной жилетке и маленькой кожаной шляпе с витым в бисере ремешком походила на персонаж из милого ковбойского фильма, в котором всегда побеждает добро.

— Киса! — протянул джентельмен к дочери Подсухского руки. — Что с тобой? Не выспалась!

— Ты меня обманул! — голос дочери Подсухского дрожал от негодования. — Ты подлец! Ты обещал, что ему, — дочь указала на Подсухского дулом помпового ружья, — что тому, кого я выберу, ничего не будет, а теперь ты хочешь его повесить!

— Уже никто никого не вешает, киса! — джентельмен полушажками приближался к своей жене. — Уже все обо всем договорились! Положи ружье, подойди к своему мужу, обними его, поцелуй. Ведь мы с тобой давно не виделись!

На лице прекрасной молодой женщины начали разглаживаться складки, губы ее постепенно набрали привычную полноту, глаза увлажнились, она начала медленно опускать ружье и смотреть на мужа с любовью. Но ее муж, джентельмен в летнем пальто и остроносых сапогах на высоком каблуке, зачем-то рванулся вперед, схватился за дуло ружья и попытался ружье вырвать. Прекрасная молодая женщина, скорее — от испуга, нажала на курок, прогремел выстрел, джентельмен оказался пробитым насквозь, его кровь, слизь, кусочки его летнего пальто попали на лицо Подсухскому.

— Нет! — закричала прекрасная молодая женщина. — Нет! Нет! Нет!

Продолжая кричать, она отбросила ружье, склонилась над уже умершим мужем, а потом, удостоверившись, что ничем ему не поможешь, вскочила и бросилась прочь. Подсухский хотел было броситься вслед за ней, но вновь, по причине штанов, упал, а когда, поддерживая штаны рукой, поднялся, и след прекрасной молодой женщины, его любимой дочери, его девочки, его надежды, его счастья, простыл. Подсухскому стало невыносимо больно. Он все сильнее и сильнее хотел Смерти, а Смерть ходила вокруг него кругами, она была рядом.

ИСТОРИЯ СТРАДАНИЙ БЕДОЛАГИ

или

СЕМЬ ПУТЕШЕСТВИЙ ПОЛОВИНКИНА

1

На главные роли Половинкин не претендовал. Человек он был скромный и малозаметный.

Никто в его семье не кровосмесительствовал, не страдал душевными расстройствами, не пил горькую. Был, правда, один четвероюродный дядя, который во время последней войны с немцами добровольно перешел на сторону врага, принял присягу Третьему рейху и повернул оружие против своей Родины, а потом перебрался в США, где преуспел, стал воротилой на Уолл-стрите, женился на американке и наплодил с ней детей-американцев. Но наличие в роду паршивой овцы никак не сказалось на судьбе большого клана Половинкиных. Половинкины верили бумажке, согласно которой дядя пропал без вести на полях великой войны, — а он возьми и всплыви вдруг, ни с того ни с сего, уже в девяностых. В коротковатых брючках, в галстуке-бабочке, с розовыми щечками и бледным хрящеватым носом, да не один, а с младшей дочерью, студенткой колледжа Южного Хедли, собиравшейся заниматься экологией и инвестициями. Вновь обретенных родственников встретили весьма равнодушно. Подарки были приняты, слова дяди были выслушаны и частично поняты, слова дочери его, считавшей, что она знает русский язык, поскольку посещает лекции знаменитого русского поэта и нобелевского лауреата, не поняты вовсе.

После отъезда дяди Половинкину пришла в голову мысль об относительности всего сущего. А еще он подумал, что раз его семья от измены четвероюродного дяди не пострадала, то разговоры о страданиях других семей от грехов их членов — выдумка, призванная оправдать или, что еще хуже, скрыть и замазать, подлинные грехи тех, кто попал под жернова, попытка выставить их этакими невинными овечками. «А как же иначе? — думал в этой связи Половинкин. — Как же? И не было невинных! Такое было время! Враждебное окружение! Или ты или тебя, и третьего не дано!»

Подобные рассуждения приводили Половинкина в гармоническое равновесие. Он радовался тому, что приносил ему день, радовался утру, вечером предавался отдыху и нехитрым развлечениям, ночью спокойно спал, причем иногда мелодично похрапывал, почмокивал, постанывал, чем умилял жену, Половинкину, в девичестве Абуянчикову.

И тогда умиленная Половинкина, подперев голову рукой, сквозь зыбкую темноту всматривалась в лицо мужа. Ей было хорошо с Половинкиным. Она, в сущности, не могла себе и представить — как бы она жила с другим, как бы спала с ним, как бы ела, пила, разговаривала. Половинкин был у Абуянчиковой первым и единственным. Да и Абуянчикова была у Половинкина первой. Они оба были молоды, неопытны и встретились после выпускного вечера на Воробьевых горах. Оба они смотрели с этих гор вперед, в будущее, но пока еще не видели себя вместе, ведь каждый из них стоял среди своих одноклассников и одноклассниц, причем Абуянчикову обнимал за плечи некий притащившийся на гуляние с ее классом парень, выгнанный за всяческие безобразия из школы, уже отсидевший полтора года, уже больше месяца безрезультатно добивавшийся от Абуянчиковой согласия и почему-то уверенный, что после выпускного вечера она ему обязательно даст, размягчится — и даст.

Половинкин же, желая проявлять силу и независимость, решил спуститься от обзорной площадки прямо по траве, полагаясь исключительно на свою ловкость, силу ног, способность сохранять равновесие, но трава была предательски мокра, июньская роса крупна и рассыпана щедро. Стоило Половинкину сделать всего лишь несколько действительно ловких шагов, как он начал скользить, а потом упал на ягодицы и, словно на санках по накатанному снегу, покатился вниз. Как же все хохотали там, наверху, как над ним потешались! Смеялись все школы столицы, выпускники, родители выпускников и учителя! Смех становился тише — Половинкин мчался вниз, смех практически стих — Половинкин остановился в самой оконечности длинного и крутого склона. Он поднял взгляд и увидел как выпускники медленными, аккуратными букашками спускаются по тропинкам и ступеням. Сказали бы Половинкину, что среди этих букашек спускается и его будущая жена Абуянчикова, он бы очень удивился, но до встречи с нею оставалось каких-то полчаса.

Половинкин добрался до воды, в укромном месте снял пиджак, рубашку, ботинки и носки, нырнул прямо в брюках: он думал, что таким образом сможет хоть их-то отстирать, а если еще поелозит в них по речному песку, то брюки останется только высушить. Он поплавал, понырял, поелозил, выбрался на берег, разделся догола, выжал брюки, встряхнул их и заметил, что след от травы никуда не делся, а материя от еложения по речному песку прорвалась. Половинкин швырнул брюки оземь и собрался было их топтать, но рядом, в кустах, услышал два голоса: один — девушки, другой — парня.

Девушка говорила, что не надо, а парень отвечал, что нет, наоборот, очень даже надо! Половинкин подошел к кустам. Девушка говорила, что, если ее не отпустят, она начнет звать на помощь, что она не хочет, что не любит, что парень девушке не нравится, а парень, наоборот, утверждал, что он хочет, что он любит, что девушка ему нравится, а если она будет кричать или продолжать кочевряжиться, то он устроит ей такую сладкую жизнь, что она век помнить будет, что лучше сейчас немедленно дать, что если немедленно не дать, то он все равно свое возьмет, а вечером еще и «на хор» поставит — корешей-то много: все Реутово, да и на Щелковской найдутся. Половинкин раздвинул ветви кустов: девушка была прижата к стволу дерева, парень одной рукой хватал девушку за грудь, другой пытаясь залезть под юбку. Девушка — это и была Абуянчикова, — увидела Половинкина, подумала, что реутовские уже здесь, и заплакала. Парень обернулся. «Что, бля?! — поинтересовался парень у Половинкина. — Гулять негде? Иди отсюда, козел!»

Половинкин подошел, и парню пришлось отпустить Абуянчикову. Он развернулся к Половинкину и встал так, чтобы Половинкин мог разглядеть его татуировки: на запястьях какие-то слова, на пальцах перстни, на груди — крест и русалка, а потом сплюнул под ноги Половинкину и еще раз обозвал козлом. Половинкин ударил только один раз и парень погрузился в глубокий отруб — удар у Половинкина был поставлен очень хорошо.

Так они, Половинкин и Абуянчикова, познакомились и в этот же день, после того, как вернулись по домам, ближе к вечеру, созвонились, встретились, пошли в какую-то компанию друзей Абуянчиковой, встреченных ею на курсах референтов-секретарей, там заперлись в маленькой комнатке и на узком, коротком диванчике Половинкин вошел к Абуянчиковой, а она его приняла. Они познали друг друга, и знание это стало любовью.

Половинкин занимался борьбой, культуризмом, боксом, восточными единоборствами и сильно выкладывался на каждодневных тренировках. В армию его взяли не в обыкновенную воинскую часть, а в подразделение при стратегическом аэродроме, и он сделал карьеру от подсобного рабочего в офицерской столовой до хлебореза, от рядового до старшего сержанта. Вокруг него постоянно вились и поварихи, и девчонки из окружавших гарнизон общежитий, а бывало — и офицерские жены, и никого Половинкин не мог оставить без внимания: прийти на помощь ближнему — в этом весь Половинкин.

И хотя всем он охотно рассказывал, что его ждет Абуянчикова, встречались и такие, кто хотел бы Половинкина у Абуянчиковой отнять, ибо неутомимость и мужские достоинства Половинкина вскоре стали настоящей легендой подразделения при стратегическом аэродроме, но Абуянчиковой было занято сердце Половинкина даже тогда, когда его вызывали к себе самые важные женщины, вроде жены заместителя начальника политчасти столовой, женщины властной, справедливой, крупной, идейно выдержанной. Половинкин ее слушался, ей услужал чаще других и таким образом к концу службы смог получить прекрасные характеристики и рекомендации. Он вернулся и женился-таки на Абуянчиковой, поступил в механический институт, но учиться ему было трудновато, и он закончил курсы водителей, стал работать на персоналке да жить с молодой женой, стал зарабатывать не только хорошие деньги, но и получать разные приятности и выгоды, что сулила такая как у Половинкина, работа, и рождались у них дети, и текли мимо них годы, но потом что-то где-то треснуло-разъехалось-разломалось, того, кого возил Половинкин, убили тремя выстрелами в подъезде, и пока Половинкина таскали на допросы: видел — не видел, слышал — не слышал, знает — не знает, почему — блин! — не догнал? — пока шло разбирательство, тот парк, где Половинкин каждое утро забирал машину и куда он ее каждый вечер ставил, вдруг оказался не общенародной собственностью, а собственностью некой троицы — Кохакидзе-Бергман-Завьялов — и эти-то трое, не иначе из-за неприязненных отношений к Половинкину, как-то, без выходного пособия, с вопиющими нарушениями Кодекса законов о труде, выкинули Половинкина вон.

Кохакидзе-Бергман-Завьялов, эта гнусная троица, вызывала у него ненависть, и он был готов на что угодно, лишь бы отомстить, но что мог сделать скромный, малозаметный Половинкин? Как мог этот, пусть прекрасно знающий приемы рукопашного боя, крепкий, не лишенный приятности, еще вполне молодой человек с ясным взором и широкой улыбкой, как мог он навредить Кохакидзе-Бергману-Завьялову? Половинкину осталось лишь оторваться на некоторых бывших коллегах и сослуживцах — тех, кого на работе оставили и кто прямо сказал, что Кохакидзе-Бергман-Завьялов все-таки Половинкина подозревают, будто бы он не был сторонним наблюдателем убийства. Он набил бывшим коллегам морды: крутя баранку днем, Половинкин не забывал ходить на тренировки вечером, два раза в неделю. И жене его нравилось как он, придя поздно, целовал уже отошедших ко сну детей и крепкий, пахучий, липкий прижимал ее к себе, прижимал крепко, пахуче, липко, ввинчивался, шел некоторое время по резьбе, а потом срывался и заколачивал до корней, а без работы и тренировки и любовь жены становились не в радость, но Половинкин берег Абуянчикову, не говорил ей о неприятном, а каждое утро уходил из дома — якобы возить босса, а сам шлялся по улицам и все думал: как быть и как выпутаться из неприятной ситуации?

2

Он перебивался случайными заработками, но все в Половинкине было надломлено, все в нем стонало и страдало. Он был близок к самому настоящему помешательству, и вот как-то, когда он загружал фургон с таким же как он грузчиком-любителем — штатные грузчики магазина давали иногда подработать, — его окликнула купившая мебель дама.

Высокая прическа дамы, украшения, платье, туфли выдавали провинциалку. Она была плотно накрашена, пахла терпко дорогими духами, и даже издалека, скажем прямо, на самый беглый взгляд идущего к даме Половинкина было видно, что в сумочке у нее «капусты» предостаточно. На Половинкина дама смотрела с легкой полуулыбкой узнавания, чего, впрочем, сам Половинкин не замечал, ибо был взмокшим, озлобленным, уставшим, но когда он приблизился, то и на его напряженном лице появилась схожая улыбка, он всмотрелся в даму и понял — перед ним стояла жена заместителя начальника политчасти столовой, такая же, как и прежде, во время их знакомства — властная и идейно — это было видно по ее большим и чистым глазам, — выдержанная женщина. Половинкин вспомнил, что когда он ходил в солдатском и носил сапоги, жена заместителя политчасти казалась много старше, почти годящейся в матери. Он робел перед ней, хотя без платья, туфель, украшений она преображалась, молодела, становилась вовсе не такой солидной, но глядя на эту даму сейчас, у мебельного фургона, Половинкин даже не мог и помыслить, что она когда-то жарко шептала ему на ухо: «Ты — последняя остановка!» и почти тут же, словно слыша сигнал к отправлению, взвизгивала, взъекивала, взбрыкивала, ибо Половинкин слова об остановке воспринимал как призыв к более решительным действиям и действия эти предпринимал. Но это была она, жена заместителя начальника политчасти столовой, и вид она имела бодрый и цветущий, и было ясно, что Половинкин оказался не последней остановкой, что после него ее состав двигался, пусть — с разной скоростью — еще от остановки к остановке, и на многих она с удовольствием взвизгивала, взъекивала и взбрыкивала. И вот она стояла перед Половинкиным — такая стройная и цветущая, а он перед ней — такой понурый и блеклый.

Оказалось, что покупает она мебель для загородного дома мужа своей дочери, что дочь ее живет с мужем за городом, ибо там лучше воздух, что очень важно для дочери, ибо дочь ее — ребенок поздний, родилась вскоре после половинкинской демобилизации, а муж ее дочери — человек своеобразный, в жизни испытавший так много, что просто временами не верится, но истории его жизни можно слушать и слушать, и вот сейчас она отвезет мебель, а вечером, после ужина, услышит что-то новое, удивительное, а думать, что она по-прежнему замужем за тем самым заместителем политчасти не надо — она давно свободна, давно оставила этого солдафона, который без нее начал пить, путаться со всякими блядями и теперь, выгнанный со службы, влачит жалкое существование охранника на автостоянке. Половинкин успел подумать, что его существование ничуть не лучше существования бывшего мужа этой дамы, что в таком раскладе имеется некая справедливость, но тут ему предложили не просто погрузить мебель, а отправиться за город вместе с грузом, разгрузить, потом познакомиться с дочерью, ее мужем, перекусить, отдохнуть, почувствовать себя человеком: ведь — бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой кашлянула, — он выглядит человеком, который вот-вот начнет забывать о человеческом в себе.

Половинкин, с его обострившимся в полосе неудач чувством справедливости, подумал о ждавшем возле фургона бедолаге, своем напарнике, подумал, что ехать за город одному — несправедливо, что одному пользоваться благами — нехорошо, что бедолага может обидеться, а множить обиженных плохо, и, поставив пятки вместе, носки врозь, спросил: возьмут ли они с собой бедолагу, причем — не только для погрузки-разгрузки, но и для отдыха-перекусона?

Был получен утвердительный ответ, после чего Половинкин с бедолагой в ударном темпе погрузил мебель, бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой пригласила Половинкина к себе в машину, уставший, вымотанный бедолага загрузился в фургон, и они поехали: «опель» заказчицы впереди, фургон позади, а по дороге выяснилось, что бывшая жена не помнит ни фамилии, ни имени Половинкина, и она спросила — как твоя фамилия, я что-то забыла? — и Половинкин назвал свою фамилию, и бывшая засмеялась и смеялась долго, а когда Половинкин спросил: в чем причина такой веселости? — сказала, что у мужа ее дочери тоже фамилия Половинкин, прибавила газу, и вскоре они прибыли в загородный дом Половинкина-второго. Половинкин-первый и бедолага извлекли из фургона предметы мебели, кряхтя, упираясь, напрягая мышцы и жилы, выпучивая глаза и отдуваясь, тяжело и натужно втащили мебель в дом, распаковали, расставили по местам, обессиленные почти рухнули там же, где и стояли, но тут к ним вышел невысокий молодой человек с чистым ровным лицом, слегка поклонился и сказал, что их ждут во флигеле, где приготовлено для всех угощение, но до того Половинкин и бедолага могут умыться — молодой человек с чистым ровным лицом принес мыло и полотенца, — и они приняли душ, причесались, надели выстиранную и выглаженную кем-то одежду и были отведены в довольно вместительный зал, где гости Половинкина-второго, ожидая начала трапезы, приглушенно разговаривали между собой, а сам Половинкин-второй сидел рядом с молодой женой, прекрасной и чувственной, и также приглушенно разговаривал со своей тещей, бывшей женой заместителя начальника политчасти столовой стратегической энской части.

И когда вошли Половинкин-первый с бедолагой, Половинкин-второй приветствовал их весьма любезно, представил им гостей, молодую жену, тещу, сказал, что, мол, все мы одна семья, что надо держаться вместе, друг друга поддерживать и уважать, после чего хлопнул в ладоши и несколько молодых людей с чистыми ровными лицами, а также несколько молодых женщин внесли разнообразные кушанья, и все начали услаждаться вкусной едой, а также пить высококачественные напитки за здоровье хозяина дома, его жены, его тещи, а Половинкин-второй поминутно поднимал тосты за гостей, друзей, жену, тещу, за дружбу, верность и любовь. Все ели и пили много и насыщались медленно, а Половинкин-первый и бедолага — наоборот: их желудки давно отвыкли от больших порций еды, они охмелели от двух-трех глотков, и оба они уже очень скоро сидели квелые и вроде бы — сытые.

Такое состояние бедолаги и Половинкина-первого не могло скрыться от внимательного взгляда Половинкина-второго. Тот легким и нежным прикосновением остановил что-то шептавшую ему молодую жену, другим, несколько более решительным и жестким, попросил замолчать и тещу, отхлебнул из высокого бокала, кинул в рот маслину, выплюнул косточку и поинтересовался — неужели его дорогие гости, Половинкин-первый и бедолага, действительно уже насытились и напились? Если это так, то они могли бы послушать про те занимательные истории, что произошли с хозяином, Половинкиным-вторым, во время его долгих и разнообразных странствий, путешествий и событий жизни, а ведь ничто не пробуждает так аппетит, как интерес и внимание, как сопереживание и волнение.

Тут — Половинкин-первый и бедолага не успели даже рта раскрыть! — раздались крики: «Просим-просим-просим!», на тех, кто разговаривал с соседями, зашикали, тех, кто гремел приборами, быстро угомонили, а Половинкин-второй, откинув со лба упавшую прядь, оглядел всех присутствующих с широкой улыбкой и начал рассказ.

3

«...В городке, где я родился и вырос, все были уверены: домой мне дороги нет. Я же — вернулся, сошел с поезда и, ни от кого не скрываясь, не таясь, прошел по центральной улице. А улица-то была — тьфу! — полтора километра, лужи да мусор! Из-под ног моих, обутых в говнодавы, летела грязь малой родины, кепочка надвинута на глаза, сигаретка — в углу рта. Я возвращался из дальних краев, а отправили меня в дальние края по приговору суда, на котором я, как бешеный зверь, сидел в клетке.

Дома меня не ждали: мать сидела на работе, отец в нетрезвом виде чем-то гремел в сарае, сестра спала после ночной смены, братишка мучался в школе. Сняв кепочку, выплюнув сигаретку, я попил из ковша воды, сбросил с ног говнодавы, прошел в залу и увидел, что у нас дома ничего не изменилось. Из сарая притащился отец, который стал тыкать мне в грудь корявым своим пальцем и говорить, что мало мне дали, что он бы дал больше, потом из школы пришел братишка и сразу я увидел, что раз братишка такой обкуренный, здесь барыги времени зря не теряют, потом пришаркала мать, швырнула на стол серые сосиски и буханку черного, обняла меня и заплакала, а последней в залу вошла сестра, зевнула и послала всех к такой-то матери.

Повидаться со мной пришли пара-тройка дружков и пара-тройка прежних моих подружек. И у них у всех видок был неважнецкий. Какие-то они все были дохленькие, зашуганные, кожа бледная. «В чем дело? — поинтересовался я. — Что с вами, ребятки?» — а они ничего связного не сказали, лишь позвали в привокзальный кабак, где, как раньше в чайной, собирались все наши крутые. Что ж!

Там мы уселись, сделали заказ, но отдохнуть по-человечески не удалось: одного из приятелей позвали какие-то люди, а когда он вернулся, то передал мне приглашение подойти к столу этих людей. Я оглянулся через плечо: среди приглашавших не было ни одного серьезного человека, но в тогдашнем моем положении не с чего было делать морду лопатой. И я к ним подошел. Мне пододвинули стул, начали хлопать по плечу, стали наливать водку и накладывать салат оливье. Меня называли хорошим парнем и другом, но не было никаких сомнений: эти ребята знали, что несколько лет назад я взял на себя чужую вину, никого не заложил, и они хотят втянуть меня в такое дело, в котором им нужен столь же неразговорчивый человек. Мои худшие подозрения подтвердились.

Через несколько дней, я пил пиво в центральном сквере. Клумба вокруг статуи Ленина была неухоженной, на голове вождя засыхал свежий слой птичьего дерьма. Тело мое ныло, но не это волновало меня. Дело было в моем сне.

Один и тот же сон преследовал меня давно, почти с первого дня возвращения. В нем все происходило в одном южном городе, где было много красивых белых домов, а за зелеными купами деревьев синело море. Во сне я совершал одно и то же — распахивал дверь одного из домов, поднимался по лестнице, заходил в комнату, в которой не было никакой мебели, а стоял только сейф, открывал тяжелую дверцу, начинал нагружать большую сумку его содержимым — пачками денег, в комнату поочередно вбегали какие-то люди, я, даже не разгибаясь, стрелял в них из тяжелого черного пистолета, люди падали, хрипели, сучили ногами и умирали, а я продолжал накладывать деньги, продолжал накладывать и накладывать.

Я допил бутылку, закурил сигарету, и тут ко мне подошел один из тех, кто в кабаке хлопал меня по плечу и угощал салатом. Видимо, этому человеку тоже снились странные сны: он был бледен и худ, красные глаза обведены темными кругами. Он не захотел садиться рядом, а сказал, что кое-кто неподалеку хочет со мной познакомиться. И действительно — за сквером, позади ларьков, стояла видавшая виды «восьмерка», в которой двое мужчин играли в карты на заднем сиденье, а водитель оказался прежним моим одноклассником, бывшим чемпионом области по греко-римской борьбе.

Мне открыли дверцу, я сел рядом с водителем. Одноклассник стрельнул в мою сторону заплывшими свиными глазками, и уже по этому стало ясно: ничего хорошего не жди. Несколько минут игра еще продолжалась, а потом один из игроков громко спросил: «Ну, что?!»

— А ничего! — ответил я.

Игроки бросили карты. Один вылитый мент-отставник, другой смуглый, с золотыми зубами. Смуглый хлопнул водителя по плечу, и тот тронул с места машину. По нашему городку особенно не покатаешься. Вплоть до шоссе все разбито тракторами. Но мой одноклассник оказался хорошим водителем: он ловко проехал по центральной улице, потом умело миновал все колдобины на дороге до шоссе, а на шоссе вдавил педаль газа, и мы полетели.

«Значит, так, — сказал смуглый. — Поедешь в одно место. Нам там должны. Привезешь деньги и делай что хочешь». «Их тебе отдадут, — пояснил мент-отставник. — Без проблем. Скажешь — Круг послал». «А не отдадут, мочи всех, — добавил смуглый. — Никого не бойся. Скажешь: Скачок разрешил!»

Бывший одноклассник затормозил, меня бросило вперед. Мент-отставник и смуглый хлопнули дверцами и пошли к поджидавшему их «мерседесу». «Мерседес» стоял на штрафной стоянке возле поста ГАИ. Они сели в него, скрылись за затемненными стеклами, «мерседес» вырулил со стоянки и поехал в сторону областного центра. Постовой отдал «мерседесу» честь.

— Ну ты и влип! — сказал одноклассник. — Если не привезешь деньги, и тебя уроют, и твою семью. Вот, в этом конверте билет, гроши на дорогу, ствол тебе даст тот, кто встретит на месте. Удачи!

В тот же день я отправился в путь. Меня встретил широкоплечий крепыш с низким лбом, упруго шагавший так, что прогибалась земля. Стоило нам выехать из аэропорта в этот красивый южный город, как я с замиранием сердца начал следить за каждым новым поворотом дороги. Я бывал в этом городе уже не раз, город мне уже давно известен! Низколобый указал на дом, в котором находились должники Круга и Скачка. И я окончательно убедился: сон стал явью, это был тот самый дом из моего сна.

Утром, в номере гостиницы, я взял большой и тяжелый пистолет, оставленный низколобым на тумбочке у кровати, отправился к нужному дому, вошел в него, поднялся на второй этаж, открыл дверь и попал в ту самую комнату, в которой стоял сейф с деньгами. Но тут сон мой дал сшибку: кроме сейфа в комнате оказалась еще и масса людей, причем часть из них валялась на полу, продырявленная кем-то до меня, часть была закована в наручники, часть была оперативниками в камуфляже, в масках, с автоматами наизготовку. Главный же оперативник, в штатском, подошел вплотную, сказал: «Добрый день!» и боднул меня крепкой коротко стриженной головой.

Я упал навзничь.

И очнулся в камере. На бетонном полу. На теле не было ни одного живого места — видимо, меня бездыханного долго били. Все было изъято, не было ни шнурков, ни ремней. Я с трудом поднялся, взял со стола большую алюминиевую кружку, запрокинул ее над головой, и в рот упала одна-единственная капля воды.

Отворилась дверь камеры, меня выволокли, потащили по коридорам, втолкнули в комнату, где пахло краской и табачным перегаром. Там, за совершенно пустым столом сидел коротко стриженный главный оперативник. Он смотрел на меня, не мигая и, лишь только меня усадили на стул, спросил: «Почему ты приехал в наш город?»

Что я мог ответить ему? Сказать про Круга и Скачка? Про то, что если бы я не поехал, моим родным пришлось бы туго? Что бы я ни говорил, коротко стриженный мне бы не поверил. Он бы смеялся надо мной, бил бы меня и требовал правды.

И тогда я рассказал о навязчивом сне, сказал, что хотел пойти по сну до конца, что собирался забрать деньги из сейфа и вернуться домой, а там, через прокуратуру, доказать, что попал на зону безвинно, что меня подставили, как всегда подставляют людей добрых, доверчивых, честных, что девушку, из-за которой меня посадили, я не насиловал и не убивал, а во всем виноват один малый, сынок нашего городского шишкаря.

Коротко стриженный слушал внимательно. В его глазах вспыхивали огоньки. Когда я закончил, он сказал: «Тебе не надо было приезжать. Нельзя успеть за своим сном. Ты никогда не попадешь в свой сон, в этот ли или в другой. Это я знаю по себе! — он поднялся, обошел стол и сшиб меня со стула. — Думаешь — ты единственный, кому снятся такие сны? Нас миллионы, но никто не летит за своим сном в другой конец страны. Знай свое место! — он взял меня за грудки, приподнял и крепко встряхнул. — Я каждую ночь вижу твой паршивый городишко, вонючий кабак при вокзале. Каждую ночь я вхожу на кухню этого кабака, залезаю в холодильник, а в дальнем его конце висит туша старого быка, в которой скрыты бриллианты, золото, валюта разных стран. И ты знаешь, почему я не еду за всем этим?» «Нет», — ответил я хрипло. «Потому что, стоит мне отправиться в путь, как эту тушу сожрут еще до моего появления, а все мои сокровища рассыпятся в прах! Но и тебе не добраться до этой туши: у каждого свой сон и никому не дано войти в сон другого!»

Он отпустил меня, и я упал.

Потом меня отвели в камеру и еще раз очень сильно избили. Потом мне дали отлежаться пару дней и выкинули на улицу. Весь город показывал на меня пальцем, все надо мной смеялись, мальчишки кидали в меня пустыми банками из-под «колы», меня обзывали дураком. Я вернулся в гостиницу, но служащие гостиницы отказывались вернуть мои вещи, требовали оплаты номера и камеры хранения. Тут еще появился низколобый и стал говорить, что мне лучше не ехать домой: Круг и Скачок сразу велят меня убить. «Разве ты работаешь не на них?» — спросил я, и низколобый показал удостоверение капитана уголовного розыска. «Я вернусь все равно, — твердо сказал я. — Там моя родина, а здесь мой сон!» Низколобый пожал плечами, но распорядился, чтобы мне выдали вещи, и в тот же день я входил в привокзальный кабак в своем родном городе.

Я попросил повариху, соседку, подругу моей сестры, открыть холодильник. Она открыла, и точно, в самом конце его, у дальней стены висела огромная бычья туша. С помощью поварихи, бицепсы которой были толще моего бедра, я снял тушу с крюка. Открыл свою сумку и вытащил купленную по дороге электрическую пилу. Пила взвыла, во все стороны полетели ошметки бычьего мяса, и вскоре мои усилия были вознаграждены: туша развалилась, а внутри нее действительно лежали бриллианты, золото и валюта разных стран. Я выбрал колечко потолще, с камнем покрупнее и подарил поварихе, потом ссыпал добычу в мешок из-под сахарного песка и отнес домой.

Там меня ждали плохие новости: Круг и Скачок, получив сообщение, что оперативники разобрались с их должниками, решили, что я повел двойную игру, и взяли братишку в заложники. Делать было нечего и я решил связаться с ними через своего одноклассника, которого попросил выяснить: сколько денег нужно бандитам, чтобы они не просто отпустили братишку, но и больше ни ко мне, ни к моей семье не приставали. Оказалось — четыре пачки долларов, три бриллианта средних размеров и два слитка золота. Я передал требуемое, братишку отпустили, а все, кто когда-то хлопал меня по плечу в кабаке, да и сам Круг со Скачком стали проситься ко мне на содержание. Но я купил дом у того же самого моря, возле которого располагался город моего сна, перевез туда отца, мать, братишку и сестру, и стали мы жить в свое удовольствие. Так и окончилось мое первое путешествие, путешествие из своего сна в чужой».

Все за столом оживленно заговорили, начали обсуждать тяжелые испытания, что выпали на долю Половинкина-второго. А Половинкин-первый был рассказом так тронут, что повернулся к бедолаге со словами: «Вот ведь как бывает, а?!», но к Половинкину-первому подошла бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой и предложила совершить небольшую романтическую прогулку по близлежащему парку. Половинкин-первый машинально взглянул на часы: время поджимало, Абуянчикова наверняка уже не находила себе места. Это не ускользнуло от внимательного взгляда дамы, и она, более всего ценя в людях верность, честность и приверженность идеалам, не стала настаивать, а предложила машину с шофером, который бы отвез каждого куда кому надо. Бедолага бросил на Половинкина-первого раздосадованный взгляд — мол, если тебе надо, то поезжай, я-то не прочь остаться, а если надо, пройдусь с этой кралей вместо тебя, — но потом кивнул и нехотя поднялся.

4

Дневной тяжелый физический труд, вечерние возлияния, вкусная еда и увлекательная история Половинкина-второго сыграли свою роль: Половинкин-первый тихо задремал в мягких объятиях кожаного сиденья дорогого автомобиля. У него на коленях лежал упакованный в красивую бумагу подарок от любезного хозяина дома, Половинкина-второго.

Такая же по размерам коробка лежала и на коленях бедолаги, и бедолага хотел бы, по примеру Половинкина, заснуть, но не мог. Он размышлял об успехе, об удаче. О том, что одним все плывет в руки, а другим не удается ничего, наоборот, все из рук уплывает, даже принадлежащее им искони. И в этом бедолаге виделся если не закон жизни всех, то закономерность жизни своей. И бедолага, глядя на проносившиеся мимо домики и заборы, думал, что между законом и закономерностью действительно большая разница, ибо закон непреложен, всеобщ и абстрактен, а закономерность допускает отступления, носит частный характер и конкретна.

Никто не ждал бедолагу. Ни одно человеческое существо не волновалось по поводу его длительного отсутствия, не поглядывало на часы, не подходило к кухонной плите и не проверяло — не остыл ли ужин. Этим вечером бедолага был совершенно одинок. Как, впрочем, и во все другие вечера.

Автомобиль остановился, шофер вышел и открыл бедолаге дверцу. Бедолага ступил на асфальт возле дверей своего занюханного подъезда. Свет лампы над подъездом отражался в начищенных ботинках шофера, в козырьке его фуражки, которую шофер снял и теперь держал на согнутой левой руке. «Ай-ай-ай!» — подумал бедолага, а шофер захлопнул дверцу, нахлобучил фуражку, щелкнул каблуками, сел за руль, и машина, сорвавшись с места, унося в себе Половинкина-первого, улетела во тьму. «Ай-ай-ай!» — вновь подумал бедолага.

Дома у бедолаги жили два больших, черных, блестящих скорпиона, которые в некотором уже нетерпении бегали по дну плоской стеклянной банки. Скорпионы жили у бедолаги давно, против всех скорпионьих правил совместного проживания друг с другом до смерти не бились, но человек, подаривший скорпионов, обещал, что в определенное время сработают внутренние часы и скорпионы начнут битву. Пока же задачей бедолаги было кормить скорпионов специально разводимыми для этой цели тараканами, а также давать скорпионам немного воды и много тепла. Как похрустывали тараканы в скорпионьих челюстях! Это было для бедолаги почти что музыкой.

Бедолага отомкнул дверь, сбросил куртку, один за другим столкнул с ног ботинки и вошел в кухню. Скорпионы забегали с утроенной энергией, поднятые кверху хвосты их задрожали, клешни защелкали. «Здравствуйте», — сказал скорпионам бедолага, оглянулся на банку с тараканами и — о, ужас! — увидел, что тараканья банка разбита, а тараканов и след простыл. И тут вспомнил, что, уходя утром, вернулся на кухню допить остатки жидкого сладкого чая и, видимо, задел банку с тараканами полой куртки, а в силу вчерашнего, чрезмерного даже для него, бедолаги, злоупотребления алкоголем, звука разбиваемого стекла не услышал.

Бедолага присел на корточки, заглянул под кухонный шкафчик, под плиту. Нигде тараканов не было, ни одного. Его охватила смертельная тоска — даже тараканов не было в его доме, его дом покинули все. Продолжая сидеть на корточках, бедолага закурил, пустил дым из ноздрей двумя упругими струями. Щелкая клешнями, голодные скорпионы бегали по дну банки. Человек, подаривший скорпионов, утверждал, что если ужалят сразу оба, то никаких шансов выжить уже не будет: эти скорпионы были привезены из Северной Африки, из Марокко, а там они самые злые, самые ядовитые. Бедолага поднялся, бросил окурок в раковину, и тут он вспомнил, что подарок, поднесенный ему Половинкиным-вторым, уехал вместе с Половинкиным-первым в шикарной машине, что он так и не узнал ответа на волновавший его вопрос — отомстил ли Половинкин-второй подставившим его покровителям сына шишкаря. «Как все не слава богу!» — подумал бедолага и медленно, пока еще нерешительно, поднес руку к банке со скорпионами.

А что, собственно, было колебаться? Во-первых, если сводить счеты с жизнью, то бедолаге такая конечная бухгалтерия была привычна. Он не раз и не два замышлял самоубийство, не раз и не два совершал попытки. Он резал вены, пил снотворное, вешался, даже стрелялся, но каждый раз все получалось наперекосяк. Руки его были в шрамах, на шее красовалась странгуляционная борозда, которая никак не хотела проходить, и поэтому бедолага всегда носил красный платочек, полупират-полупионер-полурокер. Глаза бедолаги от смертоубийственных доз снотворного, способных каждая навечно усыпить с десяток вполне здоровых людей, приобрели тяжелую поволоку, а временами левый глаз закатывался куда-то к виску, и тогда бедолага видел только правую половину не желавшего отпускать его мира.

Мир держал его крепко. Так, когда он однажды прицеливался себе в сердце из купленного специально для этой цели пистолета, прямо у него под окнами началась перестрелка двух бандитских компаний, и рука его дрогнула, и пуля пошла по ребрам, а не сквозь них, мимо сердца, а не в него, и все получалась так бестолково, что даже не надо было вызывать врача: сам перебинтовался, стянулся плотной майкой, а потом вышел выкинуть пистолет в Яузу, да попал на второе действие перестрелки и чуть было не разрядил обойму в какого-то сутулого, что сидел у мусорных баков с автоматом и шипел на бедолагу: «Пшел-бля-мужик-бля!», а если бы разрядил, то скорее от обиды за «мужика» или от обиды более широкого профиля, обиды на жизнь. Хотя — что на нее обижаться?

Во-вторых же, ничего хорошего настоящее не предвещало. Ничем хорошим настоящее не было беременно, в нем, в той его пограничной части, что где-то там переходила в будущее, становилось все хуже. Бедолаге было невмоготу. Его тошнило от проживания. Он не помнил себя ни в каком другом состоянии, кроме того, в котором пребывал. Откуда он появился в этой маленькой квартире? Кем он был до того, как стал бедолагой? Он вроде бы знал ответы на эти вопросы, но проще, привычнее ему было жить так, словно он ни одного ответа не знал. Он жил здесь и сейчас, а такое житие приносило не избавление от мук, а их умножение.

Бедолага снял покрывавшее банку со скорпионами стекло. Вот сейчас он даст им свою руку. Руку — вместо тараканов. Они разозлятся и ужалят. Сначала один, потом другой, или оба сразу, вместе. Рука почти достигла скорпионьего мира, но тут раздался звонок.

Бедолага подошел к двери. «Кто?» — спросил он. «Я привез ваш подарок! Вы забыли в машине подарок моего хозяина!» — сказали за дверью. Бедолага открыл: на пороге стоял шофер Половинкина-второго, начищенные ботинки сверкали, сверкал и козырек снятой и лежащей на сгибе локтя фуражки. Бедолага даже зажмурился.

5

Половинкин-первый провел ночь на диванчике в прихожей. Со своими детьми и с матерью своих детей Абуянчиковой Половинкин жил в большой квартире, в центре города, в старом большом доме. Квартира была единственным его богатством, тем богатством, на которое уже не раз и не два зарились разные скороспелые богачи.

Квартира же была получена Половинкиным с помощью начальника, которого он прежде возил на персоналке. Начальнику Половинкин нравился: молчаливый, исполнительный, аккуратный, надо было приехать в пять утра, приезжал в пять утра, надо было подождать в машине часа два-три, да еще поздно вечером, да на глухой улочке, пока начальник впаривал хорошенькой бабочке-однодневке, ждал, и ждал без лишних вопросов, не курил, не пил, да и начальниковой семье был по душе, дочка даже считала Половинкина красавцем, часто просила отца, чтобы Половинкин ее отвез туда, сюда, оттуда бы забрал, в такое-то место подкинул, жена была более строга, но позволяла Половинкину нести сумки с покупками, позволяла заносить сумки в квартиру, сажала Половинкина на кухне в уголок и приказывала домработнице Половинкина покормить. Половинкин ел начальникову еду даже тогда, когда был сыт, и не из-за жлобства или холопства, а из-за деликатной боязни обидеть отказом. Да и потом — что для такого здоровяка еще одна тарелка супца, котлетка или кусок мясца с гарнирчиком да компотик?!

И добрый начальник как-то зашел в дом к Половинкину. Ну, в подъезде воняло, ну, лифт не работал, ну, на подоконнике окна между этажами спал местный дурачок-алкоголик, ну, дверь в квартиру плохо открывалась, а закрывалась еще хуже. Так это были мелочи. Вот в квартире Половинкина была тоска: сам, Абуянчикова, дети, во множестве носившиеся друг за другом, теснота, глухая теща, толстая сестра тещи, тесть в галифе и застиранной майке с кроссвордом перед кричащим про футбол телевизором. И начальник расстроился, а расстроившись, нашел хороший дом, коммуналку в этом доме, позаботился чтобы всех выселили-расселили, помог с ремонтом, с переездом, а тещу с тестем и сестрой тещи оставил в их старой квартире.

И вот Половинкин проснулся в прихожей! Как болела шея, как ныли конечности! Половинкин медленно распрямился, опустил ноги на пол, руки закинул за голову, потянулся и вспомнил, что не пустила Абуянчикова к себе потому, что пахло от него настоящими французскими духами: бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой, приглашая на небольшую романтическую прогулку по окружавшему дом парку, поправила ворот половинкинской рубашки своей надушенной рукой. Ноздри же Абуянчиковой возмущенно затрепетали, лишь Половинкин появился в дверях, и она отказала мужу в супружеском ложе.

Половинкин понял, что в квартире никого больше нет. Да, собственно, и кто мог в ней быть, если Абуянчикова отвела младшую в садик, близнецы сидели в школе, старшая занималась в колледже государственной службы? И Половинкин подумал, что не нужна ему, конечно, бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой, как не нужен и ее зятек, с его неправедно нажитым богатством. И еще подумал, что был неправ, ибо, позволив мусолить свой воротник, он проявил преступное пренебрежение своими семейными интересами. Ведь Абуянчикова была ранима, а он купился на вкусное угощение, на выпивку, да — что греха таить! — на возможное возобновление удовольствий с насквозь развращенной женщиной, которой была и оставалась бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой. Но тут Половинкин вспомнил про подарок, который был вчера вручен ему Половинкиным-вторым.

Где увесистая картонная коробка в красивой оберточной бумаге, где она? Вот какая мысль застучала в голове Половинкина-первого, он вскочил с диванчика, зарыскал сначала по прихожей, потом по спальне — Абуянчикова упреком оставила на неубранной постели бюстгальтер, — потом сыпанулся в детскую. И там, в комнате близнецов, он увидел распотрошенную коробку, скомканную бумагу, которая была внутри коробки и облегала что-то, что-то предохраняла от сотрясения и поломки. Но — что? Что ему, Половинкину, подарили? Об этом думал он, медленно убирая с пола пустую коробку, медленно же одеваясь и медленными глотками вливая в себя еле теплый чай. А ему так давно не дарили подарков! И еще он с печалью и досадой подумал, что воспользоваться приглашением Половинкина-второго он не сможет, ибо не знал где Половинкин-второй живет, не знал, как к нему проехать, как его найти. И так грустно, так задумчиво стало Половинкину-первому...

6

...что в грустной задумчивости он вышел из дома и пошел по переулкам, по скверикам и проходным дворам, сутулясь и хлюпая носом. Он не знал, что ему делать, как зарабатывать деньги, как жить. Ну не могли же они с Абуянчиковой существовать на абуянчикову зарплату учительницы младших классов! Ну не могли же они качать деньги из трех несчастных пенсионеров, из матери Абуянчиковой, сестры ее матери и ее отца, которым тоже надо было и поесть и попить и лечиться которым тоже надо было! Если бы у Половинкина были живы его родители! Но те умерли, как умерли и тетки и дядья, и получалось, что у Половинкина, кроме заокеанского дядюшки-изменника Родины и дядюшкиных американских деток, в частности толстой ученицы нобелевского лауреата, никаких родных не было, а не имеющему родных откуда найти поддержку?

И Половинкин был почти готов идти даже к Кохакидзе-Бергману-Завьялову, чтобы у этой троицы просить содействия в процессе осуществления жизни. Он был готов простить им — ведь говорили, говорили, что Кохакидзе-Бергман-Завьялов были заказчиками! — смерть своего убитого тремя выстрелами начальника, чья жена кормила котлетками, чья дочь, во время долгих поездок в гольф-клуб, доставала из половинкинских штанин половинкинский жезл и двигала им вперед-назад, пародируя движения переключавшего передачи Половинкина.

Ни Кохакидзе, ни Бергман, ни Завьялов по отдельности не подозревали о существовании Половинкина. Даже объединившись вместе, в трио, они о нем знания не приобретали, да и не могли приобрести. Кто был для них Половинкин? Пустое место. Да по сравнению с их триединством все были мелки и незначимы.

Половинкин вышел из очередного проходного двора, собрался перейти очередной переулок, как вдруг услышал визг тормозов, грохот, скрежет металла.

Старый, перекособоченный на одну сторону «москвич» налетел на мирно шедшего по улице человека, сбил его и, продолжая движение по прямой, воткнулся в стену дома. Половинкин подбежал к лежащему на асфальте и склонился над ним: это был бедолага. Половинкин приподнял бедолаге голову, бедолага открыл глаза, подмигнул Половинкину: «Не бздо! — жизнелюбиво сказал бедолага. — Чтобы меня уделать, у них кишка тонка!», — но, тяжко вздохнув, все-таки собрался умирать.

Половинкин огляделся по сторонам. Тихая жизнь переулка, спокойствие первой половины буднего дня, благополучие магазина деликатесов, обувного бутика, стоянки дорогих автомобилей — все это было нарушено. Из-под уткнутого в стену «москвича» текли тосол, масло и бензин, «москвичевские» водитель и пассажир, судя по их безвольно согнутым шеям, были безнадежно мертвы, гувернер поспешно уводил двоих воспитанников, тонкой белой рукой поочередно поворачивая им головы, чтобы воспитанники не смотрели на собравшегося умирать бедолагу, и только младший, будущий поэт, мальчик с большими серыми глазами, оборачивался на выгнувшегося дугой бедолагу и жалостливо улыбался, охранники — один из магазина, один из бутика, один со стоянки — явно собирались по своим рациям вызвать милицию, молодящаяся толстуха в красных штанах всплескивала руками.

Половинкин взвалил бедолагу на плечо и потащил прочь. Его могли бы остановить, спросить — а куда и зачем вы тащите это тело? — но разве способен был Половинкин оставить бедолагу на асфальте! Он понимал, что лезет в чужое, в опасное дело, но не так был воспитан Половинкин, не так в нем было все устроено, чтобы оставить человека умирать, не так!

Бедолага был легок. Он мелко дрожал, что-то пришепетывал и что-то выстанывал, для Половинкина непонятное. «Держись! — говорил Половинкин бедолаге. — Держись!» Он ступил на проезжую часть, увернулся от первой машины, но на него почти наехала вторая машина, и раздался громкий голос бывшей жены заместителя начальника политчасти столовой.

— Давай в машину! — прокричала эта женщина, из-за которой Половинкину пришлось ночевать на диванчике.

Половинкин запихнул бедолагу внутрь «опеля», запихнулся следом сам, а бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой ногой в туфле на высоком каблуке утопила педаль газа.

По дороге бывшая жена заместителя политчасти столовой набрала нужный номер на сотовом телефоне, и еще до их приезда в поместье все было приведено в надлежащую готовность, специальные люди вызвали врача с целой бригадой помощников, а другие специальные люди связались с нужными милицейскими чинами и доходчиво объяснили, что Половинкин-первый вовсе не какая-то подозрительная личность, а законопослушный и добропорядочный гражданин, который помог ближнему и ближний этот, если понадобится, обязательно прибудет для дачи показаний о происшествии со злополучным «москвичом». И врач со своей бригадой помощников приехал вовремя, как раз — к прибытию машины с Половинкиным-первым, бедолагой и бывшей женой начальника политчасти столовой, и нужные чиновники заверили, что ничего спешного нет, что хотя авария с «москвичом» и вызвала некоторый переполох, что хотя двое из «москвича» погибли вовсе не от столкновения со стеной дома, а по причине проникающих огнестрельных ранений в затылочную область, все равно — раз бедолага находится под крылом Половинкина-второго, то пусть поправляется, набирается сил, его вызовут лишь тогда, когда позволит его здоровье, а Половинкину-первому, которого нужные чиновники и не знали вовсе, попросили передать искреннюю благодарность, ибо, к сожалению, ныне воцарились такие нравы, что далеко не каждый гражданин окажет ближнему помощь, если ближний этот в помощи нуждается.

Бедолагу выгрузили из машины и унесли для лечения, а один из помощников Половинкина-второго, человек с уверенной улыбкой и ровным загаром, от имени хозяина пригласил расслабиться после нелегкой дороги. И Половинкин последовал за человеком с уверенной улыбкой и ровным загаром, который провел Половинкина в помещение, где тот смог снять изрядно испачканные, в том числе выделениями бедолаги, одежды, потом провел в мыльню, где девушки, одна другой краше, аккуратно и целомудренно помыли Половинкина, а потом — в парилку, где из клубов ароматного пара то там, то тут торчали головы других гостей Половинкина-второго, а сам хозяин восседал выше всех, на самых верхних полках, приветствовал Половинкина-первого с искренней радостью, и лишь только вновь вошедший уселся поудобнее, сказал, что хотел бы продолжить повествование о жизни своей и приключениях, ибо в нем каждый, если захочет, конечно, найдет много поучительного. Все тут же обрадованно приветствовали столь сердечное желание, и Половинкин-второй начал свой рассказ.

7

«Некоторое время я жил со своими родными в доме у самого моря, в достатке и спокойствии. Но разве что-то может радовать тебя по-настоящему, если вокруг столько несправедливости и несчастья? Ты едешь в «ягуаре» за свежим хлебом и сыром сулугуни, ранним утром, выпив кофе, а по улице идет нищенка с малыми детьми, покрытыми коростой, ты играешь в теннис с друзьями, а брошенный родным научно-исследовательским институтом на произвол судьбы доктор оборонных наук униженно просит оставить ему пустые бутылки из-под «нарзана», за обедом к тебе наклоняется официант и передает просьбу повара — отдать позавчерашний черепаховый суп инвалидам последних войн — и тогда ты начинаешь чувствовать, что мир наш несправедлив и жесток, что все в нем управляется руками зла, что силы добра пребывают в меньшинстве, что против лада и пристойности сложился настоящий заговор темных людей, которым нет другого счастья, а только дай навредить нам, дай нам подпортить кровь, жизнь, небо и землю. И спокойствие постепенно ушло из моего сердца и в нем поселилась тревога.

На берегах моря, где стоял мой дом, в городах и поселках, жило много людей, которые бежали из своих стран, где стреляли, убивали, насиловали. Они бы могли бежать и в другие места, но бежали сюда, ибо тут жили их родственники. И они начали задирать наших мужчин, начали лапать белые груди наших женщин своими грязными черными руками. Одной из таких, красивой, с русыми длинными волосами, томной и тихой, была девушка моего братишки. Они вместе гуляли, кушали в ресторанах, ходили на концерты разных артистов, которые приезжали на берега этого моря делать себе популярность. И вот, однажды, когда мой братишка со своей девушкой сидел в ресторане, к ним пристала целая банда чужаков, которые хотели танцевать с девушкой моего братишки, а этого не хотели ни он, ни она. Прочие посетители трусливо отворачивались, менты, которые пришли посмотреть, что там происходит, получив от чужаков взятку, ушли, и братишке пришлось отстаивать свою и девушкину честь в одиночку, самостоятельно. Но сказался численный перевес, братишку вырубили, а его девушку утащили из ресторана, запихнули в машину, увезли на берег моря и там группово изнасиловали, также и в извращенной форме. А потом чужаки, все-таки испугавшись, бежали к себе, думая отсидеться в аулах и кишлаках, под чинарами, пока улягутся страсти, чтобы потом приехать опять, опять приставать к девушкам и группово, в извращенной форме, их насиловать.

Я же решил отомстить. Братишка хотел поехать со мной, он просил меня: «Дай пистолет, дай автомат, дай нож!», но я приказал ему оставаться: он был нужен своей девушке, которая проходила курс лечения и реабилитации.

Я сел на теплоход вместе с торговцами-челноками, направлявшимися к ненужному нам турецкому берегу, а уже ночью, в открытом море теплоход по моему распоряжению сбавил обороты, его нагнал нанятый мною катер, на котором я и должен был добраться до берега. Однако пограничники приняли мой катер за катер тех контрабандистов, что не заплатили положенного бакшиша, и послали сторожевой корабль, а когда поняли, что не могут катер догнать, открыли ураганный огонь. Катер получил несколько пробоин, накренился и затонул, вся нанятая мною вместе с катером команда погибла, погиб также и мой багаж и мое оружие и мои взятые в дорогу деньги и документы, но сам я спасся и доплыл до берега.

Среди водорослей, перекатанных морской водой пластиковых бутылок, каких-то гнусных тряпок, дохлых рыбешек и прочего дерьма я очнулся ранним утром. Вблизи не было никакого жилья, никакого — даже разрушенного проходившими здесь войнами — пансионата или дома отдыха. Голый каменистый берег, остов сгоревшего бронетранспортера, далекие склоны гор, крики чаек. Мучала жажда, все тело болело. Пошатываясь я побрел по берегу, но везде было одно и то же, разве что кое-где попадались разбитые лежаки, и тогда я углубился в эвкалиптовый лес, прошел сквозь него, начал подниматься по склону огромной, уходящей в облака горы. Я шел словно в тумане, не замечая, что давно наступил жаркий день, пока не натолкнулся на нечто, лежавшее на небольшой, довольно ровной поляне.

Это нечто имело вид громадного купола, сверкало словно настоящий снег и покоилось на расстеленной на земле плотной сетке из синтетического шпагата. Я подошел поближе и обнаружил, что это тысячи плотно уложенных пластиковых пакетов с белым, мелким порошком. Я слегка надорвал один из пакетов и попробовал порошок на вкус: да там был чистейший героин, черт меня подери и забодай, в пакетах был гера чистяком, герман, который приходит ровно в полночь, на миллионы, на миллионы и миллионы долларов!

Тут послышался гул вертолета. Я бросился в самый центр кучи, закопался среди пакетов и, оказалось, сделал это вовремя, ибо не я один услышал приближающийся вертолет, а и двое спавших в кустах неподалеку охранников, каждый с большим автоматом и бородой. Вертолет завис над куполом, с него спустили трос с крюком на конце, охранники прицепили распластанную на земле сетку к крюку, сами забрались вовнутрь и махнули рукой.

Вертолет начал подниматься, подниматься и подниматься, поднялся над горами, над заливом моря, сделал круг и полетел вглубь материка, причем и я, внутри кучи героина, и оба охранника, раскачивались из стороны в сторону, да так сильно, что даже захватывало дух. Но я не испытывал чувства страха, мне было даже интересно — чем кончится наш полет, куда везут героин, кто его хозяин?

Наконец вертолет сделал круг над уютной долиной, снизился так, что сетка с героином опустилась на землю. Охранники, весь путь распевавшие свои глупые песни, отцепили крюк, вертолет отлетел в сторону и приземлился. Охранники побежали в близстоящую саклю греться, но мне, замерзшему не меньше их, греться было негде: мне оставалось дожидаться темноты.

Стемнело же быстро. Я выполз из-под пакетов с героином и заглянул в окно сакли. Там шел пир, все сидели за столом, на столе стояла еда, выпивка, какая-то девушка-блондинка, явно невольница этих бандитов, танцевала почти без одежды, а они, скалясь от восторга, хлопали в ладоши. Тут скрипнула дверь, и один из гуляк вышел помочиться. Я подкрался к мочившемуся, свернул ему шею и завладел его автоматом.

Что я сделал потом, догадаться нетрудно: ворвался в саклю, заорал: «А-а-а!» и выпустил весь рожок в эту мразь. Им всем хватило одной очереди. Блондинка-невольница после первых моих выстрелов сразу упала на пол и не пострадала, а когда я отстрелялся, бросилась мне на грудь и, заливаясь горькими слезами, начала благодарить меня как своего спасителя. Я расспросил блондинку — где находятся остальные и как они вооружены, после чего, перезарядив автомат и взяв с собой еще один, вышел из сакли, к которой уже сбегались прочие бандиты. Я ударил по ним с двух рук, и они начали падать, как подкошенные. Мои пули настигали их везде, я не давал им пощады, а тем, кто оказывался ранен, а не убит, все равно не удавалось остаться в живых: за мной шла блондинка-невольница и методично всаживала каждому пулю в затылок из тяжелого черного пистолета.

Когда все было кончено, я смог наскоро перекусить и выпить горячего чаю. Но и эту скромную трапезу мне пришлось скомкать, ибо блондинка торопила и подгоняла, нервно повторяя одно и то же: «Сейчас сюда приедет Ахмад, сейчас сюда приедет Ахмад!»

Я поинтересовался — кто этот Ахмад, и блондинка сказала, что Ахмад самый большой любитель блондинок в этих горах, что недавно в одном городе на море он устроил драку в ресторане, где он и его люди, часть из которых были только что нами убиты, избили некоего молодого человека, а потом изнасиловали его девушку, красивую блондинку. И я понял, что случай вывел меня на обидчиков моего братишки и его любимой, а, следовательно, и на моих обидчиков. И я перезарядил автомат, чтобы встретить Ахмада во всеоружии, но блондинка-невольница сказала мне, что она, как отличник боевой подготовки, прекрасно управляет вертолетом, что — более того — вертолет, на котором был привезен груз героина, ее вертолет, что на этом вертолете ее и захватили в плен, когда она прилетела из расположения части в дружественный аул за местным напитком «арак» для офицеров, молодых и неопытных.

И тогда мы с ней бросились к вертолету, она завела вертолетный двигатель, мы взмыли ввысь, и тут я увидел огни летевших к поместью машин. Вертолетчица зашла на цель, я изготовился к стрельбе и раздолбал из гранатомета все машины и машину Ахмада вместе с самим Ахмадом и его друзьями и родственниками в говенные крошки, расхерачил все напрочь, после чего мы вернулись к поместью, я спрыгнул на землю, прицепил к крюку гору героина и тогда мы улетели окончательно, прочь, прочь, прочь!»

8

Несколько минут после окончания рассказа все находившиеся в парилке молчали, переглядывались и похмыкивали. Первым решился на вопрос бедолага, которого давно обработал вызванный врач и которого под белы руки ввели где-то к середине рассказа Половинкина-второго.

— Ну и как вертолетчица? — спросил бедолага, поправляя повязку на лбу. — Ты ей... этого, как его, ну, одним словом, а?

Все рассмеялись. Громче всех смеялся Половинкин-второй, который, отсмеявшись, честно признался, что они, стоило блондинке посадить вертолет в прибрежной зоне, метнулись друг к другу и сплелись и предались любовным занятиям, и оба испытали огромное блаженство.

Половинкин-второй, предвосхищая другие возможные вопросы, сказал, что героин был им обменен на питание для детских домов и пособия для малоимущих, но весь героин ушел дальше на Запад, а ведь был предназначен для нашей молодежи, для которой он построил часовню и ночной клуб с варьете, бильярдом и боулингом.

Половинкин-первый был, пожалуй, очарован рассказом больше других. В рассказе ему, конечно, понравились достоверные детали и меткие наблюдения, но главное было в том, что даже судьба и случай выступали на стороне Половинкина-второго. Все один за другим выходили из парилки, а Половинкин-первый по-прежнему сидел на своем месте, низко склонив голову, с выражением горькой печали на лице. Только раз судьба и случай были на его стороне: когда он встретил Абуянчикову, встретил и защитил, полюбил и познал. Но больше никогда, нигде случай ему не помогал, ему не способствовал, и Половинкин чувствовал себя обделенным.

Ужин, устроенный Половинкиным-вторым для своих гостей, был просто великолепен. Его простота была такова, что являла собой верх изысканности: большие серебряные блюда с отварной осетриной, овальные ведерки с зернистой икрой, рассыпчатый картофель, сливочное, чуть прослезившееся, масло, хорошо охлажденная водка, клюквенный сок со льдом, свежий ароматный черный хлеб под огурчики-корнюшоны и нежнейший белый — под икорку. Все просто упивались и объедались, Половинкин-первый, оказавшийся за столом рядом с бедолагой, методично выскребывал ложкой одно ведерко за другим, опрокидывал в себя одну рюмку за другой. Столь явная резвость не скрылась от внимания Половинкина-второго, который предложил однофамильцу выпить на брудершафт. Что и было исполнено к обоюдному и всех гостей удовольствию. После чего Половинкин-второй постучал серебряной вилкой по своему бокалу и попросил тишины.

— Я хотел рассказать вам еще одну историю — она случилась почти сразу после той, о которой я поведал вам в парилке. Если я не помешаю рассказом отдавать должное яствам и...

Закончить Половинкину-второму не дали.

— Просим, просим, просим! — закричали все, и Половинкин-второй начал свой очередной рассказ.

9

«Когда освятили часовню, а в варьете начались регулярные гастроли столичных звезд, все поняли — я действительно крепко стою, правильно хожу, имею масть. Поэтому для меня не стало сюрпризом, когда братишка однажды вошел в мой кабинет и передал, что очень серьезные люди хотели бы со мной поговорить о серьезном же деле. Я сказал братишке, чтобы серьезные люди вошли. Дело было на сто миллионов: уважаемые люди с севера не хотели отдавать долг также уважаемым людям с юга и нужен был кто-то, кто поедет на север, там помаракует, рассудит, разберется. Таким предложением я был, не скрою, польщен, но и озабочен: ведь мне предстояло вновь отправляться в путь, вновь подвергаться испытаниям и опасностям, а дома оставался братишка с молодой женой на сносях, больная мать, больной отец, сестра, которая могла заболеть в любой момент. Мне надо было заботиться о своих близких, а предстояло ехать куда-то на север, в туман и мглу.

Но я поехал и пересек все пространство страны на самолете и оказался в поместье одного человека, который был главным над людьми севера и ждал меня, чтобы посмотреть мне в глаза и понять насколько серьезны люди юга. Мне говорили, что у этого человека много всего, но такого богатства я не ожидал: мрамор, золото, бронза, малахит, ценные породы дерева. Мне пришлось разрешить несколько раз себя обыскать и, когда охрана сказала: «Входи!», я толкнул большую стеклянную дверь и оказался в настоящем лесу. Это был самый большой зимний сад в мире! Высоченные деревья устремляли свои стволы ввысь, изумрудная трава стлалась под ноги, журчали меж камней ручьи, разливались озера, шумели водопады, пели неведомые птицы. Я шел по лесу и временами выкрикивал: «Ау!», и мне никто не отвечал, а по мере моего движения вглубь леса лес становился все более и более дремуч и темен, и даже какие-то хищные животные кровожадно и злобно рычали то тут, то там, а какие-то травоядные жалобно хрипели и стонали, и я уже подумывал развести костер, пожарить каких-то кореньев, заморить червячка, уже собирался встретить ночь, ибо этот зимний сад был устроен так хитро, что в нем день начинал клониться к вечеру, как на мое очередное «ау!» откликнулись: «Сюда! Сюда!»

Я пошел на голос и на краю маленькой полянки увидел сидевшего на ветке старика. Старик был гол, худ, вонюч, мускулист, волосат и нечесан. Видимо, он давно сидел на дереве и давно ждал того, кто найдет его в этом лесу. «Стань здесь!» — сказал мне старик, указывая на место прямо под деревом, а когда я подчинился, вдруг прыгнул мне на плечи, оседлал меня прочно, сжал мою шею своими ногами, вцепился мне в волосы узловатыми своими пальцами. Я попытался старика сбросить, но это мне не удалось: он будто ко мне прирос.

— Что тебе нужно, старик? — вскричал я, но старик начал стучать по мне твердыми, как камень, пятками, пришпоривать и гнать через весь зимний сад. И со стариком на плечах я пустился в обратный путь к той стеклянной двери, через которую меня в сад запустили. Стегаемый ветками, спотыкающийся, грязный и мокрый, я добрался до двери и увидел, что обращенная к саду ее сторона — зеркальная, увидел свое отражение и понял, что являю собой жалкое зрелище. Старик же всмотрелся в мое отражение и заголосил противным гнусавым голосом, прихохатывая и скалясь: «Этот парень нам поможет! Это наш парень! Нам его послала судьба!», и оказалось, что старик этот и есть тот самый главный северянин, кто хотел проверить серьезность людей юга.

Продолжая сидеть у меня на плечах, старик приказал идти одеваться.

В гардеробной старика одели, причесали и надушили, а со мной обращались как с бессловесной тварью: меня толкали, заставляли приседать, вертеться на месте, награждали тумаками и затрещинами. Старик же сверху костерил меня последними словами, всячески обзывал, поносил и издевался. Потом мы вышли на улицу и сели в большую машину с таким высоким кузовом, что я со стариком на плечах мог там свободно повернуться и сесть. Пока мы ехали, старик курил, стряхивая пепел мне на голову, пил коньяк, мне не предлагая, и бранил шофера, который якобы слишком резво брал с места и слишком резко тормозил. Мы миновали пригороды и показался крупный город, где было много мостов, рек, дворцов, куполов и прочих достопримечательностей; въехали в просторный двор большого дома, остановились у высоких дверей. «Выходи, южанин! — закричал старик, щипля мне шею и наподдавая пятками. — Мы приехали!»

Я вышел из машины и вошел в высокие двери, поднялся по длинной мраморной лестнице и оказался в большом, ярко освещенном зале, где стояли полукругом люди, которые при появлении старика начали кланяться и угодливо улыбаться. А старик подгонял меня к каждому из присутствовавших в зале, с высоты с ними здоровался и направлял меня к следующему. Каждому старик говорил приятные слова, спрашивал о здоровье, о детях, женах, любовницах, а я был под ним бессловесной подчиненной тварью.

Наконец открылись другие высокие двери и все, со стариком на моих плечах во главе, направились в залу, посредине которой стоял покрытый зеленым сукном стол, вокруг стола — стулья. Все расселись, а старик сел на специальный стул с высокой спинкой, и наконец до меня дошло, что я не первый из тех, кого старик оседлывает и над кем он так издевается.

Председатель, крупный и лысый человек с большим добрым лицом постучал кулаком по столу, воцарилась тишина, и мой старик прокашлялся и сказал: «Южные хотят чтобы мы заплатили им наши долги. А мы хрен кому когда платили долги! И мы хрен кому их заплатим!» Тут все повскакивали с мест и заулюлюкали. Старик же так ударил меня кулаком по темени, что у меня потемнело в глазах, и мне пришлось вскочить тоже. «И мы всех южных почикаем! — продолжал старик, с каждым словом заводясь и забирая все выше. — А этого сосунка мы порежем на мелкие кружочки!» Что тут началось! Общее безумство и безобразие. Все кричали и вопили, все скакали и подпрыгивали, а председатель, крупный и лысый человек с большим добрым лицом, подбежал к моему старику и снизу униженно стал просить: «До того как мы его порежем, разреши я его растлю и испорчу! Разреши! Ну разреши!»

— Разрешаю! — прогоготал старик и выпустил газы, и начат мочиться своей вонючей мочой, и все вокруг потешались и показывали на меня пальцем, и по мне текла вонючая стариковская моча, я был весь окутан стариковскими зловонными газами, но тут моему терпению пришел конец. Я сумел собрать в кулак волю и собрался с силами. Я превозмог боль, напряг шею и плечевые мышцы и разжал мертвую хватку стариковских бедер и сбросил его с себя. После этого я наступил старику на горло, притянул к себе председателя, крупного и лысого человека с большим добрым лицом, и ударил его лбом в середину лица, а пока председатель падал, вытащил у него из-за пояса большой пистолет.

После первого выстрела я посильнее надавил старику на горло, после второго еще чуть-чуть. Старик корчился подо мною, а я стрелял. На каждого северянина — одна пуля. Каждому — в лоб. Потом я отбросил ставший ненужным пистолет, наклонился к старику, который смотрел на меня снизу со страхом и мольбой: «Не убивай! — заныл старик. — Не убивай! Я еще жить хочу! Мне еще надо столько сделать!» и, хотя шея моя болела, плечи мои саднили, язвы на голове вспухали, хотя я вонял его мочой, я его не убил.

Я поднял старика на ноги, и тут обнаружилось, что он не умеет ходить, и мне пришлось тащить его вниз по лестнице, вытаскивать на улицу, закидывать в машину. Шофер старика было залупнулся, но я дал ему промеж глаз, выбросил из машины, сам сел за руль.

У старика была хорошая машина, даже лучше моего «ягуара», она шла легко и мягко, постовые менты отдавали машине честь, менты колесные сигналили и пробивали дорогу среди других машин, вертолетные менты давали над машиной круги, менты водные гудели с реки и ее протоков, а начальник того северного города стоял на балконе и приветственно махал рукой.

— Тебя здесь знают и уважают... — сказал я неторопливо, а старик затараторил, что, мол, он в самом деле всем известен и всеми любим, что он с детства инвалид и с детства сидит на чужих плечах, что с чужих плеч далеко видать и многое слыхать, что с моих плеч ему открылся вид и вовсе восхитительный и что убивать он меня совсем не хотел и уж тем более не хотел отдавать председателю для растления, а хотел заплатить долг и замириться с югом. Как мне было ему поверить? Это было мне совсем невозможно, но мне пришлось сделать вид, что я ему верю, и тогда мы приехали в поместье старика, он отпустил охрану, а мы поднялись наверх, в его кабинет, где тоже стояло дерево, а на ветке был устроен насест для старика, и старик открыл сейф и достал оттуда огромный бриллиант, стоимость которого многократно перекрывала долг северян южанам, и я взял бриллиант, после чего схватил старика за ноги и грохнул его головой о то самое дерево, что стояло у него в кабинете, и мозги старика расползлись по липкому от стариковских экскрементов полу. А потом я вышел вон, сел в машину, доехал до аэропорта, сел в самолет и прилетел обратно на юг, а одному козлу, который морщил нос от запаха, исходившего от меня, я так набил морду, что не он, а я сам забыл — куда я летал, зачем, кто меня посылал и как меня зовут и что за прозрачный камень я держу в руках...»

10

После заключительных слов Половинкина-второго начались овации. Гости, вдохновленные силой духа рассказчика, его волей к жизни и способностью находить выход из самых безнадежных ситуаций, рукоплескали стоя. А пример для подобного выражения восторга подал Половинкин-первый. Это Половинкин-первый гаркнул «Ура-а-а!», подбивая коленями стол, поднялся, снова гаркнул, и вот тогда встали все, и восторженное единение всех было впечатляющим.

Половинкин-второй оставался на своем месте, и на его лице блуждала скромная и застенчивая полуулыбка. Начали резонировать хрустальные люстры, а хрустальные бокалы загудели на разные голоса. Половинкин-второй поднял руки, таким образом пытаясь призвать всех к спокойствию. Тщетно! Восторги собравшихся только усилились.

Тогда Половинкин-второй сделал знак охране и лакеям. В зал были внесены громадные серебряные чаны с холодной водой; с ними лакеи стали ходить вдоль столов, а охранники, деликатно и с полнейшим уважением к гостям, зачерпывали большими золотыми ковшами воду и плескали ее в лица собравшимся. Только таким образом удалось вернуть всех на места и восстановить тишину.

Половинкин-первый, будучи умыт водой, утерся рукавом, смахнул воду с бровей, пригладил волосы и, словно оголодав, руками схватил с тарелки кусок осетрины и запихнул его в рот. Бедолага же получил свою порцию воды как раз в тот момент, когда собирался по примеру Половинкина-первого крикнуть «Ура-а-а!» Поэтому бедолага долго отплевывался и откашливался, отсмаркивался и отрыгивался. Оба они, занятые каждый своим, и не заметили, как сопровождаемый ближайшими охранниками, к ним подошел Половинкин-второй и вручил каждому по новому подарку и сказал, что ждет их завтра обязательно, а теперь, если они желают, то могут ехать и что машина для них готова.

И Половинкин-первый с бедолагой простились с Половинкиным-вторым и его гостями, спустились вниз, сели в машину, машина взяла с места, выкатила из ворот усадьбы Половинкина-второго и полетела к городу, с каждым мгновением все убыстряя свой ход. И Половинкин-первый начал понимать, что Половинкин-второй не просто человек богатый и влиятельный, но и выдающийся, что даже поверхностное знакомство с Половинкиным-вторым может оказаться очень полезным. Когда такое понимание пришло к Половинкину-первому в полной мере, он поделился им с бедолагой.

Но бедолага, оказывается, спал и во сне подергивался всеми конечностями, дрожал всем телом и что-то бессвязное бормотал. И Половинкин-первый подумал, что бедолаге, судя по всему уже не верящему ни в перспективы, ни в людей, вряд ли нужны соображения о Половинкине-втором, вряд ли бедолага даже помышляет о том, чтобы свое положение изменить, чтобы стать его хозяином, и посему оставил бедолагу в покое.

Тут машина остановилась возле бедолагиного дома, шофер распахнул дверцу, они вместе с Половиникиным-первым растолкали бедолагу, бедолага, с трудом понимая, что с ним происходит и куда его привезли, вышел, шофер дверцу захлопнул, машина уехала, а бедолагу стошнило, и икрой, и осетриной, и картофелем, и водкой, и апельсиновым соком, и всем-всем, что ел он и пил у Половинкина-второго, а когда бедолага протошнился, то вошел в подъезд и поднялся на лифте на свой этаж.

Двери раскрылись, он сделал шаг-другой на площадку и сразу понял: справа и сзади, выше него, на лестнице, кто-то стоит. Бедолага сгруппировался, мышцы ног напружинились, в мгновение ока тело взлетело вверх, вверх и влево, оказавшись за лифтовой шахтой, бедолага выхватил из потайного кармана куртки маленький тупорылый револьвер. Бедолага был готов к отражению нападения, но нападения не последовало: тот, кто стоял на лестнице, не стал преследовать бедолагу, не стал в него стрелять, метать в него гранаты или остро заточенные ножи. До бедолаги донесся голос особы женского пола: «Папа! Это я! Папа!», и бедолага понял, что на лестничном пролете стоит его собственная дочь, существо любимое, дорогое, редковидимое.

Бедолага спрятал револьвер, вышел из-за лифтовой шахты, а дочь спустилась вниз. Вид отца не обрадовал дочь, но она улыбнулась и подставила щеку для поцелуя:

— Вот, шла мимо. Думаю — зайду.

Касаясь губами щеки своей дочери, бедолага обратил внимание, что на лестнице переминается и какой-то молодой человек, который явно притащился сюда вместе с его дочерью. Бедолага испытал неприятное чувство: дочь его последние три или четыре раза, а может быть — и пять, приходила с молодым человеком, каждый раз — с другим, но он достал ключи и кивнул в сторону двери своей квартиры:

— Ну, пойдем!..

Они вошли в квартиру. Из темноты сверкнули глаза скорпионов, дочь привычно ойкнула, бедолага зажег свет. Слышно было, как скорпионы закрутились в своей банке, а из-под стоявшей в прихожей табуретки врассыпную бросились бежать мелкие, какие-то полудохлые тараканы. «О, не иначе соседи морилку рассыпали!» — подумал бедолага и зычно, так что дочь вновь ойкнула, скомандовал:

— Тараканов! Лови!

Новый приятель дочери оказался бойким и команду выполнил сразу, с хорошим результатом: в его плотных ладонях тараканов оказалось вполне достаточно для небольшой скорпионьей закуски. Бедолага посмотрел на него с некоторым интересом — прежние дочкины парни тараканов ловили плохо. Собственный бедолагин улов был небольшим — штучки три-четыре, но скорпионы утолили голод, а потом это смогли сделать и люди: дочка принесла с собой много всякой снеди, была даже и бутылка виски, который сам бедолага очень любил.

Он сидел и любовался дочерью. Дочь у бедолаги была красивой, умной и очень несчастной.

— Ну и что мать? — спросил бедолага.

— Я убью ее на хрен! — сказала дочь и мягкие черты лица ее приобрели жесткое и беспощадное выражение.

Бедолага вздохнул: если бы не неотложные дела, он сам бы сделал это с удовольствием. Дочь посмотрела на отца и погладила его по щеке.

— Что с тобой опять случилось, папа? — спросила она.

— Упал, — сказал бедолага. — Ноги меня плохо держат в последнее время.

— Мы у тебя останемся, папа? — спросила дочь.

— Оставайтесь, — разрешил отец, — не гнать же вас на улицу!..

11

Половинкин-первый проснулся от того, что Абуянчикова включила звук телевизора на полную мощность. Шла программа новостей. Половинкин протер кулаками глаза и увидел, что показывают лежащее на асфальте тело в полуспущенных штанах, в задранной кверху рубашке, со съехавшим набок галстуком, в одном только ботинке, тело, из-под которого текла темная, почти черная кровь. Корреспондент говорил что-то слишком громко, так громко, что и разобрать было нельзя, а когда репортаж закончился, Абуянчикова нажала кнопку на пульте и в тишине возвестила:

— Грохнули твоего Кохакидзе!

Половинкин аж подпрыгнул! Значит все-таки есть справедливость, значит все-таки Бог видит зло на земле и никакое зло не оставляет безнаказанным! Но тут же Половинкину стало стыдно своей радости. Он вспомнил разговор со священником, после похорон своей тетки, женщины злой, скупой и мстительной, которая своих детей держала голодными, сама же ходила в шелках и бархате, украшала шею жемчугами, мочки ушей — бриллиантами, которая пила сладко и ела вкусно со своими любовниками, а дети просили кусочек и даже кусочка не получали. Не только детям ее собственным, но и людям, удаленным от нее по родству, доставались лишь злоба, злословие и прочие гадости, а Половинкина тетка обвиняла в том, что, сажая к себе на колени племянницу, Половинкин испытывает чувства совсем не родственные. Что млеет и томится, что племянницу уже давно развратил. Или распускала слухи, будто Абуянчикова не мать семейства и достойная женщина, а последняя блядь и специально вызывает сантехников по несколько раз в неделю, чтобы с этими сантехниками предаваться блуду, а потому еще, что она не просто блядь, а блядь, которую привлекает запах канализации и грязи. И Половинкин сказал попу, что сам он считает, что этой его тетке воздалось по заслугам, что Бог прибрал ее к себе не зря, что зло не должно оставаться безнаказанным.

Священник ответил не сразу: он с аппетитом, но и с достоинством, неторопливо и размеренно, закусил выпитое, тщательно вытер усы и бороду салфеткой, кашлянул и лишь потом укорил Половинкина в том, что Половинкин, как впрочем и подавляющее большинство прочих людей, по сути исповедует принципы Ветхого Завета, а не Завета Нового и ко всему происходящему вокруг относится совершенно не по-христиански, а исходя из иудейских принципов и законов типа «око за око, зуб за зуб».

— Прощать следует врагов наших и тогда простится нам и спасение нам даруется! — сказал священник и взглядом показал Половинкину, что пора налить еще по одной. — Вы все мстить собираетесь, а вам самим по вашим грехам, быть может, так же, если не более, должно воздаться. Но Господь видит грехи, он не по грехам судит, а по милосердию своему!

И Половинкин тогда устыдился, как устыдился и этим утром, ибо у Кохакидзе наверняка была жена, были детки, по нему плакали и рыдали люди его любящие, которые вовсе не подозревали, что такое этот Кохакидзе, какая он был подлая тварь. И устыдившийся Половинкин собрался было о своем прощении и милосердии сказать Абуянчиковой, но та из комнаты давно вышла и уже чем-то гремела на кухне.

Он вышел на кухню, где Абуянчикова нарезала хлеб, увидел, как на сковороде подпрыгивают сосиски.

— Позавтракаем? — глотая слюну спросил Половинкин.

— Денег в доме больше нет, сосиски мать принесла, только детям, — Абуянчикова положила хлеб в хлебницу. — Если сегодня ничего не принесешь, лучше не приходи!

— Погоди! — Половинкин хлопнул себя по лбу. — Я же вчера коробочку принес, такую, ленточкой перевязанную. Где она? Может, в ней?

— Ничего не знаю! На, одну сосиску тебе даю!

И Половинкин, в совершеннейшем отупении проглотив тоненькую и безвкусную сосиску, понял, что говорить с Абуянчиковой не имеет смысла, что она не захочет слушать рассуждений о милосердии, прощении, грехе и воздаянии за грех. Вытирая губы тыльной стороной ладони, Половинкин даже подумал, что никому эти рассуждения не интересны, а интересны сами грехи да воздаяния. То есть — не слова интересны людям, а дела.

И Половинкин, не умываясь, не причесываясь, натянул на себя штаны, рубаху, надвинул на затылок потертую бейсболку лос-анджелесских озерчан, обулся в старые кроссовки и, ни слова не говоря Абуянчиковой, вышел из квартиры. Его путь лежал к тому перекрестку, который уже давно был биржей грузчиков, туда, где он как-то познакомился с бедолагой. Но оказалось, что Половинкин проспал, — уже всех грузчиков разобрали, везде шла погрузка-разгрузка, поднятие-опускание, а у Половинкина-первого только бурлила от отчаяния кровь да закипал от безысходности разум. И стоя на перекрестке, Половинкин ощутил абсолютную пустоту, случайность, бессмысленность всего, что его окружало. И ощущение это было настолько сильным, что он чуть было не задохнулся, чуть было не упал на колени и не ткнулся лбом в грязный асфальт. «Далее так невозможно! — подумал Половинкин. — Более я этого не вынесу!»

И тут Половинкин прямиком отправился к располагавшемуся неподалеку ресторанчику, дабы учинить там дебош, а потом оказаться арестованным. Половинкин толкнул дверь ресторанчика, и прямо на него налетел какой-то человек в одежде цвета хаки и со скрытым маской-шапочкой лицом, сбил с ног и бросился дальше, вон из ресторана, а когда Половинкин, матерясь сквозь зубы, поднялся, то увидел, что в ресторане только что произошла кровавейшая разборка, что посреди зала лежит попавший под шальную пулю официант, пытавшийся защититься надраенным подносом, но так и упавший, так и лежащий с этим, пробитым пулями подносом на груди, что по ресторану разбросаны тела троих одинаковых молодых людей, явно телохранителей, а еще на ресторанном полу покоится тело человека очень благообразной наружности, лысоватого, с таким тщанием и умением прошитого очередями из автомата, что кишки вывалились наружу, а он, пытаясь вернуть кишки на место пальцами в перстнях, так и умер, несчастный, а еще на полу валяются автоматы, пистолеты и тротиловые шашки с горящими бикфордовыми шнурами. И тут Половинкин понял, что надо бежать, бежать как можно скорее!

Он бросился сначала в одну сторону, потом в другую, одним словом — заметался, задергался, немногочисленные прохожие сумели разглядеть Половинкина более чем внимательно, а приближающиеся на раздолбанном патрульном автомобиле милиционеры, которых оторвали от собирания дани с кавказцев-торговцев и которым ехать на мокруху было совершенно в лом, сразу увидели Половинкина и сразу решили, что этот малый и есть киллер, исполнитель приговоров мафии, убийца лучших представителей молодой русской буржуазии, а также нарождающегося среднего класса, за который милиционеры были — а то как же! — горой. И поэтому милиционеры вытащили свои тела из патрульного автомобиля, вслед за телами — автоматы Калашникова с укороченным стволом, навели их на Половинкина и, для проформы крикнув: «Стоять! Бля! Сука! Бля! Стоять!», открыли ураганный огонь.

Тут началось нечто ужасное. Пули свистели. Стекла звенели. Сраженные пулями доблестных милиционеров падали немногочисленные прохожие, валились на землю выведенные на прогулку собаки и вышедшие на нее самостоятельно дворовые кошки и коты. А еще долбанули тротиловые шашки в ресторане, ресторанная дверь слетела с петель, раскрутилась и, словно коса, уделала милиционеров всех до одного, но Половинкин этого великолепия уже не видел.

Он добежал-таки до угла, завернул за угол и нос к носу столкнулся с бедолагой, который явно двигался прямиком к опасной зоне. «Бежим!» — крикнул Половинкин прямо в лицо бедолаге, развернул того одним резким движением, и оба они побежали прочь и от ресторана, и от погибших милиционеров, и от подстреленных прохожих и прочих.

Но бежали они недолго: уже на следующем перекрестке прямо перед ними затормозила большая темно-синяя машина, и шофер этой машины прокричал в открытое окошко, что послан он Половинкиным-вторым на поиски Половинкина-первого и бедолаги и что Половинкин-второй ждет не дождется их для продолжения приятного совместного времяпрепровождения, выслушивания красочных рассказов об удивительных приключениях, выпиваний и закусываний. Половинкин-первый и бедолага впрыгнули в темно-синюю большую машину, машина резво взяла с места и через каких-то полчаса они уже выходили из машины на дворе поместья Половинкина-второго, а посланные хозяином молодые люди любезно помогали им выходить. «А все-таки интересная жизнь начинается!» — подумал Половинкин-первый со свойственным ему философским задором, с неизвестно откуда взявшейся ленцой позволяя себе помогать и замечая, что...

12

...в начале аллеи, уходившей в темный, играющий изумрудом и синью лес, стоит бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой. Половинкин и бедолага подошли.

— Здравствуйте, молодые люди! — сказала эта женщина. Бедолага буркнул в ответ, что, мол, какой он на хрен «молодой человек», что, неровен час, станет дедом, а вот Половинкин понял, что и бывшую жену заместителя начальника политчасти столовой вполне можно понять. Как, впрочем, и всех других женщин. И мужчин.

— Здравствуйте, — сказал Половинкин и наклонился к ручке и поцеловал пахнущую духами кожу, а браслеты на запястье женской руки звякнули как-то жалобно.

А бывшая жена заместителя политчасти столовой посмотрела сверху вниз на голову Половинкина, увидела уже довольно приличную лысину, и в душе ее завихрились и зароились воспоминания о недавних годах, о бывшем муже, совсем недавно из полунебытия просившем немного денег. И пока Половинкин целовал ей руку, бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой подумала, что, кто знает, сколько стоит год у каждого отдельного человека? Быть может, этому неприятному человеку с красным платком на шее, который что-то бормочет про свою дочь и про свои обиды, вовсе не те сорок, на которые он выглядит, а лишь лет пятнадцать? Или, наоборот, все восемьдесят семь и скоро его тело рассыплется в прах? А этот, целующий руку, может, тоже давным-давно старик, и воспоминания о нем, таком сладком, сочном и неугомонном, коими она была преисполнена столько лет, вовсе не воспоминания, а выдуманная ею самой сказка, и был он горек, сух и ленив, а все она придумала, чтобы хоть как-то скрасить свой неудачный брак с тем козлом, грубияном и алкоголиком, которым был ее муженек? И эти мысли так завладели бывшей женой заместителя начальника политчасти столовой, что она даже покачнулась, глаза ее закатились, и она чуть не грохнулась навзничь, и если бы не бедолага, поймавший ее за локоть, так бы и случилось.

— Ах, что-то душно! — сказала она и, словно спохватившись, всплеснула руками и повела бедолагу и Половинкина-первого в дом, в пиршественной зале которого Половинкин-второй уже восседал во главе богато накрытого стола и ждал только их троих, задержавшихся в парке. Бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой, бедолага и Половинкин-первый поднялись по мраморной лестнице, прошли мимо мраморных колонн, перед ними открылись высокие двери, бронза и венецианское стекло, чистота и порядок, красота и гармония, всем по заслугам, боги смотрят сверху, они среди смертных, они — вместо смертных, несут их ношу, тянут их лямку.

Половинкин-второй поднялся со своего места и приветствовал вошедших с бокалом в руке, и все гости поднялись тоже, и молодая жена Половинкина-второго, и ее верные подружки, свежие и румяные, цветущие молодыми годами своей юности и красоты. Бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой села рядом с дочерью, бедолаге и Половинкину-первому отвели почетные места прямо напротив Половинкина-второго, они также взяли бокалы, провозгласили здравицу хозяину дома, его друзьям и любимым, опорожнили бокалы до дна и приступили к закускам. Но стоявшие за их спинами молодые люди во фраках и белых перчатках скучать не дали и их бокалы наполнились великолепным вином и были опорожнены вновь, а потом еще и еще раз, а когда с закусками было покончено, но требовалось прерваться перед приемом горячего, Половинкин-второй прокашлялся, и все поняли, что он собирается поведать о других своих приключениях. Так и было на самом деле, но еще до того как начать, Половинкин-второй попросил у своей молодой жены и присутствовавших дам извинения за те, быть может, вольные и даже слишком вольные детали, которыми ему придется уснастить свою четвертую историю, ибо она в жизни была таковой, что если при пересказе что-то из-за ложного стыда опустить, то пропадет сама поучительная суть. Все присутствующие дамы и молодая жена извинили Половинкина-второго и в один голос уверили, что прошлое, каким бы оно ни было, лишь подчеркивает его достоинства и нынешние выдающиеся качества.

И тогда Половинкин-второй начал свой очередной рассказ...

13

«После возвращения домой из поездки на север мне отдохнуть не удалось. Сразу навалились дела — и братишка был по уши в долгах: пришлось разбираться с его кредиторами, — и сестра, которая стала владелицей сети массажных салонов, успела нагрубить разным начальникам, отказавшись платить им взятки: пришлось идти к этим начальникам, слишком большим для того, чтобы не платить, за сестру извиняться и деньги все-таки давать. Да и в моих делах не было должного порядка. Кое-кто явно хотел прибрать к рукам недавно купленный мною банк, продажная журналюга написала статью, будто во время организованных мною гастролей вместо столичной «звезды» выпустили на сцену двойника, проблядушку из сестриного массажного салона, хотя мне, по сути, что «звезда», что проблядушка — все едино, лишь бы в кассу поступали деньги, а еще один налоговый полицейский начал ходить за моим бухгалтером и предлагать тому продать меня с потрохами. Так что я оглянулся по сторонам и понял, что куда не кинешь — всюду клин, и надо как-то так исхитриться, чтобы все проблемы решились в мою пользу. И я решил поехать за бугор повидаться с теми ребятами, с которыми сидел на зоне и которые теперь жили во всяких шале и кастлах, в Швейцариях да Англиях, и которые оттуда держали хорошие дела.

Я вылетел первым классом, укрыл ноги пледом, заснул, а проснулся от того, что выла сирена, мигали лампы, бегали стюардессы, а из динамика пилот убеждал пассажиров будто отказ двух двигателей не так уж и страшен, что и на оставшихся мы преспокойно долетим. Не долетели! Я посмотрел в иллюминатор: мы падали в море, темно-синие воды его приближались с огромной скоростью. Я почувствовал, что это последние мгновения жизни, что через пару минут в жилы зальется морская горькая вода, и ничего сделать я не смогу: придется смириться и принять смерть достойно, без соплей. Вокруг меня, кстати, соплей было предостаточно: все выли, стонали, визжали. Кто-то ругал пилота, кто-то Господа Бога, кто-то президента страны. Кто-то вспоминал мамочку, кто-то своих детей, кто-то — тетю Хесю, наследство которой теперь уже точно уплывет какому-то Вадику. Я же укрылся пледом с головой, стиснул зубы, сжал кулаки. Умирать не хотелось, но не было выбора.

Удар был страшным, но я не умер, ничего не повредил, а, сбросив с себя плед, обнаружил, что меня вместе с креслом выбросило из самолета, который разломился пополам и медленно погружался в воду. В иллюминаторах я увидел лица тех, кто оставался внутри, увидел, как кто-то пытается выбраться через тот пролом, из которого выбросило меня, но помочь не мог — я сам тонул, мне самому надо было доставать спассредства и думать о будущем. И через несколько мгновений я уже сидел на маленьком надувном плотике и был готов зажечь сигнальный огонь, а самолет погрузился в воду и утонул вместе со всеми пассажирами, и с тем несчастным, кто уже никогда не получит наследство тети Хеси.

Вокруг было безбрежное море. Ни кораблика вдали, ни берега, но подул ветерок, и мой плотик начало все сильнее и сильнее сносить от места падения самолета. Я пытался подгрести назад — ведь спасатели должны были прибыть именно на это место! — но сил моих не хватало. Вконец вымотавшись, я упал на днище плотика, забылся сном, а открыл глаза лишь от того, что кто-то тряс меня за плечо.

Меня трясла какая-то голая баба! Здоровая, высокая, с большими сиськами, с длинными распущенными волосами. Абсолютно голая! Я, конечно, сразу подумал, что меня вынесло на нудистский пляж, но, как оказалось, на всем пространстве морского берега никого, кроме голой бабы, не было! Я вылез из плотика, попытался с ней заговорить по методу «твоя-моя» — мол, я — потерпевший самолетокрушение, но баба только мычала и хватала за одежду, явно собираясь меня раздеть. Я бы и сам разделся, но в кармане пиджака был бумажник с «гринами», кредитная карта, паспорт. Я раз отвел ее руку, два, но она не отставала, а все мычала, да скалила зубы. Одним словом, надоела она мне страшно, и я, еще раз оглянувшись по сторонам, дал ей бокового. Она тут же склеила ласты, ткнулась мордой в песок. А я — по бережку, по бережку, и — к кустикам, за которыми начинались какие-то холмики-дюны.

Перескочил я через них и — о, матерь Божья! За холмиками была ровная, как стол, пустыня и лишь у самого горизонта за высоченными стенами блестел золотыми крышами громаднейший город. Я сначала подумал, что, может, это Копенгаген, но в Копенгагене, как рассказывали, заливы и нет крепостных стен. Потом я подумал, что это что-то английское — эти англичане любят крепости, но в Англии, как рассказывали, нет никаких пустынь. Ну, наконец я подумал, что это Швейцария, но и сам тут же понял, что это никакая не Швейцария, раз за моей спиной было море.

Я оглянулся назад и увидел, что голая баба на удивление быстро пришла в себя, умылась морской водичкой, увидела меня и, тряся сиськами, припустила следом. Что мне было делать? Правильно — я побежал вперед, к городским стенам.

Сил мне не занимать, на средних дистанциях равных мне нет, но баба попалась настырная и отставать не собиралась. Более того, она время от времени делала ускорения и почти меня догоняла, а мне приходилось ускоряться тоже и вообще — все время бежать, повернув голову назад, дабы не пропустить ее очередной рывок. Так мы и бежали по удивительно гладкой каменистой пустыне, похожей скорее на гравийное футбольное поле, на котором я в детстве гонял с успехом мячик, а домой возвращался весь в ссадинах и кровоподтеках, но уже почти у стен города к нам навстречу выбежала целая толпа каких-то людей. Поначалу я обрадовался, думая, что эти люди спасут меня от настырной голой бабы, но стоило им приблизиться, как понял — спасения мне не видать. Эти тоже были бабами и тоже абсолютно голыми!

Голые бабы рассеивались по пустыне, их вид не предвещал ничего хорошего — у одной была дубина, у другой длинная палка с металлическим наконечником, другая наматывала на кулаки ремни со свинцовыми бляхами, — и все они так злобно рычали, что моя, которая с берега, показалась мне ангелочком. И стоило мне о ней подумать, как она меня и настигла, радостно заухав и залопотав, кинулась мне на плечи, на мне повисла, прижала к себе словно свою собственность.

Я как мог начал перед ней извиняться за боковой удар, но эта голая баба и не понимала и не слушала, да, судя по всему, про удар она уже забыла: подоспели другие, и ей пришлось, удерживая меня одной рукой, другой и ногами отбиваться от наседавших. Удерживать, впрочем, необходимости не было: я и сам понимал, что лучше попасться одной, чем целой сотне. Временами, попав кому-то как следует, она поворачивалась ко мне и довольно скалилась, как бы говоря — вот как я тебя, мой милый, защищаю! ты не бойся! я тебя никому не отдам! Я от нее не отставал, тоже махал руками и ногами, но вдруг все эти бабы чуть отступили и, продолжая держать нас в плотном кольце, все как одна обернулись в сторону города.

С гиканьем, в клубах пыли, от города приближалась странная повозка: огромные колеса, запряженная то ли ослами, то ли пони, на повозке — тоже голая баба, но вокруг ее мощных бедер намотана толстенная золотая цепь. Все начали целовать ей руки, валиться перед нею в пыль, лизать следы ее ног, но она сдернула с бедер цепь, огрела ею ближайших, а потом подошла и, накинув цепь мне на шею, ее свободные концы отдала державшей меня за руки. Все прочие заныли, понурились и пошли к городу, а приехавшая, вскочив на повозку, помчалась обратно, пинками отгоняя не успевших отойти. Цепь оказалась тяжела, моя голая баба почувствовала себя хозяйкой, пару раз дернула, заставила меня ей подчиниться и тоже идти в сторону города, но это все меня не очень-то расстроило. Вот те, кто был впряжен в повозку! Это были изможденные, с текущими слюнями, все в кровоподтеках, голые мужики!

Голая баба привела меня в город. Его стены были очень высокие, ворота — из сверкающей меди, улицы — узкие, дома — серые, с окнами-бойницами.

Дом моей голой бабы от других не отличался. Такой же серый. Внизу — нечто вроде загона для скота, на втором этаже — несколько комнат без мебели, только циновки и набитые соломой подушки на полу, лестница на крышу, где тоже разбросаны циновки и подушки. Баба втолкнула меня в одну из комнат, вошла вслед за мной, и тут уж мне некуда было деваться: она сначала сорвала с меня одежду, отняла и бумажник и паспорт, а потом — прошу прощения у милых дам! — трахнула меня, да так, что я забыл как меня зовут, а потом задернула занавеску на большом, забранном решеткой окне, гордая и воняющая еще сильнее, унося мою одежду из комнаты, вышла и дверь закрыла на засов».

Тут Половинкин-второй прервал свой рассказ, предложил всем продолжить трапезу и хлопнул три раза в ладоши. В залу начали вносить накрытые блестящими крышками блюда с горячим. А Половинкин-второй не просто велел вносить и раскладывать горячее и наливать гостям побольше вина, но и сопроводил свои приказания следующими словами:

— Этих барашков выращивал мой лучший друг Резо. Он ухаживал за ними, как за собственными детьми, собственноручно поил молоком, держат у себя в доме, вывозил выгуливать на поляну у самой границы снегов. Он сам их привез несколько дней назад, сам же их и зарезал. Вот он сидит, мой друг Резо. Резо! Встань, пожалуйста, я хочу чтобы мои дорогие гости узнали — кто мой лучший друг!

Из-за стола поднялся большой и лысый человек с таким печальным, словно перевернутым лицом, что Половинкин-первый сразу подумал: да, действительно барашки были для Резо словно собственные дети, Резо никак не отойдет от детоубийства, горе его велико и неизбывно.

Тут Половинкин-второй попробовал мясо, закатил глаза к потолку, после чего, приложив руки к груди, поклонился Резо, также ответившему ему поклоном. Потом Половинкин-второй отпил глоток вина, промокнул губы салфеткой и, прервав стук вилок и ножей, продолжил свой рассказ:

«Первым делом я проверил дверь и убедился, что открыть ее изнутри нет никакой возможности. Потом я отдернул занавеску окна и увидел, что окно забрано толстой решеткой, выходит в узкий двор, а в доме напротив, в точно таком же окне, за точно такой же решеткой, стоит какой-то голый человек, весь в синяках, с порванной губой, а по лицу его текут слезы. Я провел рукой по глазам, обнаружил, что они мокры, что слезы и на моих щеках, и заметил, что голый человек напротив в точности повторяет мои движения: за окном, на стене дома, было укреплено зеркало.

В раздражении и злости я задернул занавеску и собрался было улечься на циновку, чтобы сном подкрепить свои силы, но услышал глухой голос: «Эй, мужик! Ты нас слышишь? Мужик! Мужик!» Я попытался понять: откуда идет этот голос, такой трагический и страдающий, и наконец понял — снизу!

Я приподнял циновку и обнаружил, что в полу имеется небольшое отверстие, соединяющее комнату, в которой я находился, с тем помещением, которое я принял за загон для скота. В этом помещении плечо к плечу стояли голые мужики. Их лица были обращены ко мне, глаза полны печали, губы сжаты в отчаянии. Один из них, по-видимому — старшина, с сединой на висках, меня и звал.

— Как ты сюда попал, мужик? — спросил старшина, а когда услышал мой сбивчивый рассказ, горестно покивал лысеющей головой и отметил, что и все они попали сюда после авиакатастроф или кораблекрушений, жили у моей голой бабы на положении рабов: работали в поле, выполняли работу по дому, участвовали в воскресных гладиаторских боях на потеху собиравшимся другим голым бабам, у которых были свои мужики, которые тоже работали в поле, выполняли работу по дому и тоже участвовали в гладиаторских боях. А еще надо было трахать своих хозяек, подруг их и знакомых, а тех, у кого не стоял или стоял плохо, переводили на более тяжелую работу — например, на работу в каменоломнях, а потом и вовсе забивали палками и сжирали на коллективных трапезах или, кастрировав, превращали в уборщиков улиц или чистильщиков уличных сортиров. И ни у кого не было никакого шанса выбраться из этого ада!

Я хотел было задать кое-какие вопросы, но моя голая баба услышала наш разговор. Зажегся свет, раздалась грубая брань, засвистела плетка. Один из стоявших в загоне после пришедшегося ему по плечам удара не поклонился с благодарностью, как требовалось, а осклабился. Его тут же выволокли из загона, и откуда-то взявшиеся другие голые бабы начали его нещадно избивать. Они били его, пока не запыхались сами, а потом бросили умирать. Никто из мужиков не проронил ни слова, молчал и я. А потом тихо вернул на место циновку и размышляя — что мне делать? — затих.

Разбудили меня грубыми толчками. Надо мной стояла моя голая баба. Она надела на меня ошейник и начала нещадно дергать за поводок. Выйдя на улицу, встреченные неистовым улюлюканием, мы оказались во главе настоящей процессии, которая двинулась по улицам города под звуки тимпанов и дудок. Все радовались так, словно у этих голых баб был национальный праздник.

Мы вышли на небольшую площадь перед домом с колоннами, над которым развевался розово-золотой флаг с длинными голубыми лентами. Сопровождавшие нас другие голые бабы отстали, а моя начала сильнее дергать за поводок, стала резче пинать меня ногой и грубее меня ругать. Возле колонн прохаживалась крупная баба с резиновой дубинкой. Я сначала подумал, что это та самая, что вчера приезжала в пустыню, где шла разборка — кому мне принадлежать? — но после того, как мы вошли в этот дом с колоннами, оказалось, что все другие бабы там ходят с таким понтом, словно они не голые бабы, а, понимаешь, таможенники.

Меня ввели в небольшую залу на втором этаже. Голые бабы расположились вдоль стен, в глубине, на возвышении стояло нечто забранное балдахином, скорее всего — кресло председательницы над этими голыми бабами, мэрши или царицы. Моя голая баба в этом доме заискивающе улыбалась, но прочие ее вниманием не удостаивали, а перебрасывались короткими, рубленными фразами на совершенно непонятном мне языке. Увидев, что на нее никто внимания не обращает, моя голая баба решила выместить свою спесь на моей спине и начала нещадно стегать меня плеткой, после чего толкнула вперед и заставила опуститься на колени посередине зала, на маленьком и пыльном, драном и старом коврике. Она еще и ударила меня пяткой по затылку, заставив голову пригнуть так, чтобы перед моим взором ничего, кроме узоров этого коврика, не было.

Воцарилась тишина. Одна из баб произнесла какую-то речь, после которой раздались жидкие аплодисменты. После выступила другая, которую освистали. Третьей вообще не дали говорить. «Все как у людей!» — подумал я, но тут из-за балдахина раздался чей-то натужный кашель. Моя баба подскочила ко мне, схватила за поводок и, подтащив вплотную к креслу, отступила на свое место.

Я был распластан на ведущих к креслу ступенях. Все происходящее со мной виделось мне, как сон, как дурной сон. «Такого быть не может! — думал я. — Я же нормальный мужик, живу в нормальной стране, все у меня по понятиям, со всеми у меня порядок, базара нет никакого, а тут хер знает что, хер знает кто и зачем!» Мне так захотелось проснуться, что я зажмурился, но, открыв глаза, увидел вылезшую из-под балдахина мужскую ногу. Мозоли, грибок, венозный узор, искривленные неудобной обувью пальцы. Все — как полагается. А помимо увиденного я услышал, что из-под балдахина доносится глухой, прокуренный голос: «Ближе, ближе!» Я подполз ближе, просунул голову под балдахин, посмотрел наверх: в кресле сидел обыкновенный мордатый мужик с красным алкашеским носом, с обрюзгшим телом, седым пухом, обрамляющим висящий между ног внушительный член. «Ну что, попался?» — спросил меня этот мужик, назвал по имени, и тогда я узнал его: это был библиотекарь с той самой зоны, где я мотал свой срок, проныра и хитрован».

Тут оказалось, что все гости уже закончили под рассказ Половинкина-второго еду и требуется перемена блюд. Что и было сделано. Подали десерт, коньяк и ликеры. Дамы поднялись, и молодая жена Половинкина-второго попросила позволения удалиться в сад, где для дам были накрыты столы с фруктами, чаем, кофием и сластями.

— Как же?! — удивился Половинкин-второй. — Вы не будете присутствовать при продолжении моего рассказа?

Однако молодая жена Половинкина-второго сослалась на некоторое недомогание, и хозяин настаивать не стал, тем более, что по его лицу сразу угадывалось, что теперь, без женщин, можно будет еще более уснащивать рассказ теми деталями, которые все-таки вынуждено опускались. Женщины покинули зал, остались только мужчины, а Половинкин-первый обернулся к бедолаге и сказал, что ему очень нравится этот рассказ, что он испытывает глубочайшее уважение и к Половиникну-второму и к его многотрудной судьбе. Бедолага пожал плечами, собрался было что-то произнести, но ему налили большой бокал коньяка, дали кусок пирога и чего-то засахаренного, и бедолага занялся делом.

14

Вскоре все почувствовали совершеннейшее расслабление. Во всяком случае, Половинкин-первый расслабился настолько, что бедолаге пришлось ему, обожравшемуся и опившемуся, помогать из-за стола подниматься и сходить по ступеням вниз, в другое помещение, где, под низкими сводами, в прохладе и полумраке, по приказанию Половинкина-второго было приготовлено тонизирующее питие. Половинкин-первый пребывал в каком-то тумане до тех пор, пока не пригубил стакан с питием. С первых глотков он почувствовал, что пьет нечто совершенно восхитительное, но по поводу ингредиентов сильно засомневался и с мучающими его вопросами, запинаясь и заговариваясь, обратился к однофамильцу. Половинкин-второй обращению очень обрадовался и предложил гостям выслушать подробный рассказ и о рецепте напитка и о том пути, которым рецепт к Половинкину-второму попал. Гости — и Половинкин-первый в том числе — шумно выразили свое одобрение, и хозяин продолжил повествование о своих чудеснейших приключениях.

«Библиотекарь имел на зоне кликуху Бормота. Что-то подсказало мне, что, когда вокруг стеной стоят голые, непонятно чего хотящие бабы, называть его такой уничижительной кличкой нежелательно. Бормота смолил сигаретку, не иначе как моршанскую «Приму», и тогда я, в порядке подката к этому лоху, попросил у Бормоты хоть пару раз дернуть, и он протянул мне обмусоленный бычок вонючей сигареты. Точно! Моршанская «Прима»! Преодолевая тошноту, я затянулся, вернул бычок и спросил — что со мной будет и что значит «попался»? Загасив окурок ловким движением мозолистой пятки, Бормота поведал, что попал я к злобным ведьмам, готовым на все, лишь бы унизить мужика. А еще он добавил, что бабы очень недовольны, что вместе со мной не был найден мобильный телефон, знак особого достоинства, вручаемый им, Бормотой, царем, наиболее отличившимся, и они думают, что нашедшая меня баба мою мобилку, как и мои бабки, припрятала, и именно поэтому меня привели на разбирательство. Искоса взглянув на стоявших полукругом баб, я обнаружил, что у всех них действительно имеются мобильные телефоны: у одной — в волосах, у другой — пришпилен к заднице, у третьей — воткнут меж грудей.

Но думал я о другом: почему именно Бормота сидит на троне, почему он, дешевка и мелочь, вершит суд и управление в городе голых баб. Он же — всегда был хитер! — угадал мои мысли, наклонился и признался, что все дело в его природных ласковости и нежности, в способности загодя угадывать любые бабские капризы, но поддерживает он себя с помощью вот этого самого коктейля, который мы сейчас пьем, включающего в себя «кристалловскую» водку, яичный желток из яиц сельхозхозяйства «Московский», перец, пантокрин, женьшень, мёд, а также — еще одну секретную добавку, здоровенная бутыль которой стоит у него в покоях и которую стерегут две самые злобные голые бабы. А еще он сказал, что с удовольствием понаблюдает за моими мучениями и тщетными потугами от мучений избавиться, точно так же, как я наблюдал за его мучениями на зоне, где он подвергался издевательствам со стороны таких же, как я, отморозков.

Никого я на зоне не мучал, никого не унижал, а наоборот — всегда был защитником слабых и утешителем гонимых. А что касается Бормоты, то всегда его привечал, вел с ним разговоры о поступающих в библиотеку новинках, обсуждал затронувшие меня литературные образы, интересовался жизнью писателей, как умерших, так и живых. Да послушать наши с ним разговоры собирался народ! Это были не разговоры даже, а диспуты! Мы спорили до хрипоты, а потом, после диспута, я угощал его и выпивкой и куревом. Попробовал бы его кто-то тронуть! Я рот тому разорвал бы от уха до уха, но спорить с восседавшим на царском троне фраером было бессмысленно. И тогда я сказал, что все мои бабки действительно прикарманила моя голая баба, а мобильный телефон покоится неподалеку от места катастрофы, на морском дне в специальном непромокаемом контейнере.

— А вот ты нам это место и покажешь! — сказал Бормота, подозвал одну из баб с мобилкой, дал соответствующие поручения, грузно поднялся, запахнулся в кусок воздушной ткани и тяжелой походкой двинулся к ведущей во внутренние покои двери.

Моя голая баба стояла рядом и пританцовывала. Не иначе как предвкушала — что она со мной сделает, лишь только мы останемся один на один. Все прочие тянулись к выходу. Не избежать бы мне неприятностей, но мою голую бабу окружили бабы-стражницы и под аккомпанемент ее протестующих криков куда-то повели, а та, что с мобилкой, схватила меня за руку и потащила за собой.

На берег моря меня вывели в состоянии жалком и растерзанном. Там уже была готова большая лодка. Бабы-гребцы стояли с веслами наготове, сам Бормота, в кепочке с якорем, явно собирался капитанить, покрикивал на баб, прохаживался взад-вперед с гарпуном под мышкой, смотрел в морскую даль, щурился, а когда меня притащили, еще долго делал вид, что не замечает. Наконец он снизошел, приблизился.

— Так, сейчас отплываем, — Бормота был сама сосредоточенность. — Приготовься!

А что мне было готовиться? Я был совершенно готов. Все было ясно — мы отплываем, плывем, я указываю место, каким-то способом они проверяют — вру я или не вру, потом у меня еще есть в запасе пара попыток, но конец очевиден: меня бросают за борт, бабы лупят веслами, Бормота пронзает гарпуном, потом из меня делают чучело для их морского музея. Впервые за долгие годы, за время испытаний и тревог, я подумал: «Пинцет котенку!» и тут же был брошен на дно лодки, бабы с веслами залезли следом, Бормота сел на банку, другие бабы столкнули нас в прибой, и тут началось!

Нас кидало! Поворачивало! Бабы от натуги попукивали и покряхтывали, Бормота орал, лупил баб по спинам концом гарпунного каната, причем с такой силой, что на их спинах оставались кровавые рубцы, на рубцы попадала морская вода, от боли бабы вопили, но гребли как проклятые, а я валялся на еланях и бабы пинали меня, на меня мочились, плевали и испражнялись. Это было очень плохо, ребята.

И тогда я вскочил, огляделся и ткнул пальцем прямо в морские воды:

— Здесь! — крикнул я. — Здесь лежит моя мобилка, а также кое-какие личные вещи и сбережения!

— Суши весла! — скомандовал Бормота и быстрым движением сбросил за борт ближайшую к нему бабу, которая тут же ушла под воду.

И что бы вы думали? Она появилась с приличным пластиковым пакетом в руках, причем этот пакет лежал там, внизу, на дне, не случайно, его кто-то там основательно притарил с грузом, веревку от которого баба перерезала спрятанным меж сисек ножом!

И вот она отдает пакет Бормоте, Бормота пакет взрезает, из пакета вываливаются деньги в пачках, бумаги всякие в папках, цацки разные в коробочках и, наконец, мобильный телефон. Мобилка! Уф!

Но Бормота не был бы Бормотой, если бы не взял одну из папок, не открыл бы и не сказал бы мне с укором и с совершенно чуждой нашим людям иронией:

— А разве твоя фамилия Бронштейн и зовут разве тебя Аркадий?

— Нет, — честно ответил я.

— Ну вот и приплыли! Это же все не твое, а Бронштейна! Он все это припрятал после катастрофы, которые в этих небесах случаются почти каждый день, и обещал за бумагами, деньгами, цацками и мобилкой вернуться. Вот, тут все написано!

И я понял, что на пути смирения и покорности мне никак от Бормоты и его баб не избавиться, что даже Провидение, хранившее меня и указавшее место, где Бронштейн притопил свои говенные сокровища, мне не поможет. И я схватил Бормоту за шею и одним движением мышцы шею ему сломал. Бабы оцепенели, охренели и застыли. Тогда я вырвал у ближайшей ко мне весло, быстро столкнул их всех одну за одной в воду, а сам — два оставшихся весла в уключины, гребок к гребочку, раз-раз-раз — и к горизонту. Напрасно бабы мне что-то кричали, видимо — зазывали вернуться и стать их царем вместо Бормоты. Я-то цену бабскому слову знаю!»

Гости Половинкина-второго встретили окончание рассказа в полнейшем восторге. Правда, еще до его окончания некоторые их них громко вскрикивали и резко вскакивали со своих мест, а после рассказа началось бурное его обсуждение, и оказалось, что гости разбились на две неравные части. Одна, большая, придерживалась мнения, что бабскому слову действительно грош цена, что верить им нельзя, а если кто и верит, то тот только, кто сам желает обмануться и быть обманутым. Другая, меньшая, отстаивала иную позицию, а именно, что в бабской лживости виноваты сами мужики, которые лживостью этой в конечном итоге пользуются и с ее помощью решают свои проблемы. Спор быстро вышел в повышенные тона. Кое-кто уже и замахнулся, кое-кому уже и досталось, где-то у кого-то что-то хряпнуло, кому-то успели и вмазать, и не избежать бы большой беды, если бы Половинкин-второй не вытащил из-под пиджака большой черный пистолет и не выстрелил в потолок, да пулей такого большого калибра, что на резвые головы посыпалась штукатурка.

— И вы правы ребята, и вы! — сказал Половинкин-второй после того, как установилась тишина. — Если мы будем из-за баб так махать кулаками, то у нас и сил не останется. Все ведь, ребята, познается в жизни, в ее толще, в ее глубине. Пойдите туда, в жизнь, и вы все поймете. Там ведь все меняется каждую минуту! Каждую секунду! — Половинкин-второй перевел дух, спрятал большой черный пистолет и закурил сигару. — А вы, блин, из-за такой фигни, понимаешь... Наливай!

Всем налили живительного коктейля, все выпили коктейль залпом и Половинкин-второй предложил рассказать и о том, чем все-таки закончилось это его путешествие на Запад.

— Просим! — закричали все, и Половинкин-второй продолжил свое повествование с таких слов: «И за горизонтом есть жизнь!..»

15

«Да! Не устаю я это повторять: и за горизонтом есть жизнь! Итак, я греб к горизонту, за кормой лодки одна за другой тонули ненавистные голые бабы, осыпавшие меня проклятиями на языке, который я не знал и уже никогда не узнаю. Солнце пекло спину, голова раскалывалась от жары, хотелось пить. Я бросил весла, поискал на дне лодки и нашел бочонок с прохладной водой, корзину с провизией, да большой платок с золотым шитьем, в который укутывали сокровища Бормоты. Не до брезгливости — я смочил платок водой, намотал его на голову, слегка перекусил, попил водички, а когда сел на банку, то оказалось, что брошенные мной по неопытности весла давно плавают в море-океане, а лодка теперь подвластна лишь воле волн и ветру. Я бы бросился за веслами, да острые серпы плавников акул, привлеченных голым бабьем, уже бороздили морские воды, и мне не хотелось становиться раньше времени кормом.

Я был близок к отчаянью. Я простер руки к небесам, послал им проклятье, покрыл все вокруг такими словами, что акулы должны были сдохнуть, а воды должны были разверзнуться и лодка моя упасть на морское дно. Но ни хрена не произошло, ничто не изменилось, лишь от крика начало саднить горло, да заломило более прежнего затылок. И тогда мне стало ясно — слово ничего не стоит, ничто от него не зависит, ничто им изменить невозможно. А все, что говорят про слово, полнейшая туфта и чепуха, и верить этому нельзя. И я сел на лавку и обхватил горестно голову руками, а потом сполз на дно лодки и забылся там в полусне-полубреде. И я бы сошел там с ума, если бы по прошествии нескольких суток свободного плавания лодка не ткнулась носом в берег: ее прибило к великолепному пляжу с грибками, лежаками, с кафешкой под пальмами, и до меня донесся аромат шашлычков и пряной зелени, которой так приятно заесть исходящий соком кусочек мясца. Я не верил своим глазам, но ничто не исчезало, как мираж, ничто не растаивало в дымке и не превращалось в гребешки морских волн да в висящие над морем облачка.

Нельзя сказать, что на пляже было много народу. Так человек шесть-восемь-десять, все парами, мужчина-женщина, одна пара — под грибком, другая — на лежачке, третья — возле кафешки, с шампурами да со стаканами винишка в руках, и никаких голых баб, и никакого блядства и непотребства. И так мне стало на душе прекрасно и легко, что я поднял лицо к небесам и, уже тихо и плачевно, медленно и спокойно, попросил у небес прощения за свои проклятия, за свою слабость и минутное помутнение.

Тут ко мне и подошли, вежливо так расспросили: кто? откуда? куда? почему? Я отвечал на вопросы с радостью, окрыленный и верящий, что сейчас вот все мои злоключения закончатся, и я смогу продолжить свой путь к друзьям. Ан нет! Во-первых, оказалось, что говорим-то мы на разных языках, но друг друга удивительным образом понимаем: эти мужчины-женщины на каком-то своем, чирикающем-свистящем, я им — по-русски, конечно. Во-вторых, оказалось, что они и слыхом не слыхивали ни про нашу с вами великую страну, ни про рейсы «Аэрофлота», ни про ту страну, в которую я направлялся, ни, что самое странное, про остров Голых баб, до которого и плавания всего-то ничего!

Ко мне вышла еще одна пара, явно — начальники и расспросив еще раз, сказала в один голос: «Добро пожаловать на остров Любви!» Вот-те и приехали! Да, это был тоже, как и у голых баб, остров. На этом острове с определенного возраста все жили парами, везде и всюду ходили только вместе, ни на секунду не расставаясь, а уж счастливы были так, что просто слов не хватает.

Мне помогли вылезти из лодки — бумажечки и прочее, бронштейновское, я захватил с собой, — и отвели в тенек. Там меня напоили-помыли-накормили, дали сандалии, дали какую-то хламиду, расспросили — в чем моя профессия? что умею? чем хочу заниматься? Что я мог им ответить? Какая, япона мать, у меня профессия! Но тут я вспомнил, что когда-то учился вырезать из дерева, что даже для одного серьезного человека делал шахматные фигурки. Я сказал об этом, и они так обрадовались! Тут же дали мне кусок дерева, острый нож, и я в два счета вырезал двух целующихся голубков. После этого — все! Я стал их, на все сто!

Меня отвезли в город, прокатили по улицам, показали достопримечательности. Везде у них стояли памятники: мужчина и женщина, то обнимаются, то целуются, но многие памятники были не в лучшем состоянии, и мне объяснили, что мне предстоит серьезнейшая и ответственнейшая работа: сначала подремонтировать имеющиеся памятники, а потом приступить к сооружению новых. Я попытался объяснить, что вырезать из куска дерева целующихся голубков — одно, а ремонтировать памятники, многие из которых из настоящей бронзы — у нас бы их давно пихнули куда надо! — а были и из мрамора, и из гранита — дело совсем другое. Но меня даже слушать не стали, а подвезли к шикарному дому, завели вовнутрь, показали классную обстановку и шмотки в шкафу, все — точно под мой размерчик, и сказали, что могу жить в этом доме, что дом мой, что обстановка моя и шмотки — тоже, но при одном условии: так как на острове Любви люди поодиночке не живут, а живут только с женами или мужьями, мне надо жениться. «На ком же мне надо жениться?» — поинтересовался я, а мне и сообщили, что как раз вечером будет очередной фестиваль невест и женихов, и там я и обязан найти свою половину, а пока могу отдохнуть и набраться сил...»

Тут рассказ Половинкина-второго был прерван появлением какого-то молодого человека, который подошел к рассказчику и что-то прошептал тому на ухо. Половинкин-второй снисходительно рассмеялся, знаком велел всем присутствующим подняться и последовать за ним. Выяснилось, что его молодая жена, ее подруги и прочие женщины решили из-за злобных комаров вернуться в дом и распорядились подавать чай, кофе и легкие закуски в одной из зал, где и ожидали мужчин, дабы заодно услышать окончание истории. Все поднялись по ступеням, прошли через большую залу, где шли приготовления к танцам, и оказались в зале поменьше, где женщины щебетали вокруг накрытых к чаю и кофе столов. Гости расселись, Половинкин-второй нежно поцеловал свою молодую супругу, попросил у нее разрешения продолжать.

— Конечно, мой дорогой, конечно, продолжай! — сказала молодая жена Половинкина-второго совершенно ангельским голоском.

— Но ты же не слышала середины!

— Ничего! Ты все равно так интересно рассказываешь! — и Половинкина налила мужу чашечку кофе.

«Да, и тем вечером я тоже выпил чашечку кофе, — продолжил Половинкин-второй, — конечно, не такого ароматного и вкусного, и вышел из дома на лужайку, где уже ждала машина с мужчиной-женщиной, которые и должны были отвезти меня на фестиваль. Мы отправились. По дороге эти мужчина-женщина, не переставая, лепетали о том, как прекрасно жить на их острове, какие тут царят гармония и согласие, как здесь все волшебно и сладко, а уж про то, какие здесь женщины (это сказал мужчина) и мужчины (это сказала женщина), и говорить даже нет смысла, ибо женщины нежны, страстны и добродетельны, а мужчины крепки, неутомимы и великодушны. Я слушал их, слушал, а мысли мои роились сами собой и среди них возникали самые неожиданные. Ну, скажем, а вот не вдуть ли мне женщине, пока мужчина ведет машину, или, наоборот, не вдуть ли мне мужчине, пока женщина так самозабвенно лепит про этот остров Любви? И тут оказалось, что жители острова любви — телепаты, и этим объяснялось то, с какой легкостью мы друг друга до этого понимали: они тут же просекли мои идеи, в один голос их осудили и сказали, что и блуд и супружеская неверность у них наказываются смертью!»

Тут рассказ был прерван аплодисментами. Хлопали только женщины, а громче всех — молодая жена хозяина поместья. Половинкин-второй поинтересовался — почему его жена хлопает с такой страстью: ведь он еще ни разу не дал повода усомниться в его верности, а верность его безгранична? В ответ молодая жена Половинкина-второго сказала следующие слова:

— Этот мир, в котором мы с вами живем, был построен мужиками для мужиков, и нам, женщинам, найти в нем достойное место очень сложно. Главное же в том, что это место нам все время навязывают, нам на него указывают, нам про него твердят. Нас ставят на это место помимо нашей воли. А мы хотим иного. Даже не места, а отношения. Чтобы нам не указывали, не твердили. И чтобы не было того, что мужикам одно можно, а нам то же самое — нельзя. Поэтому мы хотим свободы. Но какой может быть свобода во враждебном мире? Только свободой страха! Свободой висящего над головой кирпича. Висящего на тонкой, готовой вот-вот оборваться нити. Посему угроза смерти за супружескую измену есть воплощение такой свободы, а воплощенная свобода...

Закончить молодой жене Половинкина-второго не удалось: муж запечатал ее уста крепким поцелуем, гости, сначала не знавшие как себя вести, потом начали считать: «Раз-два-три!», кричать: «Горько!» и, одним словом, стало так весело, что оторвавшись от уст жены, Половинкин-второй немедленно приказал налить всем шампанского.

Шампанское внесли в серебряных ведерках со льдом, пробки ударили в потолок, зазвенели бокалы, а возбудившиеся дамы тут же предложили перенести продолжение рассказа об острове Любви на более позднее время, а сейчас устроить танцы. Все перешли в залу, оркестр завернул ударный ритм, и гости тут же начали вибрировать и подпрыгивать, выделывать ногами разные кренделя и вышагивать в разные стороны, топтаться на месте с вольным гиканием, а также — подпрыгивать и орать нечто несвязное.

Половинкин-первый и бедолага танцевали рядом. Бедолага «давил шейка», а именно, делая попеременно упор на одну ногу, вращал другой, при этом активно работая локтями, а Половинкин-первый просто громко топал по паркетному полу, но зато его лицо, запрокинутое кверху, с полузакрытыми глазами и распахнутым ртом, танцевало от тела отдельно: все перевивы мелодии, все ухабы ритма отражались на нем. К ним приблизились две молодые женщины в воздушных, легких платьях, с цветами в распущенных волосах, которые завлекли и бедолагу и Половинкина-первого сначала в единый круг, а потом каждая из молодых женщин положила руку на плечо своего партнера, придвинулась к нему ближе и закружила его в танце, в ритме вальса, заставив обнять себя за тонкую, гибкую талию.

Танцевавшая с бедолагой женщина была легка и сильна. Ее ноги ловко двигались по зеркальному паркету, и бедолага с трудом за ней поспевал, сбивался с ритма, но она бедолагу поправляла, вела за собой, притискивалась к нему вплотную, да так, что бедолага грудью ощущал жар ее груди, животом — прохладу ее живота, бедрами — вновь жар, жар ее бедер. И бедолага вспомнил, как ему в суворовском училище преподавали танцы, вспомнил ритм того вальса, а оркестр, начав перескакивать с ритма на ритм, с мелодии на мелодию, словно почувствовал настроение бедолаги и рубанул именно тот вальс, из суворовского училища, и тогда бедолага со своей партнершей закружился, а все прочие расступились и в восхищении остановились, даже Половинкин-второй со своей молодой женой, и теперь бедолага властно вел свою партнершу, а та запрокидывала голову и кружилась, а ноги ее еле успевали и стан изгибался, а сама она хохотала, заливаясь, словно колокольчик, смеясь и рыдая от восторга.

И тут музыка смолкла. Все начали аплодировать бедолаге и его партнерше, потом друг другу, затем взоры всех обратились к виртуозам музыкантам, их дирижеру, красавцу-усачу, который вальяжно вытирал пот большим платком с монограммой и раскланивался во все стороны с видом ироническим и полным собственного достоинства. К нему подходили юные девушки с цветами, но этого бедолага уже не видел: его партнерша, влажной рукой вцепившись в его руку, потащила за собой, за колонну, потом — в низкую дверь, причем бедолага со всего маха ударился лбом о притолоку, но боли не почувствовал, а, влекомый, дальше засеменил за партнершей по коридорам и лестницам, оказался в комнате, где везде — на большой кровати, на полу, на раскрытых дверцах шкафа были в беспорядке набросаны детали женского туалета, и в этой комнате бедолагина партнерша поворотилась к нему и выдохнула с горестным присвистом:

— Увези меня отсюда, увези!

— Куда, куда мне тебя увезти, дорогая? — опешил бедолага.

— Мне нельзя тут, мне тут тесно, я тут тоскую!

Ее глаза слились в один, она казалась бедолаге циклопом, ее единственный глаз был затуманен, в глазу ходили волны и смерчи. Он же ощущал исходящий от разъятого ее естества едкий и сладкий аромат, но сам был бесчувственен и холоден.

— Поздно ты мне встретилась, — сказал бедолага, придерживая ее за плечи так, словно боялся, будто она, узнав об опоздании, упадет и забьется в истерике. — Мне ничто не в радость, меня ничто не привлекает...

— Замолчи, замолчи! — зашептала эта женщина, запечатала уста бедолаги поцелуем, и бедолага начал ощущать, что бесчувственность его и холодность вовсе не окончательны.

16

Прошло довольно много времени, пока бедолага смог выбраться из лабиринта коридоров дома Половинкина-второго и оказался в светлом зале, где гости сидели в креслах и пили коньячок, а хозяин, докуривая сигару, задумчиво смотрел в потолок.

— Ну наконец-то! — поймал бедолагу за рукав Половинкин-первый. — Я уж думал: ты смотался. Давай, садись! Он собирается закончить свой рассказ.

Бедолага сел, получил в руки бокал с коньяком, пригубил, и Половинкин-второй действительно приступил к окончанию рассказа:

«Мы ехали долго. Временами мне начинало казаться, что мужчина-женщина специально петляют по улицам. Когда же мы остановились возле здоровенного шатра, в котором и происходил фестиваль, выяснилось, что все женихи уже нашли невест, а для меня осталась какая-то косенькая, прыщавенькая, вся какая-то ужимистая, пришепетывающая, прячущая глаза, да еще и сопливая. Ее подвели ко мне, она протянула ладошку, ту самую, которой только что вытирала нос, и сказала, что зовут ее Эсмеральда, но она будет рада, если я буду звать ее Эс. Эс! Вот именно, так и не иначе! А привезшие меня мужчина-женщина, и другие, которые там всем верховодили, просто заохали-заквохтали да начали говорить, что лучше пары на этом фестивале не было, да что на этом — на всех предыдущих не было таких вот голубков, как я и эта Эс. И мы с ней стояли в центре этого блядства, а мимо шли такие чувихи с такими чуваками, а я даже и подумать ничего не мог! И тут нас отвели к другим мужчине-женщине, обвязанным лентой, которые побрызгали на нас водичкой, наговорили каких-то слов про любовь и верность, про счастье и уважение друг к другу и потом нас посадили в какую-то вагонетку и по рельсам отправили в густеющих сумерках к огромному дому, где уже вовсю отмечали свою брачную ночь прибывшие раньше нас. Вечер был жаркий, из каждого окна неслись такие ахи-охи, такие хрипы-хрюки, что держись, а эта Эс мне талдычила, что она безумно счастлива будет не только жить со мной, но и работать, ездить по острову и ремонтировать памятники и делать новые, а все потому, что эта Эс, видите ли, художница, и ее картины до того времени, пока она не вступила в брачный возраст, продавались очень успешно, и она даже заработала вот на это платье, нравится? Какое там платье! Да глаза бы мои на нее не смотрели, но думал-то я, наученный местными телепатами, совсем другое. Я думал: о, какое платье, о, какая девушка, о, какое счастье! И эта Эс погрозила мне пальчиком и сказала, кивая на открытые окна, что хочет, чтобы мы тоже так кричали и хрюкали, а я подумал, что да, вот сейчас я тебе сделаю, прошмандовка, а она мне: «Что такое “прошмандовка”?» «Это значит «любовь моя», — отвечаю, вытаскиваю ее из вагонетки, тащу в отведенную нам комнату, закидываю на кровать — а, собственно, в комнате и ничего больше и не было — сам закидываюсь сверху и — давай, давай, давай, давай! — а Эсмеральда моя оказалась не то что ненасытной, а просто какой-то прорвой, и стоило мне отвалить, как уже через пару минут она тянула меня за плечо и ластилась, а я уже и не понимал, где я и что я, пока, наконец, обессиленный, не отрубился и не заснул.

А наутро нас заставили съехать из дома-приюта для новобрачных, поселили в маленькой халупе, где была только одна комната, кухня на веранде, да за халупой загон для скотины, крохотный огородик и будка сортира. Мол, все мы должны были зарабатывать своими руками, в любви и приумножать и любовь и заработанное. Но даже в этой халупе пожить не удалось, потому что сразу мы отправились на заработки.

Вы не можете себе представить, сколько памятников было на острове Любви! Да под каждым кустом, на каждой площади, на перекрестках дорог, даже в глухих лесах. Эс имела при себе карту, и мы двигались по этой карте без сна и отдыха. Мы работали, как проклятые, а спали там, где нас застигал сон. Пару раз я попробовал что-то предпринять. Ну, послал эту Эс куда подальше, ну ушел в кусты и попытался слинять, но всякий раз убеждался, что ничего предпринять невозможно. За нами следили то одни мужчина-женщина, то другие, и они мягко, ненавязчиво возвращали меня к моей Эс и также мягко, ненавязчиво предупреждали, что если я буду поступать так и дальше, то мне проломят башку, а живот набьют жирным черноземом этого чертового острова.

А прошло совсем немного времени, и эта Эс — я как раз замешивал раствор для заделки трещин в одном постаменте, — сообщила, что беременна. Причем сообщила таким громким голосом, что из кустов повысыпали все следившие за нами мужчины-женщины и начали вокруг нас плясать и петь, а потом объявили, что Эс от работ освобождается, что она возвращается в халупу, а работать я буду теперь с другой помощницей. Это была такая бабца! Молоденькая, с формами, все было при ней, попка у нее рвалась из юбки, а я ходил вокруг да около, облизывался и никак к ней не мог пристроиться: эти, в кустах, усилили свое наблюдение и стоило мне как-то просто дотронуться до руки этой бабцы, как из кустов раздавалось шикание, а каждый день ко мне подходили — ночевать я был обязан в халупе, — то один мужчина-женщина, то другой, и все они предупреждали, что если я не одумаюсь и все-таки вдую бабце, то мне проломят башку, а живот... — ну и так далее.

Это была не жизнь, это была каторга, но тут Эс родила мальчика, которого сразу отдали на воспитание в специальный дом, бабцу куда-то подевали, а мы вновь стали работать вместе.

Хотите верьте, хотите нет, но я даже начал привязываться к свой жене с острова Любви, а когда она объявила, что вновь беременна, то я даже обрадовался, но тут она простудилась, начала чихать и кашлять, стала чахнуть прямо на глазах, а потом, в течение одного дня, высохла совершенно и — брык! — померла. Я прослезился, я даже загоревал, но все оказалось гораздо более печальным: я сидел возле смертного одра моей Эс, а в халупу вошли сразу несколько мужчин-женщин и сообщили, что меня похоронят вместе с умершей, что у них на острове Любви такой обычай. «Что за херня?!» — закричал я, но они ответили, что меня и мои молодые годы им жаль, но не они такой порядок установили и не им его менять.

И тут они запеленали мою Эс в какие-то бинты, а меня взяли под белы руки, разрешив захватить с собой только бронштейновские бумаги, ибо чужого им ничего не было нужно, а еще приказав взять с собой немного еды и питья, и повели в главе похоронной процессии. Мы шли по улицам современного города, мимо людей, занятых своими обычными делами, кто-то жрал мороженое, кто-то пил пиво, в киосках продавали цветы, ребенок упал, заплакал, его подняли, начали утешать, — а меня вели хоронить заживо! Я их все спрашивал — ребята, вы это серьезно? А они мне отвечали — еще как!

Но до последнего момента я не верил! Таков все-таки наш человек: всегда у нас остается вера, надежда, и я, будучи плоть от плоти, до того, как меня привели на кладбище, думал, что все это такой ритуал, но когда увидел кладбище, то понял: добра не жди, все очень, очень серьезно. Кладбище у них было на высоком и большом холме, а в самой вершине холма прикрытая громадным плоским камнем дырка. Процессия подошла к дырке вплотную, обвязанные одной лентой мужчина-женщина побрызгали водой на меня, потом на запеленутую Эсмеральду, камень отодвинули, и сначала ее, а потом и меня самого бросили вниз.

Но даже когда я летел вниз головой, я думал: вот, сейчас упаду на мягкий матрасик, меня вытащат, поднимут, пожурят, что, мол, недостаточно любил свою Эсмеральду, а потом возьмут и женят на той самой чудохе, что присылали мне на подмогу. Ничего подобного! Я упал на останки тех, кого бросили сюда до меня, в полураспавшуюся плоть, в гниль, в стухшую кровь, в несусветный смрад, который был столь силен, что, казалось, его можно зачерпывать руками. Кромешная темнота, только там, наверху, пока камень не вернули на место, был виден кусочек неба и лица этих скотов, этих мужчин-женщин острова Любви!

Однако из живых я был там не единственным: где-то вдалеке заблистал огонек, огонек приблизился, и передо мной вырос здоровенный детина с маленьким электрическим фонариком, сжимавший в руках чью-то берцовую кость. «Новенький?» — спросил детина, я ответил кивком, а детина, зря времени не теряя, замахнулся костью, явно собираясь проломить мне голову. Я увернулся, из бронштейновской папки выхватил нож для разрезания бумаг и этим ножом распорол детине горло от уха до уха...»

Тут Половинкин-второй хлопнул в ладоши, и в зал внесли подносы с наполненными доверху пивными кружками и тарелочками со всякими вкусными соленостями. Все быстро разобрали кружки и тарелочки, а Половинкин-второй, выпивший залпом целую кружку, с чувством крякнул, вытер губы тыльной стороной руки и продолжил рассказ:

«Ну, детина выронил кость, выронил фонарь, схватился за горло, да было поздно. Я же подхватил и кость и фонарик и двинулся прочь. Чем дальше от дырки, тем запеленутых было меньше, а лежали тела похороненных вместе с умершими. Все эти люди погибали насильственной смертью, потому что попавшие сюда раньше них завладевали их едой и питьем. Выживал, одним словом, сильнейший, и так вот сложилось, что в тот момент сильнейшим на кладбище острова Любви оказался я.

Пока я там, потеряв представление о дне и ночи, бродил, камень отодвигали не раз, вниз бросали трупы и тех, кого хоронили вместе с умершими, из чего я сделал вывод, что смертность на острове Любви была очень высокой. Большая часть похороненных заживо при падении ломала себе шеи, но многие все-таки поднимались на ноги и явно собирались еще побороться за жизнь. У них на пути вставал я. Так получалось, что в загробном царстве было только одно место для живого. Пока еще похороненный или похороненная заживо приходили в себя, я резким ударом берцовой кости раскраивал им череп. Ничего так и не поняв, они валились на запеленутые трупы и, надеюсь, их вторая, подлинная, смерть не была мучительной.

Я же завладевал их едой и питьем, уходил подальше от отверстия, садился у глухой стены пещеры-кладбища и насыщался-напивался. Фонарик обещал светить еще долго, но положение мое было отчаянным.

И вот как-то раз я пошел к дырке, чтобы огреть костью очередного похороненного, но натолкнулся на ту самую бабцу, которую, пока Эсмеральда была беременна, прислали мне на помощь. Оглушенная падением бабца пыталась подняться, но каждый раз падала на бок, стонала и приговаривала, что, мол, ее представления о загробном мире были совершенно иными, что раз ее похоронили с нелюбимым мужем, то должны были и прикончить, а раз не прикончили, то будь все проклято — ну, и подобную чушь, а у меня еды и питья было достаточно, и проснулось во мне ретивое, и я пристроился к ней, и вдул ей по самое оно, а бабца тут запричитала, что загробный мир не так уж, может быть, и плох, но не мешало бы и познакомиться, что она женщина честная, а не какая-то давалка, и так она причитала и прикрикивала, привизгивала и прихохатывала, а я наяривал и наяривал, а потом кончил, бабцу поднял на ноги и сказал ей, что я вовсе не ангел из загробного мира, не сатана и не чертик у адского котла, а обыкновенный правильный мужик с понятиями, которому только несколько не везет в последнее время.

Бабца просто обалдела, потом сказала, что и сама не ожидала, что ее похоронят вместе с мужем, что там, наверху, она возглавляла движение «непохоронцев и непохоронок», то есть тех, кто требовал пересмотра варварского закона, а теперь вот она здесь, но ее сторонники и сторонницы в память о ней обещали сделать подкоп. И в подтверждение ее слов из глубины холма раздалось громыхание и скрежетание, а вслед за тем к нам пробился сначала тоненький лучик света, и бабца схватила меня за руку и потащила за собой, а когда мы выбрались из кладбищенского холма, то перед моими глазами предстал дикий, каменистый берег моря.

Ну, бабца, конечно, попала в объятия своих соратников, причем один из них, здоровый такой лось, сразу начал на меня посматривать с подозрением, но меня уже не волновала ни бабца, ни ее долбанные соратники, ни сам этот остров опостылевшей Любви: передо мной было море, за морем где-то, не знаю где, была Родина, меня тянуло туда, все во мне колотилось и вибрировало.

И единственное, что я попросил у бабцы и ее соратников, так это дать мне лодку, чтобы мог я уплыть прочь. Они, надо признаться, не хотели меня отпускать, но лось сказал, что меня надо отправить, что мне, чужеземцу, их островные проблемы до лампочки, до и семя у меня, как он думает, гнилое. При других делах я бы ему за такие слова дал бы меж глаз, но тут согласился, мол, да, семя у меня гниль, сам я — дрянь, и они дали лодку с хорошим мотором, пресной воды, еды, и я отплыл в тот же день, имея с собой бронштейновские бумаги да увесистый сверток с побрякушками и камушками, которые я поснимал и с мертвяков и с тех, кого сам таковыми сделал.

Двигал я на запад, мотор работал отлично, и уже к вечеру передо мной появилась земля, а еще через некоторое время я ввел лодку в небольшую ярко освещенную гавань, где стояло множество яхт, а вокруг гавани лепились виллы, на набережной играла музыка, по променаду ходили нарядно одетые люди. Я пришвартовался, выбрался на причал, и ко мне подошел полицейский, который поинтересовался — кто я, откуда и какова цель моего посещения их страны. Я ответил, что прибыл я с острова Любви с целью ознакомления, а зовут меня Аркадий Бронштейн.

— Как!? — вскричал полицейский. — Вы полный тезка нашего с недавних пор самого уважаемого и состоятельного гражданина! Идемте скорей, я вас ему представлю!

«Вот снова влип!» — успел подумать я, но меня быстренько привели на громадную виллу, и к нам вышел приземистый лысоватый мужик в шортах и шлепках, увидел меня и, судя по его хитрой роже, сразу обо всем догадался. И я, понимая, что с таким мужиком ловить нечего, сразу протянул ему папку и все его прочие бебехи. Мужик просмотрел свои вещи, потом хлопнул меня по плечу и провел в дом, где меня накормили, потом я отдохнул, потом пришли телки и меня как следует помыли да помассировали, потом меня накормили еще раз, потом пришел этот мужик и сказал, что он мой должник, что он благодарен за привезенные бумаги и что, хотя он может из меня сделать лепешку, вместо этого он отправит меня домой, и на следующий день я сидел в самолете и летел на Родину, а со мной были всякие цацки и камушки с острова Любви, которые я по прибытии выгодно положил в один банк, а на проценты организовал школу для детей-сироток.»

17

Пока гости, допивая пиво и доедая солености, восторгались жизнелюбием гостеприимного хозяина и его способностью находить выход из самых тупиковых ситуаций, в залу, в сопровождении подружек, вошла молодая жена Половинкина-второго и сказала, что уже поздно и гостям нужно отдыхать. Половинкин-второй поднялся со своего места, по обыкновению щедро одарив всех присутствующих и взяв со всех обещание, что назавтра они будут у него непременно, покинул залу вместе с молодой женой.

Бедолага заметил среди подружек молодой жены Половинкина-второго ту женщину, от которой он недавно поспешно сбежал, но женщина эта, потемнев лицом и сверкнув глазами, прошла мимо. Тут появился ходивший за подарками для обоих Половинкин-первый, и бедолаге пришлось обернуться, взять сверток, а когда он вновь посмотрел на женщину, той и след простыл.

Они вышли из дома Половинкина-второго в полной уверенности, что их ждет машина с шофером, но никакой машины, никакого услужливого молодого человека, которому было бы поручено их опекать, не наблюдалось.

Они спустились по ступеням вниз, под их ногами заскрипел гравий. Прошли по ведущей к воротам аллее, обнаружили, что ворота закрыты, и заметили, что по боковой, идущей вдоль ограды дорожке к ним приближаются два огромных ротвейлера.

— Нас сейчас разорвут! — взвизгнул Половинкин-первый.

— Бежим! — выдохнул бедолага и первым припустил обратно к особняку.

Они успели даже взбежать по лестнице, но в полушаге от двери, меж колоннами фронтона, собаки их настигли. Один ротвейлер атаковал Половинкина, сшиб с ног, картинно встал передними лапами на грудь, приблизил оскаленные клыки к горлу жертвы и издал грозный рык, другой сзади налетел на бедолагу, рванул того за задницу, отскочил, вцепился вновь, причем с подлинно собачьим сладострастием и восторгом. Но бедолага перехватил инициативу, профессионально ушел от очередного наскока, ловким ударом ноги повредил ротвейлеру переднюю лапу, схватил пса за ошейник, пальцем ударил в глаз, потом в другой, потом ребром ладони — по шее. В собаке что-то треснуло, она отлетела в сторону, завалилась на бок и забилась в судороге. Второй ротвейлер, как оказалось, искоса наблюдал за работой коллеги, и, когда стало ясно, что бедолага выходит победителем, не стал тянуться к горлу Половинкина, попытался вступиться за товарища, но получил сокрушительный удар ногой по морде, и ему пришлось, поджав обрубок хвоста, покидать поле боя, чтобы потом, снизу, начать совсем не по-ротвейлеровски на Половинкина и бедолагу сипло и негромко тявкать.

Бедолага собрался было добить подраненного пса, но раскрылись высокие двери, из них ударил свет, и на плиты крыльца вышла бывшая жена заместителя политчасти столовой. Мягкие домашние туфли были на высоком — дабы подчеркнуть неизменную стройность ног — каблуке, халатик был жестко затянут — дабы отметить тонкость талии — пояском.

— Вы, оказывается, не любите животных!? — сказала эта удивительная женщина. — А мужчина должен любить животных! Тем самым он демонстрирует силу, а не слабость. Или вы думаете иначе?

Из ран бедолаги толчками вытекала кровь и мраморные плитки крыльца заливались ею, словно то была не кровь, а моющая жидкость для придания мрамору блеска.

— Вы что?! Не видите? — крикнул Половинкин. — Он же ранен!

— Не кричите! — бывшая жена заместителя политчасти столовой сумела в этой ситуации сохранить спокойствие. — Сейчас мы окажем помощь, и все будет в порядке, а вот за собачку придется ответить! Она же играла! Ведь мужчина должен понимать — где игра, а где все серьезно!

После этих слов она взяла бедолагу под локоть и ввела в дом. К ним навстречу с лестницы легко и изящно сбежала взыскующая любви женщина, также — в халатике, но с волосами, распущенными по плечам. При виде окровавленного бедолаги она всплеснула руками и запричитала, но бывшая жена заместителя политчасти столовой приказала немедленно принести перевязочные материалы, иглы и прочее необходимое для лечения бедолаги. Требуемое было принесено, раны обработали, что надо — зашили, прямо так, по живому, словно шили не кожу живого человека, а обыкновенную рубашку, что надо — перевязали. Потом взыскующая любви сделала обезболивающий укол, и линии рта бедолаги, прежде составлявшие ниточку, стали мягче, он оперся на подставленное плечо и отправился отдыхать.

Через несколько мгновений в холле остались только Половинкин, не знающий куда девать руки, и бывшая жена заместителя политчасти столовой, которая все снимала со своего халатика невидимые пушинки, все снимала их и снимала, снимала и снимала.

Кусая ноготь, Половинкин повернулся к бывшей жене заместителя политчасти столовой.

— Эх ты, ребенок! — сказала бывшая жена заместителя политчасти столовой и хлопнула Половинкина по руке. — Пальцы-то грязные! — и повела того по лестницам и коридорам дома Половинкина-второго, через внутренний дворик, каминный зал и оружейную комнату, через обеденный зал и зал для азартных игр, через зал, на стенах которого были развешаны картины известных художников, и через соседний, где висели портреты родственников и близких хозяина. Половинкин-первый тащился за бывшей женой заместителя политчасти столовой, позволяя себя вести все дальше и дальше, пока бывшая жена заместителя политчасти столовой не толкнула маленькую, низкую дверь и не пропихнула его в крохотную комнатенку, большую часть которой занимала высокая железная кровать.

— Вот, вот отношение! — с чувством сказала бывшая жена заместителя политчасти столовой. — Поселить тещу в такой каморке! Для всех гостей — апартаменты, джакузи, подогретый пол, биде, педикюрши, массажистки, косметички, а мне — мне это убожество! Ну скажи, мой солдат, скажи — разве так можно? — говорила бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой, споро раздевая Половинкина, причем ее движения были столь легки и сильны, профессиональны и точны, что Половинкину было достаточно сначала лишь слегка приподнять ягодицы, потом — поднять руки, потом вновь — ягодицы, и вот он уже сидел на кровати совершенно голый, лишь полуснятый носок оставался на левой ноге, а перед ним, уперев руки в бока, стояла крупная, сильная женщина, от которой исходили волны обиды.

— Жалко ему уделить минутку! Я — по магазинам, я — мебель, я — вещи всякие, я — покупаю, заказываю, езжу, договариваюсь, выписываю, выбираю, а выслушать просьбу, понять — нет, не может. Времени нет. Или вот-вот должна начаться важная встреча. Или гости вот-вот должны сесть за стол и он обязан быть вместе с ними. Я ему про сына своего, про брата, между прочим его жены, а он — пусть придет к моему управляющему в офис, там ему что-нибудь подыщут. Разве это по-родственному? Разве так можно?

Половинкин начал клевать носом, на мягкой перине его начало раскачивать из стороны в сторону, он завалился на спину, но пружины вновь почти вернули его в сидячее положение, только — в неустойчивое, из которого он уже окончательно перешел в горизонталь, а бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой, продолжая жаловаться на Половинкина-второго, разделась и обрушилась на него всей мощью своих телес. Ее груди-шары сжали ставшее таким маленьким и таким беззащитным лицо Половинкина, ее бедра упруго обхватили бедра его, ее полные руки переплелись с жилистыми его.

А потом пришло утро и Половинкин проснулся. Сквозь занавеску на маленьком окне в комнатку проникали просеянные дырками лучики солнца, рядом с ним на кровати находилось что-то большое, безмолвное, увесистое. Двигаясь осторожно, придерживая пружинный матрац, Половинкин выбрался из кровати, оделся. Окно выходило на задворки, на какие-то лопухи и крапиву. Он отодвинул занавеску, толкнул раму и широкой грудью вдохнул утренний воздух, удовлетворенно выдохнул, обернулся — что-то в позе спящей, в тенях на лице обиженной тещи Половинкина-второго, в завитках ее лежащих на подушке волос вызвало тревогу. Сдерживая дыхание он подошел ближе. Бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой лежала на правом боку, выражение лица ее было умиротворенным и благостным, но было совершенно ясно, что эта совсем недавно пышущая здоровьем и силой женщина, эта неутомимая любовница — мертва!

Половинкин вскрикнул: следы! отпечатки пальцев! его сперма, пот, волосы, перхоть! свидетели! вездесущие молодые люди, слуги и охранники! та женщина, которая увела куда-то в глубину дома бедолагу! сам бедолага! Все, все теперь могли показать, что убил бывшую жену заместителя начальника политчасти столовой он, Половинкин, а он и мухи не обидит, он добрый и милый, которому недостает разве что твердости, но разве недостаток твердости может рассматриваться как серьезный грех? Не может! Но как все это объяснить Половинкину-второму, который вполне мог выступить в роли и следователя и судьи, и адвоката, и прокурора. А уж какого приговора следовало ожидать, было понятно!

Надо было что-то делать! Куда-то смываться! Найти бедолагу, посоветоваться с ним! Половинкин собрался с духом, стараясь не смотреть на кровать, подошел к двери и повернул ручку.

В двух шагах от него, по коридору — налево, была полуоткрытая дверь на хозяйственный двор. Половинкин-первый собрался было двинуться направо, но из глубины дома послышались голоса, шаги, и ему пришлось выскочить на нависающее над двором крыльцо, потягиваясь и зевая, всем видом изображая, что он только что проснулся. Он так вошел в роль, так раззевался, что глаза заполнились слезами, а потом, когда он протер глаза кулаком, перед ним открылся вид на хозяйство Половинкина-второго. Это был грандиозный вид, это было грандиозное хозяйство.

18

На огромном хозяйственном дворе были куры и утки, поросята и индюки, кролики и гуси, телята и козлята, а еще щенки породистых собак, котята и жеребята резвились на нем. Посреди двора стоял Половинкин-второй и давал указания своим людям, как ухаживать за живностью, как ее кормить, поить, как ее, при необходимости, резать и как дрессировать щенят и жеребят. Увидев Половинкина-первого, Половинкин-второй подошел к крыльцу.

— Завтракал? — спросил он, и тут же был принесен серебряный поднос, а на подносе: водка в большой рюмке, соленый огурец, черная икра на яйце и бутерброд с ветчиной — на блюдечке.

Половинкин-первый поинтересовался — мол, а сам? — но Половинкин-второй ответил, что, мол, так рано не пьет, что время для его питья настанет минут через тридцать пять, не раньше. Половинкин-первый маханул рюмку, хрустнул огурцом, проглотил яйцо с икрой, начал жевать бутерброд с ветчиной. За его выпиванием и едой Половинкин-второй наблюдал с огромным интересом и симпатией, поглаживая лежащего на руках ягненка, накручивая завитки его шерстки на мизинец с перстнем и отпуская, накручивая и отпуская.

— Повторить? — поинтересовался Половинкин-второй, а когда Половинкин-первый кивнул, сказал принимавшему поднос человеку:

— И мне, так уж и быть, сделай. Подашь в беседку! — после чего отпустил ягненка, приобнял Половинкина-первого и отвел в стоявшую на взгорке беседку. В ней, возле расположенного посередине беседки стола и под ним находились некоторые из гостей, в большинстве своем — или еще или уже совершенно пьяные. Хозяин легким движением бедра сбросил со стула одного из гостей, намеревавшегося, забравшись на стол поспать, а освободившийся стул предложил Половинкину-первому. Человек принес два других подноса, Половинкин-второй взял свою рюмку за ножку и посмотрел на поднявшееся за лесом солнце сквозь чистую, как слеза, водку.

— Будем! — сказал он, выпил и крякнул.

Половинкин-первый крякнул в унисон, оба закусили. Половинкин-второй закурил и сказал:

— Никто никогда не помнит добра. Не замечал? Не помнит! Я вот всегда говорил и говорю: «Делайте добро!» Говорю я это громко, а на ухо шепчу: «Поглядывай!» И тебе скажу то же самое. Делай добро, но поглядывай! Поглядывай по сторонам: пока ты делаешь добро, тебе обязательно всадят в спину нож, наколят, обманут, оболгут. Поэтому — будь готов к подлостям и изменам!

Половинкин-первый хотел было возразить, сказать, что есть много людей, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не изменят, всегда будут с тобой и за тебя, но язык его не послушался, вместо проникновенных слов он промычал что-то невразумительное, что было истолковано Половинкиным-вторым как совершеннейшее одобрение и согласие. Человек вновь наполнил рюмку Половинкина-первого, и тому ничего не оставалось делать, как выпить и ее до дна и почувствовать опьянение, наползавшее на него тяжелым туманом. А Половинкин-второй медленно погасил сигарету в золотой пепельнице.

— Вот и моя следующая история именно о добре, — сказал он, оглядел прочих присутствующих, и глаза его недобро сощурились. — Начинать?

— Просим! Давай! Рассказывай! — с готовностью загалдели те из присутствовавших, кто мог что-либо сказать и Половинкин-второй начал:

«Для моих врагов, число которых множилось день ото дня, школа детей-сироток была настоящим прыщом на заднице...»

Половинкин-первый налил себе стакан, выпил маленькими глотками, вывалился из времени и пространства, а пришел в себя оттого, что Половинкин-второй, подойдя к Половинкину-первому, проорал тому прямо в ухо:

— И тут чей-то кулак опустился на мою голову, все в глазах моих померкло, я упал и потерял сознание...

Половинкин-второй прервал свое повествование, выпил большой бокал пива, и, сдувая с губ пену, смачно захрустел малосольным огурцом. Все присутствовавшие глубоко вздохнули. Видимо, рассказ всех взволновал. Половинкин-первый, по-прежнему пребывая в нервическом состоянии, взял себе полстакана чего-то коричневого, то ли виски, то ли коньяка, и мысли его, особенно после того, как он выпил и чем-то закусил, то ли лимоном, то ли куском селедки, потекли совершенно разлаписто, по каким-то непонятным каналам, в каких-то непонятных направлениях. И его даже не удивило, что тем человеком, с которым он чокнулся новым полстакана, был бедолага! Да, бедолага, который появился в беседке тихо, для большинства незаметно.

— На пару слов! — шепнул Половинкин-первый бедолаге. — Отойдем?

Они вышли из беседки. С первого взгляда казалось, что бедолага вид имеет еще более потрепанный чем обычно. Платочек на шее был завязан криво, узелок торчал сбоку, отросшая щетина придавала бедолагиным впалым щекам какой-то блекло-серый оттенок, вокруг рта лежали глубокие складки, пальцы бедолаги дрожали. Но вот глаза его, тускло мерцавшие в глубоких глазницах, и развернутые против обыкновения плечи, говорили, что с бедолагой произошло что-то особенное, в чем-то он от своего обычного состояния сдвинулся, что это уже не тот самый, прежний, бедолага.

Вместо пары слов Половинкин-первый схватил бедолагу за рукав и потащил за собой в дом Половинкина-второго. Они вошли в дом, по темному коридору добрались до комнатки бывшей жены заместителя начальника политчасти столовой, Половинкин-первый толкнул дверь и — о, ужас! о, неожиданность: комната прибрана, постель заправлена и никакого мертвого тела в комнате не было!

Половинкин-первый открыл рот чтобы объясниться, чтобы все рассказать бедолаге, но в этот момент по коридору затопали шаги нескольких человек. Половинкин-первый, сам не соображая, что он творит, бросился к двери и запер ее на ключ. Бедолага хотел что-то сказать, но Половинкин-первый остановил его жестом. Люди в коридоре сгрудились возле двери, ручка несколько раз дернулась, чей-то голос с удивлением произнес:

— Заперто изнутри! — и кто-то приказал принести ломик.

Половинкин-первый подскочил к бедолаге и горячо зашептал тому в ухо: «Я здесь был ночью, а она, ну эта, которая, такая вот, такая полненькая, она это, померла! Теперь подумают, что я ее задушил, что я причина ее смерти. Я тебя позвал спрятать тело, а они — он кивнул на дверь, — наверное, тело уже нашли сами и теперь меня ищут! Понял?» Бедолага кивнул, схватив Половинкина-первого за шиворот, вытолкал в окно, сам пролез следом, а окно ловко за собой затворил.

Оба они упали в лопухи и крапиву.

— Если тебя найдут в ее комнате, тебе крышка, — сказал бедолага со знанием дела. — Кончат тебя в два счета. Покоцают. И меня за компанию. Надо отсюда двигать! — но из-за угла вышел один из молодых людей Половинкина-второго, и при виде бедолаги и Половинкина-первого лицо молодого человека расплылось в радостной улыбке.

— Вас все ищут! Без вас хозяин не хочет рассказывать дальше! Пожалуйте за мной, пожалуйте!

Половинкину-первому и бедолаге пришлось подчиниться, последовать за молодым человеком и вернуться в беседку, в которой белели накрытые столы, а на них дымились большие суповые миски и по тарелкам разливали густой фасолевый суп. Гости уже хлебали с отменным аппетитом, да и Половинкин-второй сидел во главе стола, с наслаждением наворачивал суп ложка за ложкой, лицо его лоснилось от удовольствия, а еще он оглядывал своих гостей, и каждый из них, чувствуя на себе взгляд хозяина дома, начинал бойчее метать в себя суп.

— На чем я остановился? — спросил Половинкин-второй у входящих в беседку бедолаги и Половинкина-первого.

Бедолага, усаживаясь за стол, по обыкновению флегматично пожал плечами, а вот Половинкин-первый легко ответил, что рассказ прервался на том, что рассказчик, стукнутый кулаком, потерял сознание. Половинкин-второй с силой ударил ложкой по тарелке, так, что во все стороны полетели брызги фасолевого супа.

— А! — закричал Половинкин-второй. — А! Что я говорил!? Никто со мной не соглашался! Вы, вы все мне говорили, что остановился я на совсем другом месте. И вот приходит мой самый любимый, мой самый дорогой гость и сразу точно отмечает то, нужное место. Ладно, ладно! Теперь быстро сказали — какого подарка достоин такой гость? А?

— Налить ему! — крикнул кто-то, и Половинкин-первый с кислой улыбкой кивнул: мол, было бы неплохо.

— Дать ему двадцать баксов! — крикнул кто-то еще, и Половинкин-первый кивнул вновь: мол, это было бы получше.

— Нет! Нет! — закричал Половинкин-второй так громко, что сидевшие рядом с ним гости попадали на пол беседки от звука его голоса. — Двадцать баксов? Налить? Вы забываете, у кого вы в гостях! Вы забываете, кто я такой! Нет, мой дорогой гость получит настоящий подарок! Настоящий!

— Какой? Какой? Какой подарок? — закричали все, да и сам Половинкин-первый, естественно, заинтересовался.

— Не скажу! — Половинкин-второй властным жестом пресек все крики. — Вот закончу рассказ, вот доедим супчик, вот поправимся, и тогда все узнаете. Договорились?

— Договорились! — согласно закричали гости и Половинкин-второй, оттерев жирные губы салфеткой, продолжил рассказ именно с того места, на котором он, по точному замечанию Половинкина-первого, остановился.

19

«Не знаю, сколько я пробыл в состоянии бессознательном, но когда пришел в себя, то услышал вокруг себя дивное пение птиц и ощутил чудный аромат цветов…» После этих слов Половинкин-первый подпер голову рукой и заснул... А проснулся, когда все закончили хлебать супчик, Половинкин-второй приказал тарелки убрать и предложил выпить за находчивость и смелость. Все, конечно, с удовольствием выпили.

Половинкин-второй, перед тем как продолжить свою историю, потомил, поманерничал, сидя на высоких подушках, поиграл виноградной кистью, пооглядывал окрест, поплевал в ровно подстриженную траву возле беседки. Когда же нетерпение гостей возросло, Половинкин-второй продолжил свой рассказ так, словно и не прерывался: «...что я и знать не знал куда меня занесло...», но Половинкин-первый тут вновь впал в забытье, и пришел в себя от того, что кто-то, над его ухом, спросил:

— А что же с девушкой?

— С девушкой? — переспросил Половинкин-второй и молодцевато повел полными плечами. — С девушкой — это совсем другая история...

20

Стоило Половинкину-второму произнести эти слова, как бедолага почувствовал, что скоро вечер, увидел, что зелень листвы набрякла, а солнце чуть дернулось к горизонту, ощутил, что головная боль стала сильнее. И тут нагрянули, обрушились предвечерние раздумья и тоска! Смертная, с невозможностью понять — что она такое и откуда берется, как от нее избавиться, да и стоит ли? Откуда-то сбоку к нему притиснулся Половинкин-первый и пьяно, смачивая бедолагино ухо слюной, вновь зашептал-занудил о какой-то то ли убитой, то ли умершей прошедшей ночью женщине. Бедолага не сразу вспомнил, что речь идет о бывшей жене заместителя начальника политчасти столовой, с которой Половинкина-первого что-то там связывало, прямо ли, косвенно ли — бедолага не понимал, да и не хотел понимать.

Бедолагу мучала изжога. Болели нанесенные собакой раны. После проведенной с взыскующей любви женщиной ночи ныла душа. Ему хотелось усесться со старой газетой на унитазе, выкурить дешевую сигарету без фильтра, поплеваться табачными крошками. А у него не было сил даже подняться, даже отодвинуть от себя Половинкина-первого. От безысходности бедолага до краев наполнил рюмку водкой и выпил содержимое. Вроде бы полегчало, но тут, сквозь марево и туман, пробился голос Половинкина-второго.

— Вот он! Вот он, любезный мой гость! — говорил Половинкин-второй, подходя к бедолаге и Половинкину-первому и обращаясь к толпящимся вокруг нахлебникам. — Вот он сидит, мой хороший, мой бескорыстный, мой честный! Вот ест еду, пьет питье, курит табак! Он вроде бы такой же, как все, но он — лучше всех, потому что я люблю его, уважаю, и теперь вот настало время для вручения ему подарка, моего настоящего подарка. Я обещал настоящий подарок?

— Обещал! — завопили все гости. — Обещал! Давай, вручай! Вручай, а мы будем смотреть и завидовать!

— И правильно! — сказал Половинкин-второй. — Потому что моему настоящему подарку будут завидовать все!

И Половинкин-второй, взяв Половинкина-первого под локоть, поднял того с места, двинулся вместе с ним вон из беседки, а бедолаге и всем прочим гостям пришлось последовать за двумя однофамильцами. Они прошли по дорожке, ведущей вокруг дома, ступили на посыпанное настоящим английским гравием пространство перед парадным крыльцом, по знаку Половинкина-второго скучковались на ступенях, между колонн.

— Дорогие друзья! — обратился к присутствующим Половинкин-второй. — Кто из нас не любит подарки? Все любят подарки! Но подарок должен быть вещью полезной в хозяйстве, вещью нужной. К тому же — надо знать, кому что дарить. Тут искусство, скажу я вам. Подаришь достойному человеку недостойную вещь и тем самым себя же обидишь. Масса отношений. Нюансов. Потом — то, что мы дарим, есть частичка нас самих. В подарках мы проявляемся, и по подаркам нашим нас будут помнить. Я бы говорил еще, но скоро ужин и мне надо отдать распоряжения на кухне. Поэтому — вот!

Половинкин-второй махнул рукой и со стоянки выехал один из автомобилей. Это было нечто длинное, темно-синее, со множеством хромированных частей, с тонированными стеклами, тихо урчащее, мигающее большими фарами. Автомобиль остановился, из автомобиля вылез молодой человек и передал ключи Половинкину-второму. Тот подбросил ключи на ладони, поймал, подбросил еще раз и подставил под ключи руку Половинкина-первого.

— Эта машина — мой подарок тебе, мой дорогой друг! Бери! Владей и пользуйся!

Что тут началось! Все гости закричали, запрыгали. Все бросились вниз, начали хлопать по Половинкину-первому, жать ему руку, а один из гостей, самый толстый и высокий, схватил его, прижал к животу и принялся целовать большим мокрым ртом. Наконец Половинкин-второй восстановил порядок, сам открыл дверцу, усадил Половинкина-первого на водительское место, обошел автомобиль, открыл правую переднюю дверцу, усадил бедолагу и махнул рукой. Половинкин-первый завел двигатель, нажал на нужные педали, двинул нужные рычаги и машина, мягко шурша гравием, тронулась с места и начала выделывать круги.

Половинкин-первый просто млел. Такой подарок! Он был так рад, что на очередном круге чуть было не задавил дарителя, и тогда Половинкин-второй отдал приказ открыть ворота, и за воротами Половинкин-первый повернул в сторону города. Бедолага хотел было напомнить, что Половинкин-второй ждет их на ужин, но промолчал, а дорога уже накручивалась на колеса и распрямлялась за ними вновь.

— Дай-ка музычку! — сказал Половинкин бедолаге, и бедолага, нажав на красивую кнопку на панели магнитолы, запустил в машину лихой ритм эфира, голос певицы, звучание струн.

Половинкин вдавил педаль посильнее, обогнал грузовик, но машина неожиданно вильнула, теряя управление, чуть было не вылетела на встречную полосу, потом — в кювет.

— Колесо! — успел крикнуть Половинкин. — Колесо прокололи!

Он остановил машину на широкой обочине, под разлапистым деревом, включил аварийные огни, пошел открывать багажник, дабы достать оттуда домкрат и запасное колесо. Бедолага ступил на обочину, не торопясь закурил новую сигарету и вдруг услышал сдавленный крик Половинкина. Он подошел к багажнику, за крышку которого Половинкин, словно крышка была горяча, держался кончиками пальцев.

— Там она, мертвая! — проговорил Половинкин, глядя на бедолагу остановившимся взглядом.

Бедолага снял руку Половинкина с крышки, заглянул в багажник и увидел тело бывшей жены заместителя начальника политчасти столовой. Тело лежало так, словно эта женщина отдыхала, свернувшись калачиком, положив под щеку сложенные ладошка к ладошке руки. На лице имелся макияж, глаза были красиво подведены, прическа — безукоризнена, волосок к волоску, но в теле этой женщины не было жизни, это было не тело, а труп.

— Ничего себе! — сказал бедолага и закрыл крышку.

— В таких моделях запаска и домкрат — под багажником, — сказал Половинкин, и бедолага услышал, как у того стучат зубы.

— Вытащим тело, посадим в салон, — сказал бедолага и открыл багажник, а Половинкин, помогая себе коленом, взялся поудобнее, подхватил, вытащил бывшую жену заместителя начальника политчасти столовой и отступил к обочине. Бедолага тем временем уже открыл заднюю правую дверцу.

— Ну давай ее сюда! Клади!

Половинкин начал закрывать дверцу, но прищемил дверцей ноги трупа.

Проезжавшая машина осветила их возню ярким светом фар.

— Нас засекут! Ее смерть повесят на нас! — запричитал Половинкин. — Нас посадят! Нас в тюрьме убьют! Я этого не выдержу!

Бедолага оттолкнул Половинкина, открыл дверцу, усадил бывшую жену заместителя начальника политчасти столовой, да так, словно у этой женщины слегка болит голова и она откинулась на подголовник и отдыхает — отдыхает, пока мужчины занимаются ремонтом. Довольный своей работой бедолага захлопнул дверцу и обнаружил, что Половинкина тошнит в канаву.

Бедолага приладил домкрат, но тут возле них остановилась мигающая и завывающая милицейская машина. Милиционер вышел наружу, поправил ремень, кобуру и пошел к подаренной Половинкиным-вторым машине шагом ленивым, спокойным, а его сослуживец в этот момент, нехотя разлепляя губы, что-то говорил в микрофон рации.

— Документы на машину, пожалуйста! — сказал подошедший милиционер.

Половинкина перестало тошнить, он отплевался, взглянул на подошедшего и что-то в лице милиционера показалось Половинкину знакомым. Да, точно! Это же был тот самый малый, что когда-то лапал его Абуянчикову, тот, что грозил Половинкину избиением, «пером», приятелями и прочим. Это был точно он! Никаких сомнений! И у милиционера во взоре что-то мелькнуло, и он тоже, через столько лет, узнал Половинкина. Первым пришел в себя милиционер.

— Ну, так чья машина? — спросил милиционер, надеясь, что вот, час мщения настал.

— Её, — кивнул бедолага на бывшую жену заместителя начальника политчасти столовой, чья голова виднелась в салоне. — Она — хозяйка, я — шофер, вот он — охранник. Укачало его, понимаешь...

— Да? И можно взглянуть на техпаспорт?

— Понимаешь, командир, тут такая незадача, — бедолага говорил громким шепотом. — Хозяйка притомилась. Выдавала дочку замуж. Столько хлопот! Да и зятек человек сложный, проблемы. Костюм, платье, стол, гости, подарки. Суета! Вот едем встречать хозяйкиного мужа, возвращается из Женевы, был в Давосе, совещался, решал вопросы, транши, кредиты, вложения, инвестиции — она и заснула. Документы у нее в сумочке. Не будем будить, а? Очень устала!..

— Фамилия-то как зятька?

— Половинкин, — легко сказал бедолага. — Половинкин фамилия. Тут у него дачка неподалеку, там вот, э-э-э, и потом — налево...

— Я знаю! — процедил милиционер, потом он махнул напарнику, и они вдвоем принялись помогать бедолаге. Работу они сделали в мгновение, оба козырнули, сказали, что, мол, служба, мол, долг зовет, попросили передать Половинкину, тому самому, зятьку, привет и наилучшие пожелания, а тот, что когда-то лапал Абуянчикову, все-таки пересилил себя, поступил по-мужски, повернулся к Половинкину-первому, попросил передать отдельный привет жене, после чего почти на ходу вскочил в машину, она, мигающая и завывающая, влилась в набравший силу поток и помчалась навстречу подвигу.

— Уф! — сказал Половинкин, бедолага кинул спущенное колесо в багажник, сел за руль, и они очень быстро приехали в город.

Все перед ними расступались, и сам Половинкин и бедолага забыли про сидящий на заднем сиденье труп. Но на одном из первых же перекрестков пришлось затормозить, труп швырнуло вперед и он пребольно стукнул Половинкина твердеющей рукой. Половинкин от ужаса завопил, бедолага рванул на красный, проскочил под носом автобуса, подрезал «газель», ушел в переулки, свернул в проезд между многоэтажными домами, стоявшими глыбами, сверкающими огнями, там — остановился.

— Что ты задумал? — спросил пришедший в себя Половинкин. Бедолага не ответил, выскочил из машины, открыл заднюю дверцу и явно собрался вытащить труп, дабы оставить его возле ограды детского городка, но из подъезда одного из домов вышел человек с большой собакой на поводке. Пришлось бедолаге потеснить труп, пришлось усесться с ним рядом, захлопнув за собой дверцу.

— Садись за руль! — зашипел бедолага на Половинкина. — Мы будто тут, с ней, отдыхаем!..

Половинкин перебрался на водительское место. Бедолага приобнял тело. Тело отозвалось неясным урчанием. Оно было холодным и жестким. Кофточка с люрексом. Задравшаяся юбка. Посиневшее колено. Одна туфля полуслезла с искривленной, натруженной стопы, другая, видимо, потерялась там, на дороге, во время переноса тела из багажника в салон.

— Ты хочешь просто ее вот так, вывалить и оставить? — спросил Половинкин.

— А ты что предлагаешь? Просто забыть ее в машине?

Половинкин кивнул и вдарил но газам. От завизжавших покрышек пошел дым. Машина сорвалась с места и через каких-то пять-десять минут Половинкин остановился перед подъездом своего дома, бедолага, прошипев: «Мне за тебя отдуваться, да?», пересел за руль, а еще через мгновение огни подаренной Половинкину машины исчезли за углом.

Это был один из таких летних вечеров, когда на улице — ни души. Было пыльно. Откуда-то доносились приглушенные звуки музыки. Половинкин глубоко вздохнул: он не знал, где живет бедолага, не знал его телефона, не знал его имени, фамилии, ничего не знал. А еще он подумал про труп бывшей жены заместителя начальника политчасти столовой, который, судя по всему, уже полностью окоченел и затвердел, и, чтобы вытащить его из машины, придется выламывать суставы, выкручивать руки и ноги. И тут Половинкин подумал, что наваждение кончилось, что более он никогда не попадет в гости к Половинкину-второму, что никогда не привезет от любезного помещика и богача подарки, да и машины он больше никогда не увидит. И еще подумал Половинкин, что завтра обязательно купит газету «Работа для вас», найдет что-то себе по душе, начнет новую жизнь, а еще подумал Половинкин о своей жене Абуянчиковой, о том, что жена его давно не имеет о нем, любящем муже, никаких вестей, что дети — ясно дело! — печалятся и горюют, и Половинкин взялся за ручку двери подъезда, но тут вся улица ожила, вспыхнули прожекторы, из-за пыльных кустов в сквере выскочили автоматчики в камуфляже и масках, с неба, с зависших над двором дома Половинкина вертолетов, спустились бойцы спецподразделения в блестящих касках и черных комбинезонах, выдерживающих выстрел из гранатомета, из канализационных люков полезли какие-то люди с гарпунными ружьями, в ластах, и высоко поднимая колени, наставив гарпуны на Половинкина, побежали на него, из-за углов вышли серьезные оперативники в плащах с поднятыми воротниками, небритые, с мешками под глазами, с недокуренными сигаретами в уголках сурово сжатых губ, а из самого подъезда выскочил местный участковый с папочкой под мышкой и укоризненно покачал головой, но участкового Половинкин даже не заметил, ибо тут к подъезду подъехала машина, из нее вышел очень большой милицейский начальник, приблизился к уже скрученному в бараний рог спец- и оперуполномоченными Половинкину, снял с одного из вылезших из канализации ласт, ластом этим ударил Половинкина по лицу и спросил:

— За что, сука, убил Завьялова?

— Кого? — только и смог выдавить из себя Половинкин.

— Завьялова! — повторил милицейский начальник. — Или ты не помнишь такого человека? Не помнишь ни его, ни Кохакидзе, ни Бергмана? Ты их всех убил!

Хлопнуло окно, сверху раздался голос половинкинской жены, Абуянчиковой:

— Ни в чем не признавайся! — кричала из окна Абуянчикова. — Не верь никому! Ничего не бойся! Ни у кого ничего не проси!

Спустившиеся с крыши альпинисты-антитеррористы проникли в квартиру и оттащили Абуянчикову от окна.

Но даже если бы Половинкин и собрался в чем-то признаться, он не понимал — причем тут Завьялов, причем Кохакидзе и Бергман. Ладно уж сидящая в машине мертвая бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой! А эти-то?! К тому же — от удара ластом в глазах его помутилось, Половинкин начал терять сознание, а потом упал прямо под ноги большого милицейского начальника и лег щекой на лакированную туфлю его.

21

Бедолага поставил длинный и сверкающий автомобиль в тихом переулке, заглушил двигатель, положил обе руки на руль, посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида: мешки под глазами стали меньше, разошлась обычная желтизна кожи, десны были краснее. Он прислушался к себе: спина не ныла, поясница не стреляла. Он поправил шейный платочек и заметил, что на шее стало меньше морщин. Под бинтами не болели укусы, раны затягивались, швы не гноились. Он сплюнул в окно — слюна была чистой, прозрачной.

Бедолага похлопал по карманам куртки. Новая, хорошая куртка. Ее вытащила из шкафа та, ночная женщина, вытащила и отдала ему взамен разорванной собаками. Шкаф был плотно забит барахлом. Ворованное? Свезенное с каких-то складов в качестве платы за охрану или за старые долги? Откуда-то, из угара возникает женщина, тащит за руку, заглядывает в глаза. Кто такая? Что, вокруг нет лучше? А старую куртку-то она бросила в угол комнаты! Отшвырнула. И бедолага вспомнил, что в старой его куртке, в потайном кармане, лежал любимый, маленький, тупорылый газовый револьвер, переделанный для стрельбы боевыми патронами.

Бедолага обернулся и посмотрел на бывшую жену заместителя начальника политчасти столовой: голова чуть склонена набок, из-под почти полностью опущенных век мерцали желтоватые белки. Бедолаге показалось, что губы этой женщины тронула легкая полуулыбка, чуть — горькая, чуть — ироничная, улыбка, в которой было соединено и понимание, и прощение, и в конце концов прощание.

Бедолага должен был хоть как-то ответить. Этого требовала элементарная вежливость. Улыбнуться в ответ. Сказать что-то вроде: «Вы сегодня выглядите великолепно!» У бедолаги свело скулы. Он зажмурился, а когда вновь посмотрел на бывшую жену заместителя начальника политчасти столовой, то отчетливо увидел, как улыбка стала шире, как дернулись веки, как в левом углу рта надулся и лопнул пузырек слюны. «Живая! — подумал бедолага. — Она живая! Ее засунули в багажник, думали она там помрет, она выжила, и вот теперь приходит в себя! Что же делать? Во всяком случае — не оставлять же ее здесь!»

Бедолага выскочил из машины, открыл заднюю дверцу.

— Прошу! — сказал он, но бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой осталась на месте, осталась сидеть неподвижно. «Обиделась! — понял бедолага. — Обиделась! Ну, а кто бы не обиделся, если тебя суют в багажник, объявляют трупом, таскают как куклу! Да я бы сам на ее месте обиделся!..»

— Мадам! — заговорил бедолага. — Прошу понять — моей непросредственной вины в том, что с вами произошло, нет. Хотя косвенной своей вины отрицать не могу. И по секрету признаюсь — именно в виноватых косвенно вижу главное зло сегодняшнего времени. Пусть уж лучше будут настоящие злодеи, чем пособники зла, неправда ли? Мадам!

Бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой — и бедолага был готов в этом поклясться! — отозвалась неясным урчанием, в котором было гораздо больше одобрения, чем несогласия. Бедолага открыл рот дабы продолжить, но подумал, что вести столь серьезные разговоры поздно вечером, на улице, согнувшись перед машиной, не совсем правильно.

— Позвольте пригласить вас на чашку чая! — сказал бедолага. — Я живу здесь неподалеку, особенного ничего обещать не могу, но чай всегда завариваю крепко, сахар есть, в холодильнике — масло, в хлебнице — хлеб. Вы будете довольны!

И тут — ошибиться бедолага не мог! — ему ответили:

— Что ж! Чаю выпить никогда не мешает.

Бедолага протянул руку и без колебаний взялся за запястье бывшей жены заместителя начальника политчасти столовой. Что-то мешало этой женщине сразу, легко и свободно выйти из машины. Возможно, она смущалась, возможно, еще не до конца пришла в себя.

— Смелее, мадам, смелее! — произнес бедолага. — Решайтесь! — и, так как бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой продолжала оставаться на месте, дернул ее за руку. Тело резко завалилось набок, голова ударилась о центральную стойку.

— Прошу прощения! — засуетился бедолага. — Я сделал вам больно, я сейчас вам помогу, я сейчас!

Тут от стены дома отделилась некая сумрачная фигура и громовым голосом произнесла:

— Не повезло тебе, мужик!

Кого ожидал увидеть бедолага, оборачиваясь? Ангела? Вестника ада? Кого угодно, но только не обтерханного, провонявшего помойкой бездомного, здоровенного, мосластого и кудлатого старика.

— Нажралась хозяйка? — продолжал бездомный тем же громовым голосом. — Это я каждый день здесь наблюдаю! Пьют, бляди, словно буфетчицы. А вам, шоферам, их таскать! Давай, помогу!

Бедолага судорожно кивнул и позволил бездомному вытащить бывшую жену заместителя начальника политчасти столовой из машины. Бездомный облапил тело большой рукой, другой — одернул задравшуюся юбку.

— Ну совсем в дупель! Где она так нахерачилась?

— Там, — бедолага захлопнул дверцу. — За городом.

— Понятно! На даче, с мальчиками. Мальчики в баньке ее парили, спинку ей терли?

— Парили, — подтвердил бедолага, берясь за тело с другой стороны. — Терли.

— И это знакомо! Я, дружище, истопником у одного работал в прошлом году. Платили, кормили, а когда такие вот старые лоханки в баню набивались, они меня к себе требовали. Я их купал, мыл, а они мне: «Семеныч! — меня Илларионом Семеновичем зовут, — а, Семеныч! Фартук приподними!» Это значит — покажи, мол. Им, видишь ли, приятно было на мой обвисший хрен смотреть. Приятно было понимать, что не они одни превратились в рухлядь, в ненужность. Потом — водочка, закуски и хамство. Семеныч туда, Семеныч сюда. Я терпел, терпел. Ни слова не говорил, ни взгляда не бросал. Кончилось все как обычно: одна швабра решила для другой сочинить сказку, что, мол, она со мной, и пошло-поехало, а потом меня хозяин вызывает и говорит — ты что, урод, мою тещу, мою тетку и мою мать позоришь? Я думал — убьет! Но он всего-то приказал своим ребятам меня измудохать и выгнать на хрен. Ну и куда нам дальше идти?

Они стояли в проходном дворе. Бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой была зажата меж ними, нога без туфли жеманно касалась земли кончиками пальцев, обутая стояла твердо. Неловко оперируя одной рукой, бедолага вытащил сигареты, угостил бездомного, щелкнул зажигалкой, дал прикурить и прикурил сам.

— Здесь, — сказал бедолага. — Этот дом.

— Хлев! В хлеве поселили! — бездомный аж притопнул, отчего бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой мотнулась сначала влево, потом — вправо. — Ну, времена! Не иначе как с невесткой поссорилась. Хотя, — бездомный скосил взгляд на бывшую жену заместителя начальника политчасти столовой, — и сама не подарок! Сразу видно — стерва! Я тебе так скажу — стерв вижу сразу!

Бедолага отпустил локоть бывшей жены заместителя начальника политчасти столовой. Бездомному пришлось перехватить заваливающийся на него труп, и тогда бедолага бросился бежать.

— Э! Ты куда? — закричал бездомный и бедолага явственно услышал скрипучий ответ бывшей жены заместителя начальника политчасти столовой:

— Пусть! Пусть бежит! Пусть!

Бедолага обернулся на бегу: Илларион Семенович предлагал руку калачиком бывшей жене заместителя начальника политчасти столовой, а та — действительно стерва! — продевала свою руку в кольцо руки бездомного, поправляла причесочку, притопывала обутой ножкой, оглядывалась через плечо на бедолагу, и тонкая усмешка трогала ее многоопытные губы.

Сломя голову бедолага добежал до своего дома, взлетел на свой этаж и обнаружил дочь с каким-то новым парнем, сидевших на ступеньках лестницы и тихо-мирно покуривавших косячок. К своему удивлению бедолага вытащил из кармана не ключ от дверного замка, а ключи от шикарной машины на фирменном брелоке. Дочь хихикнула — мол, у папочки завелся «роллс-ройс», но потом-таки бедолага достал нужный ключ, они вошли в квартиру и началась перепалка с дочерью по поводу ее нового приятеля: бедолага требовал, чтобы дочь прогнала наркомана, а дочь говорила, что ее новый приятель не наркоман, а сын крупного дипломата, и они, возможно, скоро поедут отдохнуть то ли на Мальдивы, то ли на Маврикий, но бедолага кричал, что все эти сыновья козлы, дочь не соглашалась, а ее новый приятель на кухне тихо пил чаек и смотрел трансляцию футбольного матча. Потом отец и дочь устали и замолчали. Они сидели рядом, на диване, курили, передавали друг другу пепельницу, понимая, что очень любят друг друга, но любви, только любви, только этого странного и необъяснимого чувства недостаточно, чтобы выжить в окружающем их враждебном мире, в стране, где любовь никому давным-давно не нужна.

22

Половинкина допрашивали всю ночь. Несколько раз в кабинет, где проходил допрос, входил большой милицейский начальник, светил в лицо Половинкину лампой, пускал в лицо противный табачный дым, кричал и брызгал слюной. Половинкин молчал, Половинкин просто из принципа решил, что выдержит любые пытки, ни слова не скажет, тем более, что требовали совершенно невозможного: признания в убийстве Кохакидзе-Бергмана-Завьялова. Привели даже специального малого с резиновой дубинкой, который приковал Половинкина к батарее и занес руку, но не ударил: в комнату вошел небольшой милицейский чин и приказал малому Половинкина освободить.

Половинкина отомкнули от батареи, поставили на ноги, и небольшой милицейский чин от лица всего МВД, лично министра, заместителей и секретарей-референтов-консультантов, а также от своего и от лица большого милицейского начальника извинился перед ним и сказал, что Половинкин свободен, что к нему нет никаких претензий, что подлинные виновники пойманы и не избегнут справедливой кары. Половинкин выслушал небольшого милицейского чина с вниманием, потом с достоинством, сопровождаемый и поддерживаемый под руки, прошел по темному коридору ОВД и зажмурился от яркого солнца на высоком крыльце. Свобода встретила его в лице молодого аккуратного человека, который принял Половинкина из рук милицейских чинов и усадил в большую машину, на заднее сиденье.

— Я так и знал! — сказал Половинкин в затылок молодому человеку. — Я знал, что меня отпустят! Я же ни в чем не виноват, я же никого не убивал, никого не грабил, — но молодой человек так лихо взял с места, что Половинкина вдавило в сиденье, но молодой человек не сбавлял скорость, а летел по улицам, всех встречных и всех двигающихся в одном с ним направлении разгоняя суровой, квакающей сиреной, а на тех, кто все-таки продолжал путаться под колесами, смотрел таким тяжелым взглядом упыря, что до самых недогадливых водителей наконец доходило, что надо убраться в сторону.

Машина въехала в переулки самого центра города, и тут уже молодой человек был вынужден сбавить обороты. У красного сигнала светофора машина остановилась, и Половинкин увидел, как к ней, тяжело опираясь на палку, двигается громадный нищий. То был кудлатый, мосластый, с большим, выразительным лицом старик. Нищий протянул по направлению к открытому окну лопатообразную ладонь и, открыв рот-пещеру, произнес, обдавая Половинкина зловонием:

— Командир! Рублик! На хлеб!

Половинкин полез в карман в поисках завалявшейся монетки, но карманы его были пусты. Нищий увидел, что ему ничего не достанется, разъял рот еще шире и заголосил на всю улицу что-то вроде, вот, мол, ездят тут на лимузинах, а подать несчастному на хлеб, на пропитание, на поправку здоровья, не могут, жалеют, а деньги-то у них, у этих из лимузинов, наши, они у нас отняты, у нас и наших детей, причем произнес это нищий быстро, словно выпалил из пулемета. Половинкин нажал на кнопку, стекло начало подниматься, но нищий просунул в щель руку и остановил стекло. Половинкин дернулся от дверцы в глубь салона, но стоило ему посмотреть в противоположное окно, как все в нем ссохлось, сжалось, язык провалился в пищевод, кишечник превратился в маленький острый камешек, который, проскочив через мочеиспускательный канал, провалился в ботинок и прорвал носок: по другую сторону машины стояла бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой, стояла с протянутой рукой, вся уже в трупных пятнах, но с живым и даже игривым блеском тщательно подведенных глаз, стояла и так тонко, так проникновенно улыбалась, словно хотела сказать: «Я все понимаю, все тебе прощаю, мой милый, моя последняя остановка, но и ты пойми меня! Я же не подзаборная какая-то, мне все-таки надо собрать какую-то сумму, чтобы привести себя в порядок, я ведь сама должна о себе позаботиться, раз меня убил мой зятек, а дочь даже не беспокоится — где ее мать, та, что носила эту сучку под сердцем, кормила, поила, одевала, всему в этой чертовой жизни учила и научила на свою голову! И поэтому ты уж не скупись, дай мне денежек, отсыпь хоть мелочь, хоть пару бумажек. А если у тебя вдруг нет денег, мало ли что, то возьми у водилы: водилы всегда были пронырами, а нынче это просто другая порода людей — всегда и везде видят только свою выгоду и под завязку набиты деньгами!»

Вот это все и прочитал Половинкин во взгляде бывшей жены заместителя начальника политчасти столовой, и в сердце его, птицей метавшемся внутри грудной клетки, родился ужас. Половинкин издал глухие горловые звуки. Тут еще рука нищего уцепилась за половинкинские волосы, причем с нечеловеческой силой, так, что у Половинкина из глаз ручьем потекли слезы и он завопил от души, и молодой человек, с нетерпением барабанивший пальцами в больших и толстых золотых перстнях по рулевому колесу великолепного лимузина, обернулся и увидел все происходящее во всей чудовищной, неприглядной красоте.

Действия молодого человека были четки и просты. Он отстегнул ремень безопасности. Распахнул свою дверцу. Легко выпростал свое мощное и гибкое тело из автомобиля и одним точным движением не только вытащил из кобуры под мышкой пистолет, но и привел пистолет в боевую готовность. Он не стал тратить время на увещевания и уговоры. Он навел пистолет на бездомного Иллариона и нажал на спуск. Пули полетели одна за другой и одна за другой попали в голову Иллариона, которого тут же покинула жизнь. Молодой человек собрался было сесть на свое место — тем более что зажегся зеленый, — но истошно завопила бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой, и молодой человек не смог с собой совладать и выпустил еще две пули. Эти пули прошли сквозь грудь не нашедшей успокоения покойницы навылет, полетели дальше, много дальше и одна из них попала в нового дружка дочери бедолаги, а вторая — в бедолагину дочь.

Да, так уж получилось, что дружок, воспользовавшись тем, что бедолага выскочил в магазин за творогом и маслом к завтраку, предложил изъять брелок с ключами от шикарной машины и отправиться на ее поиски, которые очень быстро увенчались успехом. Теперь дружок, находясь в полном сознании, умирал от потери крови на проезжей части, а дочь, находясь в глубоком шоке и балансируя на грани смерти и жизни, лежала на узком тротуаре, и под нею расплывалось кровавое пятно. Кровь бедолагиной дочери стекла с тротуара, попала на проезжую часть, смешалась с кровью дружка, ангел смерти часто-часто махал над ними крыльями, но сам бедолага ничего этого не видел, ибо лишь только он вышел из магазина с купленными творогом и маслом, как прямо перед его глазами разыгралась кровавая драма с Илларионом, а Половинкин, увидев своего приятеля, закричал молодому человеку, чтобы тот обязательно взял в машину и бедолагу.

Через каких-то пять секунд на перекрестке остались лишь несколько наехавших друг на друга автомобилей, кучка собирающихся завопить друг на друга владельцев, тело Иллариона, оброненные бедолагой творог и масло и скорбная фигура бывшей жены заместителя начальника политчасти столовой, которая, оглядевшись по сторонам, изучив сквозные отверстия в своем задеревеневшем теле, с непередаваемой тоской произнесла, обращаясь к нависшим над городом тучам:

— Эх, эх, молодость! Где же ты, где? Кажется, только вчера девкой румяной была!..

Ничего из этого ни бедолага, ни Половинкин не видели. Где-то впереди, по ходу движения, замигали проблесковые огни подвижного милицейского патруля, но молодой человек вытащил из-под своего сиденья синюю мигалку, установил ее на крыше и помчался дальше. Однако вскоре проблесковые огни уже другой милицейской машины вновь оказались у них на пути. Тогда молодой человек еще раз сунул руку под сиденье и установил на крыше красную мигалку. Его пропустили и на этот раз. Когда же милицейский подвижной патруль появился на его пути еще раз, то молодой человек не стал совать руку под сиденье, не стал устанавливать новых мигалок. Он просто почти по пояс высунулся в окно и закричал очень громко, так, что в радиусе нескольких километров треснули оконные стекла:

— Положено!

И его пропустили на третий раз, а бедолага и Половинкин-первый поняли, что путь их лежал, конечно, в именье к Половинкину-второму, и когда они подъехали, то увидели, что ворота уже загодя открыты, а другие молодые люди все высыпали встречать дорогих гостей, а сам хозяин, с сигарой в одной руке, с бокалом красного, как кровь, вина — в другой, выходит на крыльцо и лицо его расплывается в широкой улыбке. Лимузин остановился, Половинкина-первого бросило вперед, бедолага поймал его за плечо и сказал мрачно, сквозь зубы:

— Как раз к завтраку!..

23

Прочие гости, вслед за хозяином, высыпали на крыльцо и приветствовали приехавших с таким жаром, с таким пылом, что Половинкин-первый и бедолага, вылезавшие из лимузина, оторопели, замерли на миг, подумали, что вслед за ними приехал кто-то еще, играющий в Канаде и зарабатывающий миллионы хоккеист, супертоп-модель с ногами от затылка или популярная певица, но это приветствовали действительно их.

Половинкин-второй, попыхивая сигарой и попивая из бокала винцо, наблюдал за происходящим с таким довольным выражением лица, словно не было еще в его многотрудной жизни минут приятнее и милее, а чтобы к радости душевной присоединилась и радость тела, он поднял над головой руку с сигарой и, повинуясь его сигналу, услужливые молодые люди начали обносить всех напитками и легкими закусками. Половинкин-второй подошел к прибывшим сам, крепко пожал руку сначала однофамильцу, потом — бедолаге, а Половинкину-первому, сквозь попыхивания сигарой, сказал, что наслышан о его злоключениях, что знает о трагической судьбе Кохакидзе-Бергмана-Завьялова, знает, что — боже упаси! — его друг, однофамилец и дорогой гость никакого отношения к убийствам этих людей не имеет и именно его стараниями и после его настойчивых звонков Половинкина-первого освободили.

Тронутый заботой Половинкин-первый хотел было сообщить Половинкину-второму скорбную весть о его теще, вдруг, ни с того, ни с сего скончавшейся и найденной в багажнике подаренного автомобиля, а после ставшей нищенствующей зомби, но не знал как, с каких слов начать. Пока Половинкин-первый подыскивал нужные слова и мялся, гости смели с подносов легкие закуски, выпили принесенные напитки. Правда, Половинкин-второй вскользь поинтересовался — почему Половинкин-первый не приказал молодому человеку доставить его к месту стоянки шикарной машины, почему после выхода из милиции Половинкин-первый не отправился в путь на подаренном авто? Половинкин-первый сказал лишь, что только желание поскорее оказаться в гостях у своего дорогого друга и однофамильца заставило оставить столь ценный подарок на стоянке.

Вполне удовлетворенный ответом Половинкин-второй хлопнул в ладоши и повелел всем собраться в разбитом среди деревьев шатре, неподалеку от которого повара в белых колпаках и поварята в белых беретах суетились возле двух костров: над одним медленно вращались на вертелах барашки, над другим — булькал и источал аромат громадный казан с пловом.

Половинкин-первый огляделся в поисках бедолаги и заметил, что бедолага с виноватым видом ковыряет носком ботинка мелкий гравий, а рядом с ним стоит взыскующая любви женщина и, печально качая головой, что-то говорит-говорит-говорит. Тут с боковой аллеи к мужчинам подошли женщины во главе с молодой женой Половинкина-второго, причем на сей раз эта, обычно милая и кроткая, женщина была в гневе и недовольстве.

— Вот оно, отношение! — воскликнула молодая жена Половинкина-второго, останавливаясь прямо напротив мужа и топая обутой в изящнейший сапожок ножкой: все женщины были одеты в костюмы для верховой езды, с хлыстами в руках, а шпоры на сапогах некоторых звенели просто-таки угрожающе.

— Куда, признайся мне, ты вновь подевал мою мамочку? Почему я не вижу ее уже около суток? Что, она опять ездит по складам и магазинам? Тебе больше некого послать? Это моя мамочка, а не экспедитор! У нее больное сердце!

Половинкин-первый хотел было вставить, что сердце у бывшей жены заместителя начальника политчасти столовой еще и доброе, хотел прямо так, сразу признаться, что не ездит она ни по каким складам, а они с бедолагой нашли мамочку в багажнике шикарной машины, что была она абсолютно мертва, а потом, видите ли, оклемалась, занялась попрошайничеством на городских перекрестках, но он промолчал и на этот раз.

— Ну, конечно, наша мамочка не экспедитор! — сказал Половинкин-второй и обнял свою молодую жену. — Конечно, у нашей мамочки, — продолжил он, чмокая, сквозь поцелуи, — больное сердце. Но я, моя лапочка, никуда мамочку не девал. Я и сам не знаю, где она! Эй! — Половинкин-второй возвысил голос, и за его спиной тут же вырос один из услужливых молодых людей. — Где моя тёща? Почему она не выходила к завтраку? Почему она не ужинала с нами?

— Не могу знать! — склоняясь в поклоне, ответил молодой человек. — Но за поиском ответа отправлюсь немедля! — и умчался прочь.

Половинкин-первый промолчал и в третий раз, а тут мужчины начали занимать места на подушках вокруг низкого стола, а женщины, во главе с разгневанной молодой женой Половинкина-второго, все как одна хлопая себя по голенищам сапог хлыстиками, отправились на верховую прогулку.

Половинкин-первый уселся на подушку, и его соседом оказался, конечно же, бедолага, во главе стола появился Половинкин-второй, который положил сигару в большую серебряную пепельницу, взял поданный одним из молодых людей стопарик и с особой торжественностью, разведя плечи в стороны и выпятив грудь, произнес:

— Дорогие мои гости! Дорогие мои друзья, приятели, знакомцы! Коллеги и партнеры! Соперники и враги! Сегодня — знаменательный день. Сегодня я собираюсь рассказать вам о своем последнем путешествии. Забегая вперед, скажу, что, вернувшись, я дал зарок более никогда никуда не ездить, ибо дорога, полет в воздухе, плавание в водах стали навевать на меня тоску. Я даже не покидаю пределов своего поместья! Но теперь у меня вновь появилась охота к перемене мест. Быть может, вскоре я отправлюсь куда-нибудь, далеко-далеко или близко-близко? Не знаю, не знаю, но вот послушайте о последнем моем путешествии и сделайте выводы сами!

Половинкин-второй поднял стопарик, все последовали его примеру, и громкогласно закричали «ура!», а потом все маханули до дна, закусили зеленью и овощами, а молодые люди уже несли к столу дымящееся баранье мясо, и все как начали закусывать, как начали наворачивать, хрустеть хрящиками, брызгать соком сочных и пряных помидоров! Жизнь властно взяла свое, а Половинкин-второй, закусив и отпив прохладительного, промокнул губы салфеткой и начал повествование о своем последнем путешествии:

«После всех моих странствий и приключений я решил — хватит рисковать, хватит играть в бирюльки. Я — это я, а вот родным-то и близким каково? Поэтому поселил я отца и мать в маленьком шале в Альпах, где отец выстругивал всяких гномиков из полешек, а мать садила на задах этого шале огородик и все порывалась завести порося, а я ей каждодневно, напряженно и строго, по сотовой связи объяснял, что порося в шале не держат, а если ей нужна живность, то пусть заведет себе далматина или, на худой конец, кота, но вот для матери собакой был только Шарик, лающий из конуры, кошкой — Мурка, ободранная, с вытекшим глазом, а все остальные четвероногие были сущим баловством, а баловства мать моя не любила. То есть — родители мои скучали в Альпах.

Чего нельзя было сказать про сестру и брата. Сестра была вся в заботах со своим бутиком в Париже, со своим салоном в Риме, со своим ателье в Лондоне. Летала туда-сюда, сюда-туда, а в свободное время прикупала то домик возле Феникса, штаг Аризона, то квартирку на Кутузовском, город Москва. А братишка мой оказался крутым по-настоящему. Он, не долго думая, пошел в политику. Сначала он завел шашни со всякими там либералами и западниками, потом — с коммуняками и социалистами. Но в конце концов ему вспомнились те черножопые, что насиловали его девушку, он взглянул в небо, ощутил его глубину, наклонился, попробовал на вкус землю, на которой стоял, и понял: возрождение нации, духа, силы и образа — вот его стезя, вот его планида, долг, обязанность, дело. Понимание это настолько преобразило братишку, что даже я его не сразу узнал, когда он как-то подъехал ко мне в офис. Братишка был совсем другим человеком: стрижка аккуратная, лоб ровный и высокий, но не гребанная высоколобость, а чистота мысли угадывалась за этим лбом, незамутненность, правильность, полезность, нужность. Дал я ему башлей и, когда почувствовал, что не просто братишке даю, а идее, в нем вызревающей, на пользу общую даю, то и сам понял — пора определяться, пора смотреть на вещи просто, незамутненно, правильно!..»

Тут Половинкин-второй сделал паузу и выпил водки. Да и если бы он не прервался, то все равно его последующих слов никто бы не расслышал, ибо мимо пролетела молодая жена Половинкина-второго со своей свитой, все — верхами, у лошадей гривы развеваются, хвосты стелются по ветру, причем — такая энергия в шаге, что аж шатер заколебался, его центральный столб закачался, пыль поднялась и осела толстым слоем. Посему Половинкин-второй приказал молодым людям все убрать и накрыть вновь, а пока молодые люди занимались выполнением его распоряжения, рассказ свой продолжил:

«И стали посещать меня раздумья — где она, эта незамутненность, где эти правильность и простота? Эти штуки не ищутся вот так, с кондачка, к их поиску надо подступиться, тут требуется повод.

Повод был найден после очередного финансового краха. Я бы, ясное дело, на этот крах никакого внимания не обратил, мне что крах, что трах — все по фигу, но я получил сообщение, а в нем — мол, на моем комбинате редкоземельных металлов началось брожение среди рабочих, а рабочие так давно не получали ни денег, ни натуральных продуктов, ни даже кастрюль с соседнего, тоже — моего, алюминевого завода, что до предела озлобились, и с ними боятся говорить даже те пацаны, что все там держали. Требовалось мое присутствие...»

Тут вновь слова Половинкина-второго были заглушены топотом конских копыт: мимо шатра, но уже в другом направлении, пролетела кавалькада во главе с молодой женой хозяина. Предусмотрительные молодые люди загодя опустили прозрачный полог шатра, и пыль на этот раз не попала вовнутрь. И Половинкин-второй, после установления тишины, продолжил:

«Главное во всем и всегда — случай! Только случайно первым я прочитал сообщение с комбината, а не доклад управляющего с моей зимбабвийской фермы, который слезно просил приехать, привезти для него смену, ибо крепкий вологодский мужик уже не выдерживал среднегодовых двадцати четырех градусов выше нуля, да к тому же среди полуголых черных баб, которые так и норовили его трахнуть.

Решив вскорости непременно поехать в Зимбабве, я отправился на комбинат. Вылетел на своем самолете, который прикупил вместе с комбинатом, заводом и зимбабвийской фермой, стюард поднес мне вискаря со льдом, я расслабился. Мимо пролетали облака, потом самолет вылетел на безоблачное пространство и — представьте мое изумление! — я увидел, что из самолета вывалились один за одним летчики и стюард, а через мгновение позади самолета раскрылись купола парашютов.

— Что за дела! — крикнул я, и на крик из второго салона выскочили охранники и личный секретарь, все — без пиджаков, с картами в руках: им только дай минутку, как они тут же начинают резаться в «секу»!

Один охранник выстрелил в замок двери кабины пилотов, а там — через открытый люк врывается в кабину холодный воздух да обреченно качаются покинутые штурвалы.

Ни мои охранники, ни тем более секретарь управлять самолетом не могли. Я же сел на место пилота, нацепил наушники, гаркнул в микрофон: «SOS!», а мне, с земли, вкрадчиво так и вежливо: «А вот не надо летать на своих самолетах! Пользуйтесь услугами «Аэрофлота», господа-товарищи!» и от связи отключились. И вот эта борзота, этот вежливый тон так меня из себя вывели, что я схватил штурвал, дернул, повернул, оттолкнул. Охранники и секретарь повалились на пол, а самолет клюнул носом, пошел на поворот, развернулся. Я взглянул перед собой и увидел, что прямо по курсу купола парашютов, на которых думали слинять пилоты и стюард.

— Дайте им, шеф! — закричал поднявшийся секретарь и вцепился в спинку кресла. И я дал: срубил первый парашют, срубил второй, а третий, на котором висел первый пилот, я срубил так, что пилота размазало по стеклам кабины и в самой кабине стало розово-безмятежно».

Тут вновь послышался приближающийся топот лошадиных копыт. Молодые люди Половинкина-второго приготовились было опускать полог шатра, но Половинкин-второй вдруг ловко выскочил навстречу кавалькаде, встал у нее на пути и поймал лошадь молодой жены под уздцы. Лошадь, поднявшись на дыбы, чуть не сбросила всадницу, но молодая жена Половинкина-второго удержалась в седле, обхватила шею скакуна, а когда тот встал на все четыре ноги, натянула повод и посмотрела прямо в глаза мужу. Половинкин-второй твердо выдержал взгляд, потом отпустил повод и резко хлопнул по крупу разгоряченной лошади. Всадница — теперь уже сама — подняла лошадь на дыбы, развернула и преследуемая подругами помчалась прочь от шатра.

Половинкин-второй, вернувшись под сень шатра, продолжил:

«Итак, сижу я на месте первого пилота, давлю педали, нажимаю кнопки, самолет куда-то летит, а секретарь и охранники пребывают в полной уверенности, что мы рано или поздно благополучно приземлимся. И громко об этом говорят: мол, вот наш шеф! все умеет! Но я никогда не любил лести, цыкнул на охранников и секретаря, а потом пошел на снижение. Удивительное дело — мне удалось спокойно снизиться и продолжил я полет уже чуть выше верхушек деревьев нескончаемого леса. Куда мы летели? Не знаю! На юг? На север? Неизвестно! Но вдруг в простиравшемся под нами лесу наметились и соединились в сеть просеки, ведущие куда-то вдаль, а потом вдруг лес кончился, и за лесом я увидел огромный аэродром. Спасение! Даже короткого взгляда, брошенного на его поле, на строения и стоявшую на поле технику, было достаточно, чтобы понять — с этого аэродрома давно не взлетают самолеты, на него они давно не садятся. Разгром! Разруха! Когда аэродром остался позади, я чуть-чуть взял на себя штурвал, потом толкнул его влево и развернул машину. Потом сбросил обороты, выпустил шасси, самолет прижался к земле, прямо по курсу появилась взлетно-посадочная полоса, а на самой полосе — неизвестно откуда взявшееся стадо овец!

Вот овцы все мне и сломали! Я въехал прямо в стадо, самолет плюхнулся на брюхо, в нем что-то треснуло, секретаря моего бросило вперед, расквасило о приборную доску, одного охранника пришибло каким-то сорвавшимся со своего места прибором, второго охранника — утянуло в образовавшуюся в полу щель. А я, в кабине пилотов, держась за штурвал так, что побелели костяшки пальцев, кувыркаясь и крутясь, дотащился до конца взлетно-посадочной полосы. И когда я отпустил штурвал, то вместе с креслом упал прямо на выщербленный, старый бетон. На какое-то мгновение я потерял сознание, а когда оно вернулось, то увидел, что надо мной склонилась молодая, милая, красивая девушка.

— За овец ответишь! — сказала она зло и раздраженно, совсем не по-девичьи.

— Отвечу, красивая, отвечу! — сказал я девушке и поднялся на ноги, а поднявшись, увидел, что к месту катастрофы спешат еще люди, впереди же всех — мосластый мужчина в форменной одежде, но без знаков различия, и женщина в ватнике и высоких резиновых сапогах. Мужчина, не доходя до меня метров пяти, перешел на строевой шаг. Его растоптанные армейские башмаки выбивали из бетона крошку, его руки с большими кулаками работали с механической точностью, а когда он остановился по стойке «смирно», то отдал честь и отрапортовал:

— Исполняющий обязанности командира отдельного, специального, секретно-стратегического и оперативно-тактического, гвардейского, орденоносного, трижды Краснознаменного истребительно-бомбардировочного аэродрома заместитель начальника политчасти столовой в запасе...

Но имени этого доблестного служаки я не расслышал, ибо женщина в ватнике оттерла его чуть в сторону и, протянув по-свойски руку, представилась:

— Супруга и мать!

Тут подоспели остальные мосластые мужчины в форменной одежде без знаков различия и женщины в ватниках. Лица всех были лицами изможденными, было сразу видно, что на секретном истребительно-бомбардировочном аэродроме снабжение оставляет желать много лучшего. Я, дабы сразу снять возможные вопросы, достал лопатник, из него — пачечку. Но, против ожидания, вид денег энтузиазма не вызвал.

— А где эти доллары потратить? И на что? — загалдели подбежавшие. — Да здесь на двести километров никто не живет, ни магазина, ни склада! Тайга! Реки и болота! От этих баксов можно только прикуривать! Да было бы только что прикуривать! У нас и курева-то нет, курим самосад!

— Ну, тихо! — резво подала голос девушка. — Начинайте собирать подавленных овец, ловите уцелевших. Мясо отделяйте от шкур, закатывайте в банки, с солью, перцем и лавровым. Кости варить. По местам!

Исполняющий обязанности четко развернулся на месте, выступил строевым шагом с левой ноги и промаршировал до ближайшей раздавленной овцы, которую легко взвалил на плечо, и продолжил маршировать к аэродромным строениям уже с овцой, причем овечьи кишки хлопали исполняющего обязанности по тощему заду, а он держал шаг.

— Мой отец, — сказала девушка.

В сопровождении дочери и матери я проследовал в жилой ангар. Там меня угостили отваром зверобоя, старыми галетами и кусочком сухого сыра. Мать и дочь рассказали, что аэродром уже давно сняли с довольствия, что летчики улетели куда глаза глядят. Те же, кто остался здесь, заняты исключительно поддержанием жизни в своих организмах. То, чем меня щедро угостили, было порцией для окончательно ослабевших.

Мать, воспользовавшись тем, что дочь отошла к кипятильнику, понизив голос, поинтересовалась — зачем я прилетел? Так же тихо я ответил, что сам я не летчик, а мой самолет каким-то удивительным образом выбрал в воздухе дорогу, что по большому счету летел я на комбинат редкоземельных металлов, да вот, катастрофа, случай, судьба.

Слова о принесшей меня на секретный аэродром судьбе произвели впечатление. Мать посмотрела на меня со значением, а потом сообщила, что покойный командир ее мужа и отца ее дочери, начальник политчасти столовой, умерший пару месяцев назад от тяжелейшей цинги и общего помутнения, перед самой смертью имел дарованное начальством, то ли земным, то ли небесным видение, будто свобода, избавление и общее счастье явятся в одном лице. Однако в чьем именно лице явится свобода-избавление-счастье она сказать не успела: с кипятком вернулась дочь и цыкнула на мать: мол, нечего, маменька, распускать тут всякие слухи и распространять мракобесие.

Дочь спросила, что я намерен делать, чем я намерен заниматься, а когда я усмехнулся и сказал, что намерен в ближайшем времени продолжить свой путь к комбинату редкоземельных металлов, расхохоталась басом и сказала, что идти до комбината придется года полтора, а учитывая отсутствие связи, боеприпасов, обилие в округе лихих людей и диких животных, невозможность создать запасы на дорогу, мое стремление к комбинату можно обозначить стремлением к смерти. И тут, как бы в подтверждение ее слов, от окружающих секретный аэродром сопок донеслись жуткие, истошные завывания. Кто это выл, человек или зверь, определить было невозможно, но от воя кровь застыла в жилах, волосы зашевелились на голове, в горле запершило, кожа покрылась мурашками»...

24

Половинкин-второй с таким чувством и страстью выпил подряд три рюмки, что и гости все начали опрокидывать рюмки уже без тостов, без системы и вскорости нарезались просто в дупель, нарезались так, что забыли и про мясо и про закуски, стали один за другим падать на дощатый пол шатра. Половинкин-первый сломался быстро, а вот бедолага еще посопротивлялся: он выпивал даже тогда, когда вокруг были только бездыханные тела и даже Половинкин-второй, уронив подбородок на грудь, громкогласно храпел в своем кресле. Но и бедолага упал рядом с Половинкиным-первым, а молодые люди прикатили тележки, начали грузить тела, отвозить в тень больших деревьев, раскладывать на мягкой траве. И перепившиеся гости, и сам хозяин так и проспали до того времени, когда солнце стало клониться к закату, и вот тогда молодые люди, памятуя что спать на закате вредно, принялись будить гостей, умывать их и чистить.

Половинкин-первый, пришедший в себя несколько ранее прочих по причине пригревшего половинкинский нос солнечного лучика, стал невольным свидетелем очень многозначительной сцены. Главный над молодыми людьми, совсем еще юноша, но самый из молодых людей аккуратный, обладающий самыми изящными манерами и приятными чертами лица, которого еще не касалась бритва, вдруг оставил обмывание одного из самых непотребных гостей, перепачканного соусами и жиром, проросшего щетиной на обвислых щеках, кустистой порослью на груди, жесткими завитками на руках, да который к тому же обтошнил и себя самого и огромные площади нежнейшей травы вокруг. Совсем еще юноша шагнул за толстое дерево, рядом с которым валялся Половинкин-первый, и из-за дерева до Половинкина донеслись приглушенные голоса: «Дорогая! Любимый! Я хочу! И я хочу!», что позволило Половинкину сделать вывод: у совсем еще юноши за деревом было свидание с женщиной. Половинкин, по возможности соблюдая тишину, перекатился в сторону, так, что ему открылось все, за деревом происходящее. А там, в страстных объятиях совсем еще юноши, запрокинув изящную головку и ловя чувственным ртом воздух, находилась молодая жена Половинкина-второго, к слову совсем еще юная, и сама эта — о, коварная! — женщина обнимала совсем еще юношу и сама — никто ее не принуждал! — шептала:

— Любимый!

А совсем еще юноша отвечал:

— Дорогая!

Дав совсем еще юноше обцеловать свою шею, дав ему погладить свои крупно задрожавшие от наслаждения ягодицы, молодая жена Половинкина-второго с видимым неудовольствием все-таки разомкнула объятия, одергивая юбку, отскочила в сторону и, быстро сказав: «До вечера!», бросилась бежать по аллее парка поместья своего мужа, которому — для подобного вывода у Половинкина-первого были все основания! — она или только собиралась или уже наставила рога. И тут Половинкина пронзило открытие! Открытие, запаздывание которого можно было оправдать лишь алкогольными возлияниями да проистекшими от ночевки в милиции и перевозки трупа бывшей жены заместителя начальника политчасти столовой расстройствами. И оно заключалось в следующем: аэродром, о котором рассказывал Половинкин-второй, принадлежал той самой воинской части, в которой Половинкин-первый тянул лямку солдатской службы!

И Половинкин вскочил на ноги как ошпаренный. Ему захотелось поделиться своим открытием с кем-то, кто бы понял весь глубинный, очень и очень важный смысл этого открытия, но вокруг были лишь постепенно приходящие в себя гости Половинкина-второго да молодые люди, им в этом помогавшие.

— Чем я могу вам помочь? — услышал за спиной Половинкин голос совсем еще юноши и повернулся к нему.

Совсем еще юноша стоял перед ним с дежурной, но очень доброжелательной улыбкой на устах. Что-то, еле уловимое, необъяснимое в его чертах заставило Половинкина всмотреться в лицо совсем еще юноши повнимательнее. Но и совсем еще юноша тоже что-то заметил в Половинкине. И так бы они и стояли, друг друга рассматривая, если бы не Половинкин-второй, свежий, как огурчик, благоухающий, сияющий, чистый и быстрый, не подъехал бы к ним на электромобильчике.

— Ну? И в чем дело? — обратился Половинкин-второй к совсем еще юноше. — Заснул в стояка? Давай-ка занимайся другими, а мы пока — по пиву! — Половинкин-второй вытащил из багажника электромобильчика бидон-термос с холодным пивом, налил Половинкину-первому большой стакан, а совсем еще юноша извинился и бросился поднимать и обихаживать прочих гостей.

— Самый мой исполнительный, — сказал Половинкин-второй. — Самый мой лучший! — отхлебнул как следует пива, а потом, по примеру совсем еще юноши, вглядевшись в лицо Половинкина-первого, заметил:

— Что-то в тебе есть такое, понимаешь, непонятное и в то же время напоминающее, — после чего налил пива и себе.

Гости один за другим подходили к хозяину, и всем и каждому Половинкин-второй вручал большой стакан, всем и каждому в стакан наливал пиво. Рядом уже чистили на газетке воблу, кто-то хрустко раздавливал в кулаке соленые сушки, а хозяин решил завершить свой незаконченный рассказ:

«Ночью я заснул в старом бараке столовой. Разное мне снилось, но в каждом сне ко мне приближалась эта девчонка, и танцевала для меня и пела и играла на музыкальных инструментах, и кончилось все тем, что я проснулся и увидел: она сидит возле моего топчана, подперев голову кулачками, и смотрит на меня с детским любопытством. Я поинтересовался — почему она не спит, а она ответила, что покойный командир ее отца имел видение и в этом видении ее выдавали замуж за прилетевшего на развалившемся самолете человека, и этот человек перед свадьбой избавлял и ее, и ее родных от всех напастей, угроз и бед. Я поинтересовался — о каких бедах, угрозах и напастях, кроме голодной смерти, идет речь, и она рассказала, что в непосредственной близости от секретного аэродрома есть ход к центру земли, из которого каждую ночь выбираются маги.

В темноте они разбредаются по окрестностям, ловят заблудших, кусают, и потом эти укушенные уже не могут умереть, а скитаются как живые покойники, пока не распадутся на куски гниющего мяса. Но укушенные уже сами начинают представлять угрозу для нормальных людей, и поэтому, если не остановить магов, если не закрыть ход к центру земли, то рано или поздно нормальная жизнь прекратится, смерть перестанет быть смертью, а, следовательно, и человек — человеком. И получалось, что именно я теперь должен был выполнить долг, навешанный каким-то совершенно мне не известным да к тому же покойным начальником политчасти столовой!

И ничего другого делать уже не оставалось, как взять «Калашников», «Макаров», огнемет, гранатомет и, захватив большой фонарь, шагнуть навстречу опасности!»

С последними словами Половинкин-второй включил мотор своего электромобильчика и начал медленное движение по аллее парка к дому. Все гости, на ходу потягивая пиво, покуривая и поплевывая, почесываясь и потягиваясь, попукивая и порыгивая, потянулись вслед. Половинкин-первый оглянулся и увидел бедолагу. Бедолага потирал область сердца, морщился, прихрамывал, на ходу курил в кулак, словно солдат в карауле.

Половинкин-второй тем временем продолжал:

«...а ход к центру земли был окружен четырьмя кольцами: первое — бронзовое, второе — серебряное, третье — золотое, четвертое — алмазное. Нужно было все кольца пройти и спуститься в ход. Итак, я вышел из барака, пошел по указанному направлению, а девушка догнала меня и передала главное оружие — выточенный из древка знамени секретного аэродрома небольшой кол, который мне следовало вонзить в грудь Верховного мага. Кроме кола она дала мне здоровенный моток прочнейшей стратегической нити: я должен был, закрепив один конец нити у самого хода к центру земли, всегда за нить держаться, а после выполнения задания судьбы по нити и выбраться наружу. А потом девушка поцеловала меня горячими и чуть дрожащими губами, сказала что будет ждать.

Я шел долго, никуда не сворачивая. И наконец ощутил, как под ногами загудела земля: это было бронзовое кольцо. И тут мне навстречу порскнул какой-то комок! Сорвав автомат с предохранителя, я дал длинную очередь, кто-то что-то заорал, тогда я — еще одну очередь прямо на голос, но я уже был на серебряном кольце, и земля под моими ногами звенела. Тут мне пришлось пустить в дело гранатомет. Все осветилось от разрывов. Мимо летели осколки. Когда же под ногами земля заскрипела, я понял: подо мной золотое кольцо. И пришлось достать «Макаров» и шмалять уже из него, как и на бронзовом кольце — на голоса. А когда подо мной захрустело, стало ясно — иду по алмазному кольцу. Это было незабываемо: пламя огнемета, игра необработанных, сглаженных граней гигантских алмазов, крики горящих магов, вонь паленой шерсти! А потом я прицепил конец стратегической нити к обугленному пеньку и со следующим шагом провалился в ведущий к центру земли ход, и полетел вниз, сжимая в руке предназначенный Верховному магу кол. Я летел и летел, казалось, что полет никогда не кончится, и меня обуял страх, но чем ближе к центру земли, тем скорость полета становилась меньше, и в самом центре я просто завис почти неподвижно и легко встал на ноги.

В мерцающем блекло-желтом свете я стоял на круглой площадке, от которой во все стороны расходились коридоры. В какой пойти, где искать этого Верховного мага? Я решил положиться на случай, шагнул в тот коридор, который был прямо против меня, и попал в лабиринт.

А через пару шагов, через один поворот, я наступил на человечьи кости: проломленный череп, сломанная берцовая, подавленные ребра. Рядом с костями валялся кол — да-да! точно такой же кол, как и тот, что я держал в руках! — а на каменной стене теснились бурые — не иначе писали кровью того, кому эти кости принадлежали, — цифры: год, число, месяц, день. И мне все стало ясно: не я первый спускался сюда, чтобы разобраться с Верховным. А когда я пошел дальше, то кости стали попадаться все чаще и чаще. И вот, за ближайшим поворотом, послышалось приглушенное чавкание. Это был он, Верховный маг, маленький сухонький человечек с длинным печальным носом, темными, глубоко посаженными глазками, который сидел на корточках над чьим-то распростертым телом и обгладывал предплечье.

— Долго же ты шел! — сказал он, на меня не глядя. — Я уж и заждался! Кетчуп принес? Не могу я так, без соли, без приправ, без соусов!

Не зная, что ответить, я промолчал. И тогда Верховный маг посмотрел на меня и увидел кол в моих руках.

— А! — он, кривоногий, сутулый, кадыкастый поднялся. — Так, значит...

А я все молчал.

— Значит — конец? — спросил Верховный маг. — Значит течение моей жизни сейчас прервется? — на его глазах проступили слезы, он сплюнул в сторону, покивал плешивой головой, а потом зашипел, захрипел, шея его раздулась, лицо посинело, и он жестами начал показывать, что задыхается, что ему нужна помощь, что он подавился то ли хрящиком, то ли чем-то еще. Я в самом деле бросился ему на помощь, да вот кол, будь он неладен: я держал его перед собой и проткнул этим колом Верховного насквозь!

— Эх ты, герой! — произнес Верховный с укором, и из его горла выскочил именно хрящик.

Когда я выбрался из хода к центру земли, изможденный, грязный, голодный, то увидел, что вокруг, на алмазном кольце, выстроились люди с секретного аэродрома, все с флагами, транспарантами, в первом ряду — девушка, и мы поцеловались, а ее отец и мать накрыли нас знаменем и благословили. И ход к центру земли закрылся навсегда, и незамутненность родилась в моей душе. А люди с секретного аэродрома разом выстрелили из табельного оружия, и грохот поднялся страшный, но и он не мог заглушить шум двигателей идущего на посадку самолета.

— Это самолет выслали за тобой акционеры редкоземельного комбината, — пояснил отец девушки. — Когда ты вышел на бой с магами, я отправил им радиотелеграмму: мол, ты здесь! Отправил, и генератор накрылся...

Все поспешили на летное поле. Из самолета вылез мой самый надежный помощник, поздравил с тем, что я жив, предложил все-таки полететь дальше. Дела действительно не ждали. Мы с девушкой забрались в самолет, мой помощник дал всем мужикам с секретного аэродрома по пачке сигарет и по фляжке с коньячным напитком, а всем женщинам по упаковке печенья, девушка крикнула матери: «Я за тобой пришлю!», и мы не мешкая тут же взлетели. Вот так закончилось это мое путешествие, и вот так, дорогие мои, я обрел свою горячо любимую супругу!»

25

И так Половинкин-второй подгадал свой рассказ, что с последними словами процессия гостей с хозяином во главе подошла к дому. А из дома, ко всем к ним, по ступеням, от колонн, сбежала его молодая жена и радостно обняла слезшего с сиденья электромобильчика мужа.

— Только что звонила мама! — громко сообщила она. — Мама задержалась в городе, у парикмахера и массажиста. Обещала приехать к ужину!

— Я очень рад! — сказал Половинкин-второй внезапно дрогнувшим голосом. — Очень рад! — и предложил гостям до ужина развлечься настольными играми.

Часть гостей стала продвигаться к расставленным в тени портика игорным столам и рассаживаться, а другая окружила стол с рулеткой, и из-за плотно сдвинутых спин донеслись бодрый голос крупье и щелканье шарика. Но Половинкина-первого ни карты, ни рулетка не привлекали: он смотрел на молодую жену Половинкина-второго и не мог сдвинуться с места. Подозрения, появившиеся у него в самом начале рассказа, крепли, и крепли и Половинкин-первый пробрался почти вплотную к молодой жене Половинкина-второго.

— Дочка! — сказал он ей на ухо, тихо и торжественно. — Это я, твой папа!

Молодая жена Половинкина-второго обернулась и поджала губы. Перед ней маячил какой-то мужик с туповатым выражением лица, небритый, несвежий, с воспаленным взором. Этот мужик словно нарочно загораживал предмет ее интереса: совсем еще юноша руководил командой молодых людей, которые устанавливали под навесом бильярдный стол. Молодая жена Половинкина-второго всегда была уверена, что муж ее матери, заместитель начальника политчасти столовой, не мог быть ей отцом. Она чувствовала это всем естеством, всеми фибрами, она знала: тот солдафон не ее отец! — но чтобы отцом был этот мужик! Да и откуда он взялся? Зачем его притащила мамаша? Зачем его потом привозили в поместье? Ей казалось, что за всем этим стоит некая загадка, тайна, но разбираться, разгадывать ей было неинтересно. Ее влек к себе совсем еще юноша: как он ставил ногу, поворачивался, какие у него были ягодицы! А руки! А язык! А шелковая кожа на груди! Да, он особенный, он так отличается от всех виденных и испытанных ею, что молодая жена Половинкина-второго теряла голову.

— Вот и встретились, — нудил тем временем Половинкин-первый. — Какая ты вымахала!

Первым побуждением молодой жены Половинкина-второго было оттолкнуть этого мужика, но потом она подумала, что лучше осадить его резким словом, потом решила, что хватит и презрительного взгляда, но потом она отодвинула препятствие кончиками пальцев и пошла к навесу над бильярдным столом, пошла как бы просто так, как бы — посмотреть: все ли в порядке, правильно ли установили стол, не испорчено ли на нем покрытие, как там с киями и шарами?

Половинкин посмотрел вслед вновь обретенной дочери. Взор его затуманился слезами. Все прочие заготовленные слова оказались невостребованными. Вся нежность Половинкина оказывалась никому не нужной.

Половинкин сделал несколько шагов к навесу над бильярдным столом, потом повернулся и шагнул к столам, за которыми кипела карточная игра, потом крутанулся на каблуках и пошел к рулетке. Им овладела суетливость, но кто-то, твердыми как камень пальцами, взял его под локоть, и у его уха раздались жестокие слова:

— А ты думаешь тебе одному тяжело? Думаешь ты один такой? Да я сам по уши увяз, думал — все образуется, но — не образовывается!

Половинкин-первый обернулся к говорившему: за локоть его держал Половинкин-второй и сквозь загар у него проступала тяжелая сизая бледность.

— Я же все знаю, и про него и про нее, — говорил бледнеющий Половинкин-второй задыхающемуся Половинкину-первому. — Знаю, что ночами он залезает к ней в окно. Знаю, что днем они уединяются то тут, то там. Но что я могу сделать?! Что?

— Ты можешь все! — сказал Половинкин-первый и сплюнул под ноги тяжелой белой мокротой.

— Могу, но хочу ли? Вот в чем вопрос! Ведь он, — Половинкин-второй указал на совсем еще юношу, который закончил руководить установкой бильярдного стола, как бы невзначай оказался рядом с молодой женой Половинкина-второго и погладил ее по руке, — ведь он сын мой, моя кровь, мое семя!

— Как?! — удушье отпустило Половинкина-первого, кислород устремился в его альвеолы, в ушах у него зашумело. — Он твой сын?

— Да, мой, мой сынок с острова Любви, это наш ребеночек, мой и Эс, его нашли через Красный Крест, теперь он со мной, а тут — такая незадача!

— Но ведь... — начал было Половинкин-первый, однако хозяин не дал ему договорить.

— Знаю! Все знаю. Ее мать мне все рассказала. Так что, брат, мы с тобой повязались, наши дети любят друг друга, я женат на твоей дочери, моя теща — упырь, и я должен убить своего собственного сына, который и не догадывается, что он — мой сын. Что делать — не знаю!

Половинкин-второй отпустил локоть Половинкина-первого и с тоской посмотрел на небо, по которому бежали и бежали, бежали и бежали маленькие пухлые тучки.

— Я бы с такой радостью улетел вместе с ними! — сказал Половинкин-второй.

— И я бы тоже! — сказал Половинкин-первый.

— Так в чем же дело?! — возвысил голос хозяин поместья, владелец состояния, заводов, ферм и инвестиционных компаний. — Пора встать на крыло. В полет, мой друг! Мы должны держаться друг друга!

— Ты шутишь! Почему?

— Так родственники же, родня!

26

Через несколько дней после происходивших в поместье Половинкина-второго событий бедолагу можно было найти в больничной палате, возле койки, к которой иглами капельниц была пришпилена, проводами датчиков привязана, трубами подвода кислорода и шлангами отвода углекислого газа прикована его дочь. Его любимая и обожаемая дочь.

За окном то ли наступали сумерки, то ли приближался рассвет. За окном была неустойчивость и она же присутствовала в теле бедолагиной дочери: его дочь уже настолько свыклась с борьбой за жизнь, что эта борьба происходила без какого-либо ее собственного участия. Ее душа отсутствовала в ее теле, парила где-то вне, общалась с другими, бестелесными и обсуждала какие-то, только бестелесным важные и доступные темы, для прочих — закрытые и непонятные. Ее душой уже кто-то владел, но никак не мог прийти к окончательному решению — что делать с этой душой? — и поэтому бедолагина дочь то проваливалась в воронку вечности, то возвращалась и мутным взором всматривалась в мимолетность.

Бедолага же сидел возле койки ради этих возвращений. Ему было важно поймать взгляд дочери и попытаться понять — есть ли надежда, стоит ли еще обольщаться или пора уже готовиться к худшему.

Дочь была устроена в эту больницу стараниями своей матери, бывшей бедолагиной жены. Бывшая бедолагина жена появлялась в палате только вместе с целым выводком профессоров. Словно боялась остаться наедине с бедолагой. Профессора же всегда все были в хрустящих халатах, в масках. Их белые колпаки накрахмаленно стояли стоймя, руки профессоров были так белы и чисты, что хоть сразу — на операцию, на трансплантацию, ампутацию, резекцию. Бывшая бедолагина жена тоже входила в палату словно профессорша, в халате, колпаке, маске, ее попискивающему из кармана пейджеру вторили два мобильных телефона: бывшая бедолагина жена была богатой женщиной, достойным членом общества, красивой, умной, образованной, властной, к недругам, врагам, слизнякам и помехам на пути — беспощадной, временами способной терпеть, но нетерпимой.

При виде бедолаги она глухо раздражалась, но потом поняла, что бедолага выполняет некую функцию, служит чем-то вроде допотопного, но необходимого прибора. Ведь от бедолаги к дочери как бы шли невидимые провода, и тогда к капельницам, датчикам и трубам словно присоединялось нечто, что было важнее всего прочего, важнее и действеннее. Тогда приборы начинали давать показания, которые удовлетворяли взыскательных профессоров, а профессора, в свою очередь, важно кивали и уверяли бывшую бедолагину жену, что ее дочь обязательно поправится. Но пребывание бедолагиной дочери в отдельной палате дорогой больницы настолько затянулось, что уже и профессора и врачи и сестры и нянечки знали, что бедолагина дочь скорее всего останется тут навсегда или, в лучшем случае, ее перевезут домой, и дома за ней будут ухаживать как за большим, но потерявшим глянцевость листьев и упругость тканей фикусом.

Единственным неудобством круглосуточного сидения возле больничной койки был запрет на курение. Бедолаге приходилось нажимать кнопку звонка, вызывать к койке дочери медсестру — которой, в сущности, и платили деньги за сидение возле подобных пациентов — а пока медсестра занимала его место, выскакивать на лестничную клетку и там, прямо под надписью «Курить запрещается!», быстро, частыми затяжками, высаживать по две сигареты сразу: одну в охотку, вторую — впрок.

Лестница, на которой бедолага нарушал внутренний распорядок дорогой и престижной больницы, имела одну специфическую особенность: окна здесь выходили на патологоанатомическое отделение. Проще — на здание морга. Не раз и не два бедолага, накачиваясь табачным дымом, видел возле морга скопление людей. Люди эти кучковались у высоких дверей, они чего-то ждали, они потом что-то грузили в подъезжавшие автобусы, они потом рассаживались по машинам или запихивались в автобусы вслед за погруженным, потом — уезжали с территории больницы. Эти люди несли в руках цветы, были одеты в черные или серые одежды, их лица тоже были серыми, они сморкались в платки и утирали глаза.

Бедолага же был настолько погружен в надмирную связь с дочерью, что долго не мог понять — кто же они такие, эти люди, что они делают тут под окнами, кто или что их так огорчило. И что это они грузят и возят. Когда же понял, то расстроился так сильно, что у дочери изменились на кардиограмме зубцы, поднялся уровень углекислого газа в крови, произошли какие-то изменения с почками.

И вот, как-то, во время очередного торопливого перекура, бедолага посмотрел вниз, на небольшой газон прямо напротив входа в морг, и там, на газоне, под сенью пыльных кустов сирени, увидел существо, кого-то ему смутно напомнившее, возродившее в почти отжившем сердце нечто прежнее, нечто томящее и тревожащее. Этим существом была женщина.

Одетая во все черное, женщина стояла прямо, держала под мышкой, у высокой груди продолговатую сумочку черной кожи, а на происходившее у дверей морга смотрела сквозь прицепленную к изящной черной шляпке вуалетку. Ее правая, затянутая в перчатку рука плавно поднималась и опускалась — женщина курила. И казалась — несмотря на траур, — совершенно безучастной. Но это было не так!

Бедолага, зажав вторую, еще недокуренную сигарету в кулаке, прошмыгнул по коридору, заглянул в палату дочери и сипло, с трудом глотая слюни, сказал медсестре-сиделке, что совсем ненадолго выйдет на улицу, выйдет вдохнуть свежего воздуха. Когда же бедолага выскочил из больничного корпуса, то он увидел, как по территории больницы, очень медленно, один за другим, двигаются сверкающие черные лимузины.

Черные лимузины двигались почти бесшумно. Их моторы работали ровно и бесперебойно. Лимузины следовали один за другим, расстояние меж ними было минимальным, но водители черных лимузинов, молодые люди в черных костюмах, белых рубашках, в черных галстуках и фуражках с золотой окантовкой были опытными, умелыми, внимательными. Черные лимузины проехали мимо входа в корпус, где лежала дочь бедолаги и свернули по внутрибольничному проезду к зданию морга. Вид этих лимузинов связался в сознании бедолаги с образом курившей под сиренью женщины в черной шляпе с вуалеткой. Наличие этой связи заставило бедолагу остановиться. А за его спиной прошли две молодые ординаторши и одна другой сказала: «Какая жестокая смерть!», на что другая ответила: «А вот я бы мечтала умереть вместе со своим любимым, умереть с ним вместе, умереть, зная, что и в жизни будущей мы с ним встретимся и уже никогда не расстанемся!» Бедолаге понравились слова второй ординаторши, но первая усмехнулась и холодно заметила, что, мол, лучше бы по этому поводу помалкивать: ни у нее самой, ни у второй ординаторши настоящих любимых не было и нет, а есть случайные партнеры, с которыми вместе не то что умирать, а и жить-то довольно-таки стремно.

Черные лимузины стояли возле морга, а две большие сверкающие машины — у самых дверей дома скорби. Их задние дверцы были распахнуты. Вокруг толпились люди с букетами. У многих покраснели глаза, большинство хлюпало носами, подносило к лицам платки. Грусть заполняла все пространство, время было сковано скорбью.

Бедолага, в зеленых пижамных брючках и тапках, в полурасстегнутой мятой рубашке, небритый и несвежий, среди людей в трауре походил на шарамыгу, собравшегося по случаю получить на полбутылки. Бедолага понимал это и решил отойти под сень кустов сирени, где стояла женщина в шляпе с вуалеткой. Бедолага встал с нею рядом, и тут скрипач, руководитель небольшого оркестра, отбросил со лба прядь, взмахнул смычком, и оркестр повел грустную мелодию, и бедолагу переполнило осознание конечности. Он словно наяву увидел перед собой почти бестелесную девушку, ткущую тонкую разноцветную нить, увидел другую девушку, отыскивающую что-то на страницах истрепанной толстой книги, и третью девушку, заглядывающую через плечо второй и бросающую на полуистлевший коврик похожие на игральные кости кубики, на которых вместо привычных, обозначающих цифры кружков были проставлены какие-то непонятные символы-знаки. Нить лопнула, книга разлетелась на отдельные страницы, а кубики легли так, что бросавшая их девушка в ужасе закрыла лицо руками. Видение оборвалось, девушки растаяли в августовском воздухе, а стоявшая рядом с бедолагой женщина будничным, спокойным голосом вдруг произнесла:

— Я зла на тебя не держу. Хотя мог бы отбить меня у того грязного бездомного старика! Ох, какой это был мужик! Вонючий, неутомимый!

Женщина не приподняла вуалетку, но и без этого бедолага понял: это была бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой.

— Мое существование стало унизительным! — продолжала женщина. — Я — отверженная, я — изгой, пария! Негде спать, негде есть, негде помыться, у меня все отняли, всего лишили, от всего отставили!

Бедолага собрался было вставить слово, даже открыл рот, но бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой ткнула его локтем в бок и закончила, шипя словно змея, брызжа слюной, щелкая зубами:

— А им оказалось и этого мало! Теперь они убили мою дочь, мою девочку! Убили из-за подозрений, из-за гнусных наветов, убили и ее, и того, в связи с кем мою девочку подозревали. Их убили одной пулей, насквозь, сначала его, потом — ее, мою девочку! О, горе, горе!

Бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой замотала головой, из глаз ее выдавились маленькие капельки гноя, зрачки побелели.

— Я отомщу! — сказала она как-то буднично. — И месть будет сладка!

А бедолага увидел, как из черного лимузина вышел Половинкин-второй. Услужливый молодой человек раскрыл над Половинкиным-вторым большой зонтик и, следуя за патроном на полшага сзади, сопроводил того к другому лимузину, из которого с помощью следующего услужливого молодого человека выбрался Половинкин-первый, а следом за Половинкиным-первым — его жена, в девичестве Абуянчикова, очень крупная женщина с тремя подбородками, с наплывающей на маленький шарообразный затылок шеей, на тумбах-ногах, вся в кольцах, браслетах и цепочках. Половинкин-первый раскрыл объятия Половинкину-второму, Половинкин-второй ткнулся носом в плечо Половинкину-первому. И зарыдал. А Половинкин-первый зарыдал следом. Абуянчикова же, шурша браслетами, поднесла к лицу большую руку и закрыла маленькие, словно бусинки глаза, а тело ее также сотряслось от рыданий. И пока эти трое стояли вот так рядом, и вот так вот рыдали, из лимузинов выгружались прикинутые дети Половинкина-первого, престарелые родители Абуянчиковой, американский дядя Половинкина-первого и его филологическая дочка, братишка Половинкина-второго в скромном костюме за пять с половиной тысяч долларов, его сестра вся в наимоднючих траурных одеждах, его отец в тирольской шляпе, мать в переднике и деревянных башмаках, еще какие-то люди, люди, люди, среди которых бедолага мог узнать и гостей из поместья Половинкина-второго и даже ту самую, взыскующую любви женщину, которая давно, уже так давно перевязывала бедолагины раны, бедолагу ласкала, миловала и говорила ему хорошие слова. А еще из других лимузинов вылезали милицейские начальники разных рангов, в лампасах и без, бородатые молодцы с зелеными повязками на головах, мужчино-женщины и женщино-мужчины, голые дикие бабы и даже сам Аркадий Бронштейн собственной персоной вместе с губернатором солнечного острова на далеком море. И все эти люди, и даже не люди, и даже нелюди, и даже туманные образы снов Половинкина-второго, все вместе, все соединенно и сообразно месту, времени и действию, все воочию подтверждали, что фантазии, нас окружающие, мечты, нас манящие и продвигающие, суть исключительно ложь, но в желании невозможного, набухающем в нас изо дня в день, из часа в час, из минуты в минуту, заключена главная правда, а способность грезить всегда и везде — основа жизни.

И мысль об этом, о такой именно правде и об именно такой жизненной основе проникла в бедолагу и вонзилась ему в сердце тупой и тяжелой иглой. Он начал хватать ртом воздух, медленно оседать на траву под сенью сирени, но никому до него дела не было, ибо несколькими мгновениями раньше бывшая жена заместителя начальника политчасти столовой вытащила из сумочки — не многозарядный пистолет и не взрывное устройство! — букетик маленьких искусственных цветов и заголосила неожиданно высоким и пронзительным голосом:

— Ой, на кого же вы нас оставили?!

Но на этот раз бедолага не умер. Уже после того, как траурный кортеж уехал на кладбище, бедолагу нашел старший патанатом, вышедший курнуть на свежем воздухе. Старший патанатом сразу узнал в лежащем бедолаге бывшего мужа той самой женщины, благодаря щедрым пожертвованиям которой старший патанатом мог совершать вскрытия без заботы о хлебе насущном. Бедолагу перенесли в корпус, положили в палату, присоединили к приборам, влили в него изрядную дозу требуемых лекарственных средств, и когда он пришел в себя, то сразу узнал, что в тот момент, когда ему стало плохо, его дочь совершенно неожиданно пошла на поправку. Более того! Уже через пару дней дочь бедолаги, сбежав от медсестер и врачей, пробралась в палату к отцу и рассказала тому всю романтическую историю про любовь молодой жены Половинкина-второго и самого юного из услужливых молодых людей, историю любви, так трагически кончившейся. Дочь бедолаги мечтала о такой же, она грезила ею — именно это увидел бедолага в ее глазах. В его сердце вновь вонзилась тупая и тяжелая игла, но на сей раз он не потерял сознание, а нашел в себе силы попросить дочь удалиться, ибо и ему и ей прописан постельный режим, ибо и ему и ей очень вредно волноваться.

— Но завтра я обязательно приду! — сказала дочь бедолаги.

— Конечно, конечно! — ответил бедолага.

Дочь дошла до дверей палаты, остановилась и спросила:

— Папа! А кто кормит твоих скорпионов?

— Никто! — слабеющим голосом ответил бедолага.

— Ну ничего! — дочь бедолаги улыбнулась. — Вот выпишемся, наловим тараканов и накормим их досыта!

Дочь ушла к себе.

Ночью же, сложив руки на груди и в последний раз проведя по истончившимся губам сухим языком, бедолага умер.

ИСТОРИЯ РАЗМЫШЛЕНИЙ И УТРАТ СМИРЕНИНОЙ

До того, как Смиренина вышла замуж за негра из эФэРГэ, мужей у нее было два.

С первым свел случай и то сложное и своеобразное чувство, частенько охватывавшее Смиренину, когда она была юна и неопытна.

Что это было, определить затруднительно, если только не воспользоваться готовыми объяснительными схемами, да нет в них толку. Проявлялось же сие чувство двояко: или она лежала лицом к стене, свернувшись калачиком, почти ничего не ела и часами водила пальцем по узору обоев или ковра, или — чувство выплескивалось из Смирениной в виде различных буйств и непредсказуемых, а после — не находящих удобоваримой трактовки поступков.

Очередной выплеск чувства произошел в тот вечер, когда собрались у Светки, на день рождения.

Смиренина давно была сама не своя, а тут еще выпивка, тут еще приглашенный специально для нее мордатый парень — от Светки узнала Смиренина, что мордатый — прапорщик, начальник столовой, — который начал лапать ее прямо за столом.

Прапорщик был не так уж плох, тем более — лапали все, каждый — свою, и еще покруче. Не в лапании, по большому счету, дело. Вот смех у прапорщика был неприятный: тоненький, дребезжащий, а еще, когда он смеялся, то подносил ко рту кулак, будто или зубы были у него не в порядке, или — пахло изо рта.

Смиренина, опрокинув на скатерть лечо, задержала обеими руками прапорщицкий кулак и рот его исследовала: зубы один к одному, запах хороший. Бедняга прапорщик просто смущался, что, однако, не мешало ему продолжать запускать руки, словно вертких, извивистых змей.

Светка, завидуя, подмигивала Смирениной с другого конца стола, та же сидела какая-то кислая, макала палец в лужу от лечо, обсасывала его в задумчивости.

Почти все было выпито, прапорщик на кухне договаривался с другими парнями — кто, где и с кем ляжет, а Смиренина, схватив под мышку куртку, с кроссовками в руках выбралась из Светкиной квартиры, поднялась на этаж вверх, вызвала оба лифта, один заблокировала тупорылым башмаком прапорщика, на другом — ухнула вниз.

Квартал был мертв. Она добралась кружным путем до проспекта и встала, голосуя, у осевшего черного сугроба.

По проспекту угрюмо неслись машины. Она бы так и отправилась пешком до теткиного дома, если бы одна из машин не вильнула, не мигнула, не остановилась: тот, кто сидел в ней, и стал впоследствии первым мужем Смирениной.

У него были нелады с женой, за которой он, в общем-то ехал, дабы вернуть домой. Быть может, все бы у них образовалось, да вот Смиренина, плюс отъезд ее тетки — по отцу — в командировку, плюс пятидневка теткиного сына, смиренинского братишки. А самое главное — она была с ним так нежна! Даже винный запах у нее изо рта понравился ему, а то, что она не может устроиться на работу, не имея прописки, но, не работая, не может прописаться, его просто умилило.

Проснувшись утром в чужой квартире, он с удивлением обнаружил, что не чувствует никаких угрызений совести перед так и не взятой обратно домой женой, что в нем совершенно нет чувства вины, что преисполнен желания вновь встретить Смиренину, вновь быть с нею. Смиренина еще пребывала в точке перехода от буйств к лежанию лицом к стене, а все раскручивалось с бешеной быстротой: он, не давая никаких обещаний и не дуря ей голову, развелся, женился и прописал Смиренину в свою двухкомнатную кооперативную квартиру. Смиренина не успела даже удивиться переменам в своей жизни. Она успела лишь забеременеть и родить прекрасного крепкого парня.

Вообще на перипетиях ее первого замужества останавливаться смысла нет: замужество было слишком обыкновенным, банальным, в особенности — в сравнении с двумя последующими. Однако следует отметить, что практически на всем его протяжении Смиренина пребывала в той точке неустойчивого равновесия, в которой была в момент встречи с будущим мужем. Это придавало ей некую таинственность: непредсказуемо сваливаясь то в одну, то в другую сторону, она не давала угаснуть мужниной любви, свою, впрочем, не оберегая. Да и любила ли она?

Они развелись. Трудно сказать, что конкретно привело к разводу, свершившемуся, как и все в первом замужестве Смирениной, быстротечно. Самое простое объяснение — быт. Сложнее — быт, отягощенный буйствами Смирениной. Еще сложнее — отягощенный и буйствами, и лежанием лицом к стене. А правда — если она вообще существует — могла бы, по факту, быть связанной с тем, что Смиренина отправилась к Светке на день рождения, где встретила все того же прапорщика и незамедлительно трахнулась с ним с таким чувством, словно возвращала старый должок, к тому же — не вернулась домой ночевать и не предупредила, что не вернется, сидевшего с ребенком мужа.

Ей бы про приезде лечь к стене, да Смиренина не могла идти против своей натуры: еще не время было ложиться да каяться. А тут прапорщик снова позвонил — Светка, дрянь, дала телефон, — с похмелья ему хотелось еще, и Смиренина, чтобы не слушать мужнины упреки, отправилась к нему.

Короче — развелись, и дело с концом.

Смиренина с сыном обосновалась в большой комнате, бывший муж — в маленькой. Иногда они все втроем смотрели телевизор, иногда Смиренина стирала для бывшего мужа, кое-когда — готовила. Он же, крутясь как белка в колесе, предчувствовал, что его настигает фатально молодеющий бич двадцатого века, и в самом деле — умер от инфаркта, за рулем изрядно проржавевшей машины, на том же самом проспекте, где встретил Смиренину, не дотянув трех суток до очередной годовщины их первой встречи, но почти в тот же самый час — что-то около четверти первого.

Второе замужество Смирениной было результатом осознанного действия: ей захотелось чего-то перспективного. Другое дело, что второй муж оказался в конце концов совсем не тем, за кого надо было выходить, но это — превратности судьбы, а отнюдь не метода.

В те времена Смиренина печатала на машинке в одной конторе, в предбаннике возле двери начальника конторы, человека со связями, могущего многое, ну — и так далее.

Дьявола вроде бы не существует. Души — вроде бы тоже. Получается, если иметь в виду невозможность продажи несуществующего несуществующему, что сделка, которой столько уделяли внимания в прошлом, бессмысленна, но при взгляде на Смиренину, в особенности когда взгляд этот кидали люди, ее знающие не один год, закрадывалось сомнение: а вдруг?

Смиренина, несмотря ни на что, юнела и цвела.

Быть может, это инфернальное «а вдруг?» и скосило ее будущего второго. Он выходил из кабинета начальника — когда он входил, Смиренина курила на черной лестнице, — увидел ее и понял: она!

Он ехал за границу: работать, делать дело, надолго. И ему нужна была жена.

Период ухаживания, из-за его поразительной — даже для видавших виды — краткости, можно полностью опустить. Вместо этого лучше уравновесить инфернальное и мистическое прозаическим и рациональным: ему не нужна была жена со связями, он не хотел, по своеобразному кодексу порядочности, наносить связям такой жены урон или травму — ведь его дело за границей было специфического свойства и заключалось в том, что деньги государственных структур, выделенные на рекламные буклеты и телевизионные ролики он собирался обманным путем вложить в оформленную на подставных лиц фирму, предъявив государству лишь сигнальные экземпляры буклетов и липовые договоры. Женившись же на Смирениной, он даже стал пользоваться еще большим доверием: смычка с народом, простота, вызывая некоторое удивление, тем не менее еще поощрялись, тем более — в его случае, ведь он был из высших слоев, кругов, сфер.

Смиренина до самого конца своего второго замужества пребывала в неведении относительно замыслов мужа.

Правда, что-то неясное посетило ее незадолго перед отъездом. Она сидела на маленьком стульчике сына в бывшей комнате первого мужа, нынешней детской, курила вызывающие легкую тошноту длинные сигареты, отчего знакомые обойные узоры слагались в новые комбинации, пыталась привыкнуть к своей будущей роли жены отечественного бизнесмена. Она думала: с ролью ей не справиться. В будущем ей что-то не нравилось. Она не могла понять — что. Она курила, пыталась разобраться.

За окном, на крыше гаража, работали кровельщики.

И тут появилась Светка. Ее зависть была такова, что уже перешла все мыслимые пределы и стала не завистью, а желанием счастья для Смирениной.

Смиренина еще раз задумалась над своей будущей жизнью, но и это задумывание было мимолетным.

В северном соседе великой страны за океаном Смирениной жилось прекрасно, но ее второй муж, примеривая на себя образ жизни аборигенов, думая теперь не только о деле, но и о большой бизнесменской семье, заставил Смиренину перестать принимать пилюли. Когда настало время рожать — об этом он и не подумал, — Смирениной пришлось на седьмом месяце отправиться на родину: деньги на роды здесь были, дело крутилось уже с размахом, но заплатить их тогда, заплатить из своего кармана было равнозначно гибели дела, пошли были разговоры — откуда, да почему.

И Смиренина родила второго парня дома.

Второму мужу Смирениной ждать бы Смиренину с детьми в Торонто, продолжая наваривать и наваривать, а он — наивняк! — приехал за ней и был повязан прямо в аэропорту: один из его западных, легальных компаньонов, любитель честной игры, поинтересовался: куда это все-таки уходят средства?

Конфискацию по суду и последовавшую вскоре быстротечную смерть второго мужа — не иначе как у него были серьезные завязки и кто-то не хотел, чтобы второй муж рано или поздно разговорился, — Смиренина пережила спокойно. Она вернулась в ту же самую контору — машинка уже была заменена на компьютер, но это Смиренину не смущало, — жила в той же самой квартире первого мужа. Светка появлялась часто, а зависть ее, совершая новые и новые метаморфозы, была теперь завистью к трудной судьбе Смирениной.

В один из дней Светка появилась с букетом ромашек и двумя большими пакетами томатного сока, с картошкой и хвостом зеленого лука. А еще Светка принесла западный журнал, с огромным риском украденный из библиотеки, на развороте которого был запечатлен эпизод процесса над вторым мужем Смирениной.

Светка отнесла букет, картошку и хвост лука на кухню, а журнал положила, предварительно развернув, перед Смирениной.

Смиренина, вместо узоров ковра, водила пальцем по лицу слушающего приговор мужа, Светка жарила картошку, с шумом пила томатный сок, грызла лук, а в дверь вдруг позвонили. Утирая губы, Светка пошла открывать: на пороге стоял элегантный негр с тем же самым журналом, что лежал перед Смирениной.

— Вам кого? — грубо спросила Светка: она не любила негров.

Это был тот самый западный компаньон, заложивший мужа Смирениной.

Бедняга, он не подозревал, что его интерес, продиктованный желанием помочь, организовать дело так, чтобы деньги не уходили впустую, приведет к таким последствиям: неделю назад, подъезжая к Мюнхену, он из передачи местного радио узнал последние новости по нашумевшему делу и, в частности: тот, кого он заложил, уснул последним сном.

Гюнтера накормили картошкой, напоили соком. Потом он уехал, захватив с собой Светку. Смиренина, баюкая малыша, подошла к окну: с крыши гаража сдирали кровлю, листы с треском ломались, малыш хныкал.

Кровельщики никак не могли закончить работу.

Гюнтер стал появляться. Бывало, что его посещения совпадали со Светкиными: тогда Светка фыркала, вытаскивала Смиренину в другую комнату, где, рискуя разбудить малыша, шипела: понимает ли Смиренина, кто этот Гюнтер, что этот Гюнтер наделал, знает ли она, что за такие дела полагается?

Смиренина кивала: она все понимает, она все знает.

У Светки возникла идея охмурить Гюнтера — ошибся бы тот, кто подумал: чтобы отвести соблазн от подруги, — но идея провалилась. Смиренина-то продолжала, несмотря на все перипетии судьбы, юнеть, даже бедра ее становились бедрами подростка, а Светка раздавалась, и Гюнтер напрямик заявил ей, что она не в его вкусе.

— И кто же в твоем вкусе? — тряся от обиды головой, задала Светка бессмысленный вопрос.

«Форд» Гюнтера стоял как раз рядом со входом в метро. Прохожие — хмурые вечерние люди — могли бы завидовать Светке, но сама она, в который раз, понимала: завидовать надо Смирениной, этой дряни, у которой нет ничего святого, раз она привечает убийцу — да-да, убийцу! — своего второго мужа.

Гюнтер дал денег на устройство малыша в такие ясли, где на пятерых детей приходилось по три нянечки, дал денег на устройство сына Смирениной от первого брака в школу, где учились самые-самые сливки, где обучали сразу пяти языкам и семнадцати наукам, да кормили сытными завтраками. Начал дарить Смирениной подарки, и не какие-нибудь тени для ресниц или колготки!

— Ты с ним спишь? — шипела Светка на Смиренину. — Спишь с этим черным?

— Нет еще... — отвечала Смиренина, отвечала правду и удивлялась: «А почему, собственно, не сплю? Непонятно!»

Да, это было непонятно. Хотя — здесь дело было в Гюнтере, а его поведение можно было бы объяснить, и то приблизительно, лишь выстроив перпендикуляр долженствования к оппозиции мистическое-рациональное. По-видимому, Гюнтер чувствовал себя обязанным поступать так по отношению к Смирениной и ее детям: возможно, именно так в таких же ситуациях поступали его далекие предки в далекой пустыне Калахари — Гюнтер был единственным, и этим он гордился, с готтентотскими корнями на всю Западную Европу.

Если же серьезно — Гюнтер был просто хорошим и очень честным человеком, его потряс чудовищно суровый приговор, потрясла смерть бывшего компаньона, которого он видел всего-то лишь пару раз и который произвел на него самое благоприятное впечатление, потрясли царившие в стране нравы. Гюнтер не мог поверить — да так и не поверил, — что покойный компаньон сознательно организовал эту аферу, что смерть его была естественной. Гюнтеру смиренинский второй муж виделся чуть ли узником совести, а вовсе не крупным аферистом.

У всего вроде бы есть свой финал. В случае со Смирениной Гюнтер избрал такой, который, завершая один этап, открывает новый: он сделал предложение.

Он сделал предложение в присутствии Светки, в такой изысканной форме, что, хотя говорил с очень сильным акцентом, окончательно стало ясно: язык ему преподавали эмигранты первой волны.

Светка фыркнула, Смиренина без колебаний ответила: «Да!»

Светка фыркнула вновь, потом заторопилась за какой-то выкройкой, смотреть какие-то сапоги, плащ. Смиренина проводила ее, вернулась из прихожей: Гюнтер стоял как бы безголовый на фоне темного окна, белки его глаз сверкали. В этот вечер он получил доступ к телу, но ночевать — чтобы не компрометировать невесту, Смиренину, — уехал в отель.

Была ранняя весна. Они зарегистрировались.

Гюнтер на следующий после регистрации день уехал к себе в эФэРГэ: готовить дом под Мюнхеном к приезду молодой жены и ее детей. Смиренина тоже готовилась к отъезду, дети гостили у ее матери, под Саратовом: и мать Смирениной, и сестра матери, тетка, старая дева, обе понимали, что это скорее всего, последняя возможность побыть с внучатами — у матери была жутчайшая гипертония, до эФэРГэ она бы не доехала, а тетку никто и не звал.

Дел у Смирениной оказалось на удивление много, она закрутилась. Как-то днем раздался звонок, Смиренина пошла открывать: это была Светка.

— Ты забыла, что ли? — обиженно спросила Светка вместо приветствия.

— Ты о том платье? — ответила Смиренина. — Нет, не забыла, я его оставлю тебе, мне оно велико...

— У меня сегодня день рождения! — сказала Светка и ввалилась в квартиру.

Смиренина и в самом деле забыла. У Светки с собой была бутылка шампанского. Они выпили шампанского, потом — джина с тоником, закусили орешками.

— Я тебя в ресторан приглашаю, — сказала Светка.

— В какой?

Светка назвала, Смиренина поморщилась.

— Я тебя приглашаю! — сказала Смиренина, переоделась, и они отправились.

Был уже вечер, после дневной оттепели подморозило: джин, смешавшись с шампанским, весело плескался внутри.

Официант запомнил Смиренину по прошлым ее посещениям — она бывала здесь еще со вторым мужем, потом с Гюнтером, — но взгляд его оказался недостаточно наметанным. В Смирениной он видел обыкновенную курочку, отношение было соответствующим — с подмигиванием, с улыбочками, — хотя в остальном обслуживал он хорошо.

В разгар их обильного ужина — они пили водку, — к столику подошел детина и полез к Светке с поцелуями. Светка начала отбиваться, а потом сопротивление прекратила: это был тот самый, вот-вот, тот самый прапорщик, теперь, правда, бывший.

Смиренину он не узнал, но, как выяснилось позже, лез к Светке, чтобы познакомить своих двоих новых друзей, находившихся в этом же ресторанном зале, со светкиной подругой, со Смирениной. Оба его новых друга, Алик и Рустам, на Смиренину запали.

Смиренина со Светкой, бывший прапорщик с Аликом и Рустамом, объединились и продолжили ужин вместе. Бывший прапорщик чувствовал себя не в своей тарелке, смотрел на Смиренину влюбленными глазами, пытался поговорить с ней о жизни, смеясь, подносил ко рту кулак, всем очень надоел.

При выходе из ресторана, при посадке в такси, от бывшего прапорщика избавились, поехали к Светке — у нее в холодильнике стояло еще две бутылки шампанского, потом — на Тверскую, к «Интуристу» — у Алика и Рустама там были дела, на пару минут.

Но путешествие растянулось во времени.

Во-первых, дома Светке стало плохо, и Смирениной, поднявшейся вместе со Светкой, пришлось метаться между ванной, где Светку выворачивало наизнанку, кухней, где светкина мать в возмущении швыряла в стену сковородкой, и комнатой, где светкина дочка сидела в кроватке и просила рассказать сказочку.

Во-вторых, у «Интуриста» Смирениной и Светке пришлось очень долго сидеть в машине: Алик и Рустам, присоединяясь к группке таких же, как они, молодых людей — в коротких, чуть дутых кожаных курточках, в брюках свободного покроя, свободно падающих на туфли с бахромой и кожаными кисточками, в группке — казалось, бесследно — растворились.

Смирениной хотелось спать, но отвозить Светку домой не хотелось. Она привалилась в уголок, задремала и просыпалась тогда, когда Светка просила прикурить или когда Светка матюками гнала от машины искателей кожи на час или на ночь.

Временами Смиренина поворачивала голову и смотрела в окошко: там, отделенная от их машины черным, непонятно как уцелевшим в самом центре города, осевшим сугробом, стояла другая машина, и в ней сидели два негра. «Гюнтер! — каждый раз думала Смиренина. — Гюнтер!»

Наконец Алик и Рустам появились, даже с цветами: извинение за то, что заставили себя ждать.

Они отправились к Смирениной. Светка хотела быть с Рустамом, но Рустам, так же, как и Алик, хотел быть со Смирениной, а Смиренина по-прежнему хотела спать. Чтобы не разбивать компанию, Смиренина решила побороть сонливость, почистила зубы, выпила джина с тоником.

Светка завидовала ее успеху у Алика и Рустама и поэтому почти силой завладела Аликом: у того был извиняющийся взгляд, когда он смотрел на Смиренину и Рустама из-под Светкиных грудей.

Смиренина и Рустам вышли в другую комнату, закрыли за собой дверь.

Штор на окнах уже не было, как не было никакого освещения, кроме яркой люстры.

— Погаси... — сказал Рустам.

Смиренина погасила, обняла его, нащупала молнию на брюках, расстегнула. Наклоняясь, она посмотрела на окно. «О, скоро утро! О!» — подумала и почти сказала Смиренина.

Душил Смиренину Алик: Рустам — уже светало — вышел якобы в туалет, тут же появился Алик, Смиренина подумала, что Алик пришел сменить Рустама, хотела было Алика прогнать, но Алик сразу схватил ее за горло.

Она задергалась, захрипела. Алик затолкал ее голову под подушку, продолжал душить там. Смиренина вцепилась в подушку зубами, потеряла сознание.

Непонятно, почему Алик, за пять минут до этого с легкостью, будто имел дело с голубем, умертвивший Светку, Смиренину недодушил, а оставил валяться на скомканных, мокрых простынях, почему не проверил, жива ли Смиренина или нет. Возможно, довершить начатое ему помешал Рустам, вошедший в комнату с большой сумкой, куда — на происходящее на постели даже не посмотрев, — торопливо начал запихивать смиренинское барахло. Сумка, кстати, тоже была смиренинская. Оба они спешили.

Алик и Рустам запаковали две сумки, выпили на посошок, открыли окно и бросили сумки в него. Из квартиры они вышли тихо, без вещей, только у Рустама в руках был пластиковый пакет с двухкассетником. Вещь плохонькая, но оставлять было жаль.

Они успели дойти лишь до проспекта, где намеревались поймать такси: брошенные из окна, а потом поднятые Аликом и Рустамом сумки привлекли внимание собиравшихся начать работу на крыше гаража кровельщиков. Один из них, подождав, пока Алик и Рустам сумки заберут, позвонил из дежурки ДЭЗа, и на место происшествия в считанные минуты выехало сразу несколько патрульных машин, Алика и Рустама скрутили, попутно надавали им по физиономиям, от души.

Вот когда они, кровельщики, пригодились, а как злилась на них Смиренина по утрам!

Четыре дня Смиренина пролежала в больнице. Потом съездила под Саратов за детьми и, после суда над Аликом и Рустамом, уехала в эФэРГэ.

Светку, как водится, похоронили с плачем. Смиренина рыдала.

Для того, чтобы теперь узнать у Смирениной какие-либо, быть может, неучтенные в ходе следствия и суда обстоятельства, а также что-нибудь еще о ее жизни, надо долго накручивать диск телефона или нажимать кнопки. Дозвониться непросто, цена за минуту разговора очень высока. Зато слышимость прекрасная.

Алло! Смиренина! Алло!

ИСТОРИЯ ЧЕТЫРЕХ ДЕВЯТОК ПОСЛЕ ЗАПЯТОЙ

1.

Если зависть, любовь и голод крутят колесики, то направление движения машинки задается числами. Однако, будучи как бы внешними, числа — числа, и только они! — определяют, откуда берутся и куда уходят вертящиеся колесики, что они, как и почему, более того — устанавливают зачем они. Таким образом, числа управляют всем и вся, только числам — только им! — понятным образом маркируют все колесики без исключения, а любое колесико, решившее узнать свое число, дабы следовать только ему, и решившее постигнуть, что значит число вообще и его, колесика, в частности, ни черта не поймет, да и следовать будет оно не само. Число, именное число этого, возомнившего о себе колесика, тащит, тащило и будет тащить его за собой, оставаясь для колесика навсегда тайной.

2.

Лиза, колесико с тонкими икрами, немного жестковатыми от лака волосами, ставшими чуть ломкими от предыдущих — пока Лиза не выбрала и впрямь очень идущий ей цвет — покрасок, и с длинными ресницами, никогда не пыталась проникнуть за покров тайны числа и никакому из чисел следовать не собиралась. Просто Лизе нравились числа, нравились все, даже мнимые — такие странные! — но больше всего — натуральные, до пяти. Число четыре — в особенности. Если разобраться, то для лизиной наклонности к четырем имелись свои, лизины, причины. Например, в числе три ей не хватало устойчивости, три слишком было стремительно, но почему-то прихрамывало, три проговаривалось наспех, как и один, число слишком претенциозное, слишком гордое, потому — одинокое. Пять казалось Лизе слишком сложным, но одновременно немного смешным. Четыре же стояло крепко, выглядело идеальным, при счете на четыре Лиза отдыхала, как на два, и оба этих числа произносились чуть нараспев, как, впрочем, и все четные. Но четыре было любимым. От любимых же, как известно, жди неприятностей, причем самых неожиданных. Если бы Лиза хотя бы догадывалась, как поведет себя четверка, она бы отказалась от своего чувства, она обратила бы взгляд на другое число — да на ту же единицу! — и увидела бы в ней те целостность и самодостаточность, которых нет у других чисел. И повиноваться, сообразовываться с четверкой Лиза вовсе не намеревалась: не она, казалось ей, шла за своим любимым числом, а число ее сопутствовало ей, за ней поспевало всюду, все вокруг нее обрамляя в четверичность. Так было с детства, и хотелось Лизе, хотелось всегда, с детства, одного — чтобы четверка ее не оставляла: некий искус был в том, что у нее — в отличие от других, у кого хранителями будто бы были бестелесные, но с человеческими чертами существа, витавшие в беспредельной вышине и в нужный момент спускавшиеся к хранимому, — у нее хранителем, сберегателем, обустроителем было число.

3.

Так было до тех пор, пока не приехал в первый раз Геннадий, который, войдя в лизину жизнь, стал лизиным четвертым, и Лизе представилось — не сразу, конечно, — что больше не будет никого, что устойчивость обретена, что выстроен квадрат, что завершенность достигнута.

4.

В первый свой приезд он говорил несколько торопливо, будто — захлебывался, а улыбаться предпочитал, губ не разжимая. И искал он тогда не Лизу, а ее старшую сестру, и долго переспрашивал: «Как умерла? Ты шутишь, да?»

5.

Какие тут шутки!

6.

Они встретились после лизиной работы — она тогда стояла за прилавком в парфюмерном отделе, — и Геннадий долго расспрашивал о лизиной старшей сестре, качал головой. Пахло от него чем-то таким, что никогда в лизин универмаг не поступало, когда он поворачивался или брал Лизу под руку, куртка его поскрипывала, ботинки были темно-вишневыми, с дырочками, блестели. Они прошли от универмага до метро — четыре автобусных остановки. Фонари горели через один, темнота поднималась от влажной земли, окутывая серые стволы берез и их желтеющие кроны. Говорить с этим Геннадием о своей старшей сестре, о ее самоубийстве, Лизе не хотелось, тем более — не знала она причин, которые заставили сестру съесть три упаковки снотворного и открыть газ. Геннадий же напирал как раз на причины, его — как Лиза поняла, — не интересовала лизина старшая сестра сама по себе, его интересовало: «Почему?» У метро Лиза стала прощаться, повернулась к Геннадию так, что в ее темно-голубых, почти синих, глазах отразился свет буквы «М». Геннадий взял ее руку в свою, в своей руке задержал, и по его лицу разбежались очень шедшие ему морщинки. «Может, поужинаем?» — спросил Геннадий, рта почти не не раскрывая: как поняла Лиза, зубы у него были порчеными. Раньше никто и никогда не приглашал Лизу на ужин, в этом вопросе было что-то не отечественное, что-то чужое, что-то манящее. Лиза пожала плечами, а Геннадий, шагнув к краю тротуара, поднял руку: таких как он, с поднятыми руками, было немало возле метро, но такси подъехало именно к нему.

7.

Ко второму его приезду Лиза собиралась учиться на вечернем: экономика и организация управления производством, и работала секретарем в малом предприятии: что-то где-то производили — что-то давно никому не нужное, безнадежно устаревшее, но трудоэнергоматериалонаукоемкое, — а малое предприятие лизино пыталось это что-то продать с особенной для себя выгодой. Лиза хотела стать хорошим специалистом — отец твердил ей постоянно: «Что бы ни происходило, надо быть мастером своего дела!», хотя сам никаким мастером не был, а уныло уходил куда-то по утрам корпеть над скучными бумагами, а к вечеру возвращался, неся с собой затхлость, табачный перегар и запах съеденного за обедом беляша. В доме пахло коврами, шторами, покрывалами, пахло готовкой: вода в большой кастрюле вечно закипала на плите, кость с остатками мяса лежала на разделочной доске, на большой тарелке — капуста и морковь. Мать лизина всегда варила щи.

8.

Лиза ждала его звонка, ждала все те несколько месяцев, пока он перевозил свою жену и ее сына от первого брака из Мневников, Москва, в Куинсборо, Нью-Йорк, что, как Гена ей объяснил, было делом тягомотным. Гена заехал за Лизой на работу. Куртка была та же самая, только — потертая, зубы торчали через один, но уцелевшие уже были хороши, и Гена мог улыбаться, их демонстрируя. Третьим в машине был Боря, хозяин машины, который был задвинут на заднее сиденье, но говорил без умолку, и Лиза — Боря обращался к ней «Элизабет», — затылком чувствовала, что все, о чем говорит Боря, говорится для нее. Они поехали сначала в театр — у Бори был знакомый администратор, потом в ресторан — у Бори был знакомый официант, и по дороге от театра до ресторана выяснилось, что в том никому не нужном, чем торговало лизино малое предприятие — выяснилось совершенно случайно, Лиза даже не знала, как правильно произносится название этого элемента, — содержится лубентий. «Так-так, — проговорил Боря в затылок Лизе, — один грамм — сорок тысяч долларов, если, конечно основной состав элементов...». Гена быстро оглянулся через плечо: «Потом об этом...».

9.

В первый приезд Геннадия Лиза была с ним в квартире его родителей. Родители смотрели телевизор в большой комнате, Геннадий их отвлек, а Лиза проскользнула в его комнату — узкую, пыльную, заставленную сумками и чемоданами. Перегородки были тонкими, почувствовав, что Лиза вот-вот закричит, Геннадий затолкал ей в рот угол подушки — Лиза так вцепилась в подушку, что потом долго доставала изо рта горькие перышки. В туалет он ее не выпустил — хотя родители давно спали — принес большую банку и отказался отвернуться.

10.

После ресторана Гена высадил Борю у стоянки такси — ни одной машины там не было, и они с Лизой — «До встречи, Элизабет!» — так попрощался Боря, — поехали в квартиру его жены. Квартира была практически пустая: никому не нужный комод, пара стульев, огромная кровать — и все. Гена сразу начал кому-то звонить: «Бизнес, — сказал он Лизе, прикрывая ладонью телефонную трубку, — извини!», и по разговору его она поняла, что бизнес у Гены не самый мелкий: речь шла о целых пароходах какого-то сырья. В первую ночь — во второй свой приезд Гена пробыл около двух недель, — Лизе было еще нельзя, но палец Гены оказался верток, а рот Лизы — то мягок, то тверд, и кричал уже Гена, крика своего, впрочем, подушкой не заглушая. «Ты меня зацепила», — сказал наутро Гена, улыбаясь щербато и извлекая Лизу из-под простыней: ей хотелось понежиться, но надо было спешить на работу, а его самого ждала масса дел — и по бизнесу, и просто так, да и тещу надо было готовить к отправке.

11.

По просьбе Гены Лиза разузнала насчет лубентия, причем сделала это очень осмотрительно. Она не стала обращаться к лицам, облеченным в малом предприятии властью, а поговорила с Владиком, человеком несвежего вида, патлатым, со следами фурункулов на щеках и шее, который в малом предприятии выполнял некие неясные для Лизы функции, просиживая долгие часы за компьютером. Не отрывая взгляда от экрана дисплея, но страстно вращая вечно красными глазными яблоками, Владик поведал Лизе много интересного. Это был почти идеальный для числа четыре элемент, в котором почти все соответствовало четверке, почти все было ей кратно, разве что в относительной атомной массе, 144,444, впечатление несколько портилось навязчивой единицей, разве что располагался он в шестом периоде, но зато — в четвертом ряду, разве что число электронов на первой и последней, шестой, орбите, четырем кратно не было, но, как объяснил Владик, такова уж вредная природа электронов, и против нее не попрешь. Кристаллическая решетка лубентия — Владик запустил графическую программу и продемонстрировал Лизе эту решетку — была, по выражению Владика, — четвертична, а сколы химически чистого лубентия — вот загадка Творца! — имели четыре на четыре углов. «Зачем тебе это?!» — спросил Владик, вновь возвращаясь на дисплее к бесконечным таблицам и прогоняя по ним курсор, но Лиза не ответила: она была лубентием зачарована.

12.

Когда Генка приехал в третий раз, зубов у него имелся полный комплект, куртка новая, но того же самого покроя и цвета, а Лиза уже проучилась почти весь первый семестр. Осень выдалась холодной, грозила вот-вот перейти в раннюю зиму, время летело и мчалось, но Лизе не верилось, что от второго приезда Гены прошло целых полгода: это было как один день, причем день тяжелый, суетливый. Боря, имевший поручение за Лизой приглядывать, был не особенно навязчив — возможно он, по старой памяти, боялся своего хозяина, который не приехать не мог: у Генки здесь еще оставались родители, да и квартира тещи была еще не продана, — но даже борины редкие звонки и приглашения провести где-нибудь вместе вечерок выводили Лизу из себя. Ей претила борина проникновенность в голосе, настойчивость, с которой Боря пытался узнать, как ее дела, детали, которыми он уснащал рассказы о жизни своей. За полгода Лизе удалось встречи с ним избежать, и увиделись они, когда в аэропорту, толкаясь, с двух противоположных сторон, приблизились к стеклянной двери, из-за которой и появился Генка. Лиза повисла у него на шее, а Генка, из-под Лизы протянув Боре руку, тут же ее отдернул назад: Лиза начала заваливаться на сторону, на каких-то низкорослых мужичков, хором спрашивающих у каждого прилетевшего: «Какой рейс?»

13.

Лубентий достал Владик — два слиточка по сорок граммов каждый. Лизе не терпелось ими поиграть, но Владик был непреклонен: сначала деньги, причем сам встречаться с Генкой не хотел, а передачу был готов осуществить через Лизу. «Спроси, сколько он хочет», — приказал Генка. Лиза спросила. «А! — сказал Генка. — A-а! Спроси — чистый?» Лиза спросила и это. «Четыре девятки после запятой!» — ответил Владик.

14.

Все сотрудники малого предприятия — и Лиза в том числе, — после работы, выходя из офиса, располагавшегося на первом этаже семнадцатиэтажного дома, вереницей шли по тропинке через пустырь к троллейбусно-автобусным остановкам на шоссе, сразу за длинной, проходившей над железнодорожными путями эстакадой. Владик уходил в другую сторону — в одиночестве, сутулясь, он шел вдоль гаражей, проходил в просвет между ними, под лай сторожевых гаражных собак доходил до железнодорожных путей, выждав удобный момент — электрички к вечеру метались туда-сюда, туда-сюда, — через пути перебегал и уходил, пропадал из виду в лесочке, поднимающемся к недавно выстроенным, одинаково бело-коричневым домам, в сумерках зыбким, в темноте ранней зимы — и вовсе, казалось, невидимым: квартал-новостройка почему-то заселялся очень медленно.

15.

Лиза думала, что в третий приезд Генки они будут вместе в квартире его тещи, в четвертый — в квартире его родителей, а про пятый и последующие думать уже боялась. Она оказалась права только в отношении квартиры тещи: Генка обделывал дела споро, отправив родителей, их квартиру продал тут же, а, получив деньги за тещину, с новым владельцем договорился, что в тещиной квартире поживет до своего отбытия. Там, на кухне, он долго считал деньги. Измаявшаяся в ожидании Лиза, кутаясь в пахнущий чужим, заношенный, генкитещин халат, заглянула на кухню и была поражена тем, что доллары тоже бывают мятыми и грязными. «Генка, — сказала она, присаживаясь на холодную табуретку, — возьми меня с собой...» «Куда? — спросил Генка, плюя на кончики пальцев и вновь начиная глухо долларами шелестеть. — Куда?» У Лизы начало пощипывать в носу. Генка собрал часть денег в плотную пачку, пачку скрутил в тугую трубочку. «Вот, — сказал он, — отдашь ему...». «Но он же говорил, что...» — попробовала возразить Лиза, но Генка, поковыряв в зубах зубочисткой, промычал что-то невнятное. Потом Лиза долго плакала, Генка ее долго утешал, счмокивая слезы тонкими и горячими губами. Пришедший утром новый владелец квартиры — Генка умчался по бизнесу рано, — приняв Лизу за владелицу прежнюю, настойчиво выспрашивал у нее, не слишком ли громко шумит бачок унитаза. «Не слишком, — сказала ему Лиза и предложила, — Попробуйте!..» Новый владелец попробовал — пару раз спустил воду, и удовлетворенно покивал головой: вода набиралась в бачок тихо-тихо, последние капли проникали в него с нежным шипением, завершавшимся окончательным «кап-кап-кап-кап!»

16.

Она боялась потерять деньги. Если бы она их потеряла, ей пришлось бы работать и копить, отказывая себе абсолютно во всем, даже — отдавая свою зарплату целиком, ровно сорок четыре года, и расплатилась бы она на четвертом году седьмого десятка.

17.

Лиза сидела в квартире генкиной тещи, ждала, когда Генка за ней заскочит, чтобы ехать на встречу с Владиком в малом предприятии — с начальством она договорилась, что у нее отгул, — и не спускала взгляда со скрученных в трубочку долларов. Спускаясь по лестнице — Генка посигналил снизу, она сжимала трубочку потными пальцами в кармане темно-сиреневого пуховика. В машине с Генкой сидел Боря, и оба они смотрели, как Лиза подходит к машине, и улыбались с таким видом, будто только что один рассказал другому сальный анекдот. Лиза села на свое обычное место — на переднее сиденье, — рядом же с Борей, на заднем сиденье, располагался здоровенный ребрастый металлический ящик с иностранными наклейками и затейливым никелированным замком.

18.

К малому предприятию они подъехали уже после окончания рабочего дня. Было промозгло, с неба сыпался мелкий, колючий снег. Люди словно короткими перебежками двигались или к остановкам на шоссе или — от них. Лиза поднялась по стальным ступенькам на крыльцо малого предприятия и позвонила. Открыл охранник, а из-за его спины выглядывал Владик. «Ну, принесла?» — шепотом спросил Владик, когда они с Лизой вошли в комнату, где стоял владиков компьютер. «Принесла, но сначала дай один кусочек. Они проверят», — ответила Лиза. Владик взъерошил волосы, и ему на плечи посыпалась перхоть. «Хорошо», — согласился Владик, запустил руку в карман пиджака и вытащил целлофановый пакетик с похожим на таблетку слитком. Лиза вернулась в машину, отдала пакетик Генке. Генка зажег в машине свет, поднес пакетик к тускло светившему плафончику и хмыкнул. «Дай сюда, — сказал Боря. — У меня все готово». Металлический ящик был раскрыт, и в нем зажигались и гасли разноцветные лампочки. Генка передал пакетик Боре, тот раскрыл пакетик, достал слиток, поскреб его какой-то палочкой, а потом вставил палочку в располагавшееся на неком подобии панели гнездо. Ящик издал похожий на бульканье звук, Боря застучал пальцем по клавишам. «Да, — сказал он наконец, — это оно...». Генка и Лиза, стукнувшись лбами, перегнулись на заднее сиденье и увидели горящие в маленьком окошке цифры: 9999. «Оно!» — еще раз произнес Боря, а Генка толкнул Лизу локтем: «Отдай ему деньги и неси второй. Я беру...»

19.

У них оставалась последняя ночь — генкин самолет вылетал рано утром, — и Лиза была уверена, что больше она никогда Генку не увидит. Боря, распив с ними бутылку шампанского, уехал немного поспать, обещав заехать к четырем утра. Генка достал вторую бутылку, разлил по пластиковым стаканчикам. Лиза выпила и окончательно опьянела. Она плакала и смеялась. Она порывалась уйти и молила Генку взять ее с собой, непременно — завтра утром. Он говорил, что прилетит еще, что что-нибудь придумает, что он ее не оставит, что лучше нее нет и быть не может, но обстоятельства сильнее его, что обстоятельства таковы, что необходимо смириться, смириться и ждать. Лиза кусала генкину волосатую грудь и царапала его спину, извивалась, била его коленями и локтями, чуть не открутила ему ухо. Он терпел, не защищался, не говорил, что следы от зубов и ногтей заметит жена, и Лизу понесло — у нее началась истерика. Чтобы Лизу успокоить, Генке пришлось отвесить ей пару пощечин, пришлось сходить на кухню и принести воды, но Лиза смяла стаканчик, залила водой простыни, и Генка ударил еще раз, ударил сильно, полусжав пальцы в кулак. Лизин рот наполнился кровью: Лиза прикусила язык, а внутренняя поверхность щеки покрылась саднящими язвочками.

20.

К тому моменту, когда приехал Боря, Лиза совершенно успокоилась. Не от удара, не от вида текшей изо рта крови. Ей вдруг стало так жалко Генку, так стало за него почему-то страшно, что и плакала она теперь другими слезами — крупными, редкими, очень горячими.

21.

Боря отвез Генку в аэропорт. Лиза, раньше говорившая, что провожать не поедет, поехала тоже. Она уже не плакала, к Генке льнула, была покладиста. Боря пожал Генке руку, похлопал того по спине и тактично отошел. Целоваться Лизе было немного больно, но она стерпела, и Генка, махнув на прощанье, из таможенного коридора проследовал к багажным стойкам. «Мудак!» — услышала Лиза над ухом, обернулась: «мудака» вслед Генке запустил Боря.

22.

Боря привез Лизу к себе, заставил в квартиру подняться. Лиза была как в тумане, села в кресло, покорно приняла от Бори кружку с кофе. «Твоя доля», — сказал Боря и положил на журнальный столик пачечку долларов. «Доля? За что?» — изумилась Лиза, и Боря рассказал, как они с Владиком — а получалось при посредничестве Лизы, — кинули Генку. Это была тонкая, тщательно продуманная, безупречно выполненная операция. Скрупулезно подобранные эксперты разыгрывали восторг при упоминании лубентия — лубентия, вообще не существовавшего в природе, на факс, который Генка отослал в Штаты, чтобы прояснить конъюнктуру, получен был ответ с пожеланием достать лубентия, как можно больше, и с заверением, что на рынке лубентия сейчас ситуация самая благоприятная. «Как же так! — воскликнула Лиза. — Мы же с ним вдвоем видели таблицу Менделеева!» Боря захохотал: таблицу — даже не одну, а две, большую и маленькую! — приготовили они с Владиком — и ту, которую Генка с гордостью повесил в квартире тещи и которая теперь стала собственностью озабоченного унитазным бачком нового владельца квартиры, и ту, которую Владик вклеил в учебник по химии для девятого класса. «А анализатор? — словно цепляясь за соломинку спросила Лиза. — Анализатор же был, был и показывал четыре девятки!» «Ага! — Боря просто заливался. — Анализатор! Владик паял его целых два дня, а я искал коробку, ящик под фирму! Вот как!» — и он, для Лизы неожиданно, выдернул ее из кресла, прижал к себе. Лиза спросила, в чем дело, а Боря, еще раз назвав Генку мудаком, сказал, что Генка уступил Лизу ему, Боре, уступил за сумму настолько мизерную, что даже, чтобы Лизу не обидеть, сообщить ее Боря не может. Лиза попыталась вырваться, но Боря держал ее крепко. «Ты повязана, киска, — сказал он. — Не советую рыпаться. Будешь со мной — не пожалеешь. Я ведь лучше твоего. Я лучше всех. Ты в этом быстро убедишься...». Щека у Лизы болела, от слишком крепкого кофе кружилась голова, Боря тяжело дышал. Вырваться не было никакой возможности, кричать — бесполезно. Она зажмурилась. Боря ее поцеловал, поцеловал нежно, как бы пробуя лизины губы на вкус. «Он всех подставлял, — сказал Боря, чуть отстраняясь. — Твою сестру тоже. Ты не знала? Ее же убили. Понимаешь?» Лиза кивнула: ей хотелось, чтобы все кончилось побыстрее, и Боря, по-своему понявший ее кивок, становясь лизиным пятым, был — видимо, от напряжения последних лубентированных дней — быстр.

23.

Владик, при встречах с Лизой, смотрел как бы сквозь нее. Она чувствовала, что спрашивать Владика о чем-либо бесполезно, и только изредка просила поиграть на компьютере, на что неизменно получала владиково согласие. Где-то в феврале ей — стараниями Бори, — предложили место в совместном предприятии. В предприятии малом, когда Лиза подала заявление об уходе, огорчились, просили остаться, обещали прибавить к зарплате, но Лиза — вернее, Боря, — уходить решила твердо. Заявление подписали, Владик, на прощанье, подарил ей вычерченный на цветном принтере плакатик, в центре которого был вензель из букв «L» и «B».

24.

Весна — как и катящаяся к завершению многоснежная зима, — тоже обещала стать ранней. Она грозила наступить сразу, все вокруг растопить-разморозить, все вокруг пробудить. Правда, зима еще держалась, боролась, разражалась метелями и морозами, но чувствовалось — дни ее сочтены.

25.

«Он меня бросит», — думала Лиза про Борю, но Боря не бросал. «Найдет другую», — думала Лиза, но Боря не искал.

26.

Как-то раз, посетив родителей, Лиза заметила возле подъезда их дома — девятиэтажной башни, — машину с двумя молодыми людьми. Все бы ничего, но и возле бориного дома стояла — может, та же самая, может, другая, — машина, и в ней тоже сидели двое молодых людей, которые курили и которым вроде бы было на все наплевать. А когда Лиза поехала в малое предприятие: получить недополученные при расчете деньги, — машина оказалась и там. Лиза сказала об этом Боре, но Боря ее высмеял.

27.

Владика убили — Лиза был уверена, что убили, Боря же доказывал, что обкурившийся Владик или Владик, объевшийся грибов, виноват был сам, — в начале действительно ранней и теплой весны. Владик якобы попал между двумя электричками, поскользнулся, упал. Тело было так изуродовано, что определяли, Владик это или не Владик, довольно долго. Когда определили, то и Лизу — она все же появлялась в малом предприятии: Владик снабжал ее программами и помогал в освоении компьютера, — вызывали и допрашивали. Лиза, понятное дело, ничего не знала, и так и сказала следователю, но следователь, как оказалось, копал глубоко. «Что вам известно о перепродаже лубентия?» — спросил он Лизу напрямик, да еще с таким серьезным видом, что Лиза даже онемела. Видимо, лизина мимика следователю показалась подозрительной — он начал наседать, советовать чистосердечно признаться во всем. Лиза пришла в себя, сказала, что признаваться ей не в чем, набралась храбрости и спросила: «Что такое лубентий?» «Вы в школе учились, девушка?» — был ответ следователя. «Училась», — призналась Лиза. «Что у вас было по химии?» — продолжил следователь. «Четыре», — вновь призналась Лиза. «Ну и как же вы не знаете, что такое лубентий?» — с укором произнес следователь, раскрыл папку с надписью «Дело» и торжественно вынул из нее и положил перед Лизой таблицу Менделеева. На этой таблице, отпечатанной совсем недавно, в городе Петрозаводске тиражом триста тысяч экземпляров, лубентий был! Был — и Лиза тут же увидела его в четвертой группе, в шестом периоде, в четвертом ряду, увидела две жирные буквы, одну большую, другую — маленькую, «Lb», и голова у нее закружилась. «Ну так что, девушка? — следователь привстал со стула, наклонился вперед, стараясь заглянуть в глаза опустившей над таблицей голову Лизы. — Будем говорить?» «Мне... — начала и запнулась Лиза. — Мне говорить не о чем. Я ничего не знаю. Я там только печатала на машинке. Я...». «Ладно, ладно! — следователь заметил, что Лиза готова заплакать. — Вас еще вызовут, с вами еще поговорят!» и, подписав пропуск, дав Лизе дойти почти до дверей кабинета, добавил: «Советую, девушка, хорошо подумать! Это, с одной стороны, миллионы, а с другой — хорошие срока!»

28.

К известию, что лубентий действительно существует, Боря отнесся так, как Лиза и ожидала. Он посмотрел на Лизу насмешливым взглядом, покрутил пальцем у виска, сказал: «Они там что, совсем охерели?» «Я видела таблицу», — сказала Лиза. «Таблицу? Да это, наверное, владькина, одна из тех, что он готовил для Генки...». «Нет, — сказала Лиза. — Таблица отпечатана уже после той истории...». «Ну, хорошо! — Боря начал сердиться. — Сейчас, сейчас я найду таблицу и...». Он подошел к книжным полкам, собираясь взять учебник химии, но того на месте не оказалось. Боря раскрыл энциклопедию, в ней была статья о Менделееве, а таблицы не было. «Сейчас!» — бросил Боря и помчался к соседям, у которых дети учились в школе. Обратно он вернулся ни жив ни мертв: лубентий был обозначен! Он существовал!

29.

«Это Владька, это он! — кричал Боря. — Он придумал зачем-то, что лубентия нет, а сам наверняка сделал на нем большие деньги! Его и грохнули из-за денег!» «Нет, — отвечала Боре Лиза. — Нет, тут что-то другое...».

30.

В четвертый свой приезд это был Глен, с зубами как жемчуг, в длинном, под цвет лизиных глаз, пальто. Лизу он нашел в состоянии близком к психотическому: незадолго до его приезда она нашла Борю — вышла всего-то на пятнадцать минут, за хлебом! — на полу с передавленной дверью шеей. Глен вставлял в свою речь много американских словечек и особенно любил те, которые оканчивались на «П» — трип, тип, шип, флип. Употребляя эти и схожие с ними по звучанию слова, Глен пытался Лизу утешить, пытался уверить ее, что происшедшее было не в действительности, а в каком-то вымышленном ею мире. Ненастоящем. Лиза Глену не верила — он-таки проговорился, что своим нынешним благополучием: дом в хорошем районе, сын жены от первого брака в хорошей частной школе и всем прочим, обязан лубентию, цена которого за грамм была, конечно, не сорок тысяч, а в несколько раз больше. «Значит — лубентий есть!» — подумала Лиза и медленно закрыла глаза, и Глену не осталось ничего другого, как выйти из ее комнаты и присоединиться к лизиным родителям: мама Лизы собиралась накормить Глена щами, папа — с Гленом выпить Гленом же принесенного итальянского красного вина. «Я люблю красное итальянское вино», — так или примерно так сказал Глен лизиному папе, доставая бутылку из шуршащего пакета.

Без номера.

Для любого колесика — и только для него! — самым обидным, если приглядеться попристальнее, является прискорбный факт: в случае его, колесика, остановки или долговременного сбоя, с вращением других колесиков ничего не происходит. Но и это даже не все! Самое, самое-самое обидное — машинка продолжает двигаться! Ну, а про то, что направление движения машинки задается числами и про все такое прочее уже вроде бы говорилось.

ИСТОРИЯ РУКИ КРЫКОВА И СТРАДАНИЙ ВЫРОСТКЕВИЧА

В один из начавшихся как обычно, ничем не примечательных рабочих дней не сработал блокиратор резательной машины, и страшный нож оттяпал кисть правой руки Выросткевича. Кисть упала на листы детективного романа, из тех, что десятками печатала выросткевичевская типография. В романе, кстати, речь шла о расчлененке. Пальцы чуть сжались, по ним пробежала мелкая дрожь. Мгновение Выросткевич смотрел на часть себя, силясь понять: как же так? Почему? За что?

Руке, чуть выше места отреза, было очень горячо и ужасно чесался большой палец, палец уже не принадлежащей Выросткевичу кисти. Выросткевич чувствовал — из него вот-вот ударит фонтан. Он подумал, что все это неправда, что все это можно вернуть назад, тут его словно ударило током, брызнула кровь, он издал низкий горловой рык, схватил свою отнятую кисть левой рукой и бросился по проходу меж станками.

Шарабурин заграбастал Выросткевича в широкие объятия, заставил сесть на скамейку, наложил жгут, на культю навернул пластиковый пакет с рекламой сигарет «Кэмэл», в такой же сунул кисть. Вызвали «скорую», замдиректора типографии подошел к Выросткевичу, срывающимся голосом, проникновенно начал говорить про технику безопасности, кто-то быстро поднес стакан.

Выросткевич выпил, его сразу повело. Боль была сумасшедшая, но он еще пытался шутить, говорил, что в обеденный перерыв обязательно отыграется в секу. Приехала «скорая», не обыкновенная, а с двумя врачами, причем один был в зеленом халате и очень высоком, зеленом же, колпаке. Зеленый, бывший вроде за главного, посмотрел на Выросткевича, осмотрел кисть в шуршащем пакете — было такое впечатление, что кисти было там, в пакете, душно, она скребла пластиковые стенки, но пальцы слабели и соскальзывали, — сказал: «Это к нам!», распорядился положить Выросткевича на носилки, сделать укол, нести в машину. Здоровой рукой Выросткевич отсалютовал остающимся. Последним, кого он видел, была литредакторша из издательства: она в накинутой на плечи дубленке шла по двору типографии. Выросткевич подумал, что теперь ему никогда по-настоящему литредакторшу не подкадрить, и провалился в темноту.

Скорбеть о безжалостности судьбы — неблагодарное дело. Судьбе ведь действительно больше нечего делать, кроме как кнопить, калечить и убивать. Пенять на нее — удел бездельников и трусов. Прочие принимают — или должны принимать, — ее удары стоически. Выросткевич не принадлежал к прочим, он был самым настоящим бездельником и трусом, причем трусом настолько откровенным и бездельником настолько неприкрытым, что никому и в голову не могло прийти, что Выросткевич таков. Выросткевича считали хорошим работником, человеком открытым и прямым, несколько бесхитростным, правда. Что касается его бесхитростности, действительно имевшей место быть, то она проистекала из глупости Выросткевича.

Он был очень глуп, глуп так, что, даже читая все выпускаемое его издательством, а выпускало издательство массу литературы по всем отраслям знания плюс литературу художественную, Выросткевич не мог вспомнить о прочитанном уже через полчаса. Все вылетало из его головы, словно выдувалось ветром, который и в нем гулял, и обволакивал, и над ним царил. Но впечатление Выросткевич умел производить человека начитанного, а если учесть и туман, который Выросткевич на себя напускал, то эффекта он добивался. В его ближайших планах была литредакторша, и мысли о ней, о ножках ее, об улыбке, такой завлекательной, были первыми, во что окунулся Выросткевич по выходе из темноты.

Кисть пришивал сам профессор. После операции профессор упорно делал вид, будто не понимает сути жалоб Выросткевича. Когда Выросткевич стал более настойчивым, зеленый со «скорой» распорядился, и санитары, здоровенные гориллы, запихали Выросткевича в маленькую палату на одну коечку, где Выросткевича стали содержать, как заключенного, не давали ему из палаты выходить, не давали никому Выросткевича навещать.

Кормили, правда, отлично. Выросткевич отъелся, округлился. Желудок работал, как часы, никаких прежних, вызванных столовскими щами расстройств, никаких запоров от клейких полтавских котлет. Зеленый наведывался постоянно, осматривал, прослушивал, простукивал.

По утрам Выросткевич писал в баночку, какал в коробочку, дышал в трубочку, из пальца у него отсасывали кровь, инспектировали посредством ультразвука внутренние органы. Ему даже начало нравиться такое существование. Он представлял самого себя почти что цветком в стадии бутона, готовым вот-вот расцвести.

Профессор тоже как-то зашел к нему в палату с целым выводком ассистентов. Выросткевич напомнил о своих жалобах, сказал, что состояние не изменилось к лучшему, а наоборот, ухудшилось, но профессор вновь проявил полнейшую черствость, с коллегами говорил по-английски, причем так быстро, что Выросткевич из всего сказанного профессором понял только «Yes».

Выросткевича общупали, обмяли, обстучали. Его раздели, раздетого крутили-вертели на койке, и никто, кроме одной ассистентки, не обратил внимания на вдруг появившуюся эрекцию. Ассистентка воспользовалась случаем и щелкнула по члену Выросткевича крепким изящным пальцем.

На прощание профессор вытащил из лацкана халата другой ассистентки острую канюлю и вогнал ее в ладонь пришитой кисти. Выросткевич заорал. «Вот видите! Вот!» — сказал профессор по-русски. Выросткевич попытался встать с койки, но санитары навешали ему хороших, завалили, запеленали в простыню. Щелкнутый член Выросткевича долго еще пребывал в полувозбужденном состоянии.

Однако жалобы Выросткевича выросли не на пустом месте. Они имели под собой почву. В нем проснулось некое чувство, чувство сродни животному. Выросткевич начал ощущать приближение опасности, начал как бы видеть и слышать сквозь стены, начал чувствовать, откуда угроза приближается, кто ее несет, насколько эта угроза серьезна.

Так он понял, что профессор неопасен, что профессор, этот титан трансплантации и генной инженерии, занят исключительно наукой, а он, Выросткевич, уже отработанный материал. А вот «зеленый», сопровождавший профессора, как тень, командовавший санитарами, сестрами, лаборантками и ассистентами, — тот был источником смертельной опасности.

Выросткевич каждой клеточкой тела ощущал: над ним занесен меч, ну — не меч, скальпель, хирургический нож, ему грозит нечто чудовищное, нечто из какого-то фантастического романа, что печатались в его типографии. Он осматривал свою новую кисть, пришитую филигранно, с таким искусством, что невозможно было найти шов, и постепенно укреплялся в мысли — не его это рука. Чья угодно, но не его!

Ногти, фаланги пальцев были незнакомы, заусенцы имели чужой вкус, волоски были слишком жестки и отдавали в рыжину. «Мне пришили чужую руку! — думал Выросткевич. — И от чужой руки меня так колдыбает!» Его не просто колдыбало: он становился другим, в нем кто-то жил, другой, чужой, более сильный, чем сам он, Выросткевич.

Только из-за новых ощущений в Выросткевиче созрела идея побега. Он готовился несколько дней, не глотал лекарств, с невиданной ранее ловкостью спускал таблетки в унитаз прямо на виду у санитаров, словно кто-то научил его этой непростой технике, прослушивал шумы в коридоре, по щелканью замков определяя, какая дверь куда ведет, какой к ней нужен ключ и у кого этот ключ находится.

Для побега он выбрал послеобеденное время. Нажав на кнопку звонка, Выросткевич не встал за дверью палаты, а, подпрыгнув, ухитрился, держась одной рукой, повиснуть на трубе у самого потолка. Санитар заглянул в зарешеченное окошко, увидел, что больной лежит на койке — Выросткевич искусно уложил одеяло и матрац, — подумал, что пациенту стало плохо, и вошел. На санитара сверху, ломая ему позвонки, обрушился Выросткевич. Завладев ключами, набросив на плечи халат санитара, Выросткевич вышел в коридор.

Второй санитар кокетничал с медсестрой, двери палат были закрыты, в корпусе стояла тишина. Выросткевич подошел к столику медсестры. Второй санитар и медсестра ворковали и не обращали на него внимания. Когда обратили, было поздно: одним ударом кулака Выросткевич обездвижил санитара, густой пощечиной — медсестру.

Дальше все было просто, только на первом этаже возникла накладочка, когда «зеленый», дожевывая бутерброд, вдруг появился в холле. «Держи его! — закричал «зеленый». — Тревога!», но Выросткевича было уже не остановить: он выбежал из корпуса, выскочил на стоянку машин с красным крестом, выкинул из одной дремавшего водителя, повернул ключ зажигания. Его правая рука переключала передачи легко.

Пьяный сторож и красномордый мент на больничных воротах слышали зуммер тревоги, но Выросткевич со значением, по-шоферски на них посмотрел, и они дали Выросткевичу вырваться на свободу городских улиц. Он даже не сразу вспомнил, что никогда не водил машину, за исключением случая в деревне, у крестного, много лет назад, когда, крепко приняв, они поехали за вином на станцию, и ему пришлось в полнейшем тумане крутить баранку и что-то нажимать ногами. Тогда они доехали, и туда и обратно, но тогда была ночь, деревня, безумное количество водки обнинского разлива, глубокая колея, а теперь был день, город, асфальт, абсолютная трезвость.

С каждой сотней метров уверенности прибавлялось, увидев на краю тротуара человека с поднятой рукой, Выросткевич тормознул, человек открыл дверь и что-то спросил. «Садись!» — кивнул Выросткевич.

Он отвез своего пассажира в тупик за железнодорожными путями, перетащил в кузов. «Раздевайся!» — приказал Выросткевич. Пассажир, миловидный, с изящно вырезанными губами парень, отчаянно покраснел. «Не надо...» — попросил пассажир, и Выросткевич понял, что тому просто не терпится раздеться, просто не терпится отдать себя на растерзание. «Гомота! — Выросткевич толкнул пассажира в лицо. — Нужна мне твоя жопа!» Завладев одеждой, он выкинул пассажира в тупике, практически — голого. Только в последний момент Выросткевич смилостивился, выбросил из окна микроавтобуса свою больничную пижаму и уехал.

Чувство предвидения теперь было с ним постоянно. Оно и подсказало: сейчас идти домой небезопасно. Совсем недавно Выросткевич просто-таки бы свихнулся — куда же пойти? Как же теперь? Кто приютит? Он не мог без своей однокомнатной квартирки, без стоящего прямо на полу, без ножек, матраца, без телевизора и холодильника, без меченосцев и гупяшек в аквариуме, без телефонного аппарата с заедающим диском, по которому вызов на вечерок подружки всегда был делом долгим, из-за слышимости громким и ненадежным — подружки Выросткевича бывало мерзли, или мокли, или изнывали от жары совсем не там, где он назначал им свидания, или же приходили совсем в другую квартиру, в другой дом, совсем к другим людям, зачастую навсегда пропадая из жизни Выросткевича и появляясь в жизни этих других людей, жизнь эту или скрашивая, или ломая. Туда, в свою квартирку он возвращался всегда, никогда не оставаясь ночевать ни у приятелей, ни у тех же самых подружек, а тут, осознав, что сейчас домой ему лучше не возвращаться, даже не опечалился. Бросив микроавтобус, он посвистывая пошел по улице, каждым шагом отбивая от себя больницу, санитаров, «зеленого», легко крутанувшись на высоких каблуках летних, остроносых сапог, толкнул дверь кафешки.

Отпивая глоток кофе, женщина с трепетным волнением отставляла мизинчик. Выросткевич ел блины с мясом, пил пиво. В порции было всего три блина, в кружке поллитра, он — в это время в больнице ему несли сытный ужин, — не наелся, поднял правую руку, и буфетчик выскочил из-за стойки, склонился над ним, выслушал, кивнул. Женщина исподволь наблюдала за Выросткевичем, взгляд ее был острым взглядом очень голодного человека.

Пока суетились на кухне, Выросткевич изучал женщину. Он смотрел на нее прямо, он поедал ее глазами, он заставил ее покраснеть, заставил отвернуться. Буфетчик принес две порции мяса, два высоких стакана вина, собрался поставить все это перед Выросткевичем, но тот кивнул на женщину. Буфетчик спрятал улыбку в тонких усиках, отнес ей и порцию мяса и стакан вина. Выросткевич расплатился, приступил к еде. Женщина даже не оглянулась — она уже вытирала хлебом тарелку, ловила последние капли из стакана.

Выросткевич пошарил по карманам доставшейся ему кожаной куртки, нашел коробок спичек, но там, вместо спичек, был кокаин. Тогда Выросткевич пальцами вытащил кусочек застрявшего в зубах мяса, вытер пальцы салфеткой, поднялся и подошел к женщине. «Пойдем!» — только и сказал Выросткевич, она поднялась покорно, покорно дала себя одеть в пальто, которое Выросткевич безошибочно выбрал среди многих на вешалке.

На улице она взяла его под руку. Он посмотрел на нее сверху вниз: «Пригласишь на чашечку кофе?» «Да! Конечно! Да! — она картавила-грассировала. — Я хотела сама, но думала ты обидишься, думала — ты не такой...» Они поехали куда-то на пойманной Выросткевичем машине, и он, слушая вполуха эту женщину, подумал — а какой он? что с ним происходит? что с ним произойдет?

Она вынюхала весь кокаин, выпила весь купленный Выросткевичем коньяк, сгрызла весь лимон, слопала все шоколадные конфеты. Она была безумно счастлива, безумно одинока, весела и голодна, в доме было шаром покати, в кошельке — три мятые бумажки, пятисотка, сотня и двести. Выросткевич понял это только утром, когда пил многажды заваренный чай без сахара. Как она смотрела на него! Ему становилось не по себе от этого взгляда. «Не уходи! — были ее первые утренние слова. — Побудь еще. Еще немного...»

Выросткевич выпил чай и откинулся на подушку. Женщина легла рядом, ее рука обвила его шею, ее дыхание увлажнило ключицу: она явно хотела проспать так до вечера, когда можно будет попить еще чаю и потом плавно перейти в ночь, без завтрака-обеда-ужина.

Выросткевич дождался, когда она погрузилась в глубокий сон, снял ее руку, встал с кровати, начал одеваться. В бумажнике лежало много денег, до больницы такие Выросткевич получал в течение года, если учитывать все халтуры, взятки от тупых заказчиков и премии, но он понимал, что женщина вряд ли сама пойдет в магазин, что будет, пересчитывая деньги, дремать, что скорее угаснет, чем еще раз отправится в кафе. Он оделся, вышел из дома, в магазине отоварился снедью, спросил — где ближайший обменный пункт? — поменял там триста долларов.

Ждет ли? Не ушла ли? Откроет ли? — думал Выросткевич. Ждала, не ушла, открыла. «Господи... — причитала она. — Кто тебя мне послал?» — и обнимала, целовала, ласкала. Таких женщин у Выросткевича еще не было. Прежние подружки казались какими-то неумехами, грязнулями, глупыми. Выросткевич кормил женщину с ладони, целовал ее, ласкал, обнимал. Ее ненасытность возбуждала в Выросткевиче гордость: ему никогда еще раньше не говорили стольких слов о его достоинствах, никогда еще раньше ему не хотелось свои достоинства предъявлять чаще, определенней, ясней, четче, но силы его в конце концов исчерпались, он заснул.

Его сон был глубок, красочен, бесконечен. Ему снилось, что все вокруг ополчились против, что у всех вокруг нет другого дела, кроме как его, Выросткевича, убить, убив, расчленить на кусочки, каждый кусочек поместить в стеклянные банки со специальным раствором, приклеить к банкам этикетки, банки поставить на полки. Его и убили, и Выросткевич смотрел свой сон теперь так, словно его голова стояла на полке, в банке, плавая в растворе. Он видел другие банки на других полках, видел ряды полок, пытался догадаться — члены ли это его тела или других, принадлежавших таким же несчастным?

Но никакого сожаления о прошлой жизни у него не было. Он думал о том, что будет жить вечно, потому что части его тела, использованные для пересадки другим людям, после смерти тех, кому они были пересажены, будут использованы для других, потом — для кого-то еще и так далее, до бесконечности, что даже если его ткани износятся, распадутся, сгниют, то мелкие частицы, атомы, молекулы, несущие в себе память о нем, Выросткевиче, продолжат свою жизнь, а он, неизвестно где и как сохраняющийся и мыслящий, пребывающий и сущий, будет наблюдать эти маленькие жизни, ожидая нового соединения, в новом теле, таком же красивом и могучем, так же способном доставить радость многое и многих видевшей женщине, в теле, которое он, пребывающий, одушевит.

Она же блюла его сон, полулежала возле, неотрывно смотрела на его лицо, еле-еле касалась кончиками пальцев его груди, щек, рук, живота, откинувшегося на бедро уда, который от каждого прикосновения чуть, еле заметно вздрагивал.

Она была готова ради Выросткевича на все, все она и принесла ему в жертву, когда услышала внизу, на улице, шум подъехавших машин, когда подошла к окну и увидела идущих к подъезду людей. В ее прежней жизни, протекшей между техникумом, где она преподавала историю, и квартирой, где всегда, даже с мужем и детьми, ныне живущими в другом полушарии, даже с матерью, теперь лежащей на кладбище, она была одинока и грустна, такого раньше не было. Никогда она не подбирала в кафе незнакомца, никогда и в фантазиях не допускала того, что с легкостью позволяла незнакомцу с собой вытворять. Никогда она и не думала, что вышедшие из машины люди не просто идут к себе домой, а собираются ворваться в чужую квартиру и учинить там страшный разгром и убийство. В ее квартиру.

Токи, исходившие от Выросткевича, от его объятий, проникновений, излияний заставили ее думать и об этом. Она увидела не просто людей, а тех, кто вот-вот ворвется к ней, и их целью была не она и не ее скромные пожитки, а обретенное ею утешение, Выросткевич. Она разбудила его, подняла, помогла одеться, поведала о своем подозрении-страхе. Остатки сна слетели с Выросткевича, он поцеловал ее в мягкие губы, выскочил из квартиры, бросился вверх по лестнице. Приехавшие не решились обследовать чердак. Недовольные тем, что Выросткевича они не нашли, они зарезали женщину, которая, словно сама того желая, умерла с улыбкой на нежных губах.

У проходной Выросткевич отследил Шарабурина, свистнул, а когда Шарабурин обернулся — мигнул, приглашая за угол, туда, где обычно они принимали решение: по домам или по пиву. Шарабурин был испуган и бледен, в лицо Выросткевича вглядывался так, словно видел того в первый раз.

«Тебя ищут все, — сказал Шарабурин, рассмотрев приятеля как следует, — и менты и бандиты и бабца одна даже». «Что за бабца?» — проявил интерес Выросткевич. Шарабурин очертил руками формы, но скривился — получалось: не на его, Шарабурина, вкус, не за что взять, не на чем отдохнуть душою и телом. «А чего с тобой вообще? — спросил Шарабурин. — Ты какой-то такой. Я бы, на твоем месте, уехал к едрене. Деньги есть?» Выросткевич кивнул. «Литредакторша ходит тенью. Ест только супчик. Курит, — продолжал Шарабурин. — Про тебя спрашивала, а бандиты говорят — ты кого-то кинул, менты — ты машину угнал, бабца интересовалась адреском», — Шарабурин огляделся по сторонам и быстро лизнул лиловые губы. «Дал?» — спросил Выросткевич. «Нет...» — соврал Шарабурин. «Ладно, зайди к начальству, скажи — я еще бюллетеню!» — Выросткевич хлопнул дружка по плечу. Что за бабца? Что ей надо? От кого она? — думал Выросткевич, но главное: кто за ним охотится? Зачем? Почему? А еще в нем, исподволь, медленно, неуклонно вызревал самый, самый главный вопрос — кто же он теперь? Кто?!

За гаражами, возле железной дороги, ближе к вечеру собирались играть в секу. Выросткевич подошел к игрокам, когда ставки подросли, когда банковал Шарабурин. «Поставь тыщонку! — сказал, заметив Выросткевича, Шарабурин. — С тебя еще и должок. Помнишь — в день, когда тебе руку оттяпало, ты, как всегда, проигрался?» «Помню...» — кивнул Выросткевич и поставил тысячу. Ему сразу пошла карта, он выиграл, а, взяв колоду в руки, неожиданно разъял ее веером, ловко, с легкостью перемешал, раздал карты игрокам так быстро, что Шарабурин заморгал. Игра пошла серьезная. Шарабурин повышал ставки, прочие, один за другим, свои карты бросали.

Наконец, когда на картонке — игорном столе лежала настоящая куча денег, Шарабурин открылся. Тридцать два! Столько же, сколько было у Выросткевича! Выросткевич еще раз раскрыл карты, и его правая рука пластичным и четким, оставшимся незамеченным для всех движением поменяла десятку на неизвестно как оказавшийся в рукаве туз. Тридцать три!

Под восторженный гул Выросткевич придвинул к себе деньги, жестко взглянул на Шарабурина: «С тебя еще двести тысяч!» «Завтра!» — Шарабурин хотел подняться и уйти. «Сейчас!» — процедил Выросткевич. Шарабурин засуетился, вытащил из кармана долларовые купюры, начал их разглаживать, пересчитывать. С непроницаемым лицом Выросткевич протянул руку, заграбастал все деньги, вытянул из них пять долларов, скомкал, отщелкнул шарик Шарабурину. «Э-э-э! — Шарабурин огляделся, ища поддержки. — Эй!» «Ты ведь шулер! — сказал Выросткевич. — Ты нас тут сколько обувал?» «Шулер?!» — Шарабурин даже подскочил. Выросткевич схватил Шарабурина за воротник: «Кто отключил блокиратор, а?» Шарабурин просто онемел.

Выросткевич встал. Все расступились. Выросткевич пошел, не оглядываясь. За спиной он слышал, как на Шарабурина наседают, как Шарабурин огрызается: «Да что вы его слушаете! Мужики! Кончай, мужики! Да вы что, мужики?!»

Выросткевич шел, не оглядываясь. Теперь ему хотелось схватки, борьбы. Его мышцы напрягались, в них просто пульсировала сила. Он не боялся, только бы перехватить инициативу, только бы первому сказать, сделать, решить, купить. Еще днем, по открытой форточке на кухне, он понял, что в его квартирке кто-то есть. Теперь, в глубоких сумерках, он видел свет в своей квартире: торшер в комнате, светильник над плитой. Он никого не боялся.

На лестничной клетке, еще вставляя в скважину ключ, Выросткевич уловил исходящий из-под двери вкусный, теплый, добрый аромат. Он бесшумно открыл дверь, просочился, протек, встал на пороге кухни: там была незнакомка, брюнетка, в красном свитерке, в желтых облегающих лосинах, ручки порхали, брюнетка готовила ужин. Выросткевич кашлянул, незнакомка обернулась, и он, узнав щелкнувшую его по члену ассистентку, смутился.

Наслаждаясь его смущением, ассистентка усадила Выросткевича за стол, положила ему на тарелку домашних пельменей, налила в его стопарик холодной водки, на вилку наколола ломтик селедки. «Со свиданьицем!» — сказала ассистентка и подняла свой стопарик. Они выпили и закусили. Выросткевич отдал должное прекрасным пельменям, сочной селедке, холодной водке.

С набитым ртом, заливая в себя стопарик за стопариком, он расспросил ассистентку обо всем и узнал, что пришили ему действительно чужую кисть, что от хозяина кисти после автокатастрофы осталось кровавое месиво и что хозяин был ни много ни мало как шулер, мошенник, громила, убийца и насильник. Выросткевич также услышал, что профессор изобрел уникальный способ поднятия жизненного тонуса того, кому пришивают утраченный орган, путем введения экстракта из тканей бывшего владельца этого органа. Экстракт из шулера, мошенника, громилы, убийцы и насильника так повлиял на Выросткевича, что он стал ловчее, смелее, безжалостнее, мужественнее. Говоря про мужественность Выросткевича, ассистентка потупилась, но Выросткевич невозмутимо попросил ее продолжать.

Выяснилось, что «зеленый» заместитель профессора собирался порезать Выросткевича на куски, дабы использовать его пропитанные мужественностью и силой органы для пересадок нужным и денежным людям, но профессор, гордый своей последней разработкой и результатами операции на Выросткевиче, Выросткевича решил сохранить и везде и всюду растрезвонить о своих успехах. Таким образом, профессор ищет Выросткевича, чтобы показать возможности метода, «зеленый» — выполнить задуманное, враги мошенника — довершить начатое, ибо автокатастрофа была подстроена, и тот, чья кисть сейчас была кистью Выросткевича, всем сидел костью в горле, всех достал своими зверствами, насилием и издевательствами. После этих слов Выросткевич громко рыгнул, вытер тыльной стороной ладони нос и спросил: «А ты кто такая?»

«Я первый опыт профессора, женщина с сердцем маленькой птички, — сказал очаровательная ассистентка. — Могу летать, могу чирикать и вить гнездо, могу сочинять рефераты и проводить сложные операции. Ну что ты застыл? Наливай!» Выросткевич и не успел подумать — что за черт? Она сумасшедшая? Какое там еще, блин, сердце птички? — дверь квартирки слетела с петель, ворвались семь журналистов из ведущих газет, с телевидения и радио с микрофонами, блокнотами, телекамерами, шестеро мордоворотов без шеи и сомнений, пятеро омоновцев в масках, с автоматами и в бронежилетах, четыре ассистента профессора со шприцами и мобильной диагностической аппаратурой, трое санитаров с носилками и смирительными рубашками от «зеленого», да Шарабурин и представитель администрации типографии с бумагами о компенсации за ущерб. Все они бросились на Выросткевича, все они его окружили, начали ломать, пеленать, колоть, мочить, уговаривать, расспрашивать и снимать.

Выросткевич заорал, у него началась совершенно дикая эрекция, он огляделся в поисках ассистентки, но та ударилась о пол, превратилась в маленькую птичку с черной головкой, с красной грудкой и желтыми лапками и вылетела в открытую форточку так стремительно, что никто, кроме Выросткевича, ничего не заметил. Только вошедший после всех вальяжный милицейский начальник, который первым делом пинками выгнал журналистов, бандитов, санитаров, ассистентов и Шарабурина с представителем администрации типографии, обнюхал оставленную птичкой рюмку и приказал вошедшим за ним вышколенным подчиненным приобщить ее к делу, что и было тут же исполнено.

Есть люди — таков и Выросткевич, — которые, не беря себе за труд вникнуть в суть происходящего, согласны в том, убеждаясь очевидностями, что существующий порядок жизни и отношений соединен с большим злом. Однако такие люди единственным для себя утешением в данном вопросе имеют мысль, что другой порядок просто-таки невозможен. И дело тут не в данном порядке, как бы ни горячились эти же люди или их противники, те, кто утверждает обратное, а в том именно, что существующий порядок жизни и отношений — лишь один из многих. Дело тут в отношении ко злу, понимаемому широко, включающему в себя и то зло, которое лежит в основе устройства общества, и то, которым полнятся связи его членов.

Одни, такие как Выросткевич, убеждены, что зло неизбывно, что как бы, где бы, когда бы ни существовал человек, существование человека есть существование зла. Другие, умные и циничные, к числу которых Выросткевич уже не принадлежит, полагают, что люди суть некое множественное воплощение зла, вочеловечивание, без которого зло просто не существует и существовать не может. Третьи же, напротив, считают, что зло вовсе не обязательно есть всенепременный спутник человека, они верят в золотой век в прошлом, в то, что он наступит и в будущем, они верят, ища подтверждений в наиболее красочных событиях человеческой истории, что в сердце каждого лежит не камень, а готовый распуститься, уже распускающийся, уже распустившийся цветок добра. И, что характерно, и те и другие никогда не приходят к согласию, ибо согласие в вопросах веры невозможно, а возможно лишь подавление одних другими, то есть — зло и насилие.

В особенности же согласие выглядит кошмарно, когда оно достигается за счет подавления верящими в добро тех, кто верит во зло. Подобное случается намного чаще, чем противоположное.

В беседах о добре и зле, о возможной окончательной победе того или другого и прошла целая ночь, которую Выросткевич провел в обществе вальяжного милицейского начальника. Начальник не читал и тысячной доли тех книг, что прочел Выросткевич, но зато, прочитав всего несколько, помнил их практически наизусть. Поэтому когда Выросткевич щелкал пальцами и пытался подкрепить свои рассуждения какой-нибудь цитатой, вальяжный тут же свои доводы цитатой подкреплял, и смотрел на Выросткевича с сожалением: милицейский начальник отстаивал принципы добра, оппонент же его сомневался в их торжестве.

Подобное сомнение было совсем не характерно для убийцы, чья кисть была пришита Выросткевичу и чья личность сейчас якобы распространялась в выросткевичевском теле. Начальник убийцу знал хорошо. Тот был сентиментален, чувствителен, в общении — как минимум с милицейскими начальниками — ласков и проникновенен, ходил в церковь, носил образок, любил рассуждать о любви и спасении.

Милицейский начальник смотрел на Выросткевича и думал, что его в очередной раз обманули, как обманули в истории с бродягой, бывшим якобы внуком цесаревича Алексея, не расстрелянным вовсе, а спасшимся и закончившим свои дни в Монтре.

Перед ним сидел обыкновенный совок, у которого от наркоза чуть поехала крыша, который в глюковом состоянии напал на санитара, бежал из больницы, ограбил какого-то педрилу. Милицейскому начальнику было невыразимо скучно, ему хотелось домой, к жене и детям. Он думал о том, что делать с Выросткевичем: то ли сажать в камеру, выдерживать мутоту с прокуратурой, предъявлять обвинение, то ли отпускать под подписку о невыезде, а потом привлекать за хулиганство. Он смотрел в окно, за которым розовел небосклон, и постепенно склонялся ко второму варианту.

При выходе из отделения Выросткевича атаковали репортеры. Они совали ему под нос микрофоны, целились на него фото- и телеобъективами. Они требовали от него ответа — кто он такой, правда ли, что он уже не Выросткевич, а Крыков, правда ли, что ему скоро придется менять паспорт, переселяться в крыковскую квартиру, жить с крыковской женой, воспитывать крыковских детей и заниматься тем, чем занимался сам Крыков, а именно, основывать липовые компании, обыгрывать лохов в карты, убивать конкурентов и насиловать их женщин.

Потерявший самообладание Выросткевич бросился по переулку, репортеры, фотографы и операторы — за ним. Раньше не способный пробежать и двадцати метров Выросткевич теперь мчался быстрее утреннего свежего ветерка. Журналисты отстали, но двое из них, один с диктофоном, другая с толстенным блокнотом, отнюдь не собирались сдаваться. Они неумолимо догоняли Выросткевича. Он, оглядываясь, уже видел раскрасневшееся лицо женщины и бледное, все в бисеринках пота, мужчины. Целеустремленная женщина догнала Выросткевича первой, ткнула его блокнотом в спину, заговорила с сильным акцентом: «Кито, ви плунираете, биудет вьяшей ньовой виктим, мистер?» «Виктим — это жертва!» — перевел мужчина.

В Выросткевиче вдруг все взорвалось, вдруг все в нем закипело. Вся его, выросткевичевская, мелкая, обыденная злость оказалась помноженной на злость, исходящую от пришитой руки, на злость крупную, из ряда вон, крыковскую. Ему захотелось смять в кулаке горло этой безумной заграничной журналистки, захотелось одним ударом разбить в кровь лицо этого шестерящего переводчика.

Он резко остановился и повернулся к ним, дабы исполнить желаемое.

Не ожидавшие такого маневра журналисты налетели друг на друга, друг за друга зацепились, попадали на землю. Выросткевич сделал к ним, барахтающимся, пытающимся встать, медленный, выразительный шаг, но журналистов спас тарахтящий, испускающий жуткие клубы дыма, почти что разваливающийся на ходу «запорожец».

«Запорожец» выскочил из утренней дымки блекло-красным пятном. В его рихтованном-зарихтованном боку открылась дверца, и водитель замахал рукой — мол, садись, скорее садись! Выросткевич немыслимым усилием остановил уже занесенную для удара ногу, согнулся, нырнул в автомобиль. «Запорожец» рванул с места, настолько, насколько мог, помчался, хлопая незакрытой Выросткевичем дверью. «Закрой дверь!» — скомандовал водитель нежным голоском, и Выросткевич понял, что едет в машине женщины-птички. «Привет!» — сказал Выросткевич со значением. «Привет!» — ответила та со значением не меньшим, а может и большим, и улыбнулась тонкими губами. Ее лицо все светилось от радости, пряди волос, как наэлектризованные, стояли торчком, туманные глаза истерически блестели.

«Куда?» — самодовольно поинтересовался Выросткевич. Птичка не ответила, поддавая газу, закладывая повороты, проскакивая перекрестки на красный, не уступая дороги другим, более мощным машинам, не обращая внимания на свистки и отмашки госавтоинспекторов.

Выросткевич откинулся на спинку сиденья, приобнял птичку за хрупкое плечо. Ему было приятно смотреть на закатывающуюся под капот дорогу, на мелькающие столбы. Выросткевич чувствовал: его время пришло. Он мял плечо женщины-птички и фантазировал: где они лягут? Сколько раз? В каких позах? Он поглядывал на нее искоса и был горд, горд собой, своей новой рукой, так изменившей его жизнь, он совсем не жалел о прошлом, готовился к будущему, пусть неясному, но обещающему исполнение всех желаний, воплощение надежд.

«Запорожец» выскочил на загородное шоссе, свернул на боковую дорогу, съехал на грунтовку, проехал к стоявшему в отдалении, возле самого темного леса, за высоким забором, дому из темно-красного кирпича. «Приехали!» — сказала птичка и дала себя поцеловать. Целуя ее, Выросткевич ощутил легкий, памятный с детства запах питательной смеси для канареек. «Пошли!» — сказала она, выпархивая из машины. Выросткевич, потягиваясь, вышел тоже. Они вошли в отпертую длинным тонким ключом тяжелую калитку.

Там, за забором, было великолепие. Подстриженные кустики, идеальные газончики, журчащие фонтанчики, чистые дорожки. Чье это? Сколько стоит? — думал влекомый к дверям огромного дома Выросткевич, но эти вопросы померкли, лишь только он вошел в холл первого этажа, где дуб и красное дерево, бронза и чугунное литье, хрусталь и золото потрясли его до основания, а затем он был увлечен на этаж второй, где мягкие ковры скрадывали шаги, где благоухало чем-то прекрасным, введен в комнату, развернут к огромной кровати, на кровать опрокинут.

Птичка билась на груди Выросткевича, порхала по нему, клевала его и когтила. Она смеялась-кричала, чирикала-свистела. Ее руки хлопали крыльями, ее ножки вздымались, она принимала в себя Выросткевича и с щебетом страсти выталкивала его, чтобы насадиться на него вновь, с еще большей охотой. Для Выросткевича это было совсем необычно. Временами ему становилось страшновато, временами он подумывал, что если бы он был с литредакторшей из издательства, то все было бы спокойнее и тише, но ощущение полета, несомненно, имелось, а за полет ведь можно все отдать. Даже то, чего у тебя нет, что принадлежит другим, что тебе не принадлежало никогда и никогда по-настоящему принадлежать не будет. «Лечу ли я? Парю? Мои ли это хлопают крылья?» — думал Выросткевич, оттягивая момент наивысшего наслаждения, оттягивая его и оттягивая, но, будучи не в силах больше сдерживаться, он излился.

Лучше бы он этого не делал. Ибо в момент извержения в комнату с огромной кроватью вошли два санитара, огромного роста ассистент, тоже один из первых опытов великого профессора, человек с сердцем кабана, да «зеленый» доктор со «скорой». Санитары схватили эякулирующего Выросткевича за руки, за ноги, натянули его, растянули, «зеленый» выдернул из-под него ассистентку, затолкал ее в стоявшую за занавеской клетку, а ассистент-кабан одним движением громадного тесака оттяпал Выросткевичу голову.

Из Выросткевича брызнула кровь. Ассистентка тут превратилась в птичку и завела заунывную песню, в которой совсем не было жалости к Выросткевичу, а была лишь одна, голая и откровенная половая неудовлетворенность. Санитары кинули тело на специально приготовленную каталку с подключенной к каталке системой охлаждения жидким азотом и покатили ее прочь. «Зеленый» взял голову Выросткевича в пытливые руки ученого. «Хорошо подгадали момент, — сказал «зеленый». — Обратите внимание, коллега, какое чувство блаженства разлито по его чертам. Из этого я могу сделать предварительное заключение, что органы, которые мы возьмем из его тела, будут хорошо трансплантированы». «Я бы тоже хотел так умереть, — сказал кабан, вытирая тесак куском марли. — Если бы меня не боялись бабы!..»

С головой Выросткевича в руках «зеленый» подошел к клетке. Птичка, заметив «зеленого» со столь страшной ношей, заметалась по клетке, начала ударяться красной своей грудкой о прутья решетки, царапать желтыми лапками жердочку, на которой она останавливалась перевести дух, и вновь шебуршилась и билась.

«Эх, ты! — тихо-тихо, сквозь зубы проговорил «зеленый». — Бездушная тварь!» и медленно, аккуратно опустил голову Выросткевича в сосуд с формалином. Выросткевич, последний раз в этом мире, мигнул, подумал — что это было? Почему? Зачем? — и смежил веки.

Он, конечно, не увидел, как от его тела, тем же тесаком отрезали крыковскую ладонь, кинули ладонь в мешок со льдом, как в комнату вошла непомерно раздобревшая женщина с обесцвеченными волосами и хриплым голосом потребовала у «зеленого» денег. То была крыковская вдова, предоставившая загородную усадьбу «зеленому» для его сомнительных занятий. «Зеленый» тут же отсчитал вдове некую сумму, предложил посмотреть на голову Выросткевича, на кисть покойного мужа, на птичку-ассистентку, так наивно, совершенно по-птичьи попавшуюся в западню и приведшую туда Выросткевича, но вдова буркнула что-то невразумительное типа: «Что я, рук его не видела? Я кое-что поинтересней видела!» и, тряся боками, вышла. «Зеленый» глубоко вздохнул: ему предстояло решить — кому могут пригодиться органы вдовы, ему предстояло уговорить вдову не злоупотреблять сладким и мучным, не пить и не курить. Да, все это было непросто.

ИСТОРИЯ УЖАСНЫХ ПРЕВРАЩЕНИЙ ВИТИ ТРЯСОУМОВА

Жениться Витя Трясоумов решил ранней весной, вечером, по дороге домой, после приема. Под добродушное урчание двигателя «Ягуара», в запахе кожи мягких сидений и несвежего аромата носок. Витиных. Играла музыка. Что-то по радио. Запахи и звук, смешавшись, в намерении укрепили.

Желание прибиться к одному берегу зрело в нем давно — и в пору каботажных плаваний среди попавшейся ко времени компании подружек, и в пору дальнего круиза с женщиной много старше себя. Но о женитьбе он не помышлял. Ему просто хотелось тихой гавани.

Так Витя Трясоумов врал сам себе, так же он врал и некоторым из своих друзей, тем, кто был от него в зависимости. Тем, кто был вынужден не только его слушать, но и выслушивать. Со всеми прочими он быстренько рассорился: прочие его раскусили, прочие не стали ему поддакивать, а заявили напрямик, что жениться Витя задумал исключительно из-за своей невероятной жадности, что важно для него в женитьбе только одно — обладание, состояние собственника. И это было правдой.

О потерянных друзьях Витя ничуть не жалел. Когда тебе говорят правду, в такие моменты хочется убить. Витя запросто мог поубивать практически всех своих бывших друзей — не своими руками, конечно, на то имелись специальные руки, — но этого не сделал. Он их просто забыл. Вычеркнул.

Хотя временами задумывался над услышанным, вспоминал свои романы и романчики. Они были все очень разные и очень похожие. Начиная от первого, от романа с преподавательницей английского, тридцатилетней женщиной, казавшейся тогда пятнадцатилетнему Вите старухой, до последнего, когда он не успокоился, пока не прошел два круга по секретаршам-референткам в конторе отцовского приятеля. Все эти секретарши-референтки и одинокие женщины несли в себе Витины ожидания. Ожидания рабыни. Ожидание принадлежать полностью и позволять делать с собой все. Абсолютно все.

И у Вити закрадывалась крамольная мысль, что бывшие его друзья были не так уж неправы, что, говоря ему правду, они, как ни странно это звучит, желали ему добра.

Но стоило ему встретиться со своей избранницей, вернее — стоило ему встретить девушку, которая стала его избранницей, как он забыл и про своих бывших друзей, и про тех, кто еще у него оставался. Но началось все с событий самых прозаических. А именно, когда в гости приехал партнер Трясоумова Константина Борисовича, Витиного родителя, партнер по нефти и нефтепродуктам.

Хотя подобное представить и затруднительно, но Потатушкин был Трясоумова-старшего богаче. Потатушкин официально платил налогов столько, что, узнав об этом, Константин Борисович с трудом справился с чувством зависти, понимая — через зависть можно потерять партнера, к тому же становящегося другом и соратником. Но у Потатушкина не было трясоумовских связей и влияния, ибо давно известно — голые деньги без ходов и человеческих отношений свою роль не сыграют. Да и потом Потатушкин проживал в провинции и не мог каждодневно сам шнырять там, где нужно, а вынужден был посылать шнырять других. Одним словом, не мог полноценно заниматься настоящей политикой. От мысли — что они вдвоем с Потатушкиным могут сотворить! — у Трясоумова-отца захватило дух.

Потатушкин приехал с небольшой свитой, в которой выделялся Потатушкинский помощник, молодой человек одних с Витей лет, умный, талантливый, знающий, умеющий. Потатушкинский помощник сразу вызвал у Вити неприязнь, но руки они пожали друг другу крепко. Они обсудили между собой, пока Трясоумов-старший и Потатушкин уединились в кабинете, проблему краткосрочных кредитов, и оказалось, что оба проблемой владеют. Вскоре все отправились на прием, где должен был собраться высший, дальний и ближний свет. Вот там-то Витя и увидел. Ее.

Красивые и очень красивые девушки на приемах не редкость, но такую Витя видел впервые. В Ней было все. Ноги, волосы, талия. Они разговорились, и оказалось — Она умна и образована. Витя уже начал подумывать — куда Ее пригласить после приема: на дачу, в компанию к друзьям, или — кутить так кутить! — на остров Тенерифе, — как Она подошла к Потатушкину и поцеловала того в щеку.

— Папа, — сказала Она, — познакомься — это Витя!

— А мы знакомы! — расцвел Потатушкин. — С сегодняшнего утра. Витя — сын моего друга Трясоумова.

— Как?! — воскликнула Она.

— Так! — рассмеялся Потатушкин и поинтересовался: не голодны ли молодые люди?

Выяснилось, что голодны. Все отправились в банкетный зал, где плотно закусили. Витя сидел рядом с Ней, и единственное, что было ему неприятно, так это потатушкинский помощник, который также за Ней ухаживал, также Ей подливал и накладывал, шутил и веселил. Витя бросал на потатушкинского помощника косые взгляды, тот отвечал Вите тем же. Банкет, таким образом, потребовал от Вити большого напряжения, домой он приехал совершенно обессилевший, но тем не менее нашел возможность зайти к отцу в кабинет и произнести с порога:

— Я собираюсь жениться!

Трясоумов посмотрел на сына и сразу понял, кто эта счастливая избранница.

— Хорошо, — сказал Трясоумов. — Одобряю. Когда?

— Чем скорее, тем лучше.

— С Ее отцом говорил?

— Ни с отцом, ни с Ней не говорил, — твердо, решительно произнес Витя. — Они не откажут.

— Это так... Матери говорил?

— Еще успею сказать!

Трясоумов подошел к сыну и обнял его. Трясоумов очень любил Витю.

— Когда летишь?

Витя должен был отправиться в небольшую заграничную командировку в связи с неплатежами одной, казавшейся такой солидной, германской фирмы. Но, как выяснялось, в этой фирме дела были отнюдь не блестящи, к тому же в ее руководство проникли бывшие советские, а это, как известно, первое и очень серьезное предвестие большой беды.

— Завтра!

— С тобой полетит потатушкинский помощник, — сказал Трясоумов. — Так надо. Не спорь. Ты будешь за ним приглядывать. А мы с Потатушкиным здесь все подготовим. И по делам и к свадьбе. Она тебя любит?

— Да! — ответил Витя.

И что самое интересное — не врал! Не врал, потому что Она влюбилась в Витю с первого взгляда, потому что Она мечтала стать Витиной женой, но опасалась, что такая штучка, как Витя, не захочет жениться на ней, а будет подыскивать себе что-нибудь столичное... и в то время, когда Витя сообщал отцу о своем намерении, Она в томлении извивалась на гладких простынях, полуспя-полубодрствуя, грезя о Вите.

На щеках же Вити горел румянец, и отец его, Константин Борисович Трясоумов, умилился, умилясь, выкурил лишнюю сигарету и вспомнил, как возвращался он, бывало, домой, отпускал шофера, поднимался с охранником в лифте, заходил в квартиру, целовал жену, отливал, умывался, переодевался, проходил в комнату сына.

А Витя сидел перед компьютером и не в игры играл: или изучал энциклопедию, или составлял программу для фирмы отца.

Вставал отец за спиной у сына, клал тому руку на плечо и ощущал биение молодой, свежей, родной, своей крови в крепком, стройном, закаленном спортивными упражнениями теле. И находила на Трясоумова волна успокоения. И стоял он так, пока не звали ужинать. И садились Трясоумовы в тесном семейном кругу, и расспрашивали друг друга о событиях дня, и все им казалось ладным и милым. Как, собственно, все и обстояло в действительности, ибо семья Трясоумовых была крепка, а дело Трясоумова правым.

И сколько с тех пор прошло лет? А совсем немного, но событий, но судьбоносного свершилось очень много.

Кашлянул Трясоумов-отец и закурил еще одну сигарету. Ему не спалось. Как не спалось Вите и его изнывавшей в истоме избраннице.

Впрочем, не спал и потатушкинский помощник, который вовсе не собирался и здесь оставаться на вторых ролях. Ему давно надоело, что Потатушкин помыкал им и гонял, словно мальчишку, а помощник был, во-первых, вовсе не мальчишка, потом — знания его и умения были выдающимися, и, наконец, в-третьих, потатушкинский помощник сам лелеял идею женитьбы на дочери своего хозяина. Помощник вбил кулак правой руки в раскрытую ладонь левой, рывком поднялся из кресла, подошел к окну, посмотрел на огни расстилавшегося перед ним города, города, который он был обязан завоевать — завоевать, чтобы двигаться дальше, двигаться без остановок, а начало пути было здесь, в номере гостиницы, где за спиной помощника слишком медленно одевалась гостиничная шлюха, где скверно кормили, нагло обсчитывали и хамили. Где было плохо!

— Давай скорей! — прикрикнул на шлюху потатушкинский помощник.

Шлюха поторопилась, проскользнула к двери, но в дверях, открытых телохранителем помощника, столкнулась со странным господином. Широко улыбаясь, тот как раз входил в номер. Длинные и редкие зубы господина были ослепительно белы, был он высок, темен лицом, одет в длиннополый наглухо застегнутый сюртучок, делавший его похожим то ли на индуса, то ли на еврея, сошедшего со старой видовой фотографии Златой Праги, идущего от равви Лоэва и полного каббалистических видений.

— Ты еще здесь?! — обернулся на шум потатушкинский помощник и обнаружил, что шлюха ушла, а господин в длиннополом сюртучке стоит посередине номера. Рядом с телохранителем.

— О! — воскликнул потатушкинский помощник, легким движением руки отпуская телохранителя. — Это вы?!

Вошедший низко поклонился, а распрямившись протянул по направлению к потатушкинскому помощнику сухую и жилистую руку, на раскрытой ладони которой был маленький флакон из толстого темно-синего стекла с притертой пробкой. Потатушкинский помощник всплеснул руками, как бы не смея прикоснуться к флакону, но улыбка господина в длиннополом сюртучке стала еще шире, лицо его приобрело волчьи черты, и он произнес:

— Смелей!

Потатушкинский помощник схватил флакон, посмотрел сквозь него на свет, понюхал возле пробки.

— А противоядие? — спросил помощник.

— Это не яд!

— Ну, я имел в виду — есть ли средство против этого средства?

— Нет, но можно сделать.

— Не-не-не! Не надо! — Потатушкинский помощник поставил флакон на журнальный столик. — Только у меня сейчас проблемы с наличностью. Я дам вам акции, облигации, чеки...

— Мы договаривались наличными... — начал было господин в длиннополом сюртучке.

— Слушай! — Потатушкинский помощник широко развел руки в стороны, как бы призывая в свидетели стены гостиничного номера. — Я же тебе сказал: у меня проблемы. Я завтра рано утром улетаю. Вернусь, и тогда...

— Мы договаривались! — возвысил голос господин в длиннополом сюртучке.

Потатушкинский помощник как-то по-особенному цыкнул, и из второй комнаты гостиничного номера появились два молодых человека с одинаково бритыми затылками.

— Я не повторяю дважды! — сказал потатушкинский помощник, цыкнул вновь, молодые люди с одинаково бритыми затылками подошли к господину в длиннополом сюртучке, взяли того под локотки и вынесли из номера. Потатушкинский помощник сразу забыл обо всем: он, взяв в руки флакон, плотоядно захохотал. Через несколько часов его соперник будет низвергнут. Низвергнут в грязь и забвение!

Утром, в аэропорту, потатушкинский помощник, использовав содержимое флакона из темно-синего стекла, воплотил в жизнь свой злодейский план. Произошло следующее. Заполнив декларации, без вопросов прошли таможню, зарегистрировали билеты, прошли паспортный контроль. Уже в нейтральной зоне, за границей, потатушкинский помощник предложил промочить горло. Витя ответил, что спиртное он так рано не пьет.

— Вот кофейку...

В кофеек и было вылито содержимое флакона.

Уже первый глоток показался Вите подозрительным: он удивленно почмокал губами, повел бровями, его даже передернуло, но он сделал второй глоток, третий, поглядел на чашку в своей руке, посмотрел на потатушкинского помощника, мысли его смешались, то, что он хотел спросить, блуждало в нем, не улавливалось, ускользало. Он допил кофе, поставил чашку на стойку, глубоко вздохнул и потерял сознание.

Упасть ему не дали подручные помощника, люди с бритыми затылками. Они подхватили Витю, оттащили в женский туалет, на двери которого висела картонка с надписью «Санитарный час».

В туалете с Вити сняли одежду, он был уложен на загодя расстеленное одеяло.

И тут Витя начал превращаться в женщину.

Люди с бритыми затылками, несмотря на молодость, видали в жизни многое. Однако подобная метаморфоза их просто потрясла. Только страх перед потатушкинским помощником заставил их продолжить работу: они переодели превратившегося в женщину Витю в изысканные одежды, похлопали по щекам, и Витя постепенно пришел в себя. Вернее — он мог самостоятельно передвигаться.

Когда Витю поставили на ноги, в туалет вошел потатушкинский помощник вместе с еще двумя людьми с бритыми затылками. Вновь прибывшие выхватили пистолеты с глушителями и расстреляли тех, кто переодевал Витю.

— Отлично! — сказал потатушкинский помощник. — Теперь берите эту лярву и быстро на посадку!

Витю вывели из туалета, провели через досмотр ручной клади, и, вместе с новыми людьми с бритыми затылками Витя улетел на юго-восток. Потатушкинский помощник — на запад.

Причем помощник даже позвонил Трясоумову и наплел тому, будто Витя куда-то запропастился, что потатушкинский помощник обратился в милицию — как и было в действительности, — но вынужден улетать, так как дела не ждут. Бизнес, бизнес. Бизнес.

Трясоумов поднял на ноги всех, кого мог, но было уже поздно: когда ему докладывали первые — естественно, неутешительные — результаты поисков, Витю уже сгружали с самолета в одной из стран юго-восточной Азии, его уже везли по дороге из аэропорта, его уже сдавали на руки содержателю сомнительного заведения, близкому приятелю потатушкинского помощника.

Такая вот история!

Перелет, перемена пола сказались на Вите. Он проспал около суток, а когда открыл глаза, то увидел перед собой девушку с крашенными под цвет соломы волосами и синяком в пол-лица. Девушка сидела рядом с кроватью, на которой было распластано Витино тело, грызла ноготь на большом пальце правой руки и с интересом смотрела на Витю.

— Ну, проснулась? — спросила девушка. — А то дрыхнешь как сурок. Мы здесь на работе, никто за тебя отдуваться не будет.

— Что? — спросил Витя и поразился звукам своего голоса: мелодичного, без привычной легкой хрипотцы. — Отдуваться?

— Отдуваться! — девушка поднялась и стащила Витю с кровати. — Давай в душ и на работу. Месячные когда были? На вот, таблетки, пить по схеме, — она положила упаковку с таблетками на тумбочку у кровати. — Начало работы через час. Мойся, потом к парикмахеру.

Ничего не соображавший Витя попытался подняться с пола, но ноги не держали его. Он упал, да как-то неудачно, боком, ударился скулой об угол прикроватной тумбочки.

— Что!? — закричала девушка. — Мордой будешь биться?! Ты мне еще самострел здесь устрой! — она схватила Витю за волосы, больно выкручивая шею, повернула его лицом к себе. — Твое счастье, что не разбила, твое счастье. Мыться, бля! — поддала Вите коленом, потом еще, потом еще, погнала Витю в душ.

В душевой комнате с Вити была содрана одежда, и он в изумлении обнаружил, что сдирали с него одежду женскую. До него стало доходить, почему девушка с синяком обращалась к нему как к женщине. Но его сознание, пока еще вялое и сумеречное, отказывалось делать окончательные выводы. Его сознание как бы существовало рядом, вне его нового тела. Которое, как он смог отметить по отражению в зеркале, было телом красивым.

«Так, — размышлял Витя, стоя под душем и глядя на себя словно со стороны, — так! Здесь никого, кроме меня, нет, следовательно — в зеркале отражаюсь я сам, если только все это мне не снится или я не брежу. Но это мне не снится и я не брежу. Значит — я стал женщиной! Почему я стал женщиной? Этого я не знаю! Долго ли продлится такое мое состояние? Этого я не знаю тоже! Как мне быть и что мне делать? Если я женщина и ничто женское мне не чуждо, то поступать я должен, как женщина, чтобы положение свое изменить, вернуться в прежнее состояние, а главное — бежать! Стой! Откуда я должен бежать? Ведь этого я не знаю тоже!» И тут, наконец, до Вити дошел весь ужас его положения. Уже никакая способность рассуждать здраво, никакой юмор и способность никогда не унывать помочь не могли. Струи воды растеклись по его новому телу, он ощутил их совершенно по-иному, чем если бы под душем было его прежнее тело, тело мужское. Его и чувства обуяли иные, он даже в панику впал не как мужчина, а как женщина. Он зарыдал, он затряс плечами, он разнюнил губы, сполз по стеночке и так затих.

Ему было очень плохо, никаких позитивных решений он найти не мог, тем более не понимал — как он здесь оказался, почему он стал женщиной, как ему вновь стать мужчиной. Он рыдал. Возглас: «Мама!» — прорывался сквозь Витины рыдания.

Рыдания его были остановлены все той же девушкой. Девушка вошла в душевую, вытащила Витю из-под струй и отхлестала по щекам.

— Ты что, сучка? Ты смотри, если мне надо будет, я тебя хряпну! Я так тебя хряпну, что ты про маму забудешь! А ну вытирайся и ступай к парикмахеру. Через полчаса тебе на работу, а ты как вша последняя. А ну!

Девушка, видя Витину неспособность что-либо сделать, сама вытерла его тело, вытерла ему сопли и слезы. Страдание было так отчетливо отражено на его лице, что девушка все-таки прониклась:

— Ну ты чего? — спросила она. — Чего ты?

— Где я? — сквозь рыдания спросил Витя.

— А ты что, не знаешь?

— Не-а...

Девушка глубоко вздохнула.

— Да, — сказала она с печалью, — совсем омудели и опиздели. Накачивают девок наркотой, а потом посылают сюда! Со мной-то ладно, я по своей собственной воле, а эта, если не врет!..

— Я... Я не вру, — сказал Витя, с трудом подбирая слова. — Я сюда... Меня сюда привезли, я даже не знаю, как...

— Ну, ладно, — сказала девушка, — ты, подруга, крепись! Мы с тобой в Малайзии... или в Тайланде... или... Одним словом, я в географии несильна — мы с тобой на юге, где много желтожопых. Мы с тобой здесь будем танцевать и с желтожопыми спать, а за это нам будут платить деньги. Поняла?

Витя машинально кивнул.

— Тебя как зовут?

— Витя...

— Витя?

— Да, Витя... Виктория...

— Эх ты, Витюха! Ничего, прорвемся! Ничего, ты еще победишь!

И тогда Витю отвели к парикмахеру, потом натянули на него облегающее платье с блестками, наспех сделали маникюр, накрасили ему лицо, подвели глаза и вытолкнули в танцевальный зал, где уже сидело некоторое количество таких же девушек с пространств бывшего Союза Советских Социалистических Республик. Играла негромкая музыка, некоторое количество мрачно курило.

Витя уселся на указанный девушкой с синяком табурет у стойки бара и закурил сам. Поразительное дело — он не закашлялся, хотя раньше один только вид человека с сигаретой вызывал у него приступ яростного кашля. Он сидел и курил, сидел и пил что-то приторно безалкогольное, он отвечал на вопросы своих товарок и понимал: он влип.

Понимание это усилилось еще больше, когда начали прибывать первые посетители. Это были люди самые разные. Большинство из них действительно было желтожопыми, но и желтожопые были разных калибров и мастей.

Причем понимание Витино теперь уже было пониманием не сторонним, не внешним. Он уже не смотрел на себя, на свое новое тело со стороны, собираясь решить задачу по вызволению себя из неприятной ситуации. Расстояние между Витей внутренним, существующим в теле молодой и красивой женщины, и Витей внешним сокращалось быстро, пока, на исходе третьей сигареты, не схлопнулось. Это вызвало в Вите настоящий приступ страха, страха, что утеря способности смотреть на себя со стороны навсегда запрет его в женском теле, навсегда сделает его женщиной не только по форме, но и по сути.

Витя ошибался. Поселиться в чье-то тело — еще не значит стать другим. Правда, ощущения от нового тела, однажды начав накапливаться, отделили Витю от его прошлой сущности. Он и внутренне стал другим, но не одномоментно, а как бы собирая свою инаковость по крупицам, блокам, оковалкам. Выстраивая из нее новое здание. В котором предстояло жить.

Он, конечно, не хотел. Но обстоятельства складывались так, что ни предпринять что-либо, ни всерьез подумать о чем-то, могущем вывести его из позорного, страшного плена, Витя не успевал. Несколько дней ушли на то, чтобы выяснить — куда все-таки закинула его злодейка судьба. При учете того, что выходить из дома было строжайше запрещено, что среди других девушек — Витя это прекрасно понимал, — имелось несколько стукачек, сообщавших обо всем подозрительном невидимым, могущественным хозяевам шалмана, существовавшего под вывеской «Массажный салон-Бар Ресторан-Дансинг», узнать и предпринять что-либо было очень и очень трудно.

К тому же Витя, как новенькая и симпатичная, пользовался большим спросом. Желтожопые просто выстраивались в очередь.

А Витя отдувался.

По первому разу это было для него страшной пыткой. Не в смысле болезненности ощущений, а в смысле их ожидания. «Как это в меня засунут такую штуку!?» — в ужасе думал Витя. Потом он думал: «Как это во мне такая здоровенная штука?!» Его мысли роились и взрывались шутихами: грохот, вспышка.

Витю заставляли крутиться и вертеться. Почти как карнавальную шутиху. Он, своим сблизившимся с телесностью сознанием, понимал, что, если он не будет проявлять инициативу или не будет хотя бы показывать свое умение, пусть только намеком, у него будут неприятности: клиенты пожалуются невидимым хозяевам шалмана, те — накажут. И поэтому он крутился и вертелся сам, по собственной инициативе, постепенно входя во вкус. Проявляя чудеса изобретательности, такта, умения. А клиенты от Вити были просто в восторге.

Однако сам входя во вкус, Витя все больше и больше разочаровывался в бывших соратниках по полу. И дело было не в цвете жоп. Разные жопы приходили в шалман, разные жопы танцевали с Витей, угощали его выпивкой, ужином, потом просили массажа, ласк. Или сразу переходили к последним. Среди них встречались белые, черные, серые, светло- и темно-коричневые. Гладкие и шероховатые, в прыщах и со здоровой кожей, волосатые и безволосые. Среди обладателей жоп были добряки, злюки, умницы, идиоты. Но все они были поразительно просты, просты до примитива. Они казались Вите одноклеточными, инфузориями, способными лишь выползти на теплое место, излившись, получить свою дозу удовольствия, отвалиться, заснуть или впасть в полудрему. Их состояние опустошенности, излитости было состоянием отвратительным. Их претензии на сексуальное искусство были только претензиями, ибо они практически никогда не вспоминали о партнерше, пусть купленной за деньги, но все же — живом человеке.

А их попытки поговорить! Залезть в душу! Это было самым отвратительным. Они перли в гору откровенностей, чтобы у самой вершины, достав прибор и горделиво осклабясь, покатиться вниз.

Они были гнусны.

И исследуя их гнусность, живя в ней и в ней купаясь, Витя вдруг понял, что начал забывать свою прошлую жизнь, что становится все более и более женщиной. Ему уже не так хотелось вырваться из шалмана. Он довольствовался телевизором для контакта с внешним миром или разговорами с теми девушками, которые, заслужив доверие хозяев, имели право на выход.

Витя даже стал не отличим от своих товарок. Конечно, у него были индивидуальные внешние черты, но внутренность его, его новый внутренний мир был миром общим с ними. И поэтому выражение его лица, его повадки стали их повадками, их выражением лица.

Открытие, что живет он в Малайзии, что здесь королевство, что его хозяева сильно рискуют — если раскроется вся подноготная их бизнеса, по малазийским законам могут запросто оттяпать голову, — что до родины, о которой уже почти не оставалось воспоминаний, многие тысячи километров, не особенно трогало Витю. Он продолжал жить, как жил раньше. Вставал поздно, долго лежал без сна, с закрытыми глазами, прислушиваясь к тому, как пробуждается его тело. Плескался под душем. Завтракал. Смотрел дневную программу телевидения. Слушал музыку, читал газеты на английском, французском и немецком языках. Обедал. Его отличала удивительная неразговорчивость. Бывало, что он даже не отвечал на прямые вопросы. Со стороны казалось, что Витя в каком-то трансе. Его взгляд был полубезумен. Его сторонились, с ним старались не разговаривать. Его не любили. И ему завидовали: всем, кроме него самого, девушкам было известно, что Вите по настоянию и из средств нескольких его влиятельных клиентов начислялись специальные премиальные, причем взнос от каждого из клиентов был сравним с полной зарплатой других девушек. Со стороны казалось, что Вите все по фигу, но получалось, что не просто работа, не просто невозможность раньше окончания сроков контракта покинуть шалман удерживали его, а удовольствие, самое настоящее удовольствие, получаемое в процессе ублажения клиентов, было для него главным. Таких не любят уже вдвойне.

В самом деле — у него были фавориты среди клиентов. Один — высокий и худой китаец, человек состоятельный и образованный. Другой — толстый и невысокий, пропахший рыбой голландец, который появлялся в отличие от китайца редко: ночь с Витей стоила недешево. Фавориты не знали друг о друге, но в Витином сознании их соперничество разворачивалось во весь рост. Там разыгрывались душещипательные сцены. Фавориты стреляли друг в друга из длинноствольных пистолетов. Один из них, увлекая за собой портьеру — портьер в шалмане не было и в помине, — валился на пол. На ковер. Но ковров не было тоже.

Витя сходил с ума. Извиваясь под планомерным натиском китайца, играя с внушительным прибором меланхоличного голландца, в раз обслуживая заскочивших на минутку таксистов, сидя на коленях у прибывших на оттяжку истомленных японцев, он был уже не только женщиной. Не только малайзийской проституткой. Ему казалось — в нем играли неведомые силы сладострастия, способные, как думают некоторые, что-то когда-то где-то изменить. Его приобретенное посредством эликсира отверстие, разверстая и натруженная дыра, казалось ему окном в инобытие. Если бы он мог, он сам бы пролез в него, самосвернулся. И исчез, оставив после себя несколько дешевых колечек, ожерелье да воспоминания: «Помнишь, тут была такая, все кайф ловила? Кайф? А, как же, помню... Вот сука!»

Так бы продолжалось до полного впадения Вити в безумие, если бы однажды, во время сезона дождей, поздним вечером в заведение не зашел новый посетитель. Посетитель был высок, темен лицом, одет в какой-то длиннополый сюртучок, делавший его похожим то ли на индуса, то ли на перса, то ли на еврея, сошедшего со старой видовой фотографии Златой Праги, идущего от равви Лоэва и полного каббалистических видений. Но взгляд посетителя, которым он внимательно и не спеша обвел всех находившихся в шалмане женщин, был напряжен, жест, которым он подозвал официанта, движение, которым он достал сигареты и закурил, резки. Возвращающийся к стойке официант мигнул Вите, и Витя сполз с табурета, одернул юбчонку, поправил шарфик. Во время сезона дождей посетителей становилось меньше, хозяева требовали повышенного к ним внимания. Должен был прийти Витин голландец, но, видимо, задерживался на разгрузке в порту.

Витя преодолел расстояние от стойки до столика нового посетителя. Он остановился над ним и улыбнулся дежурной улыбкой. Посетитель кивнул на стул. Витя сел, закинул ногу на ногу, в свою очередь кивнул на лежащую на столике пачку сигарет. Посетитель угостил Витю сигаретой, а давая ему прикурить, шепнул по-русски в Витино маленькое ушко:

— Я знаю, кто ты!

Витя затянулся, и то ли от звуков родной речи, то ли от слишком глубокой затяжки все вокруг начало приобретать туманные очертания. В носу закололо, Витя чихнул, туман на мгновение рассеялся, но потом наполз вновь, начал густеть.

— Я — ласковая, — медленно ворочая языком, произнес Витя. — Мне все говорят, что я равнодушная, но я ласковая... — он помолчал, сделал еще несколько затяжек и ему захотелось раскрыть душу перед этим персо-индусо-евреем.

— Равнодушной быть легко, — сказал Витя. — Равнодушие — проще простого. Под равнодушную можно косить, и никто тебя не раскроет. А вот ласковость не подделаешь. Тут сразу видно откуда что. По движению пальца. Языка, — он посмотрел на посетителя из-под полуопущенных век: посетитель слушал внимательно, с легкой вежливой улыбкой. — Бедер... Ласковость — вторая натура. С нею надо родиться, ее не купишь, не найдешь... Она в тебе — с рождения. Или — да, или — нет...

Витя докурил сигарету до конца. То, что находилось от него метрах в трех-четырех, крутилось по часовой стрелке, то, что было дальше — против. Только столик, за которым Витя сидел вместе с новым посетителем, оставался на месте. Посетитель пил неразбавленный скотч, смотрел на Витю большими печальными глазами персо-индусо-еврея. Витя сам взял из пачки сигарету, воткнул ее в угол рта. Огонь зажигалки заставил зажмуриться. Витя прикурил, затянулся. Взаимовращение окружающего убыстрилось.

— Потанцуем? — спросил Витя, а уже стоял на ногах, сжимаемый крепкими руками посетителя.

Грохнула музыка. Запиликали скрипки. Что-то венское, романтическое взорвалось в малайзийском притоне с девочками, порошками и травками. Витя запрокинул голову. Он был готов и...

...и очнулся в маленькой комнате, оттого, что за окном две вороны о чем-то хрипло спорили, когтили скользкий подоконник. В оконное стекло бился мелкий снег. Витя повернулся на бок и стошнил прямо в загодя поставленный возле его дивана тазик. Голова болела. Поднять свинцовые веки было трудно, поэтому Витя видел все в тумане, но окружающее хотя бы стояло на месте. И тогда начало прорастать необычайное, абсолютно забытое ощущение внизу живота. Сбросив с губ длинную нить тягучей слюны, Витя откинулся на жесткую подушку, повел рукой вниз и обхватил эректированный член. Член-богатырь. Член высоко поднимал одеяло. «Кто это со мной лежит?» — подумал Витя, но отклик члена от движения его руки заставил покрыться липким потом: это был его член! Витя сжал сильнее, повел рукой вниз, потом вверх. «Не может быть!» — почти сказал он, продолжая двигать рукой, быстрее и быстрее. Пелена упала с его глаз. Рык начал зреть в его глотке. Рука уже не двигалась, а билась, словно рука эпилептика, он крутил головой, сучил ногами. Одеяло слетело на пол, открылись шлюзы, Витя кончил, а в комнату зашел индусо-персо-еврей, тот посетитель, с которым Витя так самозабвенно начал танцевать свой последний танец.

— С возвращением! — сказал он Вите.

— Спасибо... — прорычал Витя.

Витин освободитель протянул было руку для рукопожатия, но потом завел ее за спину.

— Виктор, — сказал Витя, свою руку вытирая о простыню.

— Очень приятно! — сказал освободитель.

— Где мы?

— Приморский край...

Витя не спрашивал, как удалось выбраться из шалмана, как удалось преодолеть границы. Его занимал процесс возвращения в состояние мужчины, который, в отличие от противоположного, был пережит значительно менее драматически. Не было срывов, истерик, не было попыток осознать происходящее ни со стороны, ни изнутри. Витя был целен, целеустремлен, почти весь день эрекция не оставляла его: изливаясь, он получал всего лишь небольшую передышку. Он метался по комнате зверем, пока вечером освободитель не привел ему пышную блондинку с маленьким припудренным носиком. Тут уж Витя оторвался! Пот, слизь и слезы. Ранним утром ставшая меньше ростом блондинка шмыгнула в открытую освободителем дверь. Но Витя даже не посмотрел ей вслед: он затягивал пояс, повязывал галстук: они с освободителем спешили на самолет.

За несколько месяцев Витиного отсутствия изменилось многое. Трясоумов, с трудом переживший Витино исчезновение, как он думал — Витину гибель, постарел, опустился, практически отошел от дел. Теперь всем заправлял перебравшийся в Москву Потатушкин. И не просто перебравшийся, а поселившийся в том же доме, что и осиротевшие Витины родители. Живя в соседнем подъезде, Потатушкин не оставлял Трясоумовых вниманием, но горе их было безмерным, печаль их была бездонна.

Потатушкинский помощник, выдержав некоторую паузу, приступил ко второй части своего плана, организовал настоящий приступ, и дочь Потатушкина, согласившись за потатушкинского помощника выйти, поддалась. Тем более, что хитрец так изображал горе об исчезнувшем, напридумывал всяческих небылиц, и чистая, невинная потатушкинская дочь поверила и в то, что Витя с ним вместе ходил на яхте, и в то, что играли они вместе в теннис, и в то, что лучшая сделка Трясоумова-Потатушкина-старших была спланирована и выполнена им совместно с Витей.

Потатушкин поначалу колебался — он-то думал, что его дочь найдет себе что-то столичное. Но потом смирился, видя, что дочери его помощник не противен, а даже приятен, зная, что город соблазнов может слишком увлечь, увлекши — поглотить без остатка.

Близилась свадьба. Все были заняты ее подготовкой. Даже Трясоумовы, к которым жених и невеста частенько заглядывали на огонек: невеста, чтобы их утешить, жених якобы за советом — хитрая лиса! — опытного человека.

И вот настал День. Жених заехал за невестой. Невеста вышла из подъезда чистым лебедем, в жемчугах и бриллиантах, кончик белой туфельки колебал подол великолепного платья. В преддверии таинства лицо ее выражало смирение, целомудрие и добродетель. Распахнулись дверцы лимузина, невеста исчезла в его кожаном чреве, дверцы захлопнулись, лимузин фыркнул и тронулся с места, а за ним, кавалькадой, в своих машинах, Потатушкин с супругой, чета Трясоумовых. И машины с «быками» — впереди, сбоку, сзади, — но никто не заметил старенького «жигуленка», как бы невзначай пристроившегося в хвост колонны на выезде на Садовое и, чуть отставая, чуть прибавляя, проехавшего за ней весь путь до церкви.

Еще в дороге невеста начала ощущать какое-то беспокойство, которое отнесла к неловко наброшенной на плечи накидке. Входя же в храм, почувствовала на себе чей-то особенный взгляд. Она поежилась и прошла дальше, но у алтаря что-то заставило Ее обернуться: какой-то человек, явно выделявшийся из прочих, ставя свечку, смотрел на Нее. Ее поразил сам взгляд, тяжелый, изподлобья. Но одновременно ласковый, страстный, любящий. Она отвернулась, Ее рука проскользнула под руку жениха, стоявшего рядом, такого напряженного, такого волнующегося, так трепетно держащего свечу, что Она ощутила прилив нежности к жениху, но жгущий спину взгляд вновь заставил обернуться.

И Она узнала!

Хотя узнать в Вите Витю прежнего было затруднительно: ведь связанные с переменами пола страдания наложили тяжелую печать на его прежде жизнерадостное лицо, придали совершенно иной, отличный от прежнего блеска блеск его глазам, проложили горестные складки у чувственных губ. Но самое главное — изменился весь Витин облик. Витя стал как бы выше, как бы прямее, но и сутулее. Что-то иное было в повороте его шеи, в манере движения рук.

И это был Витя!

Теперь Она не смотрела на Витю. Она смотрела прямо перед собой, на алтарь, из царских врат которого вышел уже священник и шел к ним, к жениху и невесте. В висках Ее стучали молоточки, их стук усиливался с каждым шагом священника. Священник остановился, кроткий взор его поднялся от пола, но захватил лишь взмах подола невестиного платья: Она летела прочь белой птицей, Она на лету остановилась возле Вити:

— Уведи! — еле слышно произнесла Она.

Ни слова не говоря, Витя подхватил Ее и воспарил второй птицей. Они стремительно покинули храм, слетели по ступеням к земле, пронеслись до ограды, где Витя сбросил нищим все свои деньги, и — дальше, до старенького «жигуленка», стоявшего с работающим двигателем. Они в миг оказались внутри, Витя воткнул скорость, и никто не то что не успел, а и не посмел их остановить.

— Кто это был? — спросил у жены ставший подслеповатым Трясоумов. — На кого-то он похож...

— Успокойся, успокойся, — ответила Трясоумову жена, погладила того по морщинистой щеке: она-то сразу узнала сыночка, но не хотела сильно волновать слабого сердцем мужа, собираясь его подготовить.

Но подготовке пришлось затянуться: Витя со своей вновь обретенной возлюбленной вынужден был скрываться от гнева потатушкинского помощника, который в свою очередь скрывался от гнева самого Потатушкина. Судорожно ища, потатушкинский помощник так увлекся, так вошел во вкус, что начисто исключил возможность участия третьей силы. А она, в лице индусо-персо-еврея, существовала, и когда он, дня через два после позора, в окружении «быков» явился в ночной клуб, то не обратил внимания на своеобразного официанта. Тот с низким поклоном поставил перед потатушкинским помощником высокий бокал с напитком. Потатушкинский помощник кивнул и напиток выпил одним глотком. С ним произошло то же самое, что и с Витей Трясоумовым, но только значительно быстрее: груди его нового тела росли с такой быстротой, что разорвали пиджак от Версаче, пуговица ранила известную тусовочную блядь. Последствия этой метаморфозы были столь ужасны, что лучше их опустить.

Вот после этого Витя вместе с Нею вернулся под родительское крыло. Отец обнял сына, мать всплакнула на его плече, оба они обняли невесту. Потатушкин стоял рядом и прикидывал — во что ему обойдется возвращение Трясоумова в бизнес. Витя крепко сжимал левой рукой Ее ягодицу. Она млела. Каждый был занят, и появление персо-идусо-еврея было воспринято без энтузиазма.

— Я хотел вас всех поздравить, — сказал персо-индусо-еврей, вынул из-за спины большой букет и вручил цветы Ей.

— Спасибо, — сказала Она.

— Тут одна проблема, — персо-индусо-еврей почесал затылок и смущенно улыбнулся. — Ваш бывший помощник, — он подмигнул Потатушкину, — мне задолжал. Но он по вполне понятным причинам не может отдать мне должок. Мне бы хотелось, если это возможно, получить деньги с вас... Или — с вас, — он посмотрел на Трясоумова. — Или — с вас, Витя...

Витя понял, что отвечать должен он. Для начала Витя потупился, а потом произнес:

— Завтра. Сегодня я не при деньгах.

— Понятно, — сказал персо-индусо-еврей с таким видом, словно он и в самом деле думал, что получит деньги завтра, завел за спину руку и вытащил из-за спины сразу несколько бутылок великолепного шампанского. — Выпьем за молодых! — провозгласил он, откупорил бутылки и начал разливать шампанское в принесенные бокалы.

Витя, перед тем как выпить, с подозрением понюхал содержимое бокала.

— Горько! — закричал персо-индусо-еврей.

Все выпили.

Надо ли говорить, что почти сразу начались тут такие превращения, что просто ужас? Думается, не надо, но эти превращения — уже другая история.

Вы прочитали очень своеобразную книгу, книгу рассказов, один из которых, про двух Половинкиных, про странствия и приключения этих странных однофамильцев, словно случайно вырос до романного объема. Иными словами, превратился в некий пророман, такой, какие писались во времена появления самого романного жанра. Или тогда, когда романы возникали из цепи сказок или назидательных историй.

Книгу отличает прекрасный стиль. Что, в общем-то, самое главное в искусстве рассказчика. И довольно редкое явление в наше время, когда стиль почему-то отодвигается на вторые и третьи роли, когда надо всем довлеют или идея, или желание во что бы то ни стало поразить читателя.

А рассказчик всегда оказывается в центре компании, где бы и когда бы ни собирались люди. Так было в первобытной пещере, так оно и сегодня в дружеском застолье. Искусство рассказчика лежит в основе литературы. Оно составляет саму ее сердцевину. И без него литература мертва.

Зато нам известны великие литературные произведения, например «Декамерон» или сказки «Тысяча и одна ночь», состоящие только из рассказов в их самом первоначальном значении: рассказчик повествует, слушатель внимает.

Что же требуется от автора-рассказчика сегодня? Доскональное знание своего времени, виртуозная фантазия, юмор, тонкая и многообразная стилистика, воспроизводящая устную речь, так называемый «сказ».

Все это есть у Дмитрия Стахова, прекрасного рассказчика, продолжающего и классическую традицию и традицию Куприна и Довлатова. Он написал талантливую, интересную книгу, в которой литературная игра тесно переплетена с подлинным искусством. Он написал современную книгу. В ней отражено многое из того, что мы видим, чувствуем и слышим.

И это, пожалуй, еще одно ее достоинство.

Я уверен, что у этой книги есть и настоящее и будущее.

Евгений Рейн

Об авторе

Дмитрий Стахов дебютировал маленьким рассказом в журнале «Литературная учеба» в уже далеком 1988 году. С тех пор Дмитрий Стахов опубликовал несколько повестей, много рассказов и четыре романа: «Ретушер», «Пограничная история, или Стукач» (номинировался на премию «Букер» в 1996 году, переведен на французский и издан в парижском издательстве «Галлимар» в 2001 году), «Арабские скакуны» (вошел в число десяти лучших русских романов 2002 года), «История страданий бедолаги, или Семь путешествий Половинкина» (номинировался на премию «Русский бестселлер» в 2001 году).

Также о Дмитрии Стахове можно сообщить, что родился он в 1954 г., по образованию — психолог, работает в журналистике, живет в Москве, женат, любит джаз и блюз, футбол и мармелад. Его произведения переводили не только на французский, но и на немецкий и английский языки. А ещё Дмитрий Стахов удивительный фантазер, что самым непосредственным образом проявляется в его творчестве...

Content

ИСТОРИЯ ПРИВЫЧНОГО ХОДА ВЕЩЕЙ

ИСТОРИЯ НАДЕЖД И РАЗОЧАРОВАНИЙ КОЧЕШКОВОЙ

ИСТОРИЯ ЗАЧАРОВАННОГО ПОРТРЕТОМ ДОЛГОЗВЯГИ ПРЕДЫБАЙЛОВА

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ БУЗАКАНОВА-МЛАДШЕГО И НОСИХИНОЙ

ИСТОРИЯ ВОЗВРАТИВШЕГОСЯ НА КРУГИ СВОЯ ПОДСУХСКОГО

ИСТОРИЯ СТРАДАНИЙ БЕДОЛАГИ или СЕМЬ ПУТЕШЕСТВИЙ ПОЛОВИНКИНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

ИСТОРИЯ РАЗМЫШЛЕНИЙ И УТРАТ СМИРЕНИНОЙ

ИСТОРИЯ ЧЕТЫРЕХ ДЕВЯТОК ПОСЛЕ ЗАПЯТОЙ

ИСТОРИЯ РУКИ КРЫКОВА И СТРАДАНИЙ ВЫРОСТКЕВИЧА

ИСТОРИЯ УЖАСНЫХ ПРЕВРАЩЕНИЙ ВИТИ ТРЯСОУМОВА

Об авторе