Майкл Кан

Между психотерапевтом и клиентом

Новые взаимоотношения

Моему отцу, Джону Тьютеру

Предисловие

В рассказе Дж. Д. Сэлинджера молодой писатель Бадди Гласс получает такой совет от своего старшего брата:

Прежде чем сесть писать, вспомни о том, что, задолго до того как ты стал писателем, ты был читателем. Просто установи этот факт в своем сознании, затем спокойно сядь и спроси себя как читателя, что из всего написанного в мире Бадди Глассу хотелось бы прочесть, если бы пришлось делать сердечный выбор. Затем… беззастенчиво садись и пиши сам[1].

Я был клиентом задолго до того, как стал психотерапевтом[2]. Эта книга о том, какого терапевта я бы предпочел, если бы мне пришлось делать сердечный выбор.

Подзаголовок «Новые взаимоотношения» имеет — надеюсь, это станет понятным в дальнейшем — два значения. Во-первых, в области психотерапии начало примирения между давно конкурирующими традициями открыло новые возможности для отношений терапевтов и клиентов. Во-вторых, в успешной терапии терапевт обеспечивает клиенту отношения, не похожие на прежние.

Одно время мне казалось, что обучению психотерапевтов могла бы помочь книга, которая объединила бы вместе две главные терапевтические традиции, выделенные серией социологических экспериментов. Это — забота гуманистических психологов о теплоте и эмпатии клинических отношений и интерес психоаналитиков к выходу на поверхность бессознательных аспектов этих взаимоотношений, то есть, к феноменам переноса и контрпереноса.

В течение нескольких лет я преподавал курс, который помогал мне исследовать возможности этой интеграции; в результате появилась данная книга. Я надеюсь, что она окажется полезной для начинающих терапевтов, пытающихся сохранить ориентацию в этих бурных и очень беспокойных «морях». Кроме того, я надеюсь, что книга может оказаться полезной для практикующих терапевтов, которым не хватает времени для того, чтобы следить за наиболее интересными последними открытиями современного мышления в области клинических отношений. И хотя она адресована терапевтам, мне было бы приятно, если люди, не являющиеся практикующими врачами, нашли бы эту книгу интересной. Я старался, чтобы она была доступной для них в не меньшей степени, чем для терапевтов.

Эта книга содержит много коротких клинических иллюстраций. Чаще всего указано, какие из них взяты из собственной практики, а какие заимствованы у других авторов. Там, где таких указаний нет, примеры были придуманы, несмотря на то, что ни один из них не был полностью вымышленным. Я просто не мог вспомнить, с каким клиентом произошло то или другое.

В процессе написания этой книги мне помогали многие люди. Очень значимый для меня друг Вирджиния Статки и коллеги Джефф Шапиро и Брант Кортрайт прочли рукопись главу за главой и внесли ценные предложения, при этом поддерживая и ободряя меня. Редактор Джонатан Кобб сделал для меня гораздо больше, чем просто редактор. Он оказался искусным и мягким наставником и заботливым участником. Дайна Маас, редактор моего проекта, внимательно довела книгу от рукописи к окончательному макету, откорректировала ее и позаботилась о внешнем оформлении. Мои коллеги Карен Пиплз, Билл Литтл-вуд, Дин Элпас и Жаклин Вэст оказали значительную помощь в написании одной или ряда глав. Дональд П. Спенс и Дэйл Дж. Ларсон прочли первоначальную версию рукописи и сделали ценные замечания. Харвей Пескин любезно помог избавить смысловое содержание от наиболее грубых моих предубеждений. Мой брат Джон Тьютер, большой знаток английского, убедил меня удалить около половины прилагательных и наречий. У нас с читателями есть все основания поблагодарить и его. Друг и коллега Джек Клареман поддерживал меня в работе с книгой больше, чем это можно выразить словами. И, как большинство преподавателей и терапевтов, я осознаю, что многому из личных знаний я обязан своим студентам и клиентам. Большое спасибо им всем.

Майкл Кан

Август, 1990

1. Зачем изучать взаимоотношения?

Однажды, будучи аспирантом, я спросил одного из своих преподавателей, опытного психотерапевта, не надоедает ли ему клиническая практика. Он немного подумал, а затем ответил, что надоедает редко. «Чем больше я узнаю о взаимоотношениях, тем интереснее становится работа», — сказал он.

«О взаимоотношениях?» — переспросил я.

«Да, — ответил он. — Конечно, существуют долгие периоды, когда не обнаруживается ничего нового о симптомах клиента или о его истории. Но это, несомненно, не так, если говорить о взаимоотношениях. Думаю, что я узнаю о них больше с каждым годом, и чем глубже удается вникнуть во все, тем больше это поддерживает меня в работе. Каждую минуту случается столько всего, что невозможно задержать внимание на всем сразу, а иногда происходящее совершается так быстро, что не успеваешь понять, что же с ним делать. Все это выглядит настолько интересным, что вряд ли может надоесть».

«Но почему так много внимания уделяется взаимоотношениям?» — спросил я.

Преподаватель озадачился на какое-то мгновение, а потом сказал: «Потому что взаимоотношения — это и есть терапия».

Теперь озадачился я. В то время меня занимало изучение аналитических инсайтов и то, как они обнаруживаются и выявляются у пациентов. Я рассказал ему об этом и заявил о своем убеждении, что именно их полагаю терапией.

«Инсайт важен, — сказал мой собеседник, — но этого недостаточно. Я думаю, что будущее за пониманием природы взаимоотношений между терапевтом и клиентом».

С тех пор прошло более тридцати лет, и я понял, что он шел впереди своего времени. Думаю, он был прав в том, что взаимоотношения терапевта и клиента несут огромный терапевтический потенциал. Эта правота заключалась еще и в том, что его внимание было обращено к интересу, который несут эти взаимоотношения.

В книге я предлагаю несколько возможностей рассмотреть клинические взаимоотношения и некоторые приемы, которые терапевт может использовать для помощи клиенту в конструировании взаимоотношений. Мы рассмотрим, как строили концепции взаимоотношений некоторые из великих мыслителей в нашей сфере и их советы нам, как нужно поступать. Затем я хочу предложить синтез их точек зрения, которые обеспечат терапевта некоторыми полезными установками для работы с клиентами.

Существуют две важные причины для тщательного изучения клинических взаимоотношений. Первая — та, что не делать этого рискованно. Многое из того, что происходит между терапевтом и клиентом, является, безусловно, очень тонким делом. Однако каждая маленькая превратность во взаимоотношениях может иметь чрезвычайную важность для клиента. Процессу терапии и самому клиенту может быть причинен вред, если терапевт недостаточно осознает, как легко возникают трудности.

Многие из начинающих клиницистов понимают, насколько важно жить в соответствии с основными правилами терапии. Должна соблюдаться конфиденциальность и уважаться граница терапевтических взаимоотношений, а это значит, что каждую минуту необходимо помнить о том, что клиенты не являются для нас ни друзьями, ни любовниками. Большинство терапевтов знает эти правила, но до тех пор, пока каждый не поймет, какими тонкими и сложными могут быть отношения и сколь важным для клиента становится терапевт, он, вероятно, будет недооценивать то, как легко навредить лечению. Незначительное нарушение конфиденциальности может быть раздуто клиентом до грубого предательства; случайная встреча с клиентом вне стен консультационного кабинета может развиться в проблемную социальную ситуацию и иметь серьезные последствия. Бесцеремонное замечание или необдуманная шутка могут причинить боль клиенту или смутить его. Надо полагать, что ни одна из этих ошибок, вероятно, не может нанести непоправимого вреда, но особое внимание к превратностям взаимоотношений, естественно, снизит возможность возникновения подобных ошибок и поставит терапевта в более сильную позицию при исправлении допущенных оплошностей.

Другой причиной важности изучения взаимоотношений является то, что это дает огромную терапевтическую пользу. В этой книге всякий раз подчеркивается важность осознания хрупкости и разнообразия взаимоотношений, что само по себе обеспечивает терапевта мощным подспорьем, возможно, самым сильным терапевтическим орудием. Ниже будет сделана попытка показать, почему и как это подспорье, или орудие, может быть использовано в нашей работе с клиентом.

В психодинамической терапии, которая включает в себя различные виды психоаналитически ориентированной терапии (в том числе, конечно, психологию самости или «Собственного Я» Когута), в терапии объектных отношений, в гештальт-терапии и в различных видах телесно-ориентированной терапии знания о взаимоотношениях являются незаменимым орудием. И даже те, для кого подобное изучение взаимоотношений не является основным в работе, — бихевиориальные терапевты, когнитивные терапевты и консультанты различных психологических служб, — смогут избежать огромного количества ловушек, если будут знать о том, что может произойти в отношениях между терапевтом и клиентом.

Пять утверждений

Таким образом, эта книга о понимании и работе с клиническими взаимоотношениями. Они строятся на основе следующих утверждений:

1. Инсайт недостаточен. Клиницисты обнаружили это еще много лет назад. Я предполагаю, что большинство терапевтов до сих пор испытывает (по крайней мере, изредка) фрустрацию и разочарование из-за раскрытия и выражения по-настоящему хорошего инсайта, поскольку одно только его обнаружение еще не вызывает больших изменений у клиента. Инсайт необходим, но недостаточен.

2. Компонент, необходимый помимо инсайта — это понимание природы взаимоотношений и того, как терапевт с этим работает. Практически все терапевтические школы согласны с тем, что такое понимание необходимо. С чем они не согласны, так это с тем, какова природа подобных взаимоотношений и каким образом должен с этим работать терапевт.

3. Одной из причин наличия мощного терапевтического потенциала в отношениях терапевт — клиент является то, что это единственное отношение, которое фактически осуществляется на протяжении всего времени терапии. В этот период все остальные взаимоотношения являются более абстрактными, более отдаленными и не столь значимыми.

4. Было время, когда выбор обучающей программы ограничивался выбором между программой, которая обучала пониманию взаимоотношений, и программой, поощрявшей к развитию теплой восприимчивости в отношениях с клиентом. Трудно было найти единую, объединяющую обе. Программы, которые придавали особое значение взаимоотношениям, одновременно предписывали терапевту принимать холодную позицию, дистанционный «нейтралитет» с целью не оказывать влияние на развивающиеся отношения. Это означало, что терапевты, обучавшиеся по программам со строго психоаналитической ориентацией, были достаточно хорошо подготовлены или к сложностям терапевтических отношений, или преуспевали в умении быть полезными клиенту.

5. В последние годы заметно оживились отношения между теми, кто изучает и прорабатывает сложности взаимоотношений, и теми, кто понимает и воспринимает необходимость делать эти взаимоотношения теплыми и гуманными. Студентам не нужно больше выбирать.

Краткая история взаимоотношений

В контексте перспектив наших исследований предлагаем кратко историю некоторых подходов в области клинических отношений. В следующих главах, по мере дальнейшего поиска способа использования взаимоотношений в психотерапевтической практике, мы более подробно рассмотрим идеи Зигмунда Фрейда, Карла Роджерса, Мертона Гилла и Хайнца Когута.

Начала Фрейда

Важно помнить, что психотерапия возникла как специальность медицинская. Врачи, особенно врачи XIX столетия, были склонны думать, что важно лишь то, что ты делаешь для пациента; сами по себе взаимоотношения, временами презрительно отвергаемые как «дурные минеры», считались не относящимися к делу. Зигмунд Фрейд и его коллега Джозеф Брейер[3] были врачами с позицией и предрассудками, соответствовавшими их профессии. В своей ранней совместной работе в 1880-е и 1890-е годы они пытались лечить состояние, называемое истерией, исходя из того, что это состояние болезни. В следующей главе мы проследуем по пути, проложенному Фрейдом, от медицинской позиции с собственной семантикой в сторону возрастающей уверенности в решающем факторе отношений, складывающихся между аналитиком и пациентом[4], поскольку эти отношения показываются более интенсивными и сложными, чем это может показаться на первый взгляд. Как мы увидим, подобный взгляд включает в себя важные наблюдения о переносе пациентом на терапевта собственных отношений, чувств, страхов и желаний из далекого прошлого. Фрейд пришел к пониманию важности выявления терапевтом этого переноса и собственно знания того, как на него реагировать. Он обнаружил, что перенос обладает некоей силой разрушать процесс лечения или способствовать его продолжению в зависимости от того, как с ним обходятся. В конечном счете он увидел в переносе средоточие возможностей терапевта и главную точку приложения терапевтических усилий.

За семьдесят лет, прошедших со времени проведения первой работы Фрейда с переносом, эта концепция претерпела некоторые разительные перемены. Стиль работы Фрейда с пациентами был активным и вовлеченным. Подход, который он излагал в своих опубликованных исследованиях[5], [6], отличался от картины, наблюдаемой нами сегодня в случае молчаливого, бесстрастного аналитика. Иногда Фрейд говорил так же много, как и пациент, поддерживая обычный диалог. Если пациент оказывался голоден, он мог его и накормить. Для того чтобы поддержать одного из своих пациентов, он занял денег у своих коллег психоаналитиков и т. д.

Первые аналитики, следовавшие всему, чему учил Фрейд, даже если он этого и не практиковал, считали, что лучшая услуга, которую можно оказать своим пациентам, — это уйти подальше в сторону от их пути. Они садились так, чтобы их не было видно, и большую часть времени хранили молчание. Для такого подхода было три причины.

Первая, считали психоаналитики вслед за Фрейдом, — состояла в том, что трудности пациента исходят, главным образом, из внутреннего психического конфликта: конфликта между желанием и страхом, конфликта между несовместимыми желаниями. Таким образом, если терапевты будут сохранять спокойствие и позволят пациентам найти собственный путь выражения своих глубинных желаний и страхов, то бессознательные конфликты неизбежно выйдут наружу. Став однажды осознанными, эти глубинные порывы и тревоги утратят изначальную силу, управляющую пациентами.

Вторая, считали они, — заключается в том, что перенос может развиваться более полно, если аналитик останется «чистым экраном», на который пациент мог бы спроецировать свой феномен. Быть «пустым экраном» — значит оставаться спокойным и отстраненным как можно дольше, то есть произносить минимум реплик, актуализирующих личность самого аналитика.

Третья, по мнению психоаналитиков, — для продвижения терапии; при этом аналитический процесс требует «оптимальной фрустрации». Поэтому аналитик редко отвечает пациенту напрямую. Фактически идеал — никогда не реагировать на пациента непосредственно. Вопросы не находят ответа, благодарности не возвращаются, комплименты остаются незамеченными и обвинения не опровергаются. Таково правило: «Аналитик не дает пациенту ничего, кроме интерпретации». Аналитики с готовностью сознаются, что это — фрустрирующая ситуация для пациента. Сказать: «Доброе утро», — и не получить в ответ ничего, кроме молчания. Задать вопрос о том, что значила последняя интерпретация, и услышать только тишину. Сказать своему аналитику, что ты по-настоящему рассержен, и не найти никакой реакции. Ранние аналитики считали, что фрустрация, вызванная таким образом в пациенте, является зарядом энергии, который пробуждает внутренние конфликты и заставляет их выплывать из глубин психического.

По мере того как аналитики получали подобный опыт работы, наиболее восприимчивым из них становилось ясно, что если они собираются практиковать этот строго упорядоченный терапевтический подход, им следовало бы использовать его в обстановке любви и сочувствия. В другом случае отношения могли бы ощущаться пациентом как садистское господствование. Нелегко передавать любящее сочувствие, когда твои правила не позволяют тебе давать ничего, кроме интерпретации. Вероятно, это могло бы быть сделано, но только личностью с необыкновенно большим сердцем и необыкновенно хорошо развитыми коммуникативными навыками. Фрейд сам редко делал подобные попытки. Он позволял себе быть активным с пациентами вне зависимости от степени своего согласия с их убеждениями.

Таким образом, теоретически существуют два возможных по-настоящему терапевтических пути: один — это значительно сильнее, чем предписывают правила, быть вовлеченным в общение со своими пациентами, другой — быть достаточно теплой и сострадательной личностью с повышенной способностью выражать свое сочувствие. На самом деле, мне кажется, аналитики были пойманы в сети неразрешимого противоречия. С одной стороны, от них требуется сохранять достаточно строгий нейтралитет, с другой стороны, им необходимо создавать терапевтическую атмосферу доверия, безопасности и конфиденциальности.

Слишком часто аналитики становятся невозмутимыми, молчащими во что бы то ни стало современными «профи», готовыми для пародии. В своей книге «Невозможная профессия» Джанет Малколм описывает известную историю пациента, пришедшего на сессию на костылях и перебинтованным. Аналитик, настоящий профессионал, ничего не сказал, только сидел как каменный и ждал, когда же начнутся ассоциации.

Здесь важно упомянуть, что когда психоаналитики говорят: «Быть нейтральным», — это не означает «быть холодным и негуманным». Нейтралитет подразумевает соблюдение приемлемой дистанции, такого «расстояния», чтобы пациент смог найти собственный путь, а идеи аналитика ему не навязывались. Последнее подчеркивает уважение к самостоятельности пациента. Это означает, что пациент сам устанавливает и выбирает эмоциональный тон общения, а также подразумевается уверенность пациента в понимании вами его действий. Эта честная позиция ведет некоторых аналитиков к проявлению холодности по отношению к своим пациентам, но она не должна быть причиной для уменьшения ее силы и полезности.

Вот уже несколько лет подчеркнутая безотносительность критикуется со всех сторон, и эта критика усиливается. Современные аналитики находят ее антитерапевтической. И многим терапевтам, выходящим из аналитических институтов (или других alma mater), она кажется этически и гуманистически неприемлемой.

В худшем случае безотносительность рассматривается клиентом как враждебность. Даже в лучшем случае, за исключением того, когда аналитик по-настоящему человечен, трудно представить, чтобы дело личностного роста человека обслуживалось такими холодными и внешне не гуманными отношениями. Ранние аналитики могут научить нас многому в области клинических взаимоотношений (в конце концов, это они разработали данный предмет), но правильнее будет тщательно обдумывать их открытия. Все меньше и меньше аналитиков продолжают следовать холодной, безотносительной позиции.

Карл Роджерс и гуманистическая революция

Психоанализ доминировал в области терапии вплоть до 1940-х годов, когда американский психолог по имени Карл Роджерс бросил решительный («американский») вызов этой европейской традиции[7]. Как мы увидим далее в главе 3, его взгляд на клинические взаимоотношения весьма отличался от аналитического подхода и в последующие тридцать лет сделался весьма популярным, особенно в Соединенных Штатах Америки. Однако сегодня число последовательных практиков-роджерианцев гораздо меньше, чем двадцать лет назад, хотя авторитет Роджерса все еще широко распространен и оказывает большое влияние на современных американских мыслителей в области психотерапии.

Клинические взаимоотношения, которые предлагал Роджерс, радикально отличались от нейтралитета, преобладавшего в американском психоанализе. Он учил, что терапевтическая позиция требует от терапевта эмпатии, безоценочного позитивного отношения к клиенту и искренности. И хотя психоаналитическое влияние в американских клиниках оставалось еще сильным, клиенты возраставшего числа психологов и различных консультантов стали проходить лечение в более гуманистической атмосфере, чем пациенты многих аналитиков.

Революция 60-х

Шестидесятые годы в жизни Америки оказали глубокое влияние на психотерапию, впрочем, как и на многие другие социальные аспекты. Согласно ряду фактов, роджерсовское влияние в значительной степени определялось двумя обстоятельствами, характерными для шестидесятых годов. Первое — это политический климат. Радикальное сознание шестидесятников предало анафеме недемократический психоаналитический подход за его директивное (авторитарное) отношение, складывавшееся между терапевтом и клиентом по инициативе первого. Два из основных принципов Роджерса — доверие клиенту и жесткий отказ от навязывания ему интерпретаций, — сделали его подход более приемлемым для тогдашнего политического сознания. Тем не менее, даже в роджерсовском методе оставалось некоторое силовое несоответствие: от клиента ожидалось самораскрытие, тогда как терапевт, каким бы дружелюбным и доверяющим он ни был, оставался закрытым. Терапевты, подверженные влиянию радикальных политиков, занимались поисками более демократичных путей клинических взаимоотношений, в большей степени, чем это предлагал Роджерс.

Второе значительное влияние шестидесятых годов выразилось в массовом появлении так называемых групп встреч, или энкаунтера[8], представителей популярной недавно гуманистической психологии[9]. Эта новая традиция придавала особое значение подлинности отношений и их соразмерности. Подлинность, или аутентичность, предполагала, что терапевт должен быть таким же честным и эмоционально открытым, как и клиент, а соразмерность требовала от терапевта готовности сделать все, о чем его попросит клиент. Неясно, понимал ли Роджерс под искренностью то же самое, что психологи групп встреч понимали под аутентичностью, но нет сомнения в том, что на практике эти понятия редко различались. Роджерс и его ученики применяли искренность в контексте мягкости и позитивного отношения. Психологи групп встреч рассматривали аутентичность в контексте несдерживаемой конфронтации; для них терапевтическим было участие в аутентичных отношениях, «аутентичные» означало, что терапевт должен был открыто выражать любые чувства, вызываемые в нем его клиентами. Враждебность, скука, восхищение, сексуальное влечение — любые чувства могли быть выражены; главным оставалось только их честное выражение.

Роджерс был вовлечен также в активное участие в движении групп встреч и считал, что оно оказало на него важное влияние. Тем не менее, точно так же, как его понятие подлинности было использовано другими в контексте, весьма отличающемся от его собственного, роджерсовское представление о положительном внимании было доведено до такой крайности, которую он совершенно не предполагал, а именно: находясь под влиянием общественного сознания 60-х, психологи видели свою миссию в оказании клиенту значительной, часто физической, полной любви поддержки, иногда переплетающейся с конфронтацией. Подобная форма клинических отношений процветала более двадцати последующих лет.

Реакция психоаналитиков

Можно было ожидать, что многие психоаналитики отнесутся к этим направлениям критически, так оно и случилось. Во-первых, психоаналитики были обеспокоены тем, что новый терапевтический стиль крайне смущает клиентов, которые хотели бы знать, кем же для них является человек, сидящий напротив: терапевтом, другом или антагонистом. А также, для удовлетворения чьих потребностей он здесь находится?

Во-вторых, аналитики беспокоились по поводу того, что свобода следовать любым порывам могла помешать терапевту в проработке глубинных контрпереносных переживаний и, таким образом, позволяла ему эксплуатировать клиента в своих целях. Контрперенос, который мы подробно рассмотрим в 6-й главе, — термин, введенный Фрейдом, для обозначения бессознательных чувств, вызываемых пациентом в аналитике. Пациент, учил Фрейд, может пробудить в аналитике сильные потребности отыграть старые драмы и удовлетворить давние неудовлетворенные нужды. Аналитик обязан защищать пациента от подобных импульсов. «Аутентичность» в аналитическом представлении порой оказывалась похожей на лицензию на хранение и использование опасного оружия.

В-третьих, аналитики не видели путей, какими можно было бы выявить и использовать перенос пациента, когда он так безнадежно разрушался в контексте свободно выражаемой личности терапевта.

Наконец, направления 60-х годов в клинической практике вызвали к жизни принципиальный вопрос: следует ли потакать клиенту или необходимо его фрустрировать? Аналитики придерживались той жесткой позиции, что фрустрация в терапевтическом процессе необходима. Их аргумент был приблизительно следующим: все человеческие существа неудержимо стремятся к удовлетворению, и не следует ожидать, что кто-то предпочтет тяжелую работу легкой без какого-либо вознаграждения (немногие люди стали бы рыть канаву, если бы равная плата предлагалась за безделье); фактически, как бы то ни было, вознаграждение, предлагаемое в кабинете терапевта — иллюзорно. Оно строится на отрицании великих человеческих истин: мы одиноки, мы смертны, мы несовершенны, а мир вокруг нас, если уж на то пошло, еще более несовершенен. Не бывает бесплатных завтраков, и далеко не все они оказываются по карману.

Аналитики считают, что обучение этим урокам — высвобождению из детских иллюзий блаженства через отождествление и всемогущество — требует анализа и проработки. После этого уже могут быть усвоены твердые истины самоуважения. Человек отправится на поиски настоящего, пусть даже ограниченного, вознаграждения, а не иллюзорного, которое исчезнет сразу же, как только он выйдет из кабинета терапевта. Вознаграждение, предлагаемое терапевтом, лишь продлевает иллюзию о получении максимального удовлетворения и душевного благополучия где-то там, в будущем, на пути продолжающихся поисков.

Здесь вряд ли нужно заострять внимание на том, как разительно отличается это видение реальности от безоблачного оптимизма Карла Роджерса и американских гуманистических психологов.

Период полемики

Таким образом, область наших исследований возникла на заре шестидесятых годов в обстановке ожесточенных споров. Должны ли мы быть дружелюбными или нейтральными? Следует ли создавать атмосферу фрустрации или удовлетворения? Должны ли мы строго соблюдать границы во взаимоотношениях, или нам следует поддерживать дружеский разговор с клиентами, общаться с ними, делать из них друзей? И, пожалуй, наиболее важный вопрос из всех: следует ли нам обсуждать с клиентами их отношение к нам? Важно ли то, что они говорят о своих чувствах к нам? Важно ли то, что мы исследуем их чувства к нам, о которых они не говорят? Несколько лет казалось, что есть убежденные защитники каждого из направлений, и лишь немногие пытались предложить свой собственный путь между ними.

Из неожиданного источника: восстановление отношений

Затем из глубин психоаналитического движения, из самого сердца психоаналитического «консорциума» стали слышаться новые голоса. Наиболее отчетливыми и обстоятельными из них были голоса Хайнца Когута[10] и Мертона Гилла[11]. Когут убедительно продемонстрировал, что холодная несгибаемая позиция некоторых современных аналитиков рассматривается клиентами как причиняющая боль. Они испытывают чувство разрушающего отвержения. Аналогичное отвержение испытал один из клиентов в своей собственной семье, и это нанесло ему вред в раннем детстве. Пытаться лечить его тем же самым образом — все равно, что тушить огонь бензином. Точно так же, как Роджерс указывал на принципиальную важность эмпатии, Когут — из недр психоаналитического движения, фактически как бывший президент престижной Американской Психоаналитической Ассоциации — говорит о видимой, проявляемой эмпатии как об одном из наиболее важных качеств, которые терапевт должен предложить клиенту.

Между тем, Мертон Гилл, другой терапевт с безупречными психоаналитическими рекомендациями, указал на впечатляющее различие между холодной позицией некоторых современных аналитиков и теплыми взаимодействиями Фрейда со своими пациентами. Гилл напомнил своим коллегам, что человеческая вежливость является важной частью аналитического контекста. Несмотря на сходство их взглядов в отношении роджерсовской приверженности атмосфере сердечности, ни Гилл, ни Когут не стали роджерианцами. Роджерс не считал особо важным вызывать у клиента желание обсуждать свои взаимоотношения с терапевтом, не придавал он особого значения и рассмотрению бессознательного. Гилл и Когут, с другой стороны, являются психоаналитиками. Их подходы к лечению строились вокруг концепции бессознательного, и они твердо придерживались психоаналитического представления о том, что принципиальным моментом является работа в области отношений между терапевтом и клиентом. В следующих главах мы увидим, как каждый из них интерпретирует эту концепцию и как схожи многие их идеи. Отметим здесь только, что Гилл и Когут выстроили очень важный серединный путь между школами теплой поддержки и нейтрального анализа переноса, серединный путь, объединивший в себе преимущества теплой вовлеченности и достоинства активной работы с самими отношениями.

Непременное условие: незащищенность

Эти два пионера, Гилл и Когут, как мы увидим, добавили еще один важный компонент в тот терапевтический подход, который они развивали. Хотя оба и использовали различные термины, ясно одно: каждый из них считал решающим состояние незащищенности. Для Когута это определение предусматривает существенный аналитический контекст, необходимый для успешной терапии. А для Гилла незащищенность — это то, что, собственно, и осуществляет лечение. Начиная с наших родителей, говорил Гилл, на протяжении всей жизни мы сталкиваемся с людьми, которые защищаются настолько сильно, что это непроизвольно учит нас. В худшем случае, мы учимся воздерживаться в проявлении своих чувств, в лучшем — надежде, что выражение этих чувств встретит нечто большее помимо защитной реакции. Это не критика социальной общности, но лишь констатация того, что есть. Терапевтические отношения принципиально отличаются тем, что выраженные по отношению к терапевту чувства не наталкиваются на защитное противодействие, а встречают, скорее, теплое одобрение и поддержку стремления пациента обращаться к ним и в дальнейшем. Это замечательное соединение фрейдовского участия в отношениях и роджерианского акцента на сердечность и поддержку. По существу, оно вместе с разработками Когута открыло врачам и психотерапевтам новый путь.

Конечно, случается и так, что незащищенность гораздо легче описать, чем применить на практике. В любом случае существует опасность — искушение сопротивляться, объяснять, оправдываться, преобладать, быть холодным и молчаливым, — последние пребывают у всех, кроме святых, а в любой профессии святых очень мало. Я надеюсь, что незащищенность сделается (или уже стала) ясной целью и поддающейся управлению техникой для многих терапевтов, что однажды вы увидите огромную ценность, которую она предоставляет клиентам. Это позволит с большей легкостью последовать за Когутом и Гиллом в пугающую и одновременно пленяющую и приносящую свои плоды область.

Экзистенциальная психология

Еще одна терапевтическая традиция, которая заслуживает внимания, — экзистенциальная психология. Выросшая из европейского экзистенциализма, она процветала в Америке в конце пятидесятых годов и оказала большое влияние на гуманистическую психологию шестидесятых. Мы не будем рассматривать эту традицию отдельно, потому что ее взгляды на клинические отношения близки взглядам самих авторов, о которых мы еще будем говорить. Но как часть гуманистического психологического движения экзистенциальная психология имела огромное влияние и, таким образом, заслуживает внимания в этом историческом обозрении.

Ролло Мэй, возможно самый заметный и влиятельный из американских психотерапевтов-экзистенциалистов, однажды выразил надежду на то, что школа экзистенциальной психотерапии никогда не будет создана. И было бы лучше, если бы идеи экзистенциалистов распространялись во всех школах. Одну из своих основных идей он изложил в работе «Появление экзистенциальной психологии»:

Не существует истинноподобных вещей или какой-либо реальности в живом человеческом бытии, за исключением тех, в которых человек сам принимает участие и которые он осознает, с которыми вступает в определенные отношения. На любом этапе психотерапевтической работы можно продемонстрировать, что только та истина, которая появляется живой, становится больше, чем абстрактный идеал, становится «ощущаемой кожей», «слышимым пульсом», только та истина, которая изначально пережита на всех уровнях бытия… именно такая истина обладает силой изменить человеческое существование [12].

Абстрактное обсуждение проблем или истории клиента, вероятно, не произведет больших перемен. Экзистенциальную терапию иногда называют анализом, «происходящим здесь». Идея заключается в том, что терапия работает, когда клиент действительно находится «здесь», в настоящем времени; процесс идет лучше, чем в случае простого разговора о самом себе. Этот взгляд разделяли Роджерс, Гилл и Когут.

От дилеммы к диалектике

Старые дилеммы, которые требовали от клиницистов выбора между эмпатически теплым и активным исследованием взаимоотношений, трансформировались современными учеными в диалектику, дающую возможность нового синтеза. В последующих главах мы подробно рассмотрим эту трансформацию, а затем опишем возникший синтез так, как это подразумевают клинический стиль и техника.

Из этого не следует делать вывод, будто я думаю, что все проблемы сегодня уже решены, — я не столь наивен. Кардинальные вопросы психотерапии никогда не найдут окончательного ответа. Тем не менее, некоторые интересные соответствия начинают выступать в этой области. Несмотря на продолжающиеся острые споры и различия даже среди симпатизирующих друг другу коллег существует укрепляющийся союз тех, кто думает о путях решения трудных вопросов терапии. И выявляющиеся соответствия, согласованности могут обеспечить начинающего терапевта целым набором полезных руководств. Каждый терапевт, вероятно, присоединит к этому и свой собственный метод, в любом случае с чего-то нужно начинать. Эта книга предлагает место для такого начала.

2. Открытие переноса: Зигмунд Фрейд

Не так давно преподавание студентам идей Зигмунда Фрейда являлось упражнением в дипломатичности и мастерстве публичных выступлений. Фрейд, с очевидностью, считался «изгоем», и требовались определенные усилия, чтобы убедить студентов в том, что Фрейда стоит хотя бы прочитать. Феминисток, вполне понятно, в его работах заботила сексуальная дискриминация — наследие немецкой общественной культуры XIX века. Гуманистические психологи на контрасте с оптимизмом, который они сами пытались распространять, находили венского «мэтра» мрачным и обескураживающим. Они протестовали также и против его взгляда на человеческое существование как на высшую ступень животного, опасаясь, что он пропустил духовную, трансцендентную природу человеческого бытия. Радикалисты полагали Фрейда авторитарным и не одобряли силовой дисбаланс (суггестивный) между аналитиком и пациентом.

Выводом из всего этого явилось то, что открытия Фрейда исчезли из большинства клинических направлений, существовавших вне психоаналитических институтов. Подобное можно вообразить в случае, если, скажем, факультет английской литературы прекратил бы преподавание Шекспира за его антисемитизм, а математический факультет запретил бы Эйнштейна за то, что его открытия явились одним из звеньев цепи, приведшей к изобретению атомной бомбы.

На сегодняшний день все круто изменилось. Хотя по отношению к Фрейду и осталось некоторое предубеждение, но оно значительно уменьшилось, а в области клинической практики существует тенденция изучать его работы более объективно, черпая из них наиболее полезное. Появились влиятельные феминистские социологи и психологи, такие, как Нэнси Ходорова[13], [14], которые считают себя фрейдистами и пытаются интегрировать мысли Фрейда в новое политическое сознание. Многие участники движения феминистов пришли к пониманию того, как трудно понять причины и следствия сексуальной дискриминации или постичь разум человека вне света теории Фрейда о бессознательном.

Как мы увидим в следующих главах, гуманистическая традиция, в конце концов, встала на путь воссоединения с психоанализом. И так же, как радикализм 60-х годов стал смягчаться в последние десять лет, политически мыслящие психологи начали искать пути построения более эгалитарной психотерапии, не отбрасывая важный вклад психоанализа.

Все эти перемены развеяли, хотя и не до конца, антипатию к Фрейду и сделали возможным снова включить его открытия в развитие современной психотерапии.

Пятьдесят прошедших со смерти Фрейда лет психология продвигалась, обустраиваясь на его работах и работах его коллег, развивая теории клинической практики более проникновенные и более эффективные, чем психоанализ, который он нам оставил. Но, тем не менее, Фрейд остается наиболее мощным, оригинальным и влиятельным теоретиком, исследователем и практиком в области психологии; познавать человеческий разум, не изучая Фрейда, все равно, что изучать эволюцию, не читая Дарвина.

Это справедливо не только для психологов, пренебрегающих теорией Фрейда, это справедливо для всех нас. Фрейд осветил глубины потайных уголков психического мира человека, сделав видимым огромный новый мир. Наше понимание себя и других значительно обогатилось этим светом (если еще больше не выбилось из колеи). Для терапевтов часть этого богатства составляет их нынешняя способность познавать новое в отношениях с клиентами. Фрейд учил нас, как надо видеть неповторимую драму, разворачивающуюся в консультационном кабинете.

Давайте же взглянем на то, как это происходило.

Брейер и Берта: открытие переноса

В самом начале своей карьеры Фрейд стал свидетелем примечательного события. Его друг и наставник Джозеф Брейер лечил привлекательную молодую женщину от истерии. Он виделся с ней — женщину звали Берта — дважды в день, часто в ее спальне. Постоянно о ней говорил. Фрейду было ясно, что Брейер очарован Бертой. А вскоре выяснилось, что эта привязанность не была односторонней. Однажды вечером Брейер был вызван к Берте домой, где обнаружил ее в глубоком горе. Она объявила Брейеру, что беременна от него. Конечно же, Брейер сознавал безупречность их отношений, кроме того, он был убежден в том, что Берта девственница. Естественно, «беременность» оказалась истерическим вымыслом.

В первой главе отмечалось, что Фрейд, врач XIX века, начинал с механистического подхода к терапевтическим отношениям. Наблюдая происходившее между Брейером и его пациенткой, он стал понимать, что терапевтические отношения гораздо глубже и сложнее, чем общепринятое о них мнение. В дальнейшем Фрейд прилагал все усилия, чтобы познать природу отношений терапевт — пациент, стремясь уяснить, как лучше работать с этими отношениями. Он обращался к наиболее важным источникам информации — к собственным пациентам и пациентам своих коллег. На разных этапах исследования взаимоотношений появились два открытия, которые нас особенно интересуют.

Теория шаблонов

С раннего детства мы устанавливаем шаблоны или паттерны, под которые имеем тенденцию подгонять все наши будущие отношения или, по крайней мере, все важные последующие отношения[15]. Если у меня поддерживались теплые отношения с отцом, то, возможно, что мужскую авторитетную фигуру я стремлюсь рассматривать в положительном свете. Я начну искать отношения подобного рода, ожидать от них хорошего и стану вести себя таким образом, чтобы увеличить возможность продолжения благоприятных отношений. Если же, наоборот, отец был особенно критичен ко мне, то, возможно, я буду рассматривать авторитетных мужчин как угрожающих и относиться к ним соответствующим образом. Если мне приходилось бороться за родительское внимание со своими сиблингами (братьями или сестрами), то, скорее всего, равных себе я буду считать соперниками в борьбе за ограниченные ресурсы и т. д.

Устные ассоциации брейеровской пациентки Берты привели Фрейда к пониманию того, что ее особенно беспокоили неразрешенные бессознательные сексуальные чувства к отцу и даже бессознательное желание родить от него ребенка. Фрейд решил, что, вероятно, поэтому Берта могла бы испытывать подобные чувства и желания к Брейеру. Подобный способ обращения к авторитетным мужчинам установился в ее жизни достаточно рано. В дальнейшем, отметил Фрейд, она стремилась взаимодействовать аналогичным образом с любым мужчиной, к которому ее влекло, то есть, женщина испытывала сексуальные чувства, при этом пытаясь их подавить. Поскольку подобные чувства были бессознательным выражением инцестуозных желаний, она рассматривала их как запретные. Легко представить, что противоречия в бессознательном могли причинить Берте столько страданий в жизни. Конечно, стремление втиснуть новые отношения в старые паттерны является, вероятно, причиной трудностей для каждого из нас. Но, как мы увидим, оно может оказаться бесценным союзником терапевта.

Вынужденное повторение

Второе открытие, способное помочь нам в исследованиях клинических взаимоотношений, Фрейд назвал вынужденным повторением, или навязчивым побуждением к повторению[16]. Здесь он имел в виду, что у нас есть потребность создавать повторяющиеся проигрыши ситуаций и отношений, которые были особенно затруднительными или проблематичными в ранние годы нашей жизни. Это одно из самых примечательных и великих открытий Фрейда. Мы все встречали людей, обладающих поразительным стремлением воссоздавать ситуации, которые плохо заканчивались.

Фрейд излагает это так:

Повсюду мы наталкиваемся на людей, чьи человеческие взаимоотношения имеют одинаковый исход: возьмем, к примеру, благодетеля, которого через какое-то время в раздражении покидает каждый из его протеже, при всем различии или сходстве последних, благодетель же, кажется, обречен испить всю горечь неблагодарности; или человек, дружба которого всегда заканчивается предательством со стороны его друга; или человек, который время от времени в течение всей своей жизни возводит кого-нибудь на пьедестал великого личного или общественного авторитета, а затем, через определенный промежуток времени, свергает этот авторитет и заменяет его новым; или любовник, каждая из любовных связей которого проходит через одни и те же фазы и достигает одних и тех же результатов[17].

Вынужденное повторение представляет феномен, заставляющий нас тревожиться, когда обнаруживаем его у своих друзей, и отчаиваться, если мы находим его в себе. Это явление, с которым мы постоянно имеем дело в работе с клиентом. Как и многое в человеческом поведении, оно кажется поразительным: зачем искать проблемы и создавать ситуацию, которая наверняка принесет только боль и тревогу?

На первый взгляд все выглядит так, как если бы личность пыталась снова и снова организовать счастливый конец какой-то предшествующей ситуации, в которой было все, кроме счастья. Как мы увидим, так не получается. Может ли повторение оказаться удачным? Но переживание вновь оказывается испорченным, и все возвращается на круги своя, с тем чтобы восстанавливать старую неудачную ситуацию. Фрейд считал, что боль, причиненная первоначальной ситуацией, фиксируется и заставляет человека периодически приводить себя к бессознательной попытке понять, что же происходит и почему получается именно так. Следовательно, можно ожидать, что Берта с удивительным постоянством будет ставить себя в ситуацию, напоминающую ее отношения с отцом. Вряд ли кто-нибудь удивится, узнав, что отец Берты фактически пытался соблазнить дочь, и, таким образом, Берта нашла в Брейере того самого человека, который более других мог сыграть роль отца в драме соблазняющего возбуждения.

Необходимо заметить, что, хотя личность, находящаяся в тисках вынужденного повторения, и выглядит ищущей удачного завершения, подобное истолкование может ввести в заблуждение. Ситуация со счастливым концом не может быть более первоначальной (original) ситуацией, определяемой конфликтом, фрустрацией и чувством вины. Так что, если бы Берта когда-нибудь даже и нашла любящего, привлекательного мужчину немного старше себя, который смог бы ответить на ее любовь и которого все ее друзья и родные также приняли бы с одобрением, у нее все же оставалась сильная мотивация к тому, чтобы потерять интерес к партнеру и продолжить поиск желанного, хотя и запретного мужчины.

Так как вынужденное повторение действует везде, неудивительно, что оно проявляется и в отношениях клиента и терапевта. И, как мы увидим в следующих главах, эта ситуация предоставляет терапевту ценные возможности. Во всяком случае, навязчивое повторение переносит важные составляющие жизни клиента в кабинет терапевта, где они могут быть внимательно изучены. В дальнейшем эти возможности предстанут перед нами в более подробном виде.

Перенос

Согласно Фрейду[18], люди, начинающие терапию, оказываются под влиянием двух тенденций: в плане того, как они рассматривают терапевта и проявляют свое отношение к нему и в плане собственных реакций. Клиенты рассматривают текущую ситуацию в свете своих ранних взаимоотношений и стараются воспроизвести вновь изначальные проблемные ситуации. Этим восприятиям, ответным реакциям и провокативному поведению Фрейд присвоил название перенос (трансфер), имея в виду то, что клиент переносит на терапевта свои старые паттерны и копии.

Как мы увидим из обсуждения взглядов Гилла (глава 4) и особенно в главе, посвященной Когуту (глава 5), последователи Фрейда поняли, что перенос может в некоторых случаях принимать форму, отличную от простого повторения, пережитого клиентом в первоначальных взаимоотношениях: перенос может также представлять повторное разыгрывание в стремлении клиента достичь желаемого переживания. Так, если я воспринимал своего отца отстраненным и отталкивающим, точно таким же мог выглядеть и аналитик, или аналитик, напротив, рассматривался как преисполненный тепла и любви, в результате чего получался «отец», которого всегда хотелось иметь. Возможно и чередование этих позиций.

Феномен переноса достаточно силен, чтобы найти свое выражение вне зависимости от пола терапевта. Однако, без сомнения, в случае терапевта-мужчины более вероятен отцовский перенос, а женщины — материнский, в конечном счете, основные отношения все равно будут перенесены на терапевта, какой бы пол он ни представлял.

Два примера

Одна моя клиентка провела добрую половину первого года своего лечения в постоянной злости на меня. И было совершенно не важно, что я при этом делал или не делал: я был нехорош во всех отношениях. Постепенно она смогла рассказать, что росла, не замечаемая отцом в очень раннем возрасте. Это не означало, что отец бросил ее и мать на произвол судьбы; она любила его и полностью доверяла. По мере узнавания подробностей этой жизненной истории я стал легче воспринимать гнев клиентки и смог понять причины, побудившие ее направить гнев на меня.

В другом случае клиент-мужчина часто выражал беспокойство по поводу того, нравится ли он мне, восхищаюсь ли я им, предпочитаю ли его другим клиентам. Он вырос в обстановке семейной холодности, его родители — замкнутые люди, представители той европейской культуры, которая не одобряет «изнеживания» детей. Этот человек буквально «изголодался» по одобрению и поддержке. Когут назвал такое явление «зеркальным переносом», демонстрируя, желание клиента утвердиться никогда не удовлетворялось.

Перенос в повседневной жизни

Фрейд занимает заметное место в истории интеллектуального развития девятнадцатого столетия не только потому, что он открыл новый подход к лечению эмоциональных расстройств, но, главным образом, вследствие значительного вклада в знание человека о самом себе. Теория переноса — замечательный тому пример. Разработки Фрейда в этой области касаются не только клиентов и терапевтов, они имеют отношение ко всем нам в любых взаимоотношениях. Везде, где бы мы ни были, мы непрерывно повторяем те или иные аспекты нашей ранней жизни. Это легко пронаблюдать в отношениях с властью, в любовных связях, дружбе, в деловых отношениях. Восприимчивость к феномену переноса делает нас не только опытными клиницистами, — ко всему прочему приходит новое понимание удивительного узора архитектоники наших отношений. А сам узор может быть представлен как поэтический или, пожалуй, точнее как музыкальный.

Композиторы XVIII и XIX веков использовали музыкальную форму, называемую сонатой. (Начала симфоний Моцарта и Бетховена — яркий тому образец.) Все темы, которые появляются в сонате, звучат в самом начале. Все, что вытекает оттуда, является вариациями, развитием или повторением основных тем. Постепенно возрастают понимание и оценка слушателями этих тем. Одна из причин «вечности» звучания музыки того периода — сила такого построения. Каждый может представить свои ранние отношения как темы собственной межличностной жизни, а все последующие отношения — в виде развития и повторения этих тем. В следующих главах мы увидим, что такое музыкальное сравнение предоставляет нам плодотворный способ обследования наших клиентов.

Способ понимания Фрейдом переноса и последовавшая работа с ним изменялись в течение всей его профессиональной деятельности. Исследования этих изменений поможет глубже понять его концепцию.

Ранние взгляды Фрейда на перенос

Первоначально Фрейд рассматривал перенос, содержащий положительные чувства, как помогающий. Симпатия к терапевту и желание ему угодить считались необходимыми компонентами мотивации в трудном путешествии взаимоотношений. Фрейд заметил, что позитивные чувства мешали только тогда, когда они имели сильную эротическую окраску, настолько требовательную и непреклонную, что прерывали и даже разрушали процесс терапии.

Подходящий пример — мощный эротический перенос Берты на Брейера. Если бы ремесло психоанализа в те времена было достаточно развито, Брейер имел бы возможность дать интерпретацию этого переноса на его ранних стадиях и, таким образом, преградить путь резкому прерыванию терапии. Печальный факт, но после того вечера, когда Берта сказала ему, что она беременна, ее лечение было прекращено, и они никогда больше не виделись. Но даже если бы Брейер понял, что, собственно, произошло, и попытался бы интерпретировать это как перенос, и даже если бы его собственный контрперенос — эмоциональная реакция на пациента — не был бы таким сильным, нет уверенности в том, что он достиг бы цели. Фрейд замечает в своей работе «Любовь в переносе»[19], что бывают случаи, когда просто невозможно убедить пациента прекратить домогаться любви аналитика и принять интерпретацию переноса; на этом, согласно Фрейду, анализ такого случая завершается.

Неизбежные негативные чувства пациента по отношению к терапевту он рассматривал как периодические препятствия, вполне возможные в процессе анализа. В задачу терапевта входит «интерпретация переноса», которая должна помочь пациенту понять подлинно изначальные (т. е. детские) источники его чувств, освобождая саму терапию от бремени подозрений и гнева.

В цикле своих ранних опубликованных случаев[20] Фрейд описал одну из своих пациенток по имени Дора, которая, к его удивлению, внезапно прервала лечение. Только обдумав произошедшее, Фрейд понял, что пропустил свидетельства тяжелого негативного переноса, а последовавшая неудачная попытка рассмотреть и проанализировать этот перенос оказалась для анализа фатальной.

В ранних работах Фрейда на эту тему интерпретации переноса определялись только тогда, когда перенос, эротический или негативный, сталкивался с полной энтузиазма готовностью пациента работать с терапевтом. Возможно, он видел и другие причины для работы с переносом. Сейчас мы их рассмотрим.

Во-первых, Фрейд считал, что интерпретации переноса не являются, действительной психоаналитической работой и должны использоваться только тогда, когда перенос становится на пути настоящей аналитической работы. «Настоящая же работа» состоит в восстановлении старых драм пациента на основе его свободных ассоциаций. Прошлые драмы должны быть восстановлены, потому что ранее они подавлялись, и пациент, даже если хотел, не мог их сознательно вспомнить. А пока они оставались подавленными, то действовали вне сознания и контроля пациента и поэтому имели ужасающую разрушительную энергию.

Фрейд рассматривал сам себя как археолога сознательного разума. Он видел свою работу в форме восстановления скрытой, бессознательной истории жизни пациента, состоящей из намеков и фрагментов, так же, как настоящий археолог пытается восстановить цивилизацию по аккуратно выкопанным и отобранным фрагментам изделий человеческих рук и архитектурным элементам. Восстановление давно пережитых драм подразумевает осознание ранее бессознательных их аспектов. Когда они становятся осознанными и «проработанными» так, что уже могут быть «эмоционально использованы» пациентом, у таких драм не остается энергии контролировать или как-то влиять на жизнь пациента.

Проработка и эмоциональная утилизация

Первоначально Фрейд считал, что открытие бессознательных драм и объяснение их пациентам уже может быть достаточным для успешной терапии. К его великому разочарованию, это оказалось далеко не так. Он обнаружил, что «осознание» имеет много значений. Например, пациенты могли знать (интеллектуально), что их чувство вины было неоправданным, и знать, что саморазрушительные паттерны приводились в движение этой виной, и все же, в каком-то важном смысле, они могли этого не знать. Они могли по-прежнему придерживаться стойких старых убеждений, предшествовавших анализу. Эти убеждения могли быть частично осознаваемыми; но несмотря на новое знание в уголках сознания таких пациентов сохранялась стойкая неуверенность в том, что их вина незаслуженна и что они наказывают сами себя, не пытаясь уменьшить эту вину. И хотя, опять-таки, подобное восприятие могло быть частично осознаваемым, большей частью оно оставалось бессознательным. «Если мы сообщим ему о своих знаниях, он не воспримет их, и это вряд ли что-то изменит»[21]. То есть, бессознательно пациент цепляется за свои старые убеждения, прилипает к своей слепоте, поэтому перемены маловероятны. Проработкой Фрейд назвал процесс, посредством которого любые возможные инсайты могли бы быть эмоционально утилизированы и интегрированы личностью так, чтобы пациент мог оставить свои невротические паттерны[22]. Таким был способ работы Фрейда над темой, с которой мы начали эту книгу: инсайт сам по себе недостаточен.

Главным вызовом психоанализу стало требование отыскать способы проработки инсайта и интегрировать его в личность пациента. Важность подобной задачи трудно преувеличить. Практически вся последующая история психотерапии вплоть до наших дней и большая часть истории клинических взаимоотношений состоит из попыток решить эту проблему.

Сначала Фрейд считал, что позволить пациенту прорабатывать инсайты значит заставлять его наталкиваться на них снова и снова в различных контекстах. Вот почему психоанализ занимает так много времени.

Раньше в своем собственном психоанализе я понял, как сильно влияло на мою жизнь чувство вины за воображаемые детские грехи. Затем, постепенно исследуя собственную жизнь, я стал обнаруживать множество путей, с помощью которых это чувство вины проявлялось. Мне стало понятно, как оно воздействовало на мою работу и формировало мои отношения с женщинами; я разгадал его влияние на мои отношения как с профессурой, так и с продавцами в универмагах. И в результате пришел к мысли, что когда психоанализ достигает цели, то происходит словно бы исчезновение симптома смерти. Мой аналитик применял ранние взгляды Фрейда на то, как заниматься проработкой инсайта и стимулировать изменение в личности пациента. Эти идеи все еще составляют часть психоаналитической теории. Но Фрейд добавил к ним еще нечто новое и важное.

Проработка в переносе

В истории психоанализа наступил важный момент, когда встретились и переплелись две линии мышления Фрейда: его интерес к проблеме эмоционального использования инсайтов и изучение им клинических взаимоотношений. Почему бы, заинтересовался Фрейд, не проработать инсайты во взаимоотношениях между пациентом и терапевтом?[23]

Это, как можно увидеть, обозначило важные перемены в его взгляде на клинические взаимоотношения и, следовательно, явилось знаком возможных глубоких перемен в рассмотрении этих взаимоотношений и для любого терапевта. Фрейд сделал два огромных шага в сторону от традиционного понимания связи доктор — пациент. Первый: он узнал, что природа взаимоотношений может помогать или мешать анализу и аналитик может определить, с каким из этих эффектов он имеет дело. Второй: он понял, что важная часть работы анализа приходится на зависимость взаимоотношений как таковых. Под этим подразумевалось, что первоначально проработка велась путем демонстрации реакций пациента на ранний опыт, сформировавший постепенно его жизнь («Понимаете ли, Вы ожидаете, что ваши учителя будут сердиться на Вас, потому что повсюду за собой Вы таскаете старое чувство вины?»); позже Фрейд добавил новую возможность для лучшего понимания, показывая пациенту, что отношение к терапевту формируется теми же реакциями. Психоанализ сам по себе становится важным событием для пациента, а аналитик делается значимой персоной. По причине переноса все обычные реакции и типичные жизненные искажения пациента могут проявиться и в его отношении к терапевту. Это позволяет терапевту убедительно продемонстрировать пациенту, как его ранние фантазии и импульсы искажают существующую реальность. Все, препятствующее жизни пациента, может ясно выявиться в переносе, так почему бы не использовать перенос, чтобы помочь пациенту увидеть эти искажения? Разве не стало учение более убедительным с тех пор, как терапевты получили подобные сведения?

В «Очерке психоанализа» Фрейд пишет:

Задача аналитика — постоянно вырывать пациента из его… иллюзии (переноса) и показывать ему снова и снова, что то, что он считает новой настоящей жизнью, является лишь отражением прошлого… Осторожное управление переносом…, как правило, щедро вознаграждается. Если мы преуспели, что обычно и происходит, в просвещении пациента на предмет действительной природы явления переноса, то тем самым выбивается мощное оружие из руки его сопротивления, и опасность обращается в выигрыш. Для пациента незабываемо то, что он пережил в форме переноса; это переживание несет в себе большую силу убеждения, чем все, что он мог получить другими путями[24].

Итак, где-то между профессурой и продавцами я начал понимать, как искажал свои отношения с аналитиком. Я думал, что она (психоаналитик) сердилась на меня, не любила, не принимала меня; казалось, что мои фантазии внушают ей отвращение. Иногда она преуспевала, демонстрируя, что у меня нет оснований для подобных идей, что они являются продуктами того самого чувства вины, которое окрашивает все мои сознательные представления. И, конечно, изучение своего чувства вины в наших отношениях повлияло на меня гораздо сильнее, чем разбор отношений с профессорами и продавцами.

Мы уже видели первоначальную надежду Фрейда на то, что простое воскрешение в памяти ранних импульсов и отношений могло оказаться достаточным для эффективных изменений. Когда эта надежда не оправдалась, он перешел к другой, где повторное воспоминание могло стать более полезным. Оно оказалось более полезным, но все еще недостаточно эффективным. Наконец, Фрейд надеялся, что более убедительное воспоминание — воспоминание в переносе — могло бы так убедить пациента в искажении всех его отношений, что изменения неизбежно последовали бы за этим. К его возрастающему разочарованию, и этого пока было недостаточно. Многие исследования относительно человеческого разума, некоторым пациентам, без сомнения, помогли, но другим — нет[25].

Теория переноса явилась величайшим открытием. Клинические взаимоотношения содержат в своих рамках целую историю проблем пациента и даже всю историю его жизни. Они составляют удивительный микрокосм. Перед терапевтом открываются замечательные возможности не только изучать загадки человеческой психики, но и эффективно помогать пациентам. Самого Фрейда озадачило и разочаровало то, что он не нашел способа извлечь потенциал из этой возможности.

По мере прослеживания постфрейдовских работ с переносом полезно усвоить две вещи. Первая — Фрейд считал, что терапию делают запоминание, вспоминание раннего материала и понимание того, как это повлияло (и влияет) на теперешнюю жизнь пациента. Вторая — Фрейд рассматривал перенос, главным образом, как искажение и считал, что, показывая пациентам его проявления, можно помочь им увидеть искажения, проходящие через всю их жизнь.

Работа Фрейда вошла величайшим вкладом в историю развития самого психоанализа, но никоим образом не решила всех проблем. В следующих главах мы рассмотрим, как Гилл и Когут, самые результативные его последователи, изучали и использовали феномен переноса, чтобы развивать более эффективные клинические взаимоотношения.

Многие годы только психоанализ обладал значительным влиянием в американской клинической практике, пока на сцену не вышел американский психолог по имени Карл Роджерс. В следующей главе мы исследуем его монументальный вклад в понимание взаимоотношений между терапевтом и клиентом.

3. Влияние гуманистической психологии: Карл Роджерс

Впервые я прочел книги Карла Роджерса в высшей школе, когда оказался погруженным в сложный и очаровывающий мир академической психологии и поэтическое видение психоанализа. Его работы показались мне тогда малоинтересными. Он был американским психологом, считавшим, что наиболее важные составляющие человеческого разума легко доступны сознанию. Роджерс излучал бодрый оптимизм и, похоже, испытывал предсказуемое отвращение к темным аспектам европейской психологии. Мне казалось, что он представлял интерес в основном для истории.

Много лет спустя, готовя курс лекций, я стал перечитывать Роджерса и был крайне удивлен. Простота его взгляда на клинические отношения, поначалу показавшаяся мне такой наивной, теперь выглядела исполненной глубокой красоты и важности.

Эта книга закончится представлением терапевтического подхода, весьма отличного от того, который преподавал и практиковал Роджерс. Но мне кажется, что каких бы взглядов на человеческую психику вы ни придерживались, какой бы вид терапии ни избрали, вы найдете многое, чему можно поучиться, обращая особое внимание на рекомендации Роджерса о взаимоотношениях между терапевтом и клиентом.

Большое влияние Роджерса

То, что я не воспринял идеи Роджерса, впервые столкнувшись с ними, не касается всей области американской клинической психологии. Будет преувеличением утверждать, что публикация книги Роджерса «Консультирование и психотерапия» в 1942 году[26] произвела такое же впечатление, как в свое время «Толкование сновидений» Фрейда, поскольку книги Фрейда изменили не только практику психотерапии, но и взгляд человека на самого себя и собственное существование. Но, исключая работы Фрейда, трудно назвать еще какие-то книги, имевшие влияние на клиническую практику, равное влиянию работ Роджерса.

Для значительной части психотерапевтов западного мира он узаконил заботу терапевта о качестве отношений между терапевтом и клиентом; действительно, Роджерс сделал это качество высшей ответственностью терапевта. Фрейд предложил радикально новый взгляд на психическое и вытекающий из него набор достаточно важных выводов о том, как лечить неврозы. Ключевое слово здесь — лечить. Как мы уже говорили, Фрейд был врачом и рассматривал неврозы как болезнь, требующую соответствующего лечения. Жизненное прошлое Роджерса было другим. Он не был врачом и не рассматривал эмоциональные расстройства как показатель болезни, которую необходимо вылечить. Люди, с которыми он работал, именовались «клиентами», а не «пациентами». Одно время Роджерс собирался стать священником, но оставил это поприще; его склонность к религии легко просматривается во взглядах на психологию. Он считал, что человеческие существа нуждаются в любви, а когда их потребности не находят адекватного удовлетворения, результатом являются боль и разочарование. Если кто-нибудь сможет передать страдающему человеку значимый опыт любви, которого тот был жестоко лишен, то боль и разочарование исчезнут сами собой.

Терапия любовью

Роджерс редко говорил о том, что он предлагает лечение любовью, и способ, с помощью которого он помогал людям изменяться, в корне отличается от слащавой сентиментальности, характеризующей некоторых «новейших» терапевтов. Но мне кажется, что оценить его монументальный вклад в область терапевтического исследования нам поможет понимание фактического привнесения им в терапию переменной любви.

Под словом «любовь» Роджерс понимал то, что древние греки называли агапе. Греческая философия выделила два вида любви — эрос и агапе. Эрос характеризуется страстью к чему-либо, что могло бы удовлетворить любящего. Он включает в себя желание обладать любимым объектом или человеком. Агапе, наоборот, характеризуется желанием удовлетворить возлюбленного. Такая любовь ничего не требует взамен и хочет только роста и процветания объекта любви. Агапе — любовь крепнущая, любовь, которая, по определению, не обременяет и не обязывает того, кого любят.

Сорок лет Роджерс развивал свои взгляды на терапию. И в этой работе, без преувеличения, целых сорок лет он стремился сформулировать ответ на единственный главный вопрос: «Что может сделать терапевт, дабы в конце концов сообщить клиенту, что он любим?» В поисках ответа на этот вопрос Роджерс и его студенты проводили бесконечные часы, изучая процесс психотерапии. Он был первым, кто осуществил аудиозапись терапевтических сессий, и позволил их изучение и анализ. Роджерс считал, что процесс терапии можно изучать научно и постоянно улучшать с помощью подобного рода исследований[27].

Кроме того, Роджерс разработал достаточно ясную теорию личности, при этом он считал, что неважно, какой теории личности придерживается тот или иной терапевт. Если последний успешно передает переживание агапе, то клиент изменяется в желаемом направлении. Не имеет значения не только теория, но и техника. Вы можете практиковать недирективное клиенто-центрированное отражение, которое Роджерс развивал в ранние годы, или интерпретировать свободные ассоциации на манер классического психоанализа, делать упражнения из гештальт-терапии или анализировать перенос. Это не важно. Все, что удовлетворяет теории и стилю терапевта, остается благим до тех пор, пока успешно передается агапе[28].

Что было действительно важно, так это способ передачи агапе. Многие годы Роджерс со своими учениками прилежно изучал эту проблему и наконец обнаружил, что годится для ее решения, а что — нет. Он считал, что действенной является терапия, которая доносит до клиента искренность, эмпатию и безусловное положительное отношение. Давайте рассмотрим каждое из этих понятий более подробно.

Искренность

Терапевты должны быть искренними или, как иногда говорил Роджерс, «конгруэнтными». Это значит, они должны иметь свободный доступ к своим внутренним процессам, иметь свои собственные чувства, собственные позиции и склонности. Роджерс считал, что невосприимчивые к осознанию потока собственных мыслей и чувств терапевты вряд ли смогут помочь клиентам осознавать их психические содержания. Несомненно, существуют терапевты, которые выбирают свою профессию потому, что воображают, будто концентрация на внутреннем состоянии клиента является хорошим способом избежать боли и беспокойства, когда речь идет о собственном психическом устройстве. Роджерс предостерегает, что это катастрофический рецепт. Стать терапевтом — значит принять на себя страшную ответственность перед самим собой. Очевидно, что первые психоаналитики это понимали, хотя само понимание и составляло порой лишь периферический аспект аналитической ориентации и впоследствии слишком часто полностью исчезало. Роджерс утверждал приоритетность подобного понимания.

Если искренность означает осознание собственных мыслей и чувств, то она также подразумевает, что терапевты не делают ничего такого, что могло бы скрывать этот внутренний процесс от клиента. Они не вправе защищаться, но обязаны, до известной степени, быть прозрачными. Важно отметить: этот термин не относится к тому, что терапевты делают или говорят. Предполагается только, что они открыто преподносят себя, ничего не скрывая. Они могут делать это молча, выражая свое внутреннее отношение во взгляде, мимике лица и соответствующей позе. Или же они выбирают подходящее время, чтобы сказать клиенту, что они чувствуют.

Роджерс признается в своей озадаченности тем, насколько много терапевтов действительно должны сказать клиентам о своих чувствах и отношениях. Он понимал, что быть искренним не означает болтать обо всех посетивших тебя чувствах. Поэтому он не был сторонником терапевтических форм в группах встреч, где терапевт делится с клиентом каждым своим чувством. Он считал, что искренность подразумевает выражение чувств только тогда, когда это необходимо и когда, по всей видимости, это совпадает с возможностью терапевта наиболее полно представить себя клиенту. Кроме того, чувства должны демонстрироваться бережно с теплотой, эмпатией и полным уважением к клиенту. Позвольте здесь процитировать один из примеров Роджерса:

Но всегда ли полезно быть искренним? А как насчет отрицательных чувств? Как насчет случаев, когда настоящими чувствами консультанта по отношению к клиенту являются раздражение, скука или неприязнь? Мой эмпирический ответ будет таким: даже такими чувствами, как эти, какие все мы время от времени испытываем, консультанту предпочтительнее поделиться, нежели прятаться за фасадом интереса, заботы и симпатии, которых на самом деле нет.

Но достигнуть этого непросто. Подлинность влечет за собой сложную задачу знания потока переживаний, текущего внутри другого потока, отмеченного сложностью и непрерывными изменениями. Так, если я ощущаю, что чувствую скуку от моих контактов с этим (клиентом) и это чувство сохраняется, то думаю, что должен ради него и наших отношений разделить это чувство с ним. Но тут мне снова захочется быть в курсе того, что происходит во мне самом. Я узнаю, что чувство, которое я выразил — мое чувство скуки, а не какие-то предполагаемые факты о нем, клиенте, как о скучной личности. Если я выражаю это как свою собственную реакцию, то появляется потенциальная возможность углубления наших отношений. Но это чувство существует в контексте сложного и изменяющегося потока, что тоже необходимо передать. Я предпочел бы поделиться с ним своими переживаниями по поводу скуки и дискомфорта, которые испытываю, выражая эту свою точку зрения. По мере того как я делюсь этими взглядами, то нахожу, что мое чувство скуки выросло из моего ощущения отдаленности от него и что я желал бы быть с ним ближе. И когда я пытаюсь выразить свои чувства, они изменяются. Определенно, я не скучаю, когда показываю ему себя таким образом, и далек от скуки, когда ожидаю с нетерпением и, возможно, с долей понимания его ответ. Еще я испытываю к нему новое сочувствие теперь, когда я выразил чувство, которое служило барьером между нами. И я уже смогу услышать удивление или, возможно, обиду в его голосе, чтобы он стал говорить более искренно, потому что я отважился стать с ним подлинным. Я позволил себе быть личностью — настоящей, несовершенной — в своих отношениях с ним [29].

Роджерс предостерегает терапевтов от использования подобного рода рекомендаций как лицензий на проработку собственных проблем во время работы с клиентом. Он напоминает своим читателям, что часто подходящим человеком, с которым можно разделить свои чувства, является супервизор или коллега, но не клиент.

Несмотря на значительное количество времени и энергии, которые Роджерс посвятил вопросу об искренности, создавая о ней статью за статьей, похоже, он находил, что это определение трудно описать и проиллюстрировать. Но, кажется, интуитивно он знал, что имел в виду. На определенном уровне все мы угадываем, когда находимся лицом к лицу с точностью, которая с нами искренна, а когда перед нами некто, выставляющий фасад вежливости или профессионализма. К первым мы проникаемся доверием и готовностью открыться. Это и есть то качество, которое Роджерс пытался описать.

Роджерс считал искренность наиболее важным из всех определений.

Эмпатия

Следующим условием, необходимым для успешной терапии, является эмпатия. Словарное значение слова «эмпатия» — воображаемое проникновение в субъективные переживания другого. Роджерс говорил о важности непрестанных устремлений терапевта к пониманию переживаний клиента с позиции самого клиента. По Роджерсу, эмпатия носит не только когнитивный характер, она также включает в себя эмоциональный, эмпирический компонент. Это подразумевает попытку переживать мир клиента так, как это делает сам клиент, но подобное переживание вовсе не означает растворения в нем, никогда не следует терять качества «как будто».

Испытывает ли клиент страх или сомнение, одиночество или гнев, восхищение или разочарование по отношению к терапевту, эмпатичный терапевт позволит себе испытывать то, что испытывает клиент и сообщать свое понимание и переживания клиенту:

«Наверное, очень страшно быть настолько неуверенным в своей безопасности на работе. И еще я представляю, как вы должны быть рассержены на своего начальника».

«Мне кажется, я понимаю, о чем вы говорите. В некоторых случаях вы, похоже, приходите сюда и разговариваете со мной, но вы не уверены, что это действительно вам что-то дает».

«Господи! Да Вы по-настоящему ее любите, не так ли?»

Роджерс излагает это так:

Ощущать смущение (клиента) или его робость, или раздражение, или чувство, что его неправильно лечат, так, как если бы это ощущение было твоим собственным, однако без твоей собственной неуверенности или страха, или раздражения, или подозрительного опасения увязнуть во всем этом, — именно подобное состояние я и пытаюсь описать. Когда мир клиента понятен консультанту и он может свободно ориентироваться в нем, тогда он сможет передавать и то, что клиент плохо понимает, равно как и выражать значение опыта клиента, которое сам клиент не вполне осознает[30].

Двое из учеников Роджерса, описали эмпатичных терапевтов[31]. Вот упрощенный вариант этого описания:

Эмпатичные терапевты:

• своими манерами и тоном показывают, что принимают эти отношения серьезно;

• осознают то, что клиент чувствует в данный момент;

• способны передавать это понимание на языке, созвучном с текущими чувствами;

• делают свои замечания так, чтобы они совпадали с настроением и сущностью клиента. Эти замечания показывают тонкое понимание чувств, которые выражает в данный момент клиент, а также

• служат прояснению и расширению осознания чувств и переживаний клиента, включая и те, которые клиент осознает лишь частично;

• могут гармонировать с изменяющимся эмоциональным состоянием клиента, так чтобы он смог корректировать себя сам, когда обнаружат, что их понимание и замечания не достигают цели. Они чувствительны к своим ошибкам, но не цепляются за них, а легко, не оправдываясь, по ходу дела исправляют их;

• постоянно передают клиенту сообщение: «Я с тобой».

К сожалению, такое понимание в нашей обычной жизни встречается редко. Не так часто случается, что родители или преподаватель, друг или любовник действительно пытаются понять значимость для нас тех или иных переживаний, равно как и мы не очень-то пытаемся понять, что они значат для них. В повседневной жизни понимание, которое мы стремимся дать и получить, заключается в форме: «Я понимаю, что заставляет тебя так поступать» или «я понимаю, что с тобой творится что-то неладное». Традиционно клиническое понимание видится примерно так:

«Я думаю, вы в самом деле очень рассержены на женщин».

«Возможно, вы слишком сосредоточены на моих недостатках, чтобы не проявлять ваших чувств по этому поводу».

Для Роджерса это вовсе не понимание, а оценка и анализ. Это — созерцание жизни других людей в наших терминах, а не в их собственных.

Терапевтическая ценность эмпатического понимания кажется достаточно ясной: если есть ощущение, что терапевт действительно пытается видеть мой мир так, как вижу его я, то чувствуется поддержка и стремлении к прояснению, а следовательно, к расширению понимания самого себя. Подобная эмпатия учит быть эмпатичным к себе, спокойно осознавать свои переживания таким же образом, каким их осознает терапевт. Как и агапе, эмпатия другого оказывает решающее влияние на самоуважение. Если терапевт считает ценными время и усилия, затраченные на попытку понять мои переживания, то и я должен это ценить.

Безусловное положительное отношение

Третье необходимое качество эффективного терапевта — безусловное положительное отношение. Позиция Роджерса такова, что если я не на вашей стороне, если действительно не воспринимаю по-настоящему вашу сторону, то мне нечего делать вместе с вами в терапевтическом кабинете. Моделью такого определения служит любящий родитель, который «ценит» своего ребенка. Этот родитель испытывает сильные положительные чувства к ребенку, чувства, не являющиеся собственническими и не требующие от ребенка быть таким, каким его хотят видеть. Родитель свидетельствует, что даже если время от времени ребенок и вызывает раздражение, гнев, недовольство или отвращение, то все равно, по-существу, ребенок любим и мил, неважно, за что. Клиент также может обнаруживать (что, как правило, и делает) в себе чувства и поступки, противоречащие взглядам терапевта или его эстетическим принципам. Успешная терапия зависит от того, насколько в таких случаях терапевт в состоянии учитывать человеческую полноценность клиентов, отстаивающих свой собственный путь роста и развития, принадлежащий им по праву рождения. И этот путь должен быть оценен фактом своего существования.

Важным в позиции Роджерса является понимание того, что в этих чувствах нет места патерналистскому или сентиментальному тону, клиенту должна быть предоставлена возможность быть независимой самостоятельной личностью.

Допустим, я прихожу к хирургу с жалобой на какое-то недомогание, хирург при этом может невзлюбить меня и даже не проявить ко мне уважения. Эта ситуация переживается мной как малоприятная, но если хирург — опытный и ответственный специалист, то, вероятнее всего, я уйду от него таким же, как и в случае, если бы он меня любил, словно родного брата. Роджерс считал, что если рассматривать психотерапию по аналогии с медициной, то можно натолкнуться на серьезные трудности в плане психотерапевтической практики и при обучении психотерапевтов. Мы не проводим психотерапию так, как хирург проводит операцию, а сами являемся терапией, и без существенной составляющей — безусловного положительного отношения — никакого успеха не получится.

Мало кто из нас имел родителей, способных на высокую безусловную оценку. Многие усвоили, что мы любимы, только когда делаем что-то удовлетворяющее наших родителей или выказываем приятные им чувства. Это может быть нечто желаемое или неугрожающее, или то, чем они могли бы гордиться. Большей частью наши чувства, желания и порывы не входят в категорию «удовлетворяющее наших родителей», Достаточно рано мы узнаем, что такие чувства и порывы нежелательны, а это приводит к пониманию того, что они — плохие. После этого нетрудно понять, как впоследствии теряется близость с нашей глубинной природой:

• если я узнаю, что во имя любви ближнего должен испытывать только хорошие чувства и хорошие порывы,

• и если я прихожу к убеждению, что моя подлинная самость наполнена плохими чувствами и плохими порывами,

• то я пытаюсь отрицать те части моей сути, к которым испытываю столь мрачные подозрения.

Если цель терапевта — стремление сделать исследование глубинной природы клиента безопасным для него, то можно понять, почему Роджерс считал необходимым безусловное положительное отношение.

Три характерных качества как континуум

Искренность, эмпатия и безусловное положительное отношение являются, таким образом, тремя элементами, которые Роджерс считал необходимыми для успешных клинических взаимоотношений. Я уверен, вам думается, что если бы каждый из нас мог быть всегда вполне искренним, эмпатичным и радушным, то мы находились бы в штате Нирвана или на небесах и не имели бы в наличии земных клиентов. То же самое полагал и Роджерс. Он не думал, что простой смертный может быть совершенным хотя бы в одном из этих трех качеств. Роджерс рассматривал каждый из этих атрибутов как континуум и считал, что искусство терапевта состоит всецело из развития собственных способностей продвигаться дальше и дальше вдоль каждой из трех составляющих этого континуума. Чем дальше продвигаешься, тем более искусным терапевтом становишься.

Значение теории Роджерса

Смысл роджерсовской теории кроется в глубоком радикализме. Один из ее выводов заключается в том, что специальные интеллектуальные или профессиональные знания малообязательны для терапевта; во всяком случае, эти знания приносят ни так уж много пользы. Изучение теорий и техник, какими бы интересными они ни казались, особой ценности для терапевта не имеет[32]. Тренинг может быть полезным, даже очень полезным, но этот тренинг не должен сводиться к приобретению знаний. Здесь уместнее обучение, основанное на сопереживании, то есть род тренинга, который помог бы терапевтам расширить свое самосознание так, чтобы стать более искренними во всех проявлениях своей жизни, в том числе развить чувствительность и эмпатию в работе с клиентами. Этот тренинг дал бы им возможность прийти к соглашению со своими скрытыми предубеждениями, обидами и освободиться от них в оценке клиентов.

Как я уже говорил, Роджерс не считал себя терапевтом для работы в группах встреч, он не видел необходимости разделять с клиентом каждое мимолетное чувство. Однако в начале 60-х годов Роджерс проводил достаточно много времени, работая в группах встреч и группах развития сенситивных навыков. Тогда он рассматривал эти группы как некий потенциал для тренинга, развивающего качества, которые, по его мнению, были необходимы терапевту. И очень сожалел о том, что развитие сенситивности почти нигде не входило в обязательную программу обучения терапевтов[33].

Другой радикальный момент во взглядах Роджерса заключается в том, что он не видел никакой терапевтической ценности в диагнозе[34]. Существование категорий, в рамки которых можно было определить клиента, не добавляло ни капли к эффективности работы терапевта. Нет особых различий в том, считает ли кто-то своего клиента «пограничником», нарциссом, шизофреником или слегка подавленным. Если вы сможете быть искренними и сумеете передать клиентам, что цените их как людей и это — ваша твердая позиция, и если вам удастся проделать все это в достаточной мере, то ваши клиенты будут развиваться и изменяться, какой бы ярлык или клинический диагноз им ни присваивался. (Роджерс пришел к пониманию, что с клиентами, которые не настроены на перемены, работать тяжело; здесь изменения маловероятны. Он обнаружил, что у многих людей, диагностированных как шизофреники, подобная мотивация отсутствовала, равно как и у пациентов с другими диагнозами.)

Мысль Роджерса о составляющих успешной терапии подразумевает и определенную философскую позицию. Роджерс считал целью жизни «быть таким, какой ты есть на самом деле»[35]. Трудности у наших клиентов возникают потому, что они блестяще вызубрили: неприемлемо быть таким, какой ты есть. Поэтому Роджерс учил терапевтов выслушивать клиентов внимательнейшим образом, чтобы знать, кто же есть его клиент на самом деле. По мере того как терапевт тщательно следит за этим, клиент постепенно узнает, что с ним все в порядке, а так как Роджерс считал, что быть самим собой — составляет смысл и цель жизни, то легко понять, почему для него самопринятие было наибольшей ценностью, которую терапевт только и может предоставить клиенту.

Роджерс говорил, что работа терапевта будет полезной тогда, когда, взаимодействуя с клиентом, он поддерживает философскую позицию, сходную со своей[36]. В противном случае он, вероятно, направит клиента в русло бытия, которое ему, терапевту, представляется уместным для клиента. По мнению Роджерса, позиции некоторых терапевтов просто не соответствуют точке зрения, которую он представлял. Вот примеры этих несовместимых установок:

Людей невозможно представить в оценочном контексте, они попросту могут быть либо интересными, либо — нет.

Люди могут быть даже и не особенно интересными, но они дают материал для книг и статей, в которых высказываются идеи, а уж идеи определенно бывают интересны.

Терапевты скоро узнают о клиенте все, что есть интересного. Остальная работа заключается в том, чтобы помочь узнать это самому клиенту.

Терапевтическая теория управляет всеми данными. Когда собрано достаточно сведений, то клиента можно будет «втиснуть» в какую-нибудь теорию.

Нельзя доверять клиентам выбор собственного пути. Если предоставить их самим себе, они будут сопротивляться, защищаться и делать все, чтобы препятствовать дальнейшему развитию. Работа терапевта заключается в том, чтобы защищать клиента от таких саморазрушительных тенденций.

Это значит, что терапевт знает лучше, чем клиенты, что хорошо для них, и пытается выработать способ влияния на клиентов ради их же блага.

Но если терапевт верит в неотъемлемую ценность индивидуальности и обстановка, в которой он работает, наполнена огромным уважением к личности и личностному потенциалу, то, считает Роджерс, терапевт способен найти созвучные своему духу, естественные и приемлемые атрибуты искренности, эмпатии и теплого принятия.

Заключительные замечания

В 1961 году Роджерс описал то, на что, по его мнению, похожа терапия в ее лучшем варианте. Это описание кажется мне удачным для завершения этой главы:

Если терапия была оптимальной, интенсивной равно как и экстенсивной, то это может означать, что терапевт сумел вступить в глубокие личностные субъективные отношения с клиентом, отнесясь к нему не как ученый к объекту исследования, не как врач, предполагающий диагноз и лечение, но как личность к личности. Это может означать, что терапевт относится к клиенту как к личности, обладающей безусловной самоценностью; ценностью, не зависимой от его состояния, поведения или чувств. Это может означать, что терапевт был искренним, не прятался за защитным фасадом, а встречал клиента чувствами, которые он по-настоящему испытывал. Это могло означать, что терапевт сумел позволить себе входить в согласие с клиентом; что никакие внутренние барьеры не удерживали его от сопереживания, так важного для клиента в каждый момент взаимоотношений; и что он смог выразить свое эмпатическое понимание клиента. Это значит, что при возникновении отношений терапевт был удобен клиенту, без когнитивного осознания, куда уведут эти отношения, удовлетворяясь созданием климата, предоставившего клиенту наибольшую свободу быть самим собой.

Для клиента оптимальная терапия могла бы состоять в исследовании все более и более странных, неосознанных и опасных чувств в самом себе, эти исследования оказываются возможными только в силу постепенного понимания клиентом, что он безусловно принимается. Таким образом, клиент знакомится с элементами своего опыта, которые прежде изгонялись из сознания как угрожающие, наносящие вред структуре его самости. Он обнаруживает, что испытывает эти чувства полностью, всецело во взаимоотношениях, так, что в какой-то момент он и есть свой собственный страх или гнев, собственная уязвимость или сила. И когда клиент проживает эти столь разнообразные чувства во всех степенях их глубины, то понимает, что переживает себя, что сам является всеми этими чувствами. Клиент находит свое поведение изменившимся в конструктивную сторону в соответствии с заново пережитой самостью. Он приходит к пониманию ненужности страха, который несет его переживание, но свободно приветствует его как часть своей изменившейся и развившейся самости[37].

4. Терапия ре-переживанием[38]: Мертон Гилл

Мертон Гилл, доктор медицины, — один из наиболее выдающихся представителей психоаналитического направления в психотерапии. Немногие из членов психоаналитического сообщества мыслили так глубоко или писали столь впечатляюще о клинических взаимоотношениях, как Мертон Гилл[39].

Хотя Гилл и психоаналитик, он вполне точен в утверждении, что его взгляды на клинические отношения принадлежат не только психоанализу, но и всем другим формам психодинамической терапии[40].

Что в терапии является терапевтическим?

Воспоминания…?

Возможно, наилучший способ понять вклад Гилла в разработку нашей темы — это поразмышлять о том, что в терапии является терапевтическим. Согласно Фрейду, терапия проистекает из воспоминания долго вытесняемых мыслей и чувств пациента. Для того чтобы понять это, полезно пересмотреть некоторые основные элементы теории психопатологии Фрейда.

По Фрейду, человек принадлежит к биологическому виду, который подавляет сам себя. Судьба человеческих особей — быть постоянно улавливаемыми в сети глубокого конфликта. Независимо от того, что происходит в обществе, конфликты исходят из самой человеческой природы. Психическая жизнь направляется мощными инстинктами, эти инстинкты сталкиваются друг с другом и с принуждениями реальности внешнего мира[41],[42],[43].

Прежде чем ребенок повзрослеет, он приобретет внушительного размера коллекцию страхов и чего-нибудь еще, с чем сталкиваются инстинкты. Таким образом, конфликт проявляется во всем. Когда один из таких конфликтов становится достаточно интенсивным, он причиняет слишком много боли, чтобы оставаться в сознании, и поэтому подавляется; это значит, что конфликт переводится в область бессознательного. Таким способом достигается успешное краткосрочное решение проблемы болезненного осознания, равно как и долгосрочная адаптация в малых дозах. Наша психическая жизнь была бы неприемлемо хаотичной без подавления в известной степени. Чрезмерное подавление, с другой стороны, также приводит к серьезным длительным последствиям:

1. Чтобы удерживать подавленный импульс, тратится значительное количество психической энергии. И предназначенная для собственной созидательной жизни, эта энергия уходит впустую.

2. Подавленный материал, по определению, бессознателен и поэтому находится вне сознательного контроля, за пределами рациональной области, то есть выходит за рамки контроля той части сознания, которую Фрейд назвал эго. В результате, это может стать причиной разного рода проблем. Мы рассматривали некоторые примеры подобного рода затруднений во 2-й главе, в исследовании вынужденного повторения.

3. Подавленный материал действует как магнит, притягивая и другие импульсы в бессознательное. Если я испытываю страстное влечение к своей матери, то нормальной адаптивной реакцией для меня будет — подавить это влечение. Но когда сфера подавления распространяется и на страстное влечение ко всем женщинам, моя жизнь определенно становится мучительно трудной.

Фрейд считал, что из-за чрезмерного подавления у его пациентов возникали проблемы. Их жизнь подталкивалась бессознательными внутренними импульсами, которые действовали бесконтрольно. Как мы уже видели во второй главе, Фрейд уповал на возможность осознания вытесненного материала, ибо в этом случае новое осознание смогло бы эмоционально утилизироваться, то есть составить действенную часть сознания пациента и улучшить сложные ситуации. Другими словами, Фрейд хотел, чтобы его пациенты вспоминали и вспоминали с уверенностью[44].

Представьте мужчину, страдающего от невозможности испытывать одновременно и страстные, и нежные чувства по отношению к одной и той же женщине. Он способен чувствовать страсть к одним женщинам, а нежность — к другим, но не может испытывать оба чувства сразу по отношению к одной. Фрейд мог бы приписать такую неспособность тому, что этот мужчина подавил в себе ранние импульсы и воспоминания, относящиеся к конфликтующим чувствам желания и страха — желания своей матери и страха наказания за эти желания. Таким образом, женщины, по отношению к которым пациент испытывает нежность, относятся к категории «похожие на мать». В этом случае, страстные чувства бессознательно рассматриваются как инцестуозные и запрещенные. Фрейд считал, что раз воспоминание этих чувств и ассоциирующихся с ними событий, может быть восстановлено и проработано, проблема должна значительно уменьшиться. Это и есть терапия воспоминанием.

В работе с пациентами Фрейд ставил для себя две цели. Одна из них — облегчить пациенту невротическое страдание. Другая — использовать информацию, собранную в работе с пациентами, чтобы способствовать созданию теории сознательного разума (mind). К концу своей жизни он понял, что обе эти задачи являются не только совместимыми, но одинаковыми по сути. То есть Фрейд считал, что правда может сделать его пациентов свободными. Если он мог извлечь из бессознательного такого пациента скрытые психические содержания и полностью убедить пациента в том, что его тайная история является корнем личных страданий, тогда расширенное осознание пациента могло совершить терапевтическую трансформацию. И Фрейд понял, что по мере узнавания бессознательной истории пациента он одновременно узнает скрытую историю всего человечества. За фасадом человеческого сознания прячется удивительная загадка и пленительное таинство. И скрытая история пациента содержит в себе составляющие ее решения.

С тех пор психоанализ стал притягивать практиков, озадаченных головоломками подобного рода, терапевтов, желавших и желающих достичь дна этого таинства и разделяющих понимание Фрейдом того, что подобное очарование загадками психической жизни отвечает лучшим интересам пациента.

Гилл представляет растущее число современных психоаналитиков, которые, при всем их уважении к заслугам Фрейда и понимании классического характера его работ, не считают больше, что раскрытия бессознательных историй достаточно для освобождения клиента от гнета бессознательного. От поколения к поколению, от клиента к клиенту психоаналитики преуспели в извлечении бессознательных фантазий, дававших начало симптомам, преуспели и в убедительной передаче аналитических данных своим клиентам, но в подавляющем количестве случаев — вещь обескураживающая! — симптомы оставались. Клиент вспоминал старые влечения и прежние страхи. Но воспоминания было недостаточно.

…Или ре-переживание?

Гилл и коллеги, стоявшие на тех же позициях, приняли теорию психопатологии Фрейда, они также убедились, что воспоминания необходимы для совершения значимых перемен в терапии, но нашли это недостаточным. Фактически и сам Фрейд сомневался в достаточности одних воспоминаний. Хотя опубликованная им клиническая работа и показывает его неослабевающее убеждение в необходимости восстанавливать потерянные воспоминания, в ряде других его теоретических работ есть места, где можно отыскать основы для терапии возобновленным или ре-переживанием. Вот только один из многих примеров:

…Все заболевание пациента… сконцентрировано на единственном пункте — на его отношении к доктору… Когда перенос вырастает до такой значимости, работа с воспоминаниями пациента отступает далеко назад. После этого будет правильным сказать, что мы имеем дело уже не с ранним заболеванием пациента, а с воссозданным и трансформированным неврозом, который занял место прежнего[45].

Если воспоминаний недостаточно, то возникает потребность в повторном переживании. Гилл видел причину в том, что затруднения клиента приобретались опытным путем и значит должны быть трансформированы эмпирически. Их не удалить рациональным путем. Несмотря на то, что клиенту необходимо было окончательно понять корни своих проблем, это понимание не осуществить через объяснение. Оно должно возникнуть из переживания клиентом заново определенных аспектов своего прошлого. А это возобновленное переживание должно происходить в рамках терапевтического взаимоотношения. Гилл пишет:

Перенос является прежде всего результатом усилий пациента осуществить свои желания, а терапевтическая выгода проистекает, главным образом, из переживания заново этих желаний в переносе и из понимания, что они в значительной степени определяются чем-то, существовавшим раньше у пациента, и переживаются как нечто новое в их исследовании вместе с аналитиком — единственным, на кого теперь направлены эти желания[46].

Таким образом, практикующие ре-переживание терапевты считают, что клиент должен иметь возможность эмоционально пережить влечения, тревоги и конфликты своего прошлого и пережить их при определенных, строго обозначенных условиях. То, как это можно осуществить, является темой этой главы.

Условия для терапевтического ре-переживания

Согласно Гиллу, для того чтобы ре-переживание было терапевтическим, влечения и чувства необходимо испытать при следующих условиях:

1. Они должны быть испытаны в присутствии лица, на которого эти влечения и чувства теперь направлены.

2. Переживаемые заново чувства должны быть выражены тому лицу, на которое они направлены. Клиенту недостаточно только молча испытывать эти чувства.

В этой связи терапевтичной оказывается ситуация, когда прежние чувства переживаются заново в отношении кого-либо в той мере, в какой они выражены этому лицу. Последнее ведет к следующему условию:

3. Новый объект старых чувств — личность, на которую они направлены, должна быть готова, даже настроена обсуждать чувства и влечения клиента с интересом, объективно и без защит. Согласно Гиллу, это абсолютно неотъемлемое условие терапевтического процесса. Учитывая низкую вероятность встречи подобной реакции в нашей обычной повседневной жизни, нетрудно понять, почему Гилл рассматривал возможность терапевтической ситуации как уникальную.

4. Клиенту необходимо помочь обнаружить прошлый глубинный источник переживаемых им заново импульсов. Таким образом, воспоминание и новое переживание становятся органически смешанными.

Уже упоминавшийся пациент Фрейда, который не мог совместить любовь и страсть, рано или поздно обнаруживает, что испытывает к терапевту (независимо от того, женщина это или мужчина) влечения, которые считает запретными. Как мы видели в главе, посвященной Фрейду, этого требует вынужденное повторение.

Если терапевт:

• помогает клиенту соприкасаться с этими чувствами, делает безопасным для клиента их выражение,

• обсуждает эти чувства с клиентом в неосуждающей, незащищающейся, заинтересованной манере,

• и в конечном счете, когда терапия продвинулась достаточно далеко, помогает клиенту обнаружить прошлые корни этих чувств,

• тогда выдвинутые Гиллом условия для терапевтического ре-переживания удовлетворяются.

Стоит упомянуть, что не только современные психоаналитики пришли к пониманию недостаточности одного лишь выделения причины симптома. Большинство терапевтических школ в той или иной степени поддерживают это убеждение, равно как и многие психологи, не являющиеся психотерапевтами. Психологи, исследующие законы научения, думают об этом следующим образом: в обучающем эксперименте наилегчайшим способом заставить животное или человека разучить (unlearn) старую реакцию является воссоздание ситуации, в которой эта первоначально заученная реакция была узнана. Фактически заставить кого-то забыть реакцию — очень трудно, если не воссоздать старую ситуацию. Пациент Фрейда заучил реакцию сексуального торможения на стимул «похожей на мать» женщины. Научающий психолог мог бы рассматривать такого пациента как нуждающегося в отучении от прежней реакции и научении новой, более соответствующей настоящим жизненным реалиям. Психолог усомнился бы в том, что простого объяснения истории приобретения старой реакции достаточно. Терапевты разных взглядов согласились бы с этим (хотя маловероятно, что большинство из них пришло бы к выводу научающего психолога). Как правило, терапевты считают, что давняя боль или старое влечение должны быть заново пережиты и лучше всего это сделать в процессе терапии; каждая школа при этом имеет свой собственный способ для осуществления подобного ре-переживания. Гилл не является здесь исключением.

Новое значение, выявленное в переносе

Особое внимание к ре-переживанию важно для психоаналитического понимания переноса. Для Фрейда ценность переноса заключается в его способности помочь пациенту вспомнить и вспомнить убедительно. Согласно Гиллу, ценность переноса состоит в том, что он дает клиенту возможность пережить еще раз старые побуждения и импульсы. Реакция изначально выражена именно теми импульсами и побуждениями, вызывающими боль и смущение, которые, в конечном счете, и привели клиента к терапевту. По мере того, как они снова переживаются в переносе, направленные теперь на личность терапевта, эти импульсы и побуждения получают иную реакцию. По Гиллу, это главная терапевтическая возможность, обеспечивающаяся феноменом переноса.

Такой взгля предполагает, что польза для клиентов состоит во все большем сближении терапевта с их переживаниями и непосредственно самих взаимоотношений. Это сближение включает их и, что важно: чувства, мысли, мнения, наблюдения, вопросы, желания, которые, как считают клиенты, имеет терапевт по отношению к ним.

Неизбежность сопротивления

Понятно, что клиента пугает созерцание переживания, свободного выражения любых — кроме наимягчайших и безопаснейших — чувств к терапевту. Нелегко высказывать кому бы то ни было свои чувства, впечатления или фантазии о нем. И насколько это тяжелее, когда мы рассчитываем получить от этой личности какую-то (порой значительную) помощь. А если мы вспомним, что развивающиеся отношения с терапевтом несут с собой все больше и больше бессознательных напоминаний о наших ранних и наиболее тяжелых временах, то нетрудно понять, как решительно будет сопротивляться клиент всем аспектам переноса — его переживанию, обнаружению, изучению корней.

Наиболее важная и тонкая работа, с которой сталкивается терапевт, — помочь клиенту в преодолении этого сопротивления. Причем так, чтобы осознание клиентом своих мыслей и чувств по отношению к терапевту, какими бы тонкими или замаскированными они ни были, могло постепенно возрастать. Позже мы рассмотрим, как Гилл помогал клиентам узнать, какие из этих чувств и мыслей являются переносом, то есть, какая часть этих реакций определена не только настоящим, но и прошлым клиента. Но на ранних фазах терапии все, что терапевт может и пытается делать, — это помочь клиентам узнать, насколько они захвачены своими отношениями с терапевтом. Далее мы увидим, насколько важен этот шаг для терапевтов, практикующих ре-переживание[47].

Расшифровка переноса

Чтобы помочь клиентам осознать свои взаимоотношения с терапевтом, терапевт должен, во-первых, быть достаточно восприимчивым к тому, что намеки на терапевтическую ситуацию, вероятно, будут закодированы, часто в форме ссылок на другие обстоятельства. Во-вторых, время от времени он должен чувствовать происходящее в самой терапевтической ситуации, чтобы знать, на какие стимулы реагирует клиент. Если клиенту кажется, будто на работе его критикуют, терапевт должен пересмотреть последние события в текущей терапии, дабы убедиться, не могло ли какое-нибудь из них навести клиента на мысль о критике его действий. При обнаружении такой возможности терапевту следует тактично и почтительно — насколько это возможно — взяться за расшифровку изложения клиентом этой ситуации. Гилл обращает особое внимание на такт и уважение, напоминая, что клиенты говорят то, о чем они думают, и то, о чем они говорят, составляет для них большую важность. Гилл полагает, что терапевт не станет говорить: «Вам кажется, что это я критикую вас» или «На самом деле, вы говорите, что это я критикую вас». Клиент не говорил этого и не имел это в виду. Лучше, если бы сенситивный терапевт мог сказать: «Я понимаю, что ощущение критики на работе очень беспокоит вас. И мне интересно, нет ли в дополнение к тому, что вы сказали, впечатления, что во время нашей последней сессии вы почувствовали критику с моей стороны»[48].

Для аналитиков, делающих упор на повторном переживании, взаимоотношения являются центральными, они формируют возможности нового переживания. По мере того как терапевт поощряет осознание клиентами опыта отношений, клиенты больше осознают и свои изменяющиеся и развивающиеся отношения к терапевту. Кроме того, и взаимоотношения как таковые приобретают для них все большую важность. Они становятся микрокосмом жизни клиентов — смущением, способами устанавливать связи, желаниями и разочарованиями, надеждами и тревогами. Ведь, по сути, за время терапевтического часа все другие отношения абстрактны и отдаленны. А здесь, в кабинете, существуют только терапевтические отношения, и они, таким образом, доступны для исследования с необычайной глубиной, непосредственностью и силой.

Это означает, что, хотя Гилл и придает значение обсуждению жизни клиента вне терапевтической ситуации, он, в известном смысле, приписывает такому обсуждению меньшую степень эффективности и предпочтительности, нежели обсуждению жизни в терапевтической ситуации. А это поднимает такой вопрос: «Правда ли, что многое из того, о чем говорит клиент, на самом деле относится к терапевту?» Гилл мог бы заменить этот вопрос другим: «Верна или неверна эта правда, полезно ли действовать с этим предположением?» И опыт Гилла ведет его к тому, чтобы ответить «да» на этот вопрос.

Поскольку поощрение осознания отношений является очень важным в системе Гилла, давайте рассмотрим несколько примеров:

1. Часто перенос зашифровывается так, как будто речь идет об отношениях с другой личностью. «Мне кажется, я начал доверять своему любовнику немного больше». Терапевт подтверждает, что это важная перемена в жизни клиента, и уделяет этой теме столько времени и внимания, сколько считает полезным. Позже, в подходящее время, терапевт найдет удобную возможность добавить: «Мне кажется, у нас была хорошая сессия на прошлой неделе. Интересно, не являлось ли дополнительным значением ваших слов о своем любовнике то, что вы стали больше доверять мне».

Гилл приводит пример с клиентом, который беспокоился о том, что потерял домработницу. Терапевт наводит клиента на мысль, что он, возможно, волнуется еще о предстоящем перерыве в терапии по причине отпуска терапевта.

Другой из примеров Гилла касается жалоб клиента о жене, предъявляющей к нему неразумные требования. Терапевт вспоминает, что совсем недавно он был втянут в переговоры о времени терапевтических встреч с этим клиентом, а вслух интересуется, не находит ли клиент его слишком требовательным и неразумным[49].

2. Иногда перенос шифруется, приобретая вид другой ситуации: «Вчера вечером я пошел на вечеринку, там была тяжелая и гнетущая атмосфера». Терапевт выражает сочувственное понимание того, как это должно быть неприятно, а затем, когда это представляется уместным, говорит: «Ваш рассказ о вчерашней вечеринке поднимает другой вопрос. В последнее время наши встречи проходили с трудом, скажите, вы не находите нынешнюю атмосферу здесь тоже несколько тяжеловатой?»

3. Перенос может быть также зашифрован в форме выражения беспокойства по поводу того, как другая личность относится к клиенту: «Я действительно хочу знать, как мой начальник относится ко мне. Я не могу оставаться в неуверенности». Терапевт признает, как тяжело и мучительно это должно быть, и после обсуждения начальника может сказать: «Нет ли у вас еще каких-то вопросов о том, какие чувства я испытываю по отношению к вам?».

Обычной последовательностью является первоначальная ссылка на терапевтическую ситуацию, за которой следует описание отношений или обстоятельств вне терапии[50]. Клиент говорит:

«На прошлой неделе была хорошая сессия. (Пауза.) Мне кажется, теперь я доверяю своему любовнику несколько больше».

«Я действительно не хотел приходить сегодня. (Пауза.) Прошлым вечером я был на вечеринке, там была тяжелая и напряженная атмосфера».

«Я размышлял на этой неделе о том, что говорю здесь намного больше, чем вы. (Пауза.) Я действительно хочу знать мнение начальника обо мне, так как трудно оставаться в неопределенности».

В этих случаях работа терапевта совершается легче, поскольку правдоподобие интерпретаций усиливается переводом всех отношений клиента на перенос.

Высвобождение сердечности и спонтанности терапевта

Классический взгляд на психоанализ заключается в том, что все намеки аналитической атмосферы и окружения должны оставаться такими же нейтральными, как и аналитик. В обстановке интерьера консультационного кабинета не должно быть ничего, что подавало бы клиенту определенные знаки о личности, которая его оборудовала или обставляла офис и, возможно, там работает. Аналитик должен быть молчаливым, уклончивым и нереагирующим. Прежде всего, не должно быть ключа к разгадке личности или взглядов аналитика. Как мы уже знаем, все это нужно для обеспечения чистого экрана, на который клиент смог бы проецировать свой перенос, не искаженный детальной реальностью.

Для Гилла это как раз не является нейтральным в полном смысле слова. Тот, кто не говорит ни «здравствуйте», ни «до свидания», кто не отвечает на вопросы, кто остается молчаливым в ответ на грубые провокации, вряд ли нейтрален. Когда кто-либо испытывает одиночество и холодность с таким человеком, говорит Гилл, нельзя предполагать, что эти чувства пришли из его детства. Кто не испытает подобного холода и одиночества в ситуации такого лечения?

Возникает важная проблема. Психоаналитики постоянно наблюдают, что аналитическая ситуация производит значительное количество регрессивного трансферентного материала: клиенты чувствуют себя очень неопытными, так как озабочены примитивными потребностями. Клиент может, например, чувствовать себя заброшенным ребенком, требующим, чтобы аналитик заботился о нем. В таких случаях обычно предполагается, что в анализе обнаружилось нечто глубокое и важное в истории пациента, то есть, уже пережитое клиентом когда-то. Несомненно, это случается часто. Но похоже, что иногда такой материал не раскрывает истории клиента, поскольку порождается чрезмерно холодной атмосферой, созданной аналитиком в погоне за нейтральностью[51].

Обеспечение клиента «чистым экраном» очевидно невозможно, и как бы ни поступал терапевт, ситуация всегда будет изобиловать ключами к разгадке, поэтому он тоже может позволить себе быть достаточно спонтанным. Это значит не только создавать более терапевтическую атмосферу, но и раскрепоститься в творчестве; похоже, вероятно, если я накладываю строгие ограничения на свое поведение, то мои когнитивные возможности, воображение, выразительность будут ограничены. Таким образом, некоторая степень спонтанности терапевта служит в интересах клиента.

Подобная свобода несет с собой ответственность: ответственность для терапевтов обращать особое внимание на все элементы ситуации, включая то, что они делают, и способы, которыми воздействуют. На реакции клиентов особенно влияют две вещи: 1) то, что действительно происходит в процессе терапии; 2) ожидания, потребности и установки, принесенные клиентом в ситуацию. Важно знать, что реакции клиента определяются как силой переноса, так и тем, что терапевт делает.

В видении терапии как межличностной ситуации Гилл отличается от классических аналитиков, которые усердно пытались быть безликими и полагали, что успешно создают чистый экран, возможно, недооценивая то, как много они вложили и не вложили в переживания пациента. «Точно так же, как сновидение, — говорит Гилл, — использует события предыдущего дня в качестве возможности для выражения глубинного содержания, так и клиент будет использовать элементы актуальной терапевтической ситуации в качестве материала, из которого строится феномен переноса». Гилл пишет: «Эта ошибка — считать, что терапия развивается в социальном вакууме. Терапевт может отрицать, что он реагирует на пациента, но ему невозможно избежать такой реакции… Терапевт, не понимающий неизбежности социальной природы терапевтической ситуации, находится в тисках двойной иллюзии: иллюзии о самом себе как о чистом экране и иллюзии о наивности пациента»[52].

Рассмотрим пару примеров:

1. Клиент весьма остроумен, и терапевт искренне смеется. Это происходит не по каким-то техническим причинам, а всего лишь потому, что терапевт позволила себе немного спонтанности. Смеясь, она осознает возможность определенного значения своего смеха для клиента и отмечает это в уме. Позже на сессии клиент говорит о профессоре, который шутил во время занятий так много, что учебы было мало.

Терапевт: Я представляю, как это утомительно. Скажите, вы, вероятно, не случайно завели этот разговор сейчас. Возможно, вам кажется, что если я веселилась здесь, значит я не работала так, как могла бы.

2. Клиент, хотя и не вполне «политический» тип, в течение нескольких минут критикует либералов, которые могли бы все отдать бедноте. Терапевт, считающий себя либералом, озадачен тем, что происходящее — необычно и далеко от контекста. Он интересуется, не может ли это относиться и к нему. Внезапно терапевт замечает свое пальто на вешалке и понимает, что значок политической партии на лацкане находится явно в поле зрения клиента. Итак, появился удобный случай для исследования возможного отношения этого материала к нему.

Гилл дает совет, применимый в данной ситуации для случая, когда терапевт не заметил бы значка. Если терапевт очень удивлен появлением политического материала, Гиллу кажется вполне приемлемым сказать: «Вы знаете, интересно, не относилось ли в мой адрес то, что вы сказали. Что вы думаете о моей политической принадлежности?» Клиент может затем указать на значок или просто сказать, что считает большинство психоаналитиков либералами.

Повторяю: Гилл говорит, что не существует способов избежать влияния стимулов реальности на ситуацию. Поэтому важно осознавать, какими могут быть эти стимулы, и быть готовым узнать их в упоминаниях клиента независимо от того, как могут быть зашифрованы эти упоминания.

Возможно, нет никакой необходимости добавлять, что это еще один аспект терапии, который требует значительной незащищенности. Если я допустил очевидную ошибку, моя защитная часть горячо надеется, что это останется незамеченным. Клиент, не стремящийся смутить меня больше, чем смущен я сам, попытается содействовать этому. Тем не менее, рано или поздно моя ошибка выявится в материале клиента. Похоже, это будет неприятно, так что проще было бы пропустить ошибку и позволить предать ее забвению. Но терапевтическое преимущество заключается в том, чтобы не делать этого. Немалая польза происходит из установления с клиентами отношений — возможно, для них впервые, — когда другой человек обсуждает свои собственные ошибки с таким же интересом и энергией, как они могли бы делать это по любому другому поводу.

Мы рассмотрели сейчас, какое внимание уделял Гилл помощи клиентам в расширении осознания взаимоотношений и готовности обсуждать их. Но это еще не все, о чем заботился Гилл. Главная цель психодинамической терапии — вскрытие подавленных воспоминаний. Обратимся теперь к этой теме.

Место воспоминаний

Если бы достижение повторного переживания являлось единственной целью, терапевту было бы достаточно поощрять осознание взаимоотношений. Но, как мы уже видели, Гилл убежден также в (1) важности воспоминаний и (2) переносе как главной (королевской) дороге к этим воспоминаниям. Одного осознания чувств по отношению к терапевту, несмотря на принципиальную важность этого, недостаточно. Необходимо также помочь клиенту понять, что некоторые чувства не определяются всецело существующей ситуацией. Вероятно, во всех случаях они отчасти определены данной реальностью, но редко всецело. Оставшимися детерминантами являются отношения, ожидания и потребности клиента, перенесенные в консультационный кабинет. Чем больше клиенты понимают, в какой степени старые силы воздействуют на их отношения с терапевтом, и чем сильнее они осознают влияние этих сил на всю свою жизнь, тем меньше властвуют эти прошлые силы.

Позвольте вначале проиллюстрировать сказанное, а затем посмотрим, что говорит Гилл о подобном аспекте трансферентного анализа.

Клиент: Всю неделю думал о том, что говорю здесь намного больше, чем вы. (Пауза.) Я действительно хочу знать, как мой начальник относится ко мне, и не могу оставаться в неизвестности.

Гилл мог бы насторожиться относительно возможности того, что в дополнение к заботе о мнении начальника здесь существует скрытый намек на терапевта. Как мы уже видели, он стал бы искать его: «Должно быть, это тяжело». А затем: «Возможно, вы хотите спросить о моем отношении к вам?» Если клиент отрицает это и продолжает отрицать и после других аккуратных «подсказок», то либо попытки декодирования были неправильными, либо сопротивление оказалось еще не готовым сдаться. В этом случае терапевт может принять отрицание и больше не упоминать о нем. Но, учит Гилл, удивительно часто клиент признает такую расшифровку:

Клиент: Да, полагаю, меня это интересует. Я имею в виду, что вы не очень разговорчивы. Говоря откровенно, до последнего времени думалось, что не очень-то я вам интересен.

Терапевт: Можете ли вы сказать, что же произвело на вас такое впечатление?

Клиент: Нет, вряд ли. Это всего лишь мое предположение.

В этой точке мыслительного процесса Гилла происходит следующее: «Я делаю ему минимальные намеки, поэтому интерес к тому, что я думаю о нем и как к нему отношусь, вполне резонен. У клиента возникли наиболее плодотворные возможные гипотезы. Предположение о незначительности моего интереса к нему вполне правдоподобно. Однако наше общение в течение нескольких недель было живым и вполне сердечным, поэтому неопределенность ситуации не подтверждает его гипотезу. Таким образом, лучше считать, что здесь мы имеем дело со значимым результатом переноса». Гилл считает, что в этот момент терапии возможно помочь клиенту увидеть трансферентные аспекты ситуации, и предполагает сделать это примерно так:

Терапевт: Вполне правдоподобно. Порою я был немногословен, что могло привести вас к мысли о том, интересны ли вы мне. С другой стороны, мне кажется, что недавно у нас было довольно теплое общение. Хотелось бы узнать, не было ли других причин для подобной интерпретации моего поведения с вами.

Клиент: Возможно, были.

Терапевт: Интересно, может быть, в вашем раннем детстве вы боялись, что кто-то значимый для вас не очень-то интересуется вами.

Теперь терапевт встает на позицию исследования некоторого важного генетического материала и хочет помочь клиенту увидеть, как прошлые переживания влияют на текущее восприятие.

Интерпретация сопротивления признанию переноса

Читая данный раздел, важно иметь в виду, что Гилл не следует за Фрейдом в понимании переноса как искажения[53]. Без сомнения, он соглашается с замечательным открытием Фрейда о том, что мы несем с собой в виде остатков из нашего детства бессознательные ожидания и потребности, которые сохраняют сильное влияние на характер наших представлений о современном мире. Но, в то время как Фрейд доказывает значительность искажения нашего восприятия в случаях усиления этих ожиданий и потребностей, Гилл мыслит иначе. Гилл рассуждает так, что все мы постоянно сталкиваемся с необходимостью делать выводы из неадекватных данных. Все мы постоянно сталкиваемся с двусмысленными стимулами и двусмысленными ситуациями, которые должны истолковывать. Мы работаем с этими неопределенностями, пытаясь разрешить их в соответствии с бессознательными потребностями и ожиданиями из нашего детства. И не искажаем мир, а пытаемся достичь наиболее вероятных его конструкций, обусловленных неопределенностями и нашей историей.

Гилл подчеркивает это, потому что считает, что интерпретации переноса никогда не должны нести на себе печать подавления. Интерпретации, воспринятые как критика, вероятнее всего, вызовут еще более сильное сопротивление клиента обнаружению переноса.

Процесс, показанный в предыдущем примере, Гилл представляет как интерпретацию сопротивления признанию переноса. Как клиенты сопротивляются осознанию своих чувств по отношению к терапевту, так они сопротивляются и узнаванию в этих чувствах феномена переноса[54]. Открытие того, что причинами наших чувств и восприятий являются не только осознаваемые или видимые нами свидетельства, выбивает нас из колеи, и поэтому мы стремимся противодействовать подобным открытиям. Вероятно, сопротивление будет еще большим, если скрытые причины проистекают из наиболее болезненных и пугающих фрагментов нашей истории. Вот почему Гилл назвал эту ступень интерпретацией сопротивления.

Гилл предполагает, что существуют три способа интерпретации сопротивления для обнаружения переноса: (1) интерпретация «здесь»-и-«сейчас», (2) интерпретация сегодняшней жизни и (3) генетическая интерпретация.

Интерпретация «здесь»-и-«сейчас»

Интерпретация «здесь»-и-«сейчас» использует аспекты терапевтической ситуации с целью помочь клиенту увидеть, что некоторые реакции на терапевта не являются такими неизбежными, как кажутся. Эти интерпретации не зависят ни от истории клиента, ни от его жизни вне терапевтической ситуации. Примером может служить приведенная ранее иллюстрация случая клиента, считавшего, что он не очень интересен своему терапевту. Сначала клиенту кажется, что его страхи о безразличии терапевта всецело определены реалиями текущих событий. Терапевт напоминает ему о незамеченных им моментах в терапии, помогая увидеть, что эти реалии являются основой для других интерпретаций, и, таким образом, готовит клиенту путь для исследования трансферентных решений.

Однажды я появился на пороге своего аналитика в то время, когда на улице бушевала метель, и обнаружил наружную дверь запертой. Уже много месяцев я входил через эту дверь, и никогда она не была заперта. В конце концов, я все же попал внутрь, позвонив в звонок. Сразу после этого, начиная беседу, я резко пожаловался, что меня не хотели впускать. Как мы сейчас увидим, аналитик точно знала, что дверь вовсе не была закрыта. Будь она так же тактична, как Гилл, она бы сказала: «Я вполне понимаю ваше чувство ужаса перед запертой дверью в плохую погоду, вполне правдоподобно и то, что я закрыла дверь, поскольку вы пытались безуспешно открыть ее. Однако возможны и другие интерпретации. Например, дверь лишь слегка застряла, и вместо того, чтобы, приложив усилие, открыть ее, вы использовали эту ситуацию для переживания заново каких-то старых чувств. Вы часто чувствуете неприятие с моей стороны?» Хотя она была не столь тактична, как Гилл, тем не менее, сообщила мне то же самое. Я отшутился.

Спустя пятьдесят минут, перед моим уходом, я тщательно проверил дверь. Естественно, в такую погоду рама попросту разбухла. В дальнейшем, к моему восхищению, дверь никогда не запирали. На следующей сессии я всерьез приступил к работе над своей готовностью чувствовать неприятие с ее стороны.

Интерпретация сегодняшней жизни

Интерпретация текущей жизни помогает клиенту увидеть, что особое восприятие аналитика похоже на отношения, поддерживаемые с людьми в его повседневной жизни. В предыдущем примере мой психоаналитик могла бы сказать (вполне правильно): «Не можем ли мы рассмотреть, как похожи эти чувства на те, которые вы испытываете к своим преподавателям и товарищам по учебе? Вы, вероятно, часто чувствуете, что они не подпускают вас к себе». Скажем, я согласился, и она могла бы предположить: «Тогда, возможно, ваша вполне оправданная интерпретация закрытой двери была выражением других чувств».

Точно также, в случае клиента, считавшего, что его терапевт не очень-то им интересуется, аналитик мог сказать: «Не думаете ли вы так же о многих других людях в вашей жизни? Возможно…»

Идея, конечно, заключается в том, что если клиенты смогут понять подобие их чувств к терапевту на те, которые они испытывают к другим людям, то это поможет им в частичном признании трансферентного характера их чувств к терапевту.

Гилл не использует интерпретации сегодняшней жизни столь часто, как интерпретации «здесь»-и-«сейчас». Он объясняет это тем, что может работать наиболее эффективно, когда вся ситуация, включая свидетельства о переносе, находится непосредственно под контролем обоих — его и клиента.

Генетическая интерпретация

Генетическая интерпретация помогает клиенту увидеть схожесть между чувствами к терапевту и чувствами из раннего детства. Слово генетический не относится к биомолекулярным аспектам поведения, исходящим, скажем, из ДНК, а используется в значении «генезиса», то есть, из первичного источника проблем в жизни клиента. Например:

Терапевт: Вы разговариваете со мной в весьма рассерженном тоне. (Клиент молчит.) Вы сердиты на меня сегодня?

Клиент: Да, фактически я немного рассержен. (Пауза.) У меня только что появилась мысль, что вы не одобряете начала моих отношений с этой новой женщиной. (Пауза.) Вы ничего такого особенного не сказали. Просто возникла мысль, и все. (Пауза.)

Терапевт: Я думаю, мы узнали кое-что по поводу вашего мнения обо мне. Вы упоминали пару раз о вашей матери, которая давала вам понять, что не одобряет ваших инициатив назначать свидания. (Клиент кивает.) Удивительно, сколько в том, что мы узнали здесь, подспудного, затаенного гнева, который вы отчасти выплеснули. Возможно, вы рассердились на меня, решив, что я тоже не одобряю ваших новых отношений.

Генетическая интерпретация помогает узнать клиенту, в какой степени он истолковывает текущую (нынешнюю) реальность в свете своего раннего опыта. Согласно Гиллу, это открытие является наиболее мощным из того, что можно сделать в переносе, когда обе стороны могут наблюдать его во всей полноте.

В классическом психоанализе большую часть трансферентных интерпретаций составляют интерпретации генетические. Такие интерпретации имеют огромное значение и для Гилла, поскольку он, как и любой классический аналитик, твердо убежден в необходимости для клиентов узнавать старые источники их сегодняшнего функционирования. Но Гилл предостерегает от чрезмерного внимания к генетическим интерпретациям; существует опасность углубиться в исследование прошлого настолько, что при этом упускается из вида работа с переносом. Случись такое, и терапия ре-переживанием будет упущена.

Вклад терапевта в переживание клиента

Остается выяснить еще один аспект понимания Гиллом трансферентного обнаружения (распознавания). Мы уже знаем, что Гилл рассматривает терапию как межличностную ситуацию, в которой терапевт реально структурирует переживания клиента. Неизбежно клиенты воспринимают подобную информацию, представленную в полунамеках, и истолковывают их наиболее приемлемо. В равной степени эти интерпретации формируются и переносом, то есть давними потребностями и ожиданиями клиента.

Гилл напоминает нам, что клиенты терпят значительный ущерб, если забывают о том, что, в отличие от безукоризненно запрограммированных компьютеров, мы, терапевты, — люди далеко не совершенные и при этом выдающие огромный набор знаковых сигналов и символов, которые, в лучшем случае, можем лишь частично осознавать[55]. Многие из подобных знаков вызывают мысли клиента о том, что мы о них думаем и как к ним относимся. По мере того как терапевт становится в их жизни все более значимой фигурой, эти мысли достигают всевозрастающего значения.

Когда мои клиенты обвиняют меня в противоречивости, порой возникает искушение сказать в ответ, что они, в конце концов, выражают лишь чувства, касающиеся противоречивости своих родителей. И, естественно, так бывает часто. Но было бы непростительной ошибкой не рассмотреть еще тех путей и обстоятельств, в которых я противоречу себе или, по крайней мере, той области, где моим клиентам должно казаться, что я непоследователен.

Клиент: Мне кажется, иногда вы очень противоречивы. (Терапевт обдумывает это минуту и понимает, что сегодня она приветствовала клиента не столь сердечно, как раньше.)

Терапевт: Интересно, думаете ли вы, что я отнеслась к вам не так тепло, как обычно, когда вы пришли.

Клиент: Да, верно. Иногда я нравлюсь вам, а иногда нет. Было бы легче, если бы я нравился вам все время. (Терапевт размышляет и понимает, что когда клиент пришел сегодня, она все еще была занята предыдущим клиентом, но это длилось только несколько мгновений и, по крайней мере, ее настроение было вполне дружелюбно к этому клиенту, когда они приступили к работе.)

Терапевт: Я думаю, вы правы в том, что не было обычного тепла, когда вы сегодня пришли. (Пауза.) И ваше объяснение этого, как показателя того, что вы мне не нравитесь, кажется вполне приемлемым. Действительно, можно понять, почему вы так объяснили это. (Пауза.) Тем не менее, я хочу спросить, и, может быть, вы согласитесь, что существуют и другие интерпретации. Возможно, я была рассеянна. Поэтому, попробуем рассмотреть, почему вы выбрали эту правдоподобную интерпретацию из других, не менее вероятных.

И здесь открывается путь для исследования трансферентных подтекстных выводов и умозаключений.

Подтверждение восприятия клиента и интерпретация

Приведенный выше пример иллюстрирует некоторые из мыслей Гилла о взаимодействии такого рода. Во-первых, он считает важным положительно оценивать восприятие клиента. Это четко отличается от классической позиции, подразумевающей, что все воспринимаемое клиентом в терапевте является простым переносом, а с тем, что терапевт действительно проделал, работать не следует. В нашем случае подтвержденным восприятием было то, что терапевт была менее сердечна в своем приветствии при встрече. Во-вторых, восприятие положительно оценивается, и терапевту важно подтвердить правдоподобность интерпретаций клиента. Потому она отмечает как правдоподобную интерпретацию о том, что сегодня клиент ей нравится меньше. В-третьих, терапевту не обязательно занимать какую-либо позицию относительно степени истинности в интерпретации клиента. От нее вовсе не требуется подтверждать или отрицать то, что сегодня клиент ей нравится меньше. Гилл считает, что терапевт никогда не должен отрицать наличия у себя подобных чувств. Поскольку терапевт пытается наилучшим образом продемонстрировать клиенту важность бессознательного, будет лучше, если она не станет отрицать возможность влияния чего-то такого, что скрыто от осознания. Фактически каждый должен быть осторожен, занимая позицию уверенности.

Гилл менее настойчив в том, что признания следует избегать, но сам этому противится. Он считает его похожим на просьбу к клиенту воздержаться от критики («Я признаю, что сделал это; не критикуйте меня»). Кроме того, признание отвлекает внимание от главной задачи — разъяснения чувств и ожиданий клиента по отношению к терапевту. По мнению Гилла, достаточно подтверждения правдоподобности интерпретаций клиента. Более близко мы рассмотрим эту проблему в седьмой главе.

Иногда, напоминает нам Гилл, у клиентов обнаруживается настолько сильная потребность воспроизвести прошлую ситуацию, а их мастерство воспроизведения оказывается столь великолепным, что они своим непосредственным успехом заставляют терапевта невольно присоединяться к их трансферентным желаниям; то есть, они успешно заставляют терапевта вести себя так, чтобы удовлетворять их потребности или соответствовать их ожиданиям. Даже при наилучших намерениях, если меня спровоцировали достаточно искусно, я могу проявить себя кокетничающим, или раздраженным, или безразличным. Тем не менее, я способен достаточно тонко на эти чувства отреагировать.

Таким образом, это еще одна причина для психотерапевтов уделять самое пристальное внимание тому, что мы делаем сами. Это позволяет нам быть начеку и осознавать наши антитерапевтические установки и действия независимо от того, исходят ли они прежде всего из собственных бессознательных потребностей или из тех, которыми клиент заставляет нас отвечать его бессознательным нуждам. Подробнее этой темы мы коснемся в 6-й главе.

Резюме

Мы рассмотрели два вида трансферентных интерпретаций Гилла. Первый нацелен на помощь клиентам в расширении осознания их чувств к терапевту, а второй помогает в понимании степени влияния их прежних установок на собственную интерпретацию событий терапии. Гилл учит, что первые стадии терапии должны быть посвящены прежде всего помощи клиенту в расширении осознания; только позже основное внимание следует перенести на работу по обнаружению переноса. Гилл предлагает нам ценное резюме своей терапии:

Если терапевт действует на основе предположения, что психологически обусловленная психопатология является вопросом межличностных отношений; если он далее утверждает, что для целей психотерапии наиболее точно доказуемым образцом межличностного взаимодействия является паттерн, разыгрываемый между пациентом и им самим, и если, к тому же, он убежден, что объяснение этого паттерна взаимодействия даст результат в форме долговременного и устойчивого благотворного влияния на стереотипы взаимодействия пациента, то он [терапевт] придет к выводу, что разъяснение… переживания пациентом взаимоотношений должно быть его первостепенной задачей. Для достижения этой цели он будет внимателен к замаскированным замечаниям клиента о переживании отношений с терапевтом «здесь»-и-«сейчас»; он будет высказывать такие замечания, постоянно помня, что может и ошибиться; прежде всего он будет искать ту роль, которую пациент приписывает ему в этом переживании, и будет пытаться сделать это точно в духе понимания правдоподобности переживаний пациента, даже если эти переживания и приписываемая ему роль не согласуются с тем, что он субъективно считает присущим себе.

Только после того, как переживания пациента исследованы с этой точки зрения, он поднимет вопрос о возможности других интерпретаций происходящего взаимодействия с целью выяснения влияния переноса пациента на его переживания… (то есть, переживания пациентом отношений с терапевтом), другими словами, насколько сильно они связаны с его прошлым. Но он всегда будет помнить о соблазне с обеих сторон — его и пациента — убежать к исследованию прошлого от возможно более напряженной проверки настоящего, и поэтому терапевт будет склоняться перенести внимание скорее на настоящее, нежели на прошлое[56].

Предпосылка Гилла заключается том, что одного воспоминания недостаточно. Одно лишь восстановление истории жизни клиента и причин его проблем само по себе еще не является терапевтическим. Оно должно сопровождаться возможностью для клиента заново пережить старые побуждения в присутствии нового объекта этих побуждений, то есть терапевта. Для того чтобы это ре-переживание стало значимым, оно должно поддерживаться и поощряться терапевтом. В личной истории клиента побуждения подобного рода сталкивались с множеством реакций само-обслуживания (self-serfing responses). Встреча с незащищенной поддержкой и одобрением оказывается уникальным переживанием для клиента, это и есть тот самый опыт, который Гилл рассматривает как существенный.

Возможность ре-переживания обеспечивается клиенту в высшей степени предоставлением приоритета работе с переносом. Гилл, конечно же, не имеет ничего против помощи клиентам в анализе событий их текущей жизни. Он не стал бы критиковать терапевта, например, за помощь клиентке в углублении понимания ее отношений на работе или в семье. Не противится он и тому, чтобы помочь клиенту понять воздействие детских переживаний во взрослой жизни, например, насколько его ранняя история влияет на профессиональные и семейные отношения. Гилл считает, что все это присутствует в хорошо проведенной терапии. Но он убежден, что наиболее эффективные терапевтические перемены осуществляются работой в переносе, то есть путем постоянного расширения осознания клиентом взаимоотношений.

Причины этого ясны. Первая, по мнению Гилла, заключается в том, что в клинических отношениях возможно терапевтическое ре-переживание; поэтому именно здесь можно найти мощнейшее терапевтическое средство. Вторая, полагает он, в том, что разговоры об отношениях и событиях детства, несмотря на их полезность, вызывают опасность для клиента и терапевта быть соблазненными интеллектуальным формулированием, а подобное скорее очаровывает, нежели оказывает помощь. Таким образом, Гилл, насколько это возможно, работал над интерпретацией сопротивления переносу. На ранних стадиях терапии он больше всего уделял внимание тому, чтобы помочь клиенту соприкоснуться со своими чувствами и отношением к терапевту, так же, как и с чувствами и отношением, которые, по мнению клиента, терапевт испытывает к нему. По мере продвижения терапии основное внимание постепенно смещается на то, чтобы помочь клиенту понять: эти чувства и отношения не определяются всецело одной лишь ситуацией, но отчасти обусловлены прошлыми нуждами и ожиданиями.

Согласно Гиллу, не существует нейтральной терапевтической ситуации, а терапевт не может служить «чистым экраном». Попытки манипулировать ситуацией в целях ее «нейтрализации» могут привести к тому, что клиент будет представлять терапевта в образе холодной и неотзывчивой личности. Гилл поддерживает терапевтов, утверждающих, что терапия неизбежно является межличностной ситуацией, и убежденных в возможности определенных спонтанных проявлений со стороны терапевтов. Это требует от них осознания тех намеков, которые они подают, дабы суметь понять реакции клиента.

Клиенты редко искажают смысл чего-либо, напоминает терапевтам Гилл, а скорее всего лишь пытаются объяснить ограниченную информацию наиболее правдоподобными гипотезами, которые могут предложить. Наконец, Гилл считает, что стремящийся к успеху терапевт должен демонстрировать предельное уважение к клиенту, подлинный интерес к переживанию клиентом их отношений и постоянную незащищенность в реагировании на эти переживания. От того, в какой степени терапевт справляется с демонстрацией перечисленных свойств и качеств, зависит возникновение ситуации, которую клиент никогда раньше не переживал. И в той степени, в какой клинические отношения станут уникальными на этом пути, они сделаются терапевтическими.

5. Встреча психоанализа и гуманистической психологии: Хайнц Когут

Хайнц Когут (1913–1981) был выдающимся членом фрейдистского движения, он являлся президентом престижной Американской Психоаналитической Ассоциации. Его система обучения и рекомендации были безупречны. Однако на протяжении последних десяти лет его работа остается предметом самой острой, порою саркастической, но плодотворной полемики в психоанализе. Некоторые видят в нем разрушающего еретика, но есть и те, кто считает его мессией. Критики боятся, что значительная и все более растущая популярность Когута подрывает основы психоанализа. Они аргументируют это тем, что на протяжении десятилетий психоанализ в одиночестве ведет сражение с консервативной моралью, а тут вдруг появляется ренегат, который из самой сердцевины, из цитадели их стана перебегает на позиции врагов и пытается приуменьшить важность секса и агрессии в психоаналитической теории. А чего стоит, считают критики, смягчение им железной дисциплины психоаналитической практики путем введения в эту практику душевной теплоты гуманизма. С другой стороны, наиболее горячие поклонники считают, что Когут вызвал успешный и долгожданный бунт.

В этой главе мы попытаемся выразить отношение к этому человеку не как к еретику или мессии, а прежде всего как к замечательному и оригинальному психоаналитику, который значительно расширил понимание человеческого развития, психопатологии и терапии, не отбрасывая ничего из великих открытий классической теории психоанализа. Основная позиция Когута следующая: «Не показывать недостатка уважения к великой объяснительной силе классических формулировок или недостатка оценки их красоты и элегантности; я же подтверждаю их возможность с точки зрения психологии самости (self) и стремлюсь обогатить классическую теорию путем введения нового „само-психологического“ измерения (self-psychological dimension)»[57].

Начала

Когут проследил начало своего отклонения от стандартной психоаналитической техники на примере тупика, в который он попал с одной своей пациенткой. Каждая сессия несла в себе мучительные, жестокие обвинения против него. Он расценивал это как сопротивление, особенно сопротивление его интерпретациям:

Я был втянут в спор с пациенткой о корректности моих интерпретаций и подозревал присутствие упорного скрытого сопротивления… Долгое время я настаивал на том, что упреки пациентки относятся к специфическим трансферентным фантазиям и желаниям на эдиповом уровне… Она становилась (все более) разгневанной и яростно обвиняла меня в разрушении ее… и… разрушении ее анализа.[58]

Когут был убежден, что имеет дело с простым эдиповым переносом, в котором его клиентка испытывает к нему сильные перемежающиеся чувства любви и ненависти. После того, как такая версия ничем не подтвердилась, он перестал спорить с ней и начал слушать. Когут понял, что эти настоятельные требования и обвинения демонстрировали вовсе не сопротивление, а представляли собою попытки пациентки показать реалии ее детства.

Перенос воскресил некоторые из ранних воспоминаний. У нее была подавляющая и ограниченная мать, не обращавшая на дочь никакого внимания. Пациентка демонстрировала это Когуту, предъявляла ему не удовлетворенные в ее раннем детстве требования. Если рассматривать это как поведение взрослого человека, то требования кажутся настолько чрезмерными и часто повторяющимися, что их можно принять за сопротивление. Но, видя в них требования маленькой девочки, пытающейся ради собственного блага заставить свою неотзывчивую мать удовлетворять ее потребности, они могут показаться приемлемыми и, таким образом, крайне ценными для стремящегося это понять терапевта.

Две проблемы Когута: теоретическая и техническая

В течение последующих двадцати лет Когут обдумывал два вопроса: (1) что именно не получила эта женщина от своих родителей и (2) что может сделать с этим терапевт? Он обращался с этими вопросами к каждому своему клиенту и клиентам своих студентов и коллег. Ответы привели его к значительным расхождениям с классическим психоанализом. Одно из этих расхождений — теоретическое, другое — техническое. Теоретический вывод требует лишь краткого упоминания, технический — является решающим для нашей темы.

Теоретический вывод

Фрейд учил, что новорожденный младенец воспринимает мир как неотделимый от него самого. Младенец не может сказать о том, что он обособлен от личности, которая заботится о нем и кормит его; вся его психическая энергия — желания и фрустрации — направлены на недифференцированную самость. Фрейд назвал это стадией первичного нарциссизма. Нарцисс, если вы помните, был прекрасным греческим юношей, который проводил все время, любуясь своим отражением в воде. Таким образом, само слово «нарциссический» употребляется для описания направленной на себя энергии.

По мере того, как ребенок подрастает и начинает понимать, что вокруг существуют другие люди, некоторая часть имеющейся в его распоряжении энергии направляется на этих людей, в ыфЯчс первую очередь на тех, кто заботился о нем с самого начала. Постепенно, с созреванием ребенка, все большее количество имеющейся психической энергии направляется во внешний мир и все меньше — на себя. В терминах Фрейда, ребенок вырастает из состояния нарциссизма в состояние объектной связанности. Чем более полно произошло это перемещение, тем более здоровой оказывается личность. В зрелом взрослом человеке остается, таким образом, сравнительно малое количество связанной с самостью энергии.

Постепенно Когут подошел к вопросу — является ли такой подход наиболее успешным в плане понимания созревания как такового. Он предположил, что существуют две параллельные линии развития вместо одной, определенной Фрейдом. Одна из этих линий — та, которую описал Фрейд: возрастающая дифференциация и зрелая способность к объектной связанности (object relatedness). Другая линия — развитие самости, которая у здорового индивида длится всю жизнь[59].

Теория развития психологии самости

По мнению Когута, существуют три сильные потребности, которые должны быть удовлетворены, если самость стремится к полному развитию: потребность в «отражении» (быть отраженным в другом человеке), потребность идеализировать и потребность быть похожим на других[60].

Потребность быть «отраженным»

Первыми возникают потребности, которые Когут назвал грандиозно-эксгибиционистскими. Детям необходимо, чтобы один из родителей или оба показывали им, какие они особенные, замечательные и желанные, какое это удовольствие видеть их рядом. Когут говорил, что все это узнается не по словам родителей, а скорее из наиболее тонких намеков: жестов, выражения лица, интонации голоса. Такое сообщение может быть представлено в различных степенях. Родительскому посланию восхищения своим ребенком Когут дал название отражения или зеркализации (mirroring). Ребенок ждет ответа родителя на вопрос: «Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду расскажи, кто на свете всех милее?» Если через какое-то время «зеркальце» отвечает: «Ты, конечно, мое восхитительное дитя», — то грандиозно-эксгибиционистские потребности удовлетворяются[61].

Но родитель не может постоянно быть безупречным «зеркалом», и, как говорит Когут, это хорошо для ребенка. Неизбежно, родитель не сможет постоянно обеспечивать адекватное отражение. Если подобное происходит не так часто и не слишком травматично, то это сулит ребенку благоприятные возможности. Дети, имевшие богатый опыт удачной зеркализации, могут привлечь воспоминания об этом и таким образом создать возможность какое-то время обходиться без «зеркала», по крайней мере, хотя бы однажды. А когда такое случается, они начинают понимать, что могут быть и своим собственным «зеркалом». Когут назвал такое состояние «преобразующей интернализацией»[62], с помощью которой, как он думал, дети используют случаи неудачного отражения, чтобы присвоить отражающую функцию себе, и как результат изменяют нечто важное в своей самости. Постепенно, с течением времени, по мере того как ребенок растет и развивается, эти преобразующие интернализации суммируются в один главный аспект сильной и связующей самости. Когда это происходит, грандиозно-эксгибиционистские потребности перестают быть примитивными. Хорошо зеркализировавшиеся дети не спрашивают и не заботятся больше о том, являются ли они самыми замечательными в мире. Они знают, что их принимают, любят, что они привлекательны. Такие дети твердо усвоили подобную установку независимо от того, какие сообщения они могут получить из внешнего мира. Это значит, что их самоуважение укоренилось прочно, скорее всего, навсегда.

Если же родители слишком обеспокоены или чересчур заняты вопросами своей собственной самооценки, то несмотря ни на что ребенок никогда не получит достаточно ранних позитивных сообщений. Грандиозно-эксгибиционистские потребности фрустрируются травматическим образом, а затем подавляются, поскольку с ними слишком больно сталкиваться, когда нет никакой надежды на их удовлетворение когда-либо.

Психоаналитическая теория указывает на одну из издержек подавления важной потребности, а именно на то, что эта потребность не интегрируется в развивающуюся личность. Потребность отделяется от эго, а поскольку эго является той частью личности, которая инструментирует интеграцию и подготавливает взросление, потребность остается в своей примитивной форме. Такова судьба грандиозно-эксгибиционистских потребностей, если они остаются неудовлетворенными. В таком случае человек, вероятно, будет страдать от неуверенности и чувства неполноценности, перемежающихся порой волнами нереалистичной грандиозности и, в некоторых случаях, неадаптивного хвастовства, когда мощные потребности в зеркализации на какой-то момент прорываются сквозь барьер подавления и тщетно пытаются получить хотя бы крохи удовлетворения. Таким образом, необходимая структура самости задерживается в развитии[63].

Потребность в идеализации

Второй сильной потребностью развивающейся самости является необходимость в том, что Когут назвал идеализированным родительским образом (imago). Для ребенка важно знать, что хотя бы один из родителей является сильным и умным. Если эта потребность удовлетворяется, ребенок может рассчитывать на помощь этой цельной, умной и способной личности в общении с внешним миром, слишком сложном для маленького человечка, и с событиями внутренней жизни, слишком хаотичными и пугающими для незрелого эго[64].

Как и в случае родительской зеркализации, здесь так же неизбежны неудачи и промахи. Не бывает всеведущего или всемогущего родителя, и, время от времени, сей факт становится понятен даже маленьким детям. Ребенок, неоднократно имевший возможность идентификации с силой и умом, в случае родительской неудачи, способен обнаружить свои собственные силу и ум. Таким образом, шаг за шагом, через процесс преобразующей интернализации, ребенок приходит к чувству уверенности в своем состоянии справиться с трудностями внешнего мира и с неизбежными внутренними конфликтами и напряжением. Эта уверенность является ключевой частью самости.

По мере того как эта часть самости растет и созревает от детства к взрослости и дальше, развиваются совершенно необходимые способности. Во-первых, она является хранилищем идеалов, которыми человек руководствуется в жизни. Во-вторых, она тренирует контроль над побуждениями и импульсами, давая возможность использовать их, не опустошаться ими. В-третьих, развивается способность к самоуспокоению в ситуациях стресса и боли. И, наконец, Когут считает, что «высшие» аспекты личности — юмор, эмпатия, творчество и мудрость — исходят из успешного внутреннего переживания идеализации родительского образа (imago).

Опасность наступает в случае, если ребенок не может идеализировать ни одного из родителей. Это происходит, когда родители замкнуты в стереотипе уничижения и опорочивания друг друга перед ребенком или когда их поведенческие проблемы настолько серьезны, что для ребенка становится болезненно ясной их неспособность быть кандидатами для идеализации. В таком варианте у ребенка просто нет возможности развивать эту часть самости. Согласно Когуту, когда мы встречаем людей, которые выглядят не имеющими ни радости в жизни, ни способности к вдохновению, жизненное начало которых скрыто от них самих, мы, вполне возможно, наблюдаем свидетельство неудовлетворенной потребности в идеализации родительского образа.

Потребность быть похожим на других

Третью потребность развивающейся самости Когут назвал «схожестью» или «двойничеством» (twinship), или потребностью в альтер-эго. Он считал, что детям необходимо знать о своей «похожести» на мир, в котором они родились, о своем малом от него «отличии». Если эта потребность удовлетворяется, то у взрослой личности развивается чувство социальной принадлежности, своего общественного статуса. Если такое удовлетворение осуществляется неадекватно, то дети подвергаются опасности переживаний, в которых они чувствуют в ряде основных отношений свою непохожесть на других людей, — свою некую «странность» и «негодность»[65].

Долгое время Когут считал, что самость состоит только из двух компонентов — грандиозно-эксгибиционистского и идеализации родительского образа. Потребность быть похожим на других он добавил позднее и писал о ней меньше. Достаточно отметить, что она является частью самости. Это поможет нам в понимании некоторых переносов.

Самость

Если эти три потребности удовлетворены адекватным образом, ребенок развивает здоровую самость, влекущую за собой высокую самооценку, отлаженное руководство системой идеалов и ценностей и уверенность в развитии собственных способностей. Если эти потребности удовлетворены недостаточно, то самость окажется с изъянами, которые станут препятствовать здоровому развитию и создавать жизненные проблемы большей или меньшей сложности. Когут назвал эти проблемы расстройствами самости (self-disorders). (Интересно отметить утверждение Когута, считавшего, что если родители успешно удовлетворяют потребность ребенка хотя бы в одной из трех областей — зеркализации, идеализации или альтер-эго, то у ребенка не разовьется серьезного расстройства самости. Ребенок выстроит то, что Когут назвал компенсаторными структурами в сфере потребности, которая была удовлетворена успешно.)[66]

В самом начале работы над психологией самости Когут считал, что нашел новый способ понимания одной диагностической группы, называемой нарциссическими расстройствами: он думал, что эти проблемы вытекают из недостаточно развитой самости, и только эти состояния именовал расстройствами самости. По к концу своей жизни ученый и его коллеги пришли к убеждению, что лишь немногие из нас не имеют более или менее серьезных проблем с самостью, а среди ищущих психологической помощи таких людей еще меньше[67].

Свою теорию развития Когут назвал психологией самости (self psychology), определяя самость как часть личности, которая является связующей в пространстве, протяженной во времени, центром инициативы и получателем впечатлений. Эта самость выстроена из «структур», которые проистекают из преобразующей интернализации[68].

Когут утверждал, что развитие и становление самости является процессом всей жизни и на всем ее протяжении личность испытывает постоянную потребность в людях (он называет этих людей объектами самости — self-objects), которые предоставляют переживания зеркализации, служат идеализированным образом, удовлетворяют потребности альтер-эго в сопричастности. Теория Когута — полезное напоминание тем из нас, кто уверовал (отчасти из чтения психологической литературы) в полную «самостоятельность» зрелых взрослых людей и пришел к выводу, что только слабым нужна помощь других людей.

Отношение к теории развития Фрейда

В очень упрощенной форме это и есть теория развития Когута. Прежде чем мы перейдем к его клинической теории, необходимо рассмотреть связь психологии самости Когута с теориями психосексуального развития и психопатологии Фрейда. В пределах этой книги невозможно описать последние в деталях, но так как мы работаем над интеграцией Когута, Роджерса и Гилла и так как теории развития и психопатологии Гилла тесно приближаются к фрейдовским, то правомерен вопрос, является ли концепция развития самости Когута дополняющей теории Фрейда или противопоставленной им.

На сегодня в американской психологии широко распространена популярная традиция, придерживающаяся того, что все теории объектных отношений, включая и теорию Когута, находятся в непримиримом противоречии с фрейдовскими теориями мотивации, развития и психопатологии[69]. Вплоть до последних лет своей жизни Когут придерживался другого взгляда: он считал, что достраивает классическую психоаналитическую теорию, а не заменяет ее. Теория развития самости не является заменой для теории психосексуального развития, она — только дополнение к ней.

Я думаю, полезно рассматривать теории Фрейда как освещение результатов внутрипсихической истории (intrapsychic history), а теорию Когута (так же, как и других теоретиков объектных отношений) в качестве демонстрации результатов межличностной истории (interpersonal history). Каждая точка зрения вносит уникальный вклад в наше понимание клиента и способствует представлению о том, какого мнения клиент о терапевте. Разыгрывая вновь и вновь эдипову драму, клиент видит в терапевте объект желания или страха. Или, обнаружив неудовлетворенное желание идеализированного родительского образа, он может увидеть в терапевте совершенного родителя. Бдительный терапевт будет готов распознать и то, и другое.

На самом деле психоаналитики свидетельствуют, что любой клиент, который продвинулся в терапии достаточно глубоко, вероятно, разыгрывает заново некоторые аспекты эдиповой драмы в переносе. Согласно психоаналитической теории развития, прохождение через эдипов комплекс является столь значимым и наполненным благими возможностями в случае серьезного вытесненного конфликта, что оно, возможно, играет ключевую роль в психической жизни любого клиента. Когут считал, что сами потребности в зеркализации, «схожести» или в нахождении идеализированной личности настолько повсеместны, что они, видимо, будут проявляться в переносе большинства клиентов. Таким образом, мне кажется, эти теории являются совместимыми, дающими нам возможность интегрировать взгляды Гилла и Когута в клинические отношения. Я убежден, что контуры этой интеграции прояснятся по мере дальнейшего изложения.

Ранее отмечалось, что Когута интересовали два вопроса: что именно клиент не получил от родителей и что терапевт может с этим сделать? Мельком мы коснулись его ответа на первый вопрос. Теперь займемся вторым.

Технический вопрос

Если Гилл представляет менее твердую, менее формальную атмосферу внутри психоаналитической традиции, то Когут в рамках этой же традиции пошел еще дальше. Совершенно неверно — и я постараюсь это далее показать — обвинять его в том, что кроме «поддерживающей руки» он не дает ничего, хотя дружеская поддержка, даже доброта, являются, конечно, важной частью его терапии. Замечу еще раз, что Когут представляет новое совместное течение гуманистической и психоаналитической традиций, а единственной причиной замечания подобного рода является его настойчивое упорство в том, что терапевт должен быть гуманным.

Коррективное эмоциональное переживание?

В середине 40-х годов психоаналитик по имени Франц Александер описал успешную терапию как коррективное эмоциональное переживание[70]. Александер считал, что клиенты оказались перед проблемой и обратились за помощью к психотерапии, потому что вырастившие их люди не относились к ним как следует. Клиенты нуждались в том, чтобы кто-то значимый для них отнесся к ним лучше, и Александер оказался этим «кто-то». По причинам, которые не вполне ясны, по крайней мере, для меня, концепция коррективного эмоционального переживания на протяжении многих лет получала очень неблагоприятные отзывы в прессе. Возможно, терапевты рассматривали данную концепцию как некое увещевание или успокоение, достигаемое ценой научения. Может быть, она вызывала образы доброжелательных волонтеров, раздающих неимущим молоко и печенье. Можно понять, насколько терапевты были унижены таким сравнением и как они боялись пренебрежения к познавательным аспектам их работы. В конце концов, терапевты занимались расшифровкой сложного кода — бессознательного психического — и помощью пациентам в понимании его через анализ. Более того, многие из них, как мы уже видели, всегда гордились своей интеллектуальной и эмоциональной стойкостью. И уж, конечно, им было не до распределения молока и кренделей.

Сходное возражение возникает из утверждения, что коррективное эмоциональное переживание на поверку оказывается потворством. Мы уже видели, что многие терапевты выступают против потакания потребностям клиента, основываясь на том, что это лишь затягивает (а порой и усугубляет) саму проблему, мешает клиенту познавать и воспринимать трудности этого мира. Таким образом, они могли бы возражать намеренно теплому и поддерживающему переживанию. Упорное уклонение от предоставления переживаний подобного рода приводит клиента к разрушающей ситуации. Многие терапевтические школы охотно признают это и считают частью собственно самого проекта: никто не сдаст хорошо знакомой старой позиции, мотивируя это определенными потерями. Когут придерживался другого взгляда и считал, что фрустрация, исходящая от неэмпатичного терапевта, является бензином, вылитым в огонь. Клиент испытывает трудности, потому что вырос в сложной обстановке, и подобное лечение — своего рода психогомеопатия — здесь вряд ли поможет. Однако, как мы увидим, Когут признавал необходимость определенного вида фрустрации.

Даже со всеми преимуществами взгляда в прошлое возражения по поводу терапии в качестве коррективного эмоционального переживания выглядят довольно глупыми. С тех пор как Фрейд открыл, что только высказывания пациентам причины их проблем еще недостаточно для исцеления, терапевт обеспечивает тот или другой вид коррекции эмоционального переживания. Тем не менее, возражения возникают до сих пор.

Эмпатия

Констатируя неодобрение своих коллег, Когут, тем не менее, говорил, что обеспечение коррективного эмоционального переживания несомненно входит в задачу терапевта и что главным компонентом такого переживания является эмпатия[71]. По мнению Когута, терапевтическая эмпатия представляет собою нечто отличное от молока и кренделей: «Лучшим определением эмпатии… является взгляд на нее как на способность понимать и чувствовать себя в контексте внутренней жизни другой личности. Она представляет нашу пожизненную возможность испытать то, что переживает другая личность, однако, как правило… в ослабленной степени»[72]. По Когуту, первым делом каждый терапевт должен открыть себя для эмпатического переживания, позволяющего видеть мир с точки зрения клиента. Следующая задача — позволить узнать, что терапевт действительно его понимает. Возможно, нет терапевта, который стал бы отрицать значимость необходимости быть эмпатичным с клиентом. Первым пунктом отличия Когута от других терапевтов является та концентрация внимания, с которой позволяется клиентам узнать, что вы делаете все от вас зависящее, чтобы понять его, клиента, взгляды.

Профессиональный риск: критичность

Одно важное предварительное замечание: быть эмпатичным — значит не говорить клиентам о том, что их точка зрения неверна. Это решающий фактор для понимания Когута. Он заметил, что многие терапевты стремятся быть критичными со своими клиентами. Можно понять, почему. В первую очередь, терапевты также имеют целый ряд человеческих недостатков, включая нетерпимость, бессознательную агрессивность, стремление защищать себя, садистские влечения и властные побуждения. Другими словами, терапевты подвержены всем превратностям контрпереноса. Кроме этих неизбежных опасностей существуют теоретические убеждения, поддерживаемые многими терапевтами, которые могут с легкостью оправдать любую критичность.

Концепция сопротивления и защиты

Когда Фрейд впервые описал сопротивление и защиту, они считались бессознательными феноменами, охраняющими личность от казалось бы реальной опасности. Но годы размышлений о клиентах, как о людях, которые просят помощи, а затем делают все возможное, чтобы помешать усилиям того, кто осуществляет эту помощь, привели к выводу о том, что терапевт относится к клиентам, как к плохим детям, умышленно затрудняющим жизнь терапевта.

Убеждение, что доверие к себе, и ответственность за себя необходимы для развития

Когут считал, что культура в целом и психотерапевтическое сообщество, в частности, развили пуританский взгляд на сильных и уверенных в себе людей как единственно по-настоящему зрелых людей, которые при всем их понимании и принятии ценности любви другого к ним, могли бы также жить и сами по себе. Терапевты легко соскальзывают в критическую позицию, когда сталкиваются с ощущением зависимости от клиента. Все начинается с добрых намерений: я действительно хочу, чтобы мои клиенты достигли независимости и самодостаточности, так как чрезмерная зависимость отдаст их во власть чужих прихотей. Это благое желание приводит к достаточно тонким увещеваниям и проповедничеству, и прежде чем мною осознается характер последних, я становлюсь открыто критичным. Меня поймали в сети оценочной системы, гласящей о том, что независимые заявления хороши и должны вознаграждаться, в то время как зависимые заявления являются плохими и им необходимо «противостоять». И тут я предстаю в последней версии родителей и учителей клиента или проповедников, твердящих им, что они поступают неправильно.

Результатом такого (само собой разумеющегося) доверия к независимости оказывается отвращение, испытываемое многими терапевтами к утверждениям, в которых клиент изображается как жертва. Даже при условии согласия с тем, что клиентам будет лучше, если они перестанут рассматривать себя таким образом (а я несомненно ощущаю, что это путь для большинства клиентов и для меня самого), Когут настаивал на своей позиции: критиковать такие утверждения означает поддерживать убеждение клиента в том, что он жертва, на этот раз — жертва критики терапевта.

Убеждение, что незрелое поведение не следует поддерживать

Кое-что из этого утверждения вытекает из контрпереноса: терапевтов часто обижает примитивное выражение клиентами своего нарциссизма, например, неумеренное хвастовство или открытая просьба об одобрении; а кое-что — из теоретической позиции, обосновывающей работу терапевта в форме демонстрации клиенту степени незрелости его поступков. Согласно Когуту, бесполезно трактовать такое поведение как детское нежелание расстаться со старыми способами удовлетворения. Он просил терапевтов рассматривать самих себя как одобряющие знаки того, что клиент еще не расстался с надеждой удовлетворить свои нарциссические потребности. На глубоком уровне клиент понимает необходимость полного выражения этих потребностей с тем, чтобы завершить здоровое развитие самости и перейти к более зрелым способам удовлетворения. Такие незрелые поступки являются знаками того, что организм не убит и есть еще жизненная энергия и возможности роста.

Понятие переноса как искажения

К легкой форме критики можно отнести сообщение клиентам о том, что они видят тебя не таким, каков ты есть на самом деле. И Гилл, и Когут постоянно напоминают нам, что это особенно ценная форма критики, поскольку мы пытаемся наилучшим образом помочь клиентам в ощущении свободно говорить о своих чувствах терапевту. Этого вполне достаточно при благоприятных обстоятельствах, клиентам необходима любая возможная поддержка.

Вышеизложенное не означает, будто в этих позициях есть что-то неверное. Независимость, безусловно, ценна. Защита и сопротивление существуют и будут существовать. Нет ничего плохого в этих убеждениях; проблема начинается тогда, когда появляются критические и осуждающие установки, в которых эти убеждения соблазняют нас. Мы хотим, чтобы клиенты открылись нам. Если имеется эмпатия с нашей стороны, то постепенно они начнут нам доверять. Если же мы отказываемся от их откровения, то учим клиентов подавлять любые мысли, которые, по их мнению, будут раскритикованы.

Когут считал, что недостаток эмпатического одобрения от родителей включает в работу все сегменты личностного «закулисья» (underground). Там они сохраняют свою архаическую форму и отщепляются от гармоничного и зрелого влияния эго. Терапевт не собирается помогать этому, повторяя сам процесс. Взамен Когут советовал создавать условия, в которых первоначально скрытые аспекты самости могут проявиться на свет и стать эмпатичсски воспринятыми. По мере того как эти аспекты достигают сознания, начинается процесс интеграции их во взрослую личность.

Таким образом, Когут разделяет заботу Гилла о том, чтобы не говорить клиентам об их неверном опыте. Эмпатия подразумевает для клиентов перспективу узнавания, что они, может быть впервые, действительно поняты. В дальнейшем она подразумевает возможность понимания, вероятно также впервые, что их видение мира не осуждается, а принимается как наиболее приемлемый для них путь его постижения, предопределенный их индивидуальной историей развития.

Действительно ли терапевт обеспечивает зеркализацию?

Те, кто обвиняют Когута в обслуживании молоком и кренделями, вычитали у него каким-то совершенно неверным образом, будто бы работу терапевта он рассматривал как исправление недостатка у клиента, который никогда не был адекватно зеркализирован, актуальной зеркализацией его в терапии, то есть постоянным повторением того, что клиенты на свете всех милее, или, по крайней мере, достаточно милы. Это, повторюсь, совершенно неправильное прочтение взглядов Когута, полагавшего, что такое поведение антитерапевтично. Он считал терапевтическим тщательное изучение проблем, вытекающих из детства клиентами постоянное сообщение клиенту, что его способ бытия понятен. (Когут напоминал нам, что никогда не следует умалять достоинств родителей клиента, лучше помнить, что у этих родителей были свои родители.) Поэтому, вместо того чтобы говорить клиенту о том, какой он замечательный, Когут мог бы сказать, что чувство неполноценности клиента вполне понятно и обусловлено недостатком положительного отношения в детстве. Арнольд Голдберг, один из ближайших коллег Когута, выразил это так:

Аналитик не удовлетворяет ни требований зеркализации архаичной грандиозности, ни требований одобрения от архаичных идеализированных объектов самости (self-objects). Эти требования постоянно интерпретируются… в тактичной, необидной, неунижающей форме… Аналитик не зеркализирует активным образом; он интерпретирует потребность в подтверждающих реакциях-ответах. Аналитик не участвует в активном одобрении грандиозных ожиданий и не восхищается ими; он объясняет их роль в психической деятельности[73].

В подобном отличии есть нечто мощное, воспринимаемое интуитивно. Если мой терапевт скажет, что я замечательный, я обрадуюсь его мыслям, может быть даже слишком буду рад, но где-то в глубине засомневаюсь, не является ли это только терапевтической техникой, не говорит ли он нечто подобное каждому и действительно ли сказанное соответствует моей значимости. И даже если я сочту, что терапевт так и думает, то это не значит, что я сам думаю подобным образом. В детстве, мои родители были, в основном, единственным источником информации о (внешнем) мире, а я был чистой доской, на которую можно было записать все, что угодно. Это состояние непродолжительно, а так как все мы постигаем собственную ценность из повседневной жизни, то представление о себе будет, вероятно, улучшаться только временно, когда кто-то любящий говорит нам, как мы прекрасны.

С другой стороны, если терапевт действительно понимает происходящее во мне и помогает увидеть, что я такой не из-за некоей врожденной испорченности, но в силу неизбежных законов причины и следствия, то появляется вероятность иного отношения к себе, а вместе с ней и возможность измениться.

Когут считает решающей задачей взрослого его умение искать людей (объекты самости=self-objects), которые будут удовлетворять некие зрелые нарциссические потребности. (Вспомните, что у Когута понятие «нарциссический» не является унизительным. Нарциссическая энергия составляет ценную и важную часть личности.) Для того, кто нашел эти объекты самости, важно воспринять зрелое нарциссическое удовлетворение, предлагаемое ими, через зеркализацию, идеализацию или посредством альтер-эго. Те из нас, кто имеет расстройства самости, а таких, я думаю, большинство, увековечивают свои затруднения, а именно: (1) не ищут людей, которые предоставили бы им удовлетворение, (2) ищут примитивные формы этого удовлетворения или (3) не умеют принять зрелое удовлетворение, которое им предлагается. По Когуту, одна из целей терапии состоит в том, чтобы научить клиента удовлетворять эти потребности[74]. Терапевт, который вместо этого берется сам удовлетворить эти потребности, по мнению Когута, лишает расширению способности клиентов искать объекты самости.

Какого типа фрустрация оказывается помогающей?

Мы заметили, что, в общем, многие школы терапии считают необходимой определенного рода фрустрацию, дабы побудить клиента уйти от хорошо известного к новому, в частности, к пугающему новому. Когут не противоречил этому, хотя на него и не произвела впечатления фрустрация, следующая из терапевтической холодности и неэмпатических реакций. Он считал, что оптимальная терапевтическая фрустрация имеет другой источник. Нечто наиболее примитивное в клиенте желает детского удовлетворения, то есть клиент хочет, чтобы его сжимали в объятиях, говорили, какой он замечательный, обещали защиту от любых напастей и т. д. Несмотря на предусматриваемую им эмпатию, Когут не давал такого удовлетворения. В обстановке теплоты и поддерживающей эмпатии создавалась оптимальная фрустрация, стимулировавшая изменение и развитие.

Давайте посмотрим на разницу между реально производимой зеркализацией и эмпатическим сообщением клиенту того, что вы поняли напряженность потребности в зеркализации.

Клиент: Кажется, мои сослуживцы считают меня неинтересным. Я начинаю понимать, что никто по-настоящему не хочет проводить со мной время, или пойти позавтракать, или что-нибудь подобное. Да и сам я не нахожу себя достаточно интересным человеком или, скажем, очень привлекательным. (Он останавливается и выжидающе смотрит на терапевта.)

Соблазнительным для многих терапевтов будет ответить на это: «Ну, что касается меня, то я нахожу вас интересным и, думаю, вполне привлекательным». Это особенно соблазнительно, если все сказанное правда. Поэтому существует альтернатива. Другой (классический психоаналитический) вариант — хранить молчание и ждать. Когут не советует ни один из них. Чтобы понять его рекомендации, следует помнить, в какой степени он подчеркивал, что манера говорить так же важна, как и сами слова. Все необходимое должно быть высказано с теплотой и сочувствием, иначе это будет расценено как критика. А Когут считал для себя приоритетным не заставлять никого выслушивать наставления и критику.

Терапевт (пытаясь как можно лучше почувствовать, что означает подобное переживание): Должно быть, очень больно считать, что люди не находят тебя интересным и привлекательным.

Клиент (все еще, выжидательно): Да, действительно. (Теперь совершенно ясно, что он ждет утешения.)

Терапевт: Мне кажется, с такой неуверенностью в собственной привлекательности и интересе для окружающих у вас должна быть огромная потребность в том, чтобы узнать, действительно ли это так, действительно ли они реагируют на вас подобным образом. Мне кажется, здесь вы часто должны испытывать эту потребность, — узнать, нахожу ли я вас интересным и привлекательным.

Клиент: Это правда. Я все время об этом думаю.

Терапевт: Должно быть, это весьма болезненно. (Предполагает, что клиент не готов углубляться в эту тему.)

Клиент: Ну, на счет этого? А разве неправда, что вы тоже испытываете ко мне подобные чувства?

Терапевт: Я действительно понимаю, как важен этот вывод для вас. Думаю, вам гораздо полезнее, с моей помощью понять этот вопрос, чем выслушивать мое мнение о вас. Эти мнения не лучше, чем чьи-нибудь еще. Полагаю, для вас важнее другое. Это очень важная тема. Будет гораздо лучше, если попытаемся понять ее, вместо того чтобы искать некое минутное утешение.

Клиент: Да, это большая проблема. Наверное, самая большая.

Психоаналитический критик Когута вскричал бы здесь: «Нечестно!» — и заявил бы, что когда терапевт у Когута работает таким образом, он фактически отвечает на вопрос, если не словами, то манерой. Своей теплотой, интересом и заботой он многое сказал о ценности клиента. На это, как мне кажется, Когут мог бы ответить: «Виновен, так как обвинен». Теплота и интерес действительно являются составляющими коррективного эмоционального переживания, которое Когут считал обязательным в терапии. Еще он мог бы добавить, что такое теплое и эмпатичное понимание пройденного клиентом тернистого пути очень отличается от заявления, в котором клиент объявляется самым лучшим в мире.

Понимание и объяснение

Когут рассматривал терапию как процесс, состоящий из двух компонентов: понимания и объяснения[75]. Первейшей задачей терапевтов является понимание своих клиентов настолько глубоко и полно, насколько это возможно. Орудие такого понимания — эмпатия, а необходимое условие — предельная открытость. Когут считал, что терапевты должны быть готовы отойти от своих предубеждений и теорий по мере того, как направляют свою способность эмпатии на клиента. Задача состоит не в определении отношений клиента в рамках какой-нибудь теории, а в том, чтобы понять его переживания настолько, насколько это возможно. Когут писал: «Если и есть один урок, который я должен выучить в течение своей жизни как аналитик, то это урок о том, что мои пациенты говорят правду; много раз, когда я считал, что прав я, а мои пациенты — нет, оказывалось, порой только после длительного исследования, что моя правота была поверхностна, в то время как их правота оказывалась глубже и мудрее»[76]. Мы уже видели, что отказ Гилла рассматривать феномен переноса в качестве искажений побуждает значительное уважение к клиенту. Твердая уверенность Когута в том, что клиент является знатоком самого себя, углубляет это уважение. Здесь снова подход Когута объединяет в себе гуманистическую психологию и психоаналитическую традицию. Гуманистические терапевты и ведущие групп, последователи Карла Роджерса, давно утверждают, что клиент знает себя. Традиционно это рассматривается как прямая противоположность психоаналитическому взгляду с его понятиями бессознательного, сопротивления и защит, каждое из которых подразумевает, что клиенты мало знают о себе. А тут психоаналитик утверждает, что они знают о своих нуждах гораздо лучше, чем терапевты, которым неплохо было бы тщательно слушать и пытаться эмпатически понять переживания клиента.

Первой задачей является понимание и передача этого понимания клиентам. Как и Роджерс прежде, Когут считал, что уже это само по себе терапевтично. Если ты не делаешь ничего, кроме как стремишься к наиболее глубокому пониманию клиента и сообщаешь ему о своем понимании, то переживание само приведет к изменениям в жизни клиента. Интуитивно вывод кажется правильным, не так ли? Определенно, в собственном опыте это может стать уникальным — есть в мире еще кто-то, чей главный приоритет состоит в том, чтобы максимально точно понять мои переживания и передать мне, что они действительно восприняты. Роджерс назвал это чувство вознаграждением. Трудно поверить, что оно не повлияет глубоко на мое мнение о себе.

Недавно обстоятельства вынудили меня закрыть свой офис и принимать клиентов во временном помещении. Одна из клиенток отказалась встречаться там, потому что припарковывать машину в том месте было слишком трудно. Она была рассержена даже моим вопросом об этом. Я составил целый список грехов Когута. Пришлось сказать ей о том, что стоянка здесь не хуже, чем где бы то ни было, и что в основе ее гнева, возможно, существует нечто другое. Клиентка становилась все раздраженнее и раздраженнее, в конце концов разозлился и я. Это прямо-таки перерастало в бедствие. Когут нашел бы собственный выход из подобной ситуации и сказал бы с теплотой: «Понимаю, как неприятно для вас постоянно расстраиваться во время наших встреч. Думаю, действительно трудно найти место, где вы могли бы припарковаться. Мне кажется, появились бы другие неприятности, если бы наши встречи проходили где-нибудь еще. Вероятно, некоторые из этих неприятностей высказать было бы гораздо сложнее, чем о трудности с парковкой автомобиля». Если бы она и дальше продолжала борьбу, Когут мог бы сказать: «Думаю, действительно неприятно, когда тебя лишь ставят в известность о переезде, не спрашивая твоего мнения на этот счет. Наверное, происходящее похоже на пример из тех случаев, когда вами помыкали и решения принимались за вас, а вам лишь оставалось соглашаться с ними или нет. Должно быть, это очень тяжело».

Скажи я что-нибудь подобное, и появилась бы возможность исследовать другие ее чувства, хотя ситуация могла обернуться и неудачей. Но в любом случае, клиентка почувствовала бы, что ее слышат и понимают. А так я стал всего лишь еще одним из многих людей, говоривших, что все, ею сделанное, — неправильно.

Объяснение

Понимание является терапевтическим, по мнению Когута, но лишь частично. Согласно Когуту, полная терапия требует также объяснения — помощи клиентам в понимании того, что их поступки или чувства, или отношение к терапевту имеют законченный обусловленный историей их жизни смысл.

Если бы в предыдущем примере терапия была продвинута так, что у меня скопилось достаточно информации, и если бы я думал, что клиент готов к этому, Когут вполне мог потребовать, чтобы я сказал: «Понятна ваша сильная реакция на это изменение. Мне известны противоречивость и ненадежность вашего отца. Вы никогда и ни в чем не могли положиться на него. Поэтому, очевидно то, что любое проявление противоречивости и ненадежности в наших отношениях вас сильно расстраивает».

Объяснение имеет три функции:

1. Оно помогает клиентам понять корни своих поступков и расширить их когнитивное понимание самих себя.

2. Когут, как и Гилл, был терапевтом ре-переживания, и вполне вероятно, что он рассматривал значение взаимоотношений в процессе объяснения. Так оно и было. Объяснение углубляет чувство взаимопонимания. Если терапевт понимает, чем обусловлены мои поступки и признает, что мои проблемы вытекают не из-за внутренней испорченности, а из раннего опыта, тогда он по-настоящему понимает меня. Понимает и принимает.

3. Согласно Когуту, который был также терапевтом взаимоотношений, объяснение имеет еще одно значение: терапевт и клиент являются коллегами, создающими систему объяснений; их взаимоотношения строятся на более сложном и зрелом уровне, чем те, которые основываются только на эмпатии. Таким образом, клиент учится устанавливать отношения на более зрелом уровне.

Совместное понимание и объяснение несут в себе много терапевтических ценностей: они создают способствующий развитию климат, расширяют понимание клиентами своей жизни, ставят поведение клиента более глубоко под контроль эго. В дополнение к этому у клиентов появляется возможность выстроить новые структуры самости (self-structures).

Преобразующая интернализация в терапии

Вспомним, что согласно теории развития Когута составляющие самость структуры выстраиваются постепенно через превращенные (трансмутирующие) интернализации[77]. Когда родители в большей степени оказываются поддерживающими, так как отражают идеализированные образы (imago) и альтер-эго, их неизбежные неудачи позволяют детям самостоятельно обеспечить себе эти функции. Наши клиенты испытывают трудности, потому что их родители оказались не в состоянии снабдить своих детей некоторыми (или всеми) из этих функций. Поэтому терапевтическая задача состоит в том, чтобы дать возможность клиенту выстроить те структуры, которые не сложились у него в детстве. По мнению Когута, структуры самости строятся в терапии так же, как они возводились в раннем возрасте. Если терапевт является по большей части эмпатичным, то создаются условия для построения структур. Так же, как родитель не может быть абсолютно понимающим, абсолютно эмпатичным все время, так и терапевт не может быть совершенным. Неудачи неизбежны. Терапевт может быть в плохом настроении или рассеян, или просто потерять нить рассказа клиента. И кроме того, возможности иметь в своем в распоряжении терапевта на все время нет. Каждый может заболеть или взять отпуск. Терапевт не в состоянии постоянно находиться у телефона, чтобы ответить на звонок. Если текущие ошибки не слишком часты, не травматичны и терапевт признает их с эмпатией и без защищенности, то опять появляется возможность, предоставленная неизбежными ошибками хорошего родителя в образе терапевта. Клиент открывает для себя возможность обеспечивать эту обнадеживающую эмпатию без посторонней помощи. Каждый раз, в таком случае, происходит процесс превращенной интернализации, закладывается новый кирпичик в структуру самости. В успешной терапии структуры строятся постепенно до тех пор, пока не будет исчерпан первоначальный дефицит или пока не будут созданы адекватные компенсаторные схемы. Так же, как и в модели Гилла, незащищенность со стороны терапевта является ключом к успеху.

Посмотрим, как это может работать:

Клиент: Я не хотел приходить сюда в эти дни. (Так же, как и в модели Гилла, терапевт молча исследует последние события на предмет возможности такой реакции в результате чего-то сказанного или сделанного им же. Интересно, что классически обученный терапевт скорее всего поинтересовался бы сначала, какой недавно всплывший материал стал причиной беспокойства клиента. Когут вначале подумал бы: «Не виновен ли я в недостатке эмпатии?»)

Терапевт: Не могли бы вы рассказать об этом поподробнее?

Клиент: Вероятно, нет. Я привык ждать прихода сюда с нетерпением, но в последнее время мне не хочется приходить.

Терапевт: Мне вспомнилось, что пару недель назад я назвал вам время моего летнего отпуска. Может быть, я был недостаточно чувствителен к тому, каким образом эта новость на вас подействует.

Клиент: Да, это так. Я подумал, что нет никакого смысла продвигаться далее, пока вы не вернетесь.

Терапевт: Для меня в этом много смысла. Помню, что когда вы жили со своей бабушкой, она часто уходила, не сообщая, когда вернется. Это так огорчало вас. Поэтому вполне понятно, почему вы расстроились, узнав о моем отпуске, особенно когда я так бесцеремонно сообщил об этом.

Искушение обвинить клиента в наших собственных неудачах существует всегда. В случае, упомянутом несколькими страницами раньше, моей первой реакцией было чувство уверенности в своей правоте и молчаливое обвинение клиента в упрямстве, с которым она настаивала на казавшейся мне ужасно глупой проблеме парковки. Такая защита всегда искушает, — и это очень дорого обходится. В модели Когута главная ценность незащищенности состоит в содействии способности клиента понять, что ошибка совершена не им, а это, в свою очередь, дает ему возможность обеспечить утраченную для себя эмпатию и, таким образом, начать процесс восстановления самости.

Если вспомнить выделенные Гиллом различия между школами терапии, практикующими вспоминание и ре-переживание, то станет ясно, что Когут, как и Гилл, был решительно на стороне последнего.

Формы переноса

Вспомним наблюдение Фрейда о том, что отношение клиента к терапевту вписывается в формы, обусловленные ранними отношениями клиента (стереотипы клиента), а в дальнейшем на него оказывает влияние человеческое стремление повторять определенные старые паттерны (вынужденное повторение). Когут добавил к этому еще одно замечание: в то время как клиенты обнаруживают, что нашли человека, готового их эмпатически слушать, в них пробуждаются старые неудовлетворенные потребности. Клиенты видят в терапевте человека, способного, наконец, утолить их давнюю жажду зеркализации, человека, которого, в конце концов, можно идеализировать, из чьей силы можно черпать собственную силу, или человека, в чем-то важном похожего на клиента и дающего ему право чувствовать свою принадлежность к человеческой расе. В разное время клиенты способны придерживаться всех этих точек зрения, но так или иначе впоследствии они приступают к выделению одной из них.

Когда Когут впервые выдвинул мысль о том, что определенные проблемы вытекают из неполноценно сформированной самости, он рассматривал эти проблемы как четкие диагностические категории и ставил диагноз с помощью исследования природы переноса. По его мнению, вы не можете сказать, что имеете дело с расстройством самости до тех пор, пока не приступите к лечению и не сможете понять, какого рода перенос развивается. Из этой первоначальной формулировки видно, что он считал рекомендуемую им терапию пригодной только для расстройств самости и что классический психоанализ — более предпочтительный метод лечения психоневрозов.

Например, разгневанная женщина, о которой говорилось в начале этой главы, «самоуверенно требовала исключительного внимания и успокоительной похвалы, потому что ее соответствующие потребности в зеркализации не были удовлетворены ее эгоцентричной матерью»[78]. Когут рассматривал это как «зеркальный перенос» и впоследствии, диагностировал ее как «личность, жаждущую зеркализации» (mirror-hungry personality), форму нарциссического расстройства личности.

Клиента, который смотрит на терапевта как на человека, способного «восхищаться его авторитетом, силой, красотой, умом или нравственным развитием»[79], он видел формирующим «идеализирующий перенос». Такого рода перенос предполагает диагноз: «личность, жаждущая идеала», — другая форма нарциссического расстройства личности.

Подобные нарциссические личностные нарушения являются примерами расстройств самости, для которых, как первоначально думал Когут, его терапевтический метод является средством выбора.

По мере продвижения его работы пришло понимание того, что большинство из нас в какой-то степени страдает расстройством самости. Когут стал все меньше говорить о необходимости решать вопрос: страдает ли клиент из-за расстройства самости или же по иной причине; он все более убеждался в том, что его терапевтические принципы применимы к более широкой области человеческих расстройств, чем он первоначально думал.

Вероятно, немногие современные терапевты используют содержание переноса как единственное диагностическое орудие. Тем не менее, я считаю, что когутовские классификации переноса по-прежнему остаются ценными в качестве напоминания о возможных нарушениях в развитии клиента[80].

Иногда клиент начинает говорить, какой я хороший терапевт и о том, что он хвастается обо мне перед своими друзьями. Раньше я автоматически предполагал здесь грубую лесть с целью удержать меня от ведения терапии в опасной области и считал это выражением реактивного образования против агрессивных чувств. Когут научил меня рассматривать и возможность идеализирующего переноса, который следует воспринимать с интересом и уважением. К этому следует относиться так же, как и к точному указанию о том, что в детстве у данного клиента не было достаточно возможностей для идеализации родителя. Еще это показатель того, что у него был некоторый шанс. Не будь такового, не было бы даже надежды испытать подобное снова в переносе. Все нарциссические переносы — зеркальный перенос, идеализирующий перенос и перенос альтер-эго — предельно положительны. Они представляют надежду клиентов и демонстрируют, что клиенты не оставили попыток удовлетворить свои потребности.

Рассмотрим некоторые примеры. Клиент тратит время, пытаясь выразить различными способами надежду и убеждение, что он является любимцем у терапевта. Терапевт отождествляет это с зеркальным переносом и сопротивляется искушению привести клиента к более «зрелым и реалистичным» способам функционирования. Терапевт говорит в теплой и поддерживающей манере: «Для вас действительно важно, чтобы мне больше нравилось работать с вами, чем с кем-то другим. И это понятно. Мы знаем, как много детей было в вашей семье и как мало времени и внимания мать уделяла вам, даже когда вы были совсем маленьким. Поэтому неудивительна такая сильная потребность знать, что вы особенный».

Клиент-мужчина терапевту-мужчине: Иногда так приятно просто быть с вами, без особого многословия. Вы примерно моего возраста, и порою кажется, что мы могли бы стать хорошими друзьями, если бы встретились в другой обстановке. Мне нравится, что вы курите трубку так же, как и я. Просто приятно быть с вами. (Классический аналитик мог бы увидеть в этом маневр сопротивления, то есть «просто быть с вами» более безопасно, чем обсуждать опасный материал. Психолог, занимающийся самостью (self-psychologist), не сосредоточивается на такой перспективе. Он видит здесь перенос альтер-эго. Терапевт зажигает свою трубку, и некоторое время они молча курят.)

Терапевт: Понимаю. (Затем после долгой паузы:) Я вспомнил, что у вас никогда не было возможности просто побыть с вашим отцом, так как он всегда был слишком занят, чтобы уделить вам время. (Или, если терапия находится на ранней стадии и такая информация еще не всплыла:) Часто ли в детстве у вас была возможность просто побыть со своим отцом?

Пару слов скажу о переносе альтер-эго. Во-первых, он не всегда распространяется на терапевта того же пола, что и клиент. Во-вторых, характеристика, отличающая его от других форм переноса заключается в том, что он может быть удовлетворен молча. Когут учит, что ребенку требуется слышать зеркализирующего родителя и идеализированного родителя. Но личность альтер-эго, будь то родители или бабушка с дедушкой, или кто-нибудь еще, — совсем другое дело. Ее моделью является ситуация, в которой ребенок проводит время с родителем того же пола, а тот готовит еду, или гуляет с малышом, или смотрит телевизор. (Вообще же, конечно, совсем не обязательно, чтобы родитель был того же пола, что и ребенок, но такова модель.)

Важность раскрытия собственной человечности

В первой главе мы заметили, что психоаналитическая и гуманистическая традиции встретились на пути, который предоставляет терапевтам новые возможности для объединения мощи психодинамических теорий с такой же мощью по-настоящему гуманных взаимоотношений. Работа Когута олицетворяет одну из наиболее важных сил в этом движении. Будучи психоаналитиком по своей сути, убежденно верующим в силу бессознательного и важность анализа переноса, Когут прилагал неослабевающие усилия для освобождения терапевтов от жестких установок прошлого — тех «ценностей», которые привели к антитерапевтической холодности, к рассуждательству и, возможно, к наиболее деструктивной из всех — защищенности.

Он советовал терапевтам позволять себе непринужденную и легкую манеру поведения, а также свободное проявление эмоций. В своей последней книге он пишет об этом освобождении: «Я стал более свободен и без всякого чувства вины и опасений демонстрирую своим клиентам глубокую вовлеченность и заботу через теплоту моего голоса, через слова, которые я выбираю, и другие подобные средства»[81].

Важность незащищенности

Как и Гилл, Когут напомнил нам, что защищенность является одним из злейших врагов терапевта. Он считал, что во время атаки первое правило — не отвечать ударом на удар. Многие из нас слишком опытны, чтобы попасться на этом. Поэтому мы парируем интерпретациями и тонкими обвинениями в защите и сопротивлении. Когут считал это грубой ошибкой. Сопереживая клиенту, мы открываем себя, как он видит нас. Конечно, это не совпадает с нашим видением самих себя, ведь мы здесь не для того, чтобы сопереживать себе, но сопереживать клиенту. А сопереживать клиенту, когда он видит нас в худшем свете, очень тяжело, и — очень терапевтично. Иногда клиент может преувеличивать промахи терапевта и раздувать незначительные ошибки до огромных размеров. Существует искушение раскритиковать преувеличение, но эта тактика не из лучших. В такой ситуации Когут хотел бы, чтобы терапевт сказал клиенту нечто следующее: «Представляю себе, как неприятно для вас узнать, что я мог совершить такую серьезную ошибку». Гилл и Когут сходятся в том, какое значение они придавали незащищенности. Согласно Гиллу, незащищенность это то, что делает ре-переживание отличающимся от первоначального. По Когуту, она — необходимая предпосылка эмпатии. Для обоих незащищенность представляется необходимой.

Резюме

Главные аспекты взаимоотношений, которые Когут считал полезными для клиента, следующие:

1. Чувство, что тебя слушает человек, действительно стремящийся к пониманию.

2. Ощущение, что тебя глубоко поняли.

3. Чувство, что ты принят.

4. Научение выявлению давних корней каких-либо проблем и, таким образом, возникновению чувства избавления от них. Делается это с помощью объяснений терапевта.

5. Построение новых структур самости и в особенности структур, способных компенсировать старые недостатки. Эти структуры строятся через превращенную интернализацию, следующую за недостатками терапевта в эмпатическом понимании.

Я убежден, что Когут сделал гораздо больше, чем просто предложил новую теорию нарциссизма и новую терапевтическую технику, хотя он, конечно, дал нам и то и другое. Думается, он предоставил нам новую свободу взаимодействий с нашими клиентами в духе дружбы и открытого великодушия. Свободу, которую многие терапевты давно считают своей естественной манерой, подчас, к сожалению, отрицаемой под давлением преувеличенной профессиональной совести.

6. Контрперенос

Один из моих клиентов, особенно нравившийся мне, — как оказалось, аспирант факультета психологии, — сказал как-то: «По восьмибальной шкале эмпатии Роджерса я бы поставил вам три». Я почувствовал, как меня захлестнула волна негодования и обиды. Это продолжалось всего мгновение, после чего пришлось подавить свои чувства. «Замечательно, — сказал я, — целый месяц ожидал негативного переноса, и вот он налицо».

Где-то в глубине обида все еще давала о себе знать.

«Я также предполагал пронаблюдать, насколько меня хватит», — отметил я про себя. Моя защитная система сработала и выиграла битву, обида была успешно подавлена, а вера в миф психотерапии благополучно восстановлена: в этой комнате находится один страждующий со своими страданиями и один профессионал, у которого есть и то и другое.

Если спросят, верю ли в то, что у меня есть все это, я честно признаюсь, что не верю; мне слишком хорошо известно, что это не так. И все же, когда я нахожусь в кабинете с клиентом, то порою допускаю к себе этот миф. Делаю это частично из рационализации, так как сейчас не время погружаться в собственные проблемы; достаточно моих попыток понять клиента. А частично — из-за целого «огорода» собственной защищенности и нарциссизма.

Теперь проблема, как вы, несомненно, заметили, состоит в том, что негодование и обида не исчезнут, если я попытаюсь просто их проигнорировать. Возможно, они станут причинами дальнейших трудностей, точнее, станут причинами трудностей клиента. Может быть «бессознательно» я буду ждать момента, чтобы вернуть, даже очень незаметно, обиду моему клиенту. Или, что более вероятно, придется избегать попыток показывать, какой я эмпатичный терапевт. Конечно, как и большинство коллег-терапевтов, я слишком сознателен, чтобы намеренно делать подобные вещи, но, тем не менее, определенно, мог бы сделать это.

Еще один клиент лечился у меня несколько лет назад. Он пришел по причине постоянно повторявшейся у него потребности срывать свои планы всякий раз, когда успех казался неизбежным. Выслушивая историю его семьи, я чувствовал, что особенно меня волновала и расстраивала одна часть этой истории. В пределах своих мнестических возможностей он вначале осознал, что в детстве с его младшим братом происходило нечто странное, — ему было очень трудно в школе. Позже клиенту стало ясно, что его брат — умственно отсталый. Брат был самым любимым для него человеком из всех, кого он знал, и его лучшим другом. В дальнейшем клиент продолжал делать профессиональную карьеру и добился значительных результатов, но в погоне за успехом он ухитрялся постоянно вырывать поражение из тисков победы.

По мере того как он рассказывал мне свою историю, обнаружилось много деталей, способных содействовать и, как оказалось, содействовавших его отказу от успеха. Но одна, особенно выделявшаяся, выражалась в щемящем чувстве все большего отдаления его любимого брата. Неудивительно, что и я сосредоточился на этом, поскольку моя младшая сестра родилась умственно отсталой и большую часть своей жизни провела в лечебнице. Среди чувств по отношению к сестре была огромная печаль, а также сильное ощущение вины. Когда я оглядываюсь на свою работу с этим клиентом, то испытываю благодарность, потому что мои собственные конфликты помогли быстро направить внимание на его чувство вины, — почву, оказавшуюся очень плодоносной. Вероятен и другой вариант. Я мог бы просто почувствовать слишком сильную бессознательную тревогу, так как была затронута тема, вызывающая сильную боль. В интересах самозащиты можно было бы закрыть глаза на важность взаимоотношений клиента со своим братом.

Две скрытые драмы

Глубинные психологи учат нас, что многое из происходящего в сознании клиентов, как и у всех остальных, скрыто от них самих. Каждая личностная история, каждое глубокое желание личности, ее импульсы и страхи лежат вне поля зрения. Тем не менее, они в значительной степени определяют поступки личности и ее сознательные позиции. По мнению психологов, это верно как для клиентов, так и для терапевтов. Таким образом, в дополнение к явным рациональным взаимоотношениям, обнаруживающимся в консультационном кабинете, происходят две скрытые драмы, которые разыгрываются в сложном взаимодействии друг с другом: психическая драма клиента и психическая драма терапевта.

В предыдущих главах мы видели, какую важную роль играет терапевт в драме клиента. Начиная с первого телефонного звонка бессознательные шаблоны истории клиента превращают события взаимоотношений и характерные особенности терапевта в неиссякаемый калейдоскоп чувств и мыслей о терапии и терапевте.

Несколько лет спустя после описания феномена переноса Фрейд заметил, что нечто подобное происходит и у терапевта по отношению к клиенту. Этому феномену Фрейд дал имя контрперенос и рассматривал его как препятствие[82]. Идеалом был абсолютно объективный наблюдатель, чье внимание было бы приковано к ассоциациям клиента, а собственные заботы и проблемы находились бы далеко от приемного кабинета. Если этот идеал не достигался, то страдала терапия. Позже некоторые из последователей Фрейда стали подвергать этот взгляд сомнению: конечно, было много примеров, когда контрперенос оказывался вредным для клиента и терапии, но случалось и так, что с помощью контрпереноса терапевты постигали кое-что в проблемах клиентов, чего они не могли узнать никаким другим путем[83].

Это открытие вызвало новый интерес к изучению контрпереноса. Постепенно выяснилось, что, независимо от того, сколько «личной терапии» имеют терапевты, независимо от того, насколько хорошо они «проанализированы», в консультационном кабинете неизбежно будут разыгрываться две сложные драмы, и одна из них будет происходить в бессознательном терапевта. Поэтому понятно, что чем лучше терапевт будет осознавать этот факт, тем безопаснее он будет для клиента и тем богаче будет источник информации для терапевта[84].

Источники контрпереноса

История теории контрпереноса насыщена спорами о том, какое должно быть установлено значение для этого слова[85]. Мы примем современное и, как я считаю, наиболее общеупотребительное значение и будем считать, что контрперенос включает все чувства и отношения к клиенту, которые возникают у терапевта. Контрпереносные реакции можно разделить на четыре типа:

1. Реалистичные реакции-ответы. Некоторые контрпереносные чувства возникают из вполне реалистичных реакций-ответов (responses), например:

Клиентка — приятный и привлекательный человек, и я испытываю симпатию к ней. Любой терапевт может чувствовать то же самое независимо от своей личной истории или конфликтов.

Клиент — воинственный и отчасти угрожающий, я осторожен и немного испуган.

2. Реакция на перенос. Некоторые контрпереносные чувства являются реакциями на перенос клиента, например:

Реагируя (acting out) на перенос, клиент выглядит соблазняющим, а я чувствую возбуждение или, возможно, некоторый испуг.

Клиент льстит мне, и я становлюсь напыщенным (inflated). Клиент критикует меня, я чувствую угрозу.

3. Реакции-ответы на материал, вызывающий затруднения у терапевта. Некоторые контрпереносные чувства возникают, когда клиент изучает область, особенно тревожащую терапевта, например:

Клиент говорит об опасении по поводу гомосексуальности. Если я еще не определился в своей сексуальной идентификации, то могу разделить опасения клиента.

Я собираюсь разводиться. При рассказе клиента о его счастливом браке мною овладевает зависть.

4. Характерные реакции-ответы терапевта. Некоторые контрпереносные чувства я ношу с собой постоянно, так что они сопровождают меня и в консультационном кабинете вне зависимости от действий клиента.

Некоторые терапевты-мужчины чувствуют большую или меньшую конкуренцию с каждым мужчиной, которого они встречают. Клиенты не являются исключением.

Некоторые терапевты хотят, чтобы их любил или чтобы ими восхищался каждый, кого они встречают. Клиенты исключения не составляют.

В начале этой главы я описал клиента, критиковавшего мой недостаток эмпатии. Мое чувство обиды являлось примером второго типа: реакции на перенос. Там были также элементы четвертого типа: характерные реакции терапевта. Я плохо воспринимаю критику, откуда бы она ни исходила.

Моя идентификация с клиентом, имевшим умственно отсталого брата, является примером, главным образом, третьего типа: он попал в область, конфликтную для меня. Восприимчивый терапевт, не имеющий моего опыта, также обнаружил бы важную роль брата, тогда бы это мог быть контрперенос первого типа — реалистичная реакция.

Моя реакция на критику вполне могла обидеть клиента. Для него реакция на чувство боли за неполноценного младшего брата имела значение. Таким образом, существуют две важные причины для того, чтобы уделять особое внимание этим чувствам. Первая — осознание контрпереноса помогает нам защищать клиентов. Вторая — это осознание делает возможным использование открытий, которые эти чувства дают нам о наших клиентах.

Полезный и препятствующий контрперенос

Генрих Ракер в своей значительной работе «перенос и контрперенос»[86] классифицирует феномен контрпереноса как полезный или препятствующий[87].

Чувствами и отношениями полезного контрпереноса являются те, которые бдительные терапевты успешно применяют с пользой для клиента, продолжая исследовать и обдумывать их до тех пор, пока они не оформятся в эмпатические инсайты. Например — печаль, вызванная во мне рассказом клиента об умственно отсталом брате. Чувство обиды на критику любимого мною клиента, тоже могло бы стать признаком полезного контрпереноса, признай я его и пойми, что оно указывает, насколько сильно ему надо было обидеть меня именно тогда.

Феноменом препятствующего контрпереноса является любой, ставший причиной затруднений. Отклонись я от исследования умственно отсталого брата из-за невыносимого чувства вины и боли, это стало бы примером препятствующего контрпереноса.

Здесь важно отметить, что в любой момент наши глубокие характерологические привычные реакции пребывают в ожидании, выискивая случая, чтобы выразиться в качестве контрпереноса. Вынужденное повторение — это наш старый друг; как и все клиенты, каждый из нас имеет историю, постоянно напоминающую о себе. У клиентов — и мы уже это видели — вынужденное повторение обеспечивает мощный терапевтический потенциал; для терапевтов же оно оказывается ловушкой, о которой необходимо постоянно помнить. То, что удержало меня от хладнокровного использования чувства обиды под видом полезного контрпереноса, было гнетом пожизненного страха критики. С другой стороны, я нашел в себе силы использовать собственные чувства по отношению к отсталому брату, поскольку эта боль и вина были не столь сильны, чтобы поглотить мою эмпатию и оторвать от работы.

Препятствующий контрперенос

Проявления препятствующего контрпереноса подвергают нас ряду опасностей:

1. Контрперенос способен сделать нас нечувствительными к важной области исследования. Или, наоборот, он может заставить нас сосредоточиться на том, что является скорее нашей проблемой, нежели проблемой клиента.

Время от времени клиент намекает на возникающие сексуальные фантазии. У терапевта есть причины для собственных опасений на этот счет, и он с успехом удерживает себя от того, чтобы увидеть их важность для клиента.

Терапевт-женщина имеет серьезные неразрешенные конфликты в отношениях со своей матерью. Она придает слишком большое значение этому аспекту в динамике клиента и преуспевает в своем влиянии на клиента так, что тот тоже начинает переоценивать его.

2. Контрперенос может побуждать нас использовать клиентов для косвенного самоудовлетворения.

Терапевт с конфликтами по поводу своего чувства зависимости представляет опасность, поскольку может незаметно подстрекать клиента к (поверхностным) независимым действиям в качестве косвенного способа в попытках преодолеть свою собственную зависимость. Можно вообразить, что подобное происходит в любой сфере личностных проблем терапевта.

Другой пример: искушение побуждать клиента к большей сексуальной свободе. Возможно это и правда, что для многих клиентов расширение сексуальной свободы оказывается полезным. Возможно и то, что многие терапевты имеют меньше сексуальной свободы, чем им хотелось бы, и могут просто соблазниться работать косвенно с этой ограниченностью. Существует много причин, по которым терапевт должен быть крайне осторожным в навязывании мнений и советов клиентам; эта — одна из главных.

3. Контрперенос может привести нас к выражению тонких намеков, способных во многом влиять на клиента. Мы иногда забываем, насколько важным становится терапевт для клиента. Сознательно и бессознательно клиент настраивает себя на волну терапевта. Почти ничто не ускользает от его внимания, — будь то изменения в мимике, перемена позы, интонации голоса или мышечное напряжение. Способов, с помощью которых терапевт может (или должен!) хоть как-то это контролировать, нет. Намеки также передаются, и многие из них принимаются и интерпретируются.

Если бессознательно я нуждаюсь в том, чтобы определенный клиент (или все мои клиенты!) восхищался мною и любил, сколько бы я ни говорил вслух о том, что приветствую выражение негативных чувств в свой адрес, клиент, вероятно, воспримет тысячу крошечных намеков, которые покажут, как я в действительности отношусь к гневу и критике. Психологи, изучающие феномены научения, установили, что бессознательное восприятие таких тонких намеков может быстро сформировать соответствующее поведение субъекта. Не найдя никаких способов уменьшить интенсивность невротической потребности, я оказываюсь перед опасностью научить своих клиентов выделять дружелюбные чувства ко мне и подавлять недружелюбные.

Если я эротически привлекателен для клиента, то могу передать множество соблазняющих сообщений, которые, в лучшем случае, введут человека в конфуз по поводу наших взаимоотношений.

Каждый клиент (за исключением тех, кого терапевт действительно не любит) вызывает у терапевта два конкурирующих потока чувств: терапевты хотят освободить своих клиентов и отправить искать свой собственный путь, и в то же время они стремятся сохранить их зависимость. (Такую же двойственность переживаний проявляют практически все родители.) Оставаясь невнимательными, терапевты всегда найдут способы послать противоречивые намеки своим клиентам.

4. Контрперенос может привести нас к вмешательству, противоречащему интересам клиента.

Если я взвинчен поведением клиента, я могу, как мы уже видели, найти способ, чтобы обидеть его, в то же время искренне считая, что совершаю лучший терапевтический поступок.

Если история отношений клиента со своим отцом вызывает во мне собственный, не нашедший разрешения гнев на моего отца, то я подвергаюсь опасности высказать критические и гневные мысли об отце клиента. Враждебная критика членов семьи клиента, пусть даже с чистейшими намерениями, вероятно, не лучший способ в терапии; вызванная контрпереносом, она может оказаться деструктивной.

Клиент говорит в основном о мелочах. Когут показал нам, как важно разглядеть за защитными мелочами страхи клиента. В этом случае терапевт становится в позицию эмпатии к клиенту. Но если у терапевта возникли контрпереносные чувства раздражения и нетерпения, то возможен соблазн сосредоточиться на мелочах и пропустить лежащий за ними страх. Тогда вмешательство терапевта (например: «кажется, вы избегаете предметов, которые действительно беспокоят вас») будет расценено как критика и будет отвергаться сильнее, чем лежащий за этим и усиливающийся страх.

5. Контрперенос может привести к принятию ролей, распределяемых между нами благодаря переносу клиентов.

По историческим причинам, о которых здесь упоминать не стоит, попытка клиента повлиять на терапевта, с тем чтобы он принял эти роли, называется проективной идентификацией[88]. Проективная идентификация оказывает возрастающее давление на терапевта и нацелена на уступку клиенту в исполнении соответствующей роли. Если терапевт с легкостью поддается такому влиянию, то это называется проективной контридентификацией или интроективной идентификацией. Давление может быть таким же интенсивным, как и гипнотическое воздействие, а после того как терапевт поддастся этому влиянию и отреагирует нужную роль, он, преимущественно, чувствует себя очень смущенным, словно перенес постгипнотическое внушение[89].

Если клиент постоянно обвиняет терапевта в неэмпатичности и враждебной настроенности, напряжение у терапевта, в конечном счете, возрастет, и он начнет обращаться с клиентом таким же образом. Когда терапевт сопротивляется такому давлению, то, тем самым, — из самой напряженности — он узнает много нового о клиенте. Опасность, конечно, состоит в том, что любому терапевту сопротивляться тяжело, а если, к тому же, в отношениях присутствует и скрытая, ожидающая «своего часа» враждебность, то терапевт, вероятно, доставит клиенту много неприятностей, прежде чем одумается.

Образованный, умный, горделивый клиент незаметно устанавливает этакий подтекст взаимоотношений, в котором «мы с вами — двое мудрых и избранных людей, разговаривающих обо всем на свете». Это вводит терапевта в ряд бессознательных соблазнов: играть такую роль легче, чем вести терапию, кроме того, и сама роль льстит. Если терапевт клюет на эту приманку, то клиент получает возможность исполнить эффективный защитный маневр.

Клиент относится к терапевту как к более мудрому и старшему человеку, знающему мир лучше клиента, чьи советы и мнения являются чрезвычайно ценными. Вряд ли нужно говорить о том, насколько искушающей может быть такая позиция.

Когда клиент считает терапевта прекрасным человеком, то есть, когда в муках идеализирующего переноса он рассматривает терапевта в превосходной степени, то это оказывает сильное давление на уравновешенность последнего. Возникает один из двух или сразу оба соблазна: по причине смущения терапевт начнет делать самоосуждающие заявления, или, в тайне гордясь собой, станет играть роль супер-терапевта.

Женщина-клиент демонстрирует сильный позитивный перенос, на который ее терапевт-мужчина отвечает удовольствием и удовлетворением. На этой стадии терапии вновь пробуждается сексуальный интерес клиентки к ее мужу. Сознательно терапевт удовлетворен и рассматривает это как прогресс, но бессознательно ощущает потерю, равно как и зависть к мужу. Затем, по всей видимости, он передает намеки на раздражение и угнетенность. Если же в этом случае она перенаправит свою энергию на терапевта (потому что восприняла намеки), последний, скорее всего, испытает чувство вины по отношению к мужу[90].

Полезный контрперенос

Исследовав опасности контрпереноса, давайте теперь проясним картину в случае, когда контрперенос оказывается полезным. Между контрпереносом и эмпатией существует тесная связь. Вспомним, что мы определили контрперенос как все терапевтические реакции-ответы клиенту; из этого следует, что всякая эмпатия начинается с реакции контрпереноса. Рассмотрим необходимые, порождающие эмпатию условия. Во-первых, очевидно, что единственный контрперенос, являющийся потенциальным источником эмпатии, — это контрперенос, вызванный самим клиентом, а не тот, который предлагает терапевт. Во-вторых, однажды возникнув, контрпереносное чувство или отношение может превратиться в терапевтическую эмпатию, когда терапевт способен поддерживать или сохранять оптимальную дистанцию в чувстве. Решающим здесь является то, что оно не подавляется, а становится только причиной той или иной проблемы или трудности. Важно также, чтобы терапевт не позволил захлестнуть себя ни обструкционным импульсам (то есть порывам противодействовать), ни обременяющей идентификации (то есть чувствам слишком печальным, чтобы дать результат). Требуется соблюдать определенную дистанцию, которая допускает понимание клиента, но не овладевает терапевтом. Рассмотрим некоторые примеры.

Клиент-мужчина говорит: «Я узнал, что [называет имя другого терапевта] оставила своего мужа и сейчас у нее другой мужчина». Терапевт (женщина) чувствует прилив возбуждения. Разобравшись с этим, она понимает, что возбуждение исходит из ее теплого чувства к клиенту. Но почему это замечание так взволновало ее? Вероятно, подумалось, что, у клиента возникли фантазии о том, что и она может уйти к другому мужчине. После небольшой паузы терапевт спросила, что он думает о новом мужчине другого врача. Усмехнувшись, клиент ответил: «Я интересовался, не является ли он одним из ее клиентов». Терапевт вынуждена встать на позицию исследования переносного подтекста его замечания.

Клиент говорит о женщинах в манере, кажущейся терапевту-женщине унижающей. После нескольких подобных случаев ее объективность разрушается, и она ловит себя на том, что сердится на него. Она понимает, что клиент не может не осознавать того, какой эффект подобные замечания оказывают на терапевта-женщину, или, если на то пошло, на любую женщину. Гнев терапевта уменьшается с появлением интересующего ее вопроса, почему он хочет оскорбить и оттолкнуть ее от себя. Теперь у терапевта есть информация для исследования аспектов взаимоотношений, ранее скрытых от нее.

По мере того как клиент красноречиво и театрально долго рассказывает свою историю, терапевт осознает, что начинает чувствовать себя зрителем трагического, романтического представления. Происходящее заставляет его испытывать не только такое чувство. У терапевта создается отчетливое впечатление, что клиенту ничего не нужно от него, кроме присутствия в качестве восхищенной публики. Сначала терапевт получает удовольствие от своей роли. Это просто, и клиент действительно занимательный. Затем постепенно приходит понимание состояния одиночества и бесполезности своего присутствия. Клиент выражает полное удовлетворение; ему действительно было необходимо, чтобы его историю выслушали, и он высоко ценит внимательное выслушивание терапевта. Чувство одиночества терапевта углубляется и становится довольно сильным. В какой-то момент его осеняет удивительное подозрение: возможно, клиент демонстрирует ему ситуацию из детства, когда один из родителей или оба настолько склонны к нарциссическим проявлениям, что единственной возможной ролью для ребенка является роль восхищенного (и ужасно одинокого) зрителя? Терапевту открылся новый способ понимания и исследования страдания клиента.

В течение последних нескольких месяцев процесс терапии увяз в сопротивлении клиента, высказывающего чувства гнева и недоверия по отношению к терапевту. Тупик кажется непреодолимым. Однажды терапевт заметила, что ее чувства в начале и в конце часа отличаются от обескураженности, возникающей во время всей сессии. Когда клиент приветствует ее или прощается с ней, испытывается теплота и привязанность к нему. Наблюдается разительный контраст с демонстрируемыми гневом и недоверием. Терапевту начинает казаться, что в начале и конце сессии она получает тонкие намеки на привязанность, а может быть, на любовь.

Терапевт: Я испытываю теплоту контакта с вами в начале и в конце наших сессий. Интересно, заметили вы что-нибудь подобное.

Клиент: Ну, иногда кажется, что я не ощущаю недоверия до тех пор, пока мы не приступили к началу.

Терапевт: Хорошо, что вы испытали ко мне, когда впервые вошли сюда и поздоровались?

Клиент (раздумывая): Мне было хорошо. Я почувствовал, что вы мне понравились. Недоверие, похоже, пришло немного позже.

Терапевт: Наверно тогда, когда я понравилась вам сильнее.

Клиент (смущенно): Возможно, вы правы.

Терапевт: И мы долгое время упорно избегаем этой темы.

Клиент: Да, действительно.

Терапевт: Может быть, вы думаете, если я вам слишком нравлюсь, то это для вас опасно?

(Клиент молчит, потупив взгляд. Когда он поднимает глаза, они наполнены слезами.)

Терапевт: Я действительно могу понять, как это пугает. (Тупик преодолен.)

Трудности, возникающие перед психотерапевтом

Самой трудной задачей для терапевта является постоянное осознание контрпереноса. Мы стремимся быть объективными и нейтральными, хотим, чтобы чувства к клиенту были нашими слугами, а не хозяевами. Мы более чем хотим — требуем этого от себя. Считая себя профессионалами, мы оставляем свои желания и тревоги вне работы.

Моему представлению о самом себе не соответствует то, что мои чувства могут быть ущемлены клиентом.

Еще меньше клиенту соответствует знание о том, что я хочу наказать или заставить его любить себя.

Мне не нравится думать о себе как о человеке, который находит одних клиентов особенно привлекательными, а других чересчур отталкивающими.

Не хотелось бы считать себя способным очаровываться, или быть отвергнутым и запуганным и в дальнейшем не последовать своим курсом.

Независимо от того, как много восхищения требует мое эго от жизни, я ожидаю, что на беспокойство своих клиентов смогу ответить вместе с буддистами: «Похвала и порицание — это одно и то же».

Но истина состоит в том, что я никогда, ни на одну минуту, не бываю свободен от этого давления. Правда, слишком большую часть времени оно незначительно для моего осознания и не причиняет вреда. Иногда я обращаюсь к коллегам за помощью и обнаруживаю, что попал в сети деструктивных чувств к клиенту, из которых должен выпутаться, преодолевая боль и трудности. Приходится постоянно напоминать себе о том, что неверно убеждение, будто в этой комнате находится одна личность, выдающая перенос, и другая, — сохраняющая жесткий контроль над объективностью и реальностью.

Заключительные замечания

Из всех причин, заставляющих направлять внимание на силы контрпереноса, вероятно, одна является наиболее важной — это необходимость избегать лечения клиента путем, ставшим причиной первоначальных травм. В предыдущих главах мы уже лицезрели силу принуждения, которая толкает клиента к новому открытию в терапии всех значимых отношений детства, включая и те, что причинили трудности на первом этапе. Этот феномен — перенос — одно из самых мощных орудий, которое команда «терапевт — клиент» имеет в своем распоряжении. Очевидно, что в использовании этого инструмента для роста и развития клиента необходимо, чтобы терапевт реагировал на перенос способами, отличными от первоначальных реакций, полученных клиентом. Если мой клиент видит во мне наказывающего отца и, соответственно, обижается, важно, чтобы я не отвечал так же, как давным-давно это делал его отец. Иначе откроется прямой путь к тому, чтобы рана заново дала о себе знать. А законы контрпереноса гласят, что время от времени я буду испытывать сильное желание сделать подобное. Я принесу огромную пользу клиентам, если почаще буду вспоминать о бдительном отслеживании и контрпереносе.

Цель расширения осознания контрпереносных тенденций — не устранение контрпереноса. Такое сродни попыткам исключить бессознательное. Этого не может и не должно быть сделано, поскольку контрперенос является источником эмпатии. Целью считается только уменьшение времени на обнаружение и применение контрпереносных установок и импульсов. Огромная масса чувств, желаний и страхов неизбежно пронизывает нас в присутствии клиентов. И неизбежно мы не всегда оказываемся в состоянии идентифицировать их и использовать для расширения понимания взаимоотношений. Возможно, в равной степени неизбежным будет и то, что время от времени мы попадаемся на крючок контрпереноса, который обременяет терапию и тянет ее назад. Все это — часть самой игры.

Мы можем постоянно сокращать время, необходимое для понимания происходящего с нами. Чем больше внимательности (я предпочел бы сказать, чем мягче будет наша бдительность) к нашим собственным отношениям, собственным чувствам и побуждениям, желаниям и страхам, тем быстрее мы найдем возможность поставить контрперенос на службу терапии.

7. Терапевтические дилеммы

Существует вопрос, который постоянно возникает у каждого терапевта: что я должен дать этому клиенту в данный момент? Как мы увидим, этот вопрос ведет к определенному замешательству и затруднениям. Правда, некоторые из ответов кажутся вполне ясными, и хотя мы не можем постоянно делать все, на что способны, у нас есть достаточно хорошее представление о том, что мы должны давать.

Мы всегда должны уделять клиентам полное внимание и энергию.

Мы должны по мере наших сил пытаться понять их, а это означает понимать их переживания в каждый текущий момент и понимать их жизненную фабулу — явную и скрытую, — по мере того, как она раскрывается перед нами.

Мы позволим им знать, что они действительно находятся с человеком, который старательно пытается их понять.

Мы должны предоставить им безопасность и свободу выражать все, что они хотят, не встречая и не ощущая при этом какого-либо осуждения.

Мы должны дать им залог уверенности в том, что они имеют дело с профессионалом в нравственном отношении, знающим этические границы и никогда их не нарушающим.

Говоря о вышеприведенном, любой из нас встает перед весьма сложным вопросом: насколько глубоко я должен раскрываться перед клиентом?

Насколько подробно я могу рассказывать о своей личной жизни?

Насколько я свободен в том, чтобы говорить клиенту о своих чувствах к нему? То есть, когда я осознаю контрпереносный характер своего чувства или отношения, нужно ли это обсуждать?

Как передать клиенту теплоту и заботу?

Что делать в случае ощущения вины за недостаток эмпатии? Должен ли я признать это? Следует ли мне говорить, что я чувствую по этому поводу?

Эти вопросы оказываются из числа наиболее сложных и интересных для исследования и разработки следующим поколениям клиницистов. Осмелюсь заявить, что никто, в том числе и я, не знает наилучшего на них ответа. Мы уже видели, как ломал голову Роджерс, пытаясь определить границы, до которых может или должна простираться искренность. Похоже, что общего определенного ответа, подходящего каждому клиенту в любой ситуации, никогда не будет. Важным представляется то, что мы продумываем предположения каждой исследуемой стратегии, уделяем внимание тому, какое действие это оказывает на клиента, и прежде всего добросовестно рассматриваем, — делаем ли мы это для клиента или для себя.

От консерватизма к радикализму

Поиски возможных ответов на все эти вопросы можно начать, расположив ответы вдоль континуума от консерватизма до радикализма.

Справа находится позиция классического психоанализа: терапия — встреча односторонняя. Терапевт, насколько это возможно, незаметен и не дает ничего, кроме интерпретации[91]. Мы уже рассмотрели крайний радикализм такой позиции и нашли, что немногие современные терапевты вне стен консервативных психоаналитических институтов смогли бы ее принять. Но эта позиция имеет и несомненные преимущества, главным из которых является предоставляемая ею защита от выражения терапевтом контрпереноса. Одним из лозунгов, провозглашенных в Бостонском Психоаналитическом институте несколько лет тому назад был следующий: «Ортодоксальность аналитика есть защита пациента». В некоторой степени это так. Другая, вышедшая из стен этого института, частица мудрости гласит: «Существуют только два способа по-настоящему повредить пациентам: соблазнять их или наказывать. Если вы не делаете ни того, ни другого, то серьезных проблем у вас не будет». («Соблазнение» имеет более широкое значение, нежели буквальное соблазнение; это означает попытку вызывать у пациента желание вас, восхищение вами, зависимость от вас. «Наказанием» считается все, даже самое незаметное, рассчитанное на то, чтобы обидеть клиентов.) Вероятно, мы меньше будем допускать в своих действиях «соблазнение» или «наказание», если нас сдерживают строгие установки.

В последнем случае позиция содержит дополнительную выгоду, представляющую терапевту ясные, последовательные указания. У вас никогда не должно быть сомнений по поводу: «Должен ли я отвечать на этот вопрос?», «Могу ли я поделиться этим чувством?» Ответ будет однозначно удобным и постоянным: «нет!»

На левом, или радикальном, конце континуума мы разместим «терапевтов групп встреч (encounter therapists)»[92]. Терапия групп встреч процветала в определенных американских субкультурах на протяжении шестидесятых и семидесятых годов. Сейчас она распространена намного меньше, но тем не менее оставила свой след. Терапевты групп встреч руководствуются принципом, что проблема клиентов состоит в отсутствии аутентичности [аутентичность — подлинность] и что наиболее открытые взаимоотношения уже являются терапевтическими. Встреча (encounter) является всецело двусторонней. Терапевты групп встреч обнаруживают все чувства, испытываемые по отношению к клиентам, и раскрываются настолько полно, насколько сами ожидают этого от клиентов. Глубина, широта и форма интимности ограничиваются только нормами этики.

Какой бы неумеренной или несдержанной ни оказывалась подобная форма терапии, она тоже имеет свои преимущества. Как и классический психоанализ, встреча (энкаунтер) имеет достоинство определенной последовательности и постоянства. Терапевт групп встреч никогда не спросит: «Должен ли я?», поскольку ответом будет неизменное: «Да!» У встречи есть еще одно достоинство: эта форма претендует быть настолько эгалитарной терапией, насколько это вообще возможно, то есть уменьшается силовое неравенство между терапевтом и клиентом.

Где же на этом континууме расположатся взгляды терапевтов, которые мы уже рассмотрели? Вполне очевидно, что и Роджерс, и Когут постепенно продвигались влево с развитием их карьеры. Оба преуспели в доверии к собственной спонтанности и большему выражению своей человеческой теплоты. Но никто из них уверенно не знал местоположения оптимальной точки на этой шкале. Гилл склоняется несколько ближе к Правому концу континуума, несмотря на это его рекомендации терапевтам оставаться дружелюбными и спонтанными показывают, что он гораздо более либерален, чем его предшественники — аналитики.

Дилеммы

Любой терапевт, благополучно устроившийся на одном из концов этого континуума, но не чувствующий себя там в достаточной безопасности, должен быть готов к тому, что вопрос о самораскрытии станет для него настоящей проблемой. Роджерс, Гилл и Когут не являются здесь исключениями. Давайте рассмотрим самое основное в этих дилеммах.

Насколько должен раскрываться психотерапевт?

Все наши авторы в этом вопросе умеренно консервативны. Они считают, что наиболее полезным процесс терапии является тогда, когда он сосредоточен на клиенте, а не на терапевте. И Гилл, и Когут твердо убеждены, что ответы на личные вопросы лишают клиента возможности исследовать чувства и фантазии, которые поднимают такие вопросы.

Одного из моих клиентов как-то стал занимать вопрос о моей сексуальной ориентации, и сессию за сессией он просил меня сказать ему, нормальный я или гей. На этот вопрос я иногда отвечаю, особенно в самом начале лечения, когда клиент определяет, тот ли я терапевт, который ему нужен. Но в данном случае я решил не отвечать и сказал клиенту со всей открытостью и дружелюбием, что в интерсах терапии будет лучше, если я не отвечу. Периодически он снова возвращался к своему вопросу. Когда терапия завершилась, клиент особо отметил, что, в конечном счете, рад моему решению, хотя повисший в воздухе вопрос тревожил его. Но это позволило ему постепенно углубиться в свои фантазии обо мне, в надежды и страхи и в свои сложные чувства по отношению к собственной сексуальной ориентации. Ответь я на этот вопрос тогда, он испытал бы удовлетворение и с облегчением оставил данную тему, избежав важной для себя области, требовавшей внимательного рассмотрения.

Противоположный взгляд заключается в том, что легкая, «не придающая большого значения» политика умеренного самораскрытия терапевта и самого терапевтического процесса имеет свои преимущества. Такой подход демонстрирует терапевта в более гуманном плане и несколько приуменьшает болезненный дисбаланс одностороннего самораскрытия. Еще Когут напоминает нам о том, что всегда необходимо оберегать клиента от ненужных отталкиваний. Несмотря на мое собственное предпочтение консервативной позиции, я не могу с этим не согласиться. Ситуации достаточно отличаются друг от друга, и каждый клиент извлечет пользу из разных подходов в этом вопросе. Я считаю продуктивными следующие установки:

1. Я пытаюсь не создавать глупый фетиш из умолчания о себе. Если клиент, прощаясь, спросит меня дружелюбно-небрежным тоном: «Где вы собираетесь провести свой отпуск?» — я отвечу ему. Однако, если он попробует войти в подробности расспроса («С кем вы поедете? Женаты ли вы?»), я предпочту ответить: «Ах… может быть, лучше поговорим об этом в другой раз?»

2. Отказываясь отвечать на какой-либо вопрос, важно не создавать впечатление, что играешь в игру: «У меня есть тайна, и поэтому я нахожусь в более выгодном положении, чем вы». Я объясняю, по возможности ясно и полно, почему занимаю такую позицию. Если мне кажется, что клиент встревожен или рассержен этим, то говорю, что вполне могу понять его реакцию. Я принадлежу к поколению, пресыщенному психоаналитическим молчанием в ответ на любой вопрос.

Раскрываемые чувства

Как терапевт я должен решить, полезно ли раскрывать клиенту мои чувства о нем, и если да, то в какой степени.

Положительное отношение

Согласно Роджерсу, необходимо, чтобы терапевт не только испытывал положительное отношение к клиенту, но и проявлял его. Для этого существуют несколько способов.

1. Вариант четкой формулировки. Терапевту нетрудно сказать клиенту: «Вы мне нравитесь», «Я люблю вас», «Я нахожу вас интересным», «Вы кажетесь мне очень привлекательным», «Я думаю, вы замечательно справитесь с этой работой» и т. д.

2. В противоположность проговариваемому положительное отношение может выражаться в том, как терапевт взаимодействует с клиентом. То, как терапевт слушает клиента, демонстрирует степень искренности в попытке понять его. Поза терапевта, выражение его лица, интонации голоса — все это может говорить о том, что терапевт поддерживает хорошее отношение к клиенту несмотря на капризы поверхностного человеческого непостоянства.

Пытаясь решить, что лучше: показывать положительное отношение на словах или на деле, — стоит обдумать, почему вообще важно показывать это. Одна из причин состоит в том, что невозможно сформировать терапевтический альянс, не проявляя положительного отношения к клиенту. Другой причиной является главная терапевтическая цель для большинства клиентов — укрепление их самооценки. Все, что делает терапевт, в конечном счете, направлено на это, и передача положительного отношения не является исключением.

Определив, по крайней мере, две настоящие цели, надо решить, как же лучше передавать положительное отношение. Попробуем взглянуть на проблему более детально.

Прежде всего, существует вопрос искренности. Можно простить клиенту его интерес к заявлениям терапевта о любви и уважении, ибо клиента волнует, нет ли здесь чего-то большего помимо обычной человеческой симпатии. Напряжение спадает, если терапевт передает положительное отношение больше на деле, нежели на словах. Признаюсь в собственном предрассудке — для меня слова очень часто не имеют значения, я считаю, что действительное отношение гораздо чаще передается с помощью тонких намеков и непосредственно самого поведения.

Известно, что, когда клиенты спрашивают прямо или косвенно своих терапевтов, любят ли те их, клиенты совершают нечто большее, чем просто задают вопрос. Они говорят терапевтам нечто важное о недостатке прочной самооценки. Ответное успокоение может дать временное облегчение, но это успокоение не доходит до внутреннего источника беспокойства. Самой серьезной опасностью временного облегчения является то, что оно немедленно забирает энергию клиента, и ценная возможность для клиента войти в соприкосновение с самими эмоциями и воспоминаниями, окружающими этот источник, может быть упущена.

Поэтому, если прямо или косвенно клиенты поднимают вопрос о моих чувствах к ним, я не говорю, что они мне нравятся, что люблю их или нахожу интересными. Я даю знать, что хорошо понимаю важность затронутой ими темы. Делаю все возможное, чтобы использовать каждый шанс для исследования надежд, страхов и фантазий, которые порождают этот вопрос, и чувств, пробуждаемых моим молчанием. Объясняю, что считаю очень важным для них подобное исследование, поскольку оно открывает им доступ к самим переживаниям и вытекающим из них отношениям. Отношениям, которые в значительной степени могут повлиять на их самооценку, и, в конечном счете, сделать их самоуважение более устойчивым и более длительным, нежели любое мое временное утешение.

Иногда, если мне приходится отклонять (как можно более вежливо) вопрос клиента о моих чувствах к нему, я испытываю определенное сожаление. Но утешаюсь той мыслью, что клиенты знают о моих отношениях к ним даже больше, чем я сам. Месяцы или годы они видят и слушают меня, оценивают интонации моего голоса, следят за изменением взгляда, замечают печаль или озабоченность, как улыбаюсь или смеюсь. Я знаю только о своих сознательных чувствах и отношениях, они же, подозреваю, знают гораздо больше.

Терапевтические отношения эффективны в той мере, в какой клиенты (относительно) свободны выражать и изучать свои чувства, свободны от неизбежных забот, характеризующих повседневное социальное общение. Когда я пытаюсь высказать свои чувства другу, мне весьма сложно оставаться в соприкосновении с самими чувствами и их изменениями. Но задача значительно осложняется, если речь идет о чувствах друга и моем беспокойстве по этому поводу. Все сказанное мной воздействует на него, а каждое изменение в друге, в свою очередь, оказывает влияние на меня. Кроме того, я подвергаю цензуре чувства, которые, полагаю, вызвали бы у друга нечто, с чем я не хочу сталкиваться. Таким образом, большинство нетерапевтических ситуаций рассчитаны на то, чтобы уменьшить возможность узнать чьи-либо чувства и, таким образом, снизить риск разделить их. Терапевтическая ситуация — совсем другое дело. Вместо выстраивания неустойчивых чувств она обеспечивает постоянное присутствие терапевта и помогает клиентам гораздо лучше понять их собственные изменяющиеся чувства.

Терапевтические отношения уникальны тем, что поощряют клиентов обращаться — как можно глубже — к своим желаниям, порывам, страхам и фантазиям. Такой подход предполагает выход за рамки «реального» или приемлемого в обычных взаимоотношениях. Думаю, что этому помогает достижение терапевтом относительно неизменной позиции принимающего или эмпатического интереса и непримешивание сюда смущения по поводу собственных, постоянно колеблющихся чувств. Вот пример:

Клиент: Вы действительно мне нравитесь. (Выжидательная пауза.)

Терапевт (дружелюбно кивая): Я слушаю вас. (Пауза.) Можете ли рассказать мне, что вы чувствуете сейчас?

Клиент (смущенно): Вообще-то не очень приятно — сказать вам такое и не получить ответа.

Терапевт (кивая): Не могли бы вы объяснить подробнее?

Клиент: Да. Вы мне не просто нравитесь. (Пауза.) Вы очень важны для меня, но непонятно ваше отношение ко мне. Странно, — вы настолько важны для меня, а я, как известно, всего лишь один из ваших клиентов.

Терапевт: Я, в самом деле, могу это понять. Разумеется, это должно казаться странным и разочаровывающим. (Пауза.) Как вы думаете, какие чувства я испытываю по отношению к вам?

Клиент: Вы кажетесь мне очень дружелюбным, и я считаю, что вполне нравлюсь вам.

Терапевт: Звучит так, как будто этого не вполне достаточно.

Клиент: Да, думаю, что это так.

Терапевт: Не могли бы вы сказать более подробно?

Клиент: Даже не знаю. Наверное, не смогу. Думаю, чего бы я действительно хотел, так это быть для вас самым важным человеком во всем мире. Мне хотелось бы, чтобы вы думали обо мне и скучали, когда я отсутствую. Я знаю, что это глупо, не так ли?

Терапевт: Совсем нет. Это вполне понятно. Вижу, как важно для вас все, только что сказанное.

Терапевту открывается возможность сопереживать и, если позволяет стадия лечения, помочь клиенту увидеть связь между этой потребностью и ранними депривациями (лишениями).

Если бы на фразу: «Вы действительно мне нравитесь», терапевт ответил: «Вы мне тоже», — клиенту, как мне кажется, было бы гораздо труднее осознать остроту его потребности. Это показалось бы ему похожим на близкие отношения, в рамках которых двое людей обмениваются признаниями в любви, а значит, не подходящим для понимания важности того, насколько эта потребность сильна.

Экзистенциальные психотерапевты обсуждают все «за» и «против», касающиеся определенных заявлений о положительном отношении. Для них цель состоит в том, чтобы дать клиентам возможность принять ответственность за свою жизнь, которая включает контроль над своими представлениями о себе. Терапевты не достигают этой цели, выражая принятие, любовь или восхищение своими клиентами. Действительно, экзистенциальные психотерапевты считают, что подобные заявления приводят к пассивности и зависимости клиентов, подкрепляя представления о том, что их образ самости (self-image) зависит от того, насколько им восхищаются и принимают другие. Психологи-экзистенциалисты считают тем не менее, что при определенных обстоятельствах сопереживающее принятие терапевта может стать предпосылкой к формированию у клиента чувства само-принятия (self-acceptance)[93].

Это соответствует позиции Когута в том, что сочувствовать потребности клиента в зеркализации лучше, чем начинать зеркализировать его и говорить, что он «всех прекрасней и милее». Фактически Когут обеспечил средства, с помощью которых терапевт может помочь клиенту достичь этой цели экзистенциалистов. Для того чтобы я смело принял ответственность за себя и контроль над своим образом самости (а также за свою судьбу), мне, возможно, необходимо знать, что кто-то по-настоящему понимает глубину моей зависимости и боль лишений раннего детства, породивших ее.

Здесь я хочу тотчас же признаться, что занимаю спорную позицию. Опытные терапевты, включая, конечно, и многих учеников Когута, считают, что иногда важно рассказать клиентам о том, как вы заботитесь о них. Такие терапевты тщательно выбирают время для этого и высказываются только тогда, когда знают, что вызовут значимые реакции. Их позиция носит всецело защитный характер; очень немногие правила действуют постоянно.

Отрицательные чувства

Что вы делаете со своими чувствами гнева, скуки или отдаленности? Разделяете ли вы их со своими клиентами? Роджерс и его последователи занимают в этом вопросе четкую и убедительную позицию:

1. Не разделять каждое мимолетное раздражение.

2. Обдумывать разделение негативного чувства только в том случае, если оно является внезапным или постоянным, или препятствует возможности быть максимально полно представленным перед клиентом.

3. Прежде, чем высказать его, задайте себе вопрос: «Для кого я это делаю? Хочу ли сделать это, чтобы отвести душу, чтобы отомстить, чтобы обидеть клиента? Или хочу сделать это, чтобы показать, насколько я достоверен?» Если ответ хотя бы на один из этих вопросов будет утвердительный, тогда оставьте свое чувство при себе или приберегите его для своего супервизора.

Если, как вам кажется, вы собираетесь высказать действительно полезное для клиента и процесса лечения, высказывайте это так, чтобы при этом показать ваше основное отношение к клиенту. Говорите в манере, снижающей возможность со стороны клиента расценить это как критику. Решение говорить означает принятие на себя ответственности за сказанное. Роджерс никогда бы не выразился: «Я вижу, вам сегодня скучно». Он мог бы сказать: «Грустно отметить, что мне не очень интересно на нашей сегодняшней сессии, и неловко говорить вам это. Мне кажется, скука появилась от того, что я не чувствую реальной связи с вами. Нет ли у вас каких-нибудь мыслей насчет происходящего между нами сегодня? Что, по-вашему, заставляет меня испытывать подобные чувства?»[94]

Недостаток эмпатии

Что делать терапевтам, когда они испытывают чувство вины за недостаток эмпатии к клиентам? Нужно ли признавать это? Должны ли они говорить о том, что чувствуют по этому поводу?

Когут говорил, что определенный недостаток эмпатии обладает значительной ценностью для клиентов; он создает условия для преобразующей интернализации. Начать с того, что мы должны — независимо от того, испытываем ли мы чувство вины или нет, — сочувствовать переживаниям клиента, которые могут возникнуть у него из-за нашей несправедливости или непонимания. А если это так, то последовать совету Гилла и подтвердить правоту и уместность интерпретаций клиента. «Думаю, вы правы. Когда вы пришли, я был с вами не столь дружелюбен, как обычно… И, конечно, вы могли предположить, будто не нравитесь мне сегодня. Согласен, что это можно было истолковать так». Остается спорным вопрос: разбирать или нет чувство недостаточного дружелюбия к клиенту? Позиция Гилла ясна: терапевт никогда не должен отрицать свои чувства. Зная — любой, включая терапевта, имеет бессознательное, — терапевт допускает, что он не осознает подобных чувств (если, конечно, уже не осознал их).

А что, если и правда то, что клиент нравится терапевту сегодня меньше? Позиция Гилла (отчасти предполагаемая) состоит в том, что по причинам, приведенным в 4-й главе, делиться подобными чувствами не стоит. Что же делать в таком случае? Если мне не нравится мой клиент и меня уличили в этом задолго до того, как я решил высказать свое чувство, честно ли избегать работы со своей антипатией? Я думаю, нет. В таком случае надо поделиться переживаемым чувством со всей осторожностью и мягкостью, которым учил нас Роджерс.

Далее, что делать, если я понял, что совершил ошибку, результатом которой стал недостаток эмпатии, допустим, прервал или покритиковал клиента, или перестал следить за ходом его мысли? Должен ли я признать свою ошибку? Наиболее ценным наставником в данном вопросе является Когут. Несмотря на то что он не дает определенного ответа на этот вопрос, его предположения ясны: мы должны во что бы то ни стало максимально помочь клиенту извлечь пользу из наших ошибок с целью получения наилучшей возможности для преобразующей интернализации. Нет сомнений, что полезно признавать ошибки (не занимаясь самобичеванием). Из всех рассмотренных нами способов самораскрытия этот предоставляет самый короткий путь к демистифицированию терапевта, помогая клиенту искать поддержки в самом себе. И если незащищенность является одной из главных целей, за которую мы, терапевты, боремся, то это неплохой способ для применения ее на практике.

Столороу, Брандшафт и Этвуд — ученики Гилла и Когута — внесли ценное предостережение в рассуждения на эту тему. Первоначальные травмы клиентов, напомнили они, возникли от того, что те, кто когда-то заботился о них, оказались неспособными сопереживать их реальности, сочувствовать ей. Поэтому они предупреждают нас об осторожности (независимо от того, какой выбор мы делаем) в выборе позиции, дающей терапевту исключительное право решать, является ли психическая реальность клиента именно реальностью.

Предполагается, что опыт терапевтических отношений у пациента всегда формируется предоставленной от аналитика информацией и значащими структурами (structures of meaning), в которых данная информация усваивается пациентом… С этой точки зрения, реальность восприятия пациентом аналитика нельзя ни оспорить, ни подтвердить. Вместо этого восприятие выступает в качестве отправной точки для исследования значений и организационных принципов, структурирующих психическую реальность пациента[95].

Заключительные замечания

Когда все сказано и сделано, в нашей работе не остается ничего более важного, чем наше собственное участие в терапевтической сессии, — насколько глубоко мы сами соучаствуем в терапевтическом процессе. Порой выражение того или иного чувства или отношения в словах не так важно, как наше непосредственное физическое присутствие в самом глубоком и обыденном смысле этого слова. Понимание этого еще не развязывает узлов всех проблем клиентов, но делает задачу менее неразрешимой.

Я работаю со студентами, которые получают свой первый терапевтический опыт. Удовлетворение от этой работы и для них, и для меня наступает в тот момент, когда студенты понимают, что входя в консультационный кабинет, они не должны примерять маску терапевта, подыскивать голос терапевта, его позу и словарь. Они не нуждаются в подобной оснастке, потому что и так могут дать своим клиентам гораздо больше.

8. Новые взаимоотношения

Эта книга начиналась с замечания о том, что долгое время область психотерапии была четко разделена. С одной стороны, были те, кто принимал направление психоаналитиков и обучался таинствам трансфера вместе с довольно холодным отношением к клиентам. С другой стороны, существовало направление роджерианцев и их гуманистически ориентированных потомков, позволявших себе проявлять в консультационном кабинете всю свою теплоту и сочувствие, но почти ничего не знавших о ценностях работы с трансфером.

Как я говорил во введении, в мире клинических отношений начинает выявляться новая гармония, новое согласие. Разрешаются некоторые из старых конфликтов, и возникает целостная картина. Разумеется, эта гармония — не всеобщая, и основные разногласия, несомненно, останутся. Тем не менее, это волнующее время, в период которого закладываются основы для интеграции открытий таких терапевтов, как Роджерс и Когут, заботящихся о человеческих аспектах опыта клиента, с открытиями Фрейда и Гилла, сохранявших твердую веру в силу бессознательного и в терапевтическое действие трансфера. Фактически сам Гилл и Когут проделали долгий путь к обеспечению подобной интеграции.

Их точки зрения, взятые вместе, мы рассмотрели в предыдущих главах, они подсказывают способ ведения клинических отношений. Как мы уже замечали, каждый терапевт должен развивать свой собственный способ работы, способ, который соответствует его личности и учитывает накопленный им опыт. Но всем нужно с чего-то начинать, а описанные в этой книге открытия и предложения обеспечивают неплохую стартовую площадку.

Интеграция

Представим себя терапевтами, преуспевающими в объединении взглядов Фрейда, Роджерса, Гилла и Когута.

Мы будем стремиться к искренности. Это значит, что будем стараться быть откровенными, не примеряя терапевтической маски и не выдавая себя за тех, кем мы не являемся.

И будем помнить о том, как важно найти возможность объяснить клиентам то, что их ценим.

Мы не будем защищаться. Старая психоаналитическая фантазия о том, что реакции клиентов обусловлены исключительно старыми шаблонами, исчезла навсегда. Многие из них являются вполне разумными реакциями на действия терапевта, или на то, что он из себя представляет. Важно, чтобы мы всегда были готовы спросить себя, что сделано для вызова каждой отдельной реакции, и должны быть готовы поощрять клиента говорить об этом.

Мы будем напоминать себе, что если наши клиенты выдают плохие реакции, то, может быть, они показывают нам, как кто-то реагировал на них много лет назад, и нужно быть открытыми для такой информации.

Существенно, что какие бы чувства к нам ни выражали клиенты, мы будем воспринимать это с интересом и одобрением, не осуждая их. Вполне вероятно, что ответы-реакции от значимых людей, полученные ранее были весьма отличными, и эта разница составляет важный компонент психотерапии. Поэтому, каким бы ни был стимул, мы не должны гордиться, когда нас хвалят, и не должны наказывать, когда на нас нападают. Мы должны помнить, что одно из наиболее ярких проявлений защищенности — самооправдание.

Позволим себе проявлять спонтанность. Известно, что с тех пор, как мы не можем оставаться чистым экраном, нет причин лишать наших клиентов тепла и спонтанности.

Будем относиться к нашим клиентам с огромным уважением. Если мы думаем, что знаем лучше, чем клиенты, что они должны делать в процессе лечения, то отнесемся серьезно к предположению о том, что есть некто[96], кто знает это еще лучше, и будем работать изо всех сил, пытаясь обнаружить, в чем же он прав. Унижающим для меня было узнать от Когута, что мои клиенты сопротивляются, защищаются или отреагируют. А еще Когут напоминает нам о том, как важно, чтобы знали клиенты о нашем позитивном отношении ко всему, что они делают.

Вероятно, наиболее важным из всего является понятие эмпатии. Наилучшую информацию о клиентах мы получим в том случае, если позволим себе чувствовать то, что чувствуют они, ощутить их мир как свой собственный. Наша эмпатия является главным терапевтическим вкладом в опыт клиентов.

Таким образом, работа состоит не в том, чтобы давать советы, высказывать мнения и отвечать на вопросы, но в том, чтобы постоянно делать все возможное для лучшего понимания клиента. Как показано в предыдущих главах, это значит:

• понимание, что клиенты переживают в данный момент, включая то, что они в эту минуту чувствуют;

• понимание постепенно разворачивающейся связи времен их жизни.

Мы дадим знать клиентам, что изо всех сил пытаемся понять их. Если мы чего-то не понимаем, попросим их помощи, а если думаем, что понимаем их, то скажем им об этом.

Важно понять, что эмпатия является не техникой, а позицией. Часто начинающие терапевты выучивают технику отражения, то есть повторение только что сказанных слов клиента. Они, конечно, надеются, что отражение сообщит клиенту об эмпатии. («Смотри, я слушаю и я услышал, что ты сказал».) Это вполне понятно. Терапевту нужно что-нибудь сказать, а отражение является довольно безопасным способом, к которому можно прибегнуть в случае, если все остальное оказалось неудачным. Несомненно, порою отражение выступает как отличное средство, подсказывающее клиенту, что его понимают, и надо продолжать поощрять его. Но выучить технику — еще не значит сделать терапевта эмпатичным.

Терапевтов нужно учить не технике или группе техник, а способам самораскрытия, во-первых, для приобретения опыта их клиентами, затем для своей собственной спонтанности. Эта спонтанность раскроет их собственный особый, идиоматический путь передачи сочувствия в данный момент[97].

Таким образом, мы дадим знать нашим клиентам, что поняли их, а затем найдем способ объяснить им, что их чувства являются более чем понятыми: мы объясним, что обусловленные их личной историей чувства неизбежны.

Расширение осознания клиентами взаимоотношений

Как терапевты, интегрирующие идеи Фрейда, Роджерса, Гилла и Когута, мы поддержим клиентов в раскрытии их чувств о нас. Трансфер — там, где есть действие. Согласно формуле Гилла, терапевтическое продвижение выявляется тогда, когда клиенты:

1) заново переживают старые мысли, чувства и порывы, первоначально связанные с генезисом их проблем,

2) переживают эти мысли, чувства и импульсы в присутствии человека, по отношению к которому они направлены,

3) выражают их этому человеку и

4) встречают в ответ на это выражение интерес, объективность и принятие.

В нормальном общении часто разрешается негативная форма раскрытия чувств одного партнера относительного другого. Клиенты должны понять, что это удачная форма и здесь. А значит, нужно поощрять их говорить о своих мыслях, чувствах и фантазиях относительно терапевта так же, как и об их размещениях насчет мыслей, чувств и фантазий самого терапевта. Поэтому терапевт должен быть готов к таким возможностям:

Если клиент говорит, что опасается неприятия со стороны за то, что он раскрывает свои истинные чувства, терапевт предоставит ему массу возможностей исследовать этот страх в их отношениях, а затем поинтересуется вслух, есть ли у клиента страх по отношению к нему.

Если он (клиент) сетует на окружение нечувствительными людьми, терапевт должен мягко поинтересоваться, не относится ли он к таковым.

Если клиент в разговоре возмущен своим боссом, после выслушивания всего сказанного терапевт поинтересуется, не о нем ли этот замаскированный рассказ, и, если это приемлемо, исследует данную ситуацию.

Поскольку одной из наших установок является постоянное доверие клиенту, терапевт любезно примет в ответ «нет». И если клиент говорит о терапевте или признает, что высказываемые им о боссе чувства в действительности относятся и к нему, терапевт примет эти заявления с эмпатическим интересом и без осуждения.

Когда я впервые прочел Гилла и стал поощрять своих клиентов больше говорить о наших взаимоотношениях, боюсь, что заходил слишком далеко. Я «хватал их за ворот» при каждой возможности и даже тогда, когда такой возможности не было. Если клиент говорил о том, что сердится на любовника или опасается коллег, или зависит от родителей, слова с трудом слетали с его уст до тех пор, пока я не переводил разговор на наши отношения. Это занимало меня, пока не понял, что сама идея не совсем удачна. Прежде всего, клиенту иногда необходимо поговорить и о других своих взаимоотношениях, и потом, мое, даже очень нежное перебивание часто не имело успеха. После этого недавно приобретенный мною пыл несколько поостыл, и я стал работать более сдержанно и терпеливо.

Конечно, я узнал об озабоченности клиентов другими проблемами более, чем отношениями со мной, и что хорошая терапия должна предоставлять возможность для глубокой проработки и этих проблем. Тем не менее, я продолжал считать, и сейчас считаю, что наши отношения представляют собой богатейший терапевтический опыт, и чем больше времени клиенты посвящают разговору об этом, тем богаче становится опыт. Так я столкнулся с новой проблемой техники: как содействовать разговору с ними об их чувствах ко мне? Или как перевести внимание клиента с любовника, босса или родителей на меня? Я представил предмет наших взаимоотношений как большую сильную рыбу, которую выуживаю очень тонкой леской. Если потянуть за нее слишком рано или очень резко, то можно порвать леску и упустить рыбу. Если вообще не тянуть, то никогда ее не достать. Таким образом, я научился давать ей леску и потихоньку тянуть, тщательно исследуя, что может мне принести леска. Я научился уделять внимание каждой проблеме клиента. Во-первых, проблема важна для клиента. Во-вторых, я ужу рыбу очень тонкой леской. Иногда, после того как клиент взял леску, почувствовав, что он зацепился, я делаю энергичный рывок.

Терапевт (после довольно глупого обсуждения тревоги клиента о его зависимости от своей матери): Знаете, мне показалось, что нет ничего удивительного в том, что подобные чувства вы испытываете и ко мне.

Клиент: Нет, я так не думаю. Меня устраивают наши взаимоотношения.

(Мысли терапевта текут примерно так: «Я принимаю на веру ответ „нет“ и не хочу навязывать ему свои интерпретации. Все же, кое-что в последних дискуссиях заставляет меня считать, что я могу быть прав. Так что, пока я приму „нет“. Но не до конца».)

Терапевт: Да, я понял вас. Но было бы удивительно, если бы время от времени не обнаруживались другие чувства ко мне и нашим отношениям. Думаю, что всегда полезно обсудить такие чувства. Хотелось бы исследовать немного дальше, если можно.

Клиент: Хорошо.

Терапевт: Когда мы начали работать вместе, у вас были некоторые сомнения о самой идее терапии. Вы считали, что стыдно не уметь справляться со своими проблемами.

Клиент: Я помню это.

Терапевт: Позже вы увидели в этом смысл и сказали, что это стало важным для вас. Естественно, эти чувства могли вызвать тревогу о том, что вы слишком зависите от меня. Попробуем это исследовать?

Если я не получу утвердительного ответа, то припишу это либо тому, что был не прав, либо тому, что время для этого еще не настало. И, конечно неприятно, но может быть, я просто плохой рыболов.

Помощь клиенту в достижении понимания силы прошлого

Практикующие повторное переживание терапевты не верят в то, что само по себе рациональное понимание вызовет большие перемены в клиенте, Они не так просты, чтобы попасть в ловушку головоломной игры в понимание и объяснение клиентам происходящего. Тем не менее, они считают, что клиентам необходимо понять влияние их раннего опыта на сегодняшнюю жизнь.

Терапевты повторное переживание в переносе считают главной дорогой к этому пониманию. Для клиентов понимание того, как ранние переживания воздействуют на взаимоотношения с терапевтом, — мощный способ понять, как влиятелен этот опыт.

Чаще всего помощь клиенту в понимании силы прошлого занимает в нашем деле не первое место. С большинством клиентов на ранних фазах общения терапевты проводят много времени, пытаясь понять их переживания и пояснить, что поняли это. Терапевт также непрерывно работает на расширение осознания каждым клиентом взаимоотношений с ним. Затем, через какое-то время, достигнув определенного понимания клиента и его жизненных проблем, терапевт начинает помогать клиенту увидеть, что неизбежно реакция на терапевта частично обусловлена позициями и ожиданиями, которые клиент несет с собой повсюду.

Терапевт должен помочь клиентам увидеть, что некоторые из объяснений или событий во взаимоотношениях, несмотря на правдоподобность, являются не единственно возможными, и понимание того, почему они выбрали именно эти объяснения, может показать им влияние прошлого на их современную жизнь. Терапевт никогда не будет предполагать, что клиент искажает. Клиенты, как и все остальные, пытаются выделить смысл из поступающей информации. Поэтому терапевт должен утверждать восприятие клиента и подтверждать правдоподобность его интерпретаций.

Все больше и больше осознавая проблемы жизни клиента, терапевт приобретает гораздо лучшую позицию для того, чтобы помочь клиенту увидеть, что нет ничего «плохого» в поддерживании этих отношений и ожиданий. Обусловленные событиями жизни клиента, они вполне понятны, фактически неизбежны.

Проблема диагноза

Читатель заметит, что в этой книге не поднимался вопрос диагноза. Мне кажется, что вопрос диагноза разделил терапевтов на две школы. Есть те, кто в начале своей работы с клиентами уделяет много внимания постановке диагноза. Затем они формируют стиль терапии, включая способ отношений, который подходил бы определенному клиенту. Способ работы терапевта с клиентом, диагностированным как имеющий пограничное расстройство, например, будет очень отличаться от способа работы с клиентом-невротиком[98]. С другой стороны, есть терапевты, которые очень мало думают о диагнозе. Со всеми, кто бы к ним ни пришел, они проводят свой метод лечения. Часто такие терапевты исключают из своей практики психоаналитиков, тяжело умственно отсталых и клиентов с серьезными органическими проблемами. В отличие от первых, они не слишком беспокоятся о разделении клиентов на категории. Тем не менее, периодически они, конечно, автоматически ставят диагноз. То, каким является данный клиент в данный момент, определяет отношение к нему такого терапевта, а восприимчивый терапевт по-разному относится к разным клиентам или к одному клиенту в разное время.

Терапевты, рассматриваемые нами в этой книге: Фрейд, Роджерс, Гилл и Когут, принадлежат ко второй школе. Роджерс, как вы помните, не сомневался в том, что диагноз не имеет значения для терапевта. Психоаналитики Фрейд и Гилл считали, что лечение анализом подходит всем, кто способен установить доверительные отношения с терапевтом. Когут начал изучение психологии «Собственного — Я» со взгляда на то, что процесс терапии зависит от четкого дифференцированного диагноза, но к концу своей жизни он изменил свое мнение, считая, что все люди с эмоциональными проблемами страдают от дефицита структуры «Собственного — Я», и им могла бы помочь его эмпатическая терапия.

Следовательно, предложенный в этой книге подход не зависит от диагноза (хотя терапию этого стиля было бы трудно проводить с клиентами в остром психотическом состоянии или с серьезными органическими проблемами). Как терапию вообще, он предполагает особое внимание к каждому клиенту в каждый момент, а также то, что эмпатия терапевта будет время от времени тщательно регулировать его реакции.

Заключительные замечания

Каждый из терапевтов, чьи работы мы изучили в этой книге, имеет четкую теорию личности, теорию психопатологии и теорию психотерапии. По мере прочтения появляется неизбежное впечатление того, что в работе с клиентом существует что-то еще, настолько же важное, как их теория. Это «что-то еще» есть качество их присутствия. В проявлении максимума энергии кажется, что они несут клиенту атмосферу выжидательной любознательности, готовности удивляться и менять свое мнение. Когда уже все сделано и сказано, эмпатией, возможно, является способность отставить в сторону свой мир и целиком войти в мир клиента.

Еще одна характеристика выделяет этих авторов: они удивительно отважны. В консультационном кабинете есть много возможностей «спрятаться»; на протяжении многих лет терапевты могут работать, даже не пытаясь узнать о чувствах клиентов к ним или о том, что они сказали. Терапевты, взгляды которых мы изучали, делали все возможное, чтобы овладеть этим пониманием. Естественно, в случае Гилла и Когута, они искали понимание, считая, что в этом кабинете не может произойти ничего более важного.

В момент осуществляемой встречи между терапевтом и клиентом для первого полностью предстает весь мир клиента. Все значимые в прошлом отношения клиентов, их базовые желания и страхи выявляются здесь и сосредоточиваются на терапевте. Если мы сумеем помочь осознать клиентам то, что понимаем их мир, и если сможем быть там, полностью там, чтобы принимать их осознание и отзываться на него, то такие взаимоотношения не могут не стать терапевтическими.

Сноски

1

Salinger, J. D. (1959). Raise high the roof beam, carpenters and Seymour, an introduction (p. 187). Boston: Little Brown.

2

В англоязычной психотерапевтической литературе вместо термина «психотерапевт» повсеместно употребляется просто «терапевт». В дальнейшем мы также будем, кроме особых случаев, использовать термин «терапевт», понимая, разумеется, что речь каждый рая идет о «психотерапевте». — Прим. рус. ред.

3

Breuer, J. and Freud, S. (1895). Studies on hysteria. In The standard edition of the complete psychological works of Sigmund Freud (Vol. 2, pp. ix-323). London: Hogarth.

4

Я предпочитаю слово «клиент» слову «пациент» с тех пор, как я увидел людей, с которыми я работаю, не как больных, а как людей с проблемами, похожими на мои собственные, пытающихся расти, как и я. Я буду использовать слово «пациент» при обсуждении взглядов Фрейда, так как его модель определена как доктор — пациент. В остальных случаях я буду использовать слово «клиент».

5

Freud, S. (1905). Fragment of an analysis of a case of hysteria. In Standard edition (Vol. 7, pp. 7–122).

6

Freud, S. (1909). Notes upon a case of obsessional neurosis. In Standard edition (Vol. 10, pp. 153–318).

7

Rogers, C. (1942). Counseling and psychotherapy. Boston: Houghton Mifflin.

8

Группы встреч — encounter.

9

Schutz, W. С. (1980). Encounter therapy. In R. J. Corsini (Ed.), Current psychothcrapies. Itasca, IL.: F. E. Peacock.

10

Gill, M. M. (1982). Analysis of transference. New York: International Universities Press.

11

Kohut, H. (1971). The analysis of the self. New York: International Universities Press.

12

May, R. (1960). The emergence of existential psychology. In R. May (Ed.), Existential psychology (p. 14). New York: Random House.

13

Chodorow, N. (1978). The reproduction of mothering. Berkeley: University of California Press.

14

Chodorow, N. (1989). Feminism and psychoanalytic theory. New Haven, CT: Yale University Press.

15

Freud, S. (1912). The dynamics of transference. In The standard edition of the complete psychological works of Sigmund Freud (Vol. 12, pp. 97–108). London: Hogarth.

16

Freud, S. (1920). Beyond the pleasure principle. In Standard edition (Vol. 18, pp. v-64).

17

Там же, р. 22.

18

Freud. The dinamies of transference, pp. 97–108.

19

Freud, S. (1915). Observations on transference love. In Standard edition (Vol. 12, pp. 157–171).

20

Freud, S. (1905). Fragment of an analysis of a case of hysteria. In Standard edition (Vol. 7, pp. 7–122).

21

Freud, S. (1917). Introductory lectures on psychoanalysis, Lecture XXVII. In Standard edition (Vol. 16, p. 436).

22

Freud, S. (1914). Remembering, repeating, and working through. In Standard edition (Vol. 12, pp. 145–156).

23

Freud. Introductory lectures, Lecture XXVIII, p. 454.

24

Freud, S. (1940). An outline of psychoanalysis. In Standard edition (Vol. 23, p. 177).

25

Freud, S. (1937). Analysis terminable and interminable. In Standard edition (Vol. 23, pp. 211–253).

26

Rogers, С. (1942). Counseling and psychotherapy. Boston: Houghton Mifflin.

27

Rogers, C. R., and R. F. Dymond (Eds.). (1954). Psychotherapy and personality change. Chicago: University of Chicago Press.

28

Rogers, C. R. (1957). The necessary and sufficient conditions of therapeutic personality change. Jornal of Consulting Psychology, 21, 95–103.

29

Rogers, C. R. (1962). The interpersonal relationship: the core of guidance. In C. R. Rogers and B. Stevens (eds.), Person to person (pp. 91–92). Lafayette, CA: Real People Press.

30

Там же, pp. 93.

31

Truax, С. В., and Carkhuff, R. R. (1967). Toward effective counseling and psychotherapy. New York: Aldine.

32

Rogers. The necessary and sufficient conditions.

33

Rogers, C. R. (1970). Carl Rogers on encounter groups. New York: Harper & Row.

34

Rogers. The necessary and sufficient conditions.

35

Rogers, C. R. (1961). On becoming a person, pp. 163–182. Boston: Houghton Mifflin.

36

Rogers. The interpersonal relationship, p. 97.

37

Rogers. On becoming a person, pp. 184–185.

38

Ре-переживание — повторное переживание — Re-experiencing.

39

Gill, M. M. (1982). Analysis of transference (Vol. 1). New York: International Universities Press.

40

Gill, M. M. (1982). The point of view of psychoanalysis: energy discharge or person? Psychoanalysis and Contemporary Thought, 4, 523–551.

41

Freud, S. (1915). Repression. In The standard edition of the complete psychological works of Sigmund Freud (Vol. 14, pp. 143–158).

42

Freud, S. (1926). Inhibitions, symptoms and anxiety. In Standard edition (Vol. 20, pp. 77–175).

43

Freud, S. (1940). An outline of psychoanalysis. In Standard edition (Vol. 23, pp. 139–207).

44

Freud, S. (1914). Remembering, repeating, and working through. In Standard edition. (Vol. 12, pp. 145–156).

45

Freud, S. (1917). Introductory lectures on psychoanalysis, Lecture XXVII. In Standard edition (Vol. 16, p. 444).

46

Gill. Analysis of transference, p. 44.

47

Там же, pp. 15–27.

48

Там же, pp. 64–66.

49

Там же, pp. 20–21.

50

Там же, р. 109.

51

Там же, pp. 86–88.

52

Gill. The point of view of psychoanalysis, p. 543.

53

Там же, р. 544.

54

Gill. Analysis of transference, pp. 107–127.

55

Там же, pp. 107–114.

56

Gill. The point of view of psychoanalysis, pp. 545–546.

57

Kohut, H. (1977). The restoration of the self (p. 227). New York: International Universities Press.

58

Kohut, H. (1968). The psychoanalytic treatment of narcissistic personality disorders. In P. H. Ornstein (Ed.), The search of the self (Vol. 1, pp. 506–507). New York: International Universities Press.

59

Kohut, H. (1971). The analysis of the self. New York: International Universities Press.

60

Kohut, H. (1984). How does analysis cure? (pp. 192–193). Chicago: University of Chicago Press.

61

Kohut. The analysis of the self, pp. 123–124.

62

Там же, pp. 49–50.

63

Kohut, H. and Wolf, E. S. (1978). The disorders of the self and their treatment: an outline. Internationaljournal of Psychoanalysis, 59, 413–425.

64

Kohut. The analysis of the self, pp. 7–11.

65

Kohut. How does analysis cure? pp. 198–200.

66

Там же, р. 99.

67

Там же, р. 70.

68

Kohut. The restoration of the self, pp. 180–184.

69

Greenberg, J. R., and Mitchell, S. A. (1983). Object relations in psychoanalytic theory. Cambridge, MA: Harvard University Press.

70

Alexander, F. and French, T. (1946). Psychoanalitic Psychotherapy. New York: Ronald Press.

71

Kohut. How does analysis cure? p. 78.

72

Там же, р. 82.

73

Goldberg, A. (Ed.). (1978). The psychology of the self (pp. 447–448). New York: International Universities Press.

74

Kohut. How does analysis cure? pp. 76–77.

75

Kohut. The restoration of the self, pp. 84–88.

76

Kohut. How does analysis cure? pp. 93–94.

77

Там же, pp. 70–71.

78

Kohut and Wolf. The disorders of the self, p. 421.

79

Там же, р. 421.

80

Kohut. How does analysis cure? pp. 193–210.

81

Там же.

82

Freud, S. (1910). The future prospects of psychoanalytic therapy. In The standard edition of the complete psychological works of Sigmund Freud. (Vol. 11, pp. 141–151).

83

Heimann, P. (1950). On countertransference. International Journal of Psychoanalysis, 31, 81–84.

84

Racker, H. (1968). Transference and countertransference. New York: International Universities Press.

85

Tansey, M. J., and Burke, W. F. (1989). Understanding countertransference. Hillsdale; NJ: Analytic Press.

86

Racker. Transference and countertransference.

87

В действительности Ракер именует полезный и препятствующий контрперенос соответственно «согласующимся» (concordant) и «дополнительным» (complimentary). Эти названия смущают читателей, незнакомых со словарем объектных отношений, поэтому я использую термины «полезный» (useful) и «препятствующий» (obstructive).

88

Klein, M. (1946). Notes on some schizoid mechanisms. International Journal of Psychoanalysis, 33, 433–438.

89

Grinberg, L. (1979). Projective counteridentification and countertransference. In L. Epstein and A. H. Feinar (Eds.), Countertransference. New York: Jason Aronson.

90

Этот пример и некоторые другие из этой главы взяты из работ Генриха Ракера или инспирированы им (Racker. Transference and countertransference).

91

Rangell, L. (1969). The psychoanalytic process. International Journal of Psychoanalysis, 4,9, 19–26.

92

Schutz, W. С. (1980). Encounter therapy. In R. J. Corsini (Ed.), Current Psychotherapien. Itasca, IL: F. E. Peacock.

93

May, R. (1958). Contributions of existential psychotherapy. In R. May, E. Angel, and H. F. Ellenberger (Eds.), Existence. New York: Basic Books.

94

Rogers, C. R. (1962). The interpersonal relationship: the core of guidance. (C. R. Rogers and B. Stevens (eds.), In Person to person (pp. 91–92). Lafayette, CA: Real People Press.

95

Stolorow, R. D., Brandchaft, В., and Atwood, G. E. (1987). Psychoanalytic treatment: an intersubjective approach. Hillsdale, NJ: Analytic Press.

96

Некто — имеется ввиду бессознательное клиента. — Прим. редактора.

97

Bozarth, J. (1984). Beyond reflection: emergent modes of empathy. In R. F. Levant and J. M. Shlein (Eds.), Clientcentered therapy and the person-centered approach. New York: Praeger.

98

Masterson, J. F. (1976). Psychotherapy of the borderline adult. New York: Brunner/Mazel.

Content

Майкл Кан
Между психотерапевтом и клиентом
Новые взаимоотношения

Предисловие

1. Зачем изучать взаимоотношения?

Пять утверждений

Краткая история взаимоотношений

От дилеммы к диалектике

2. Открытие переноса: Зигмунд Фрейд

Брейер и Берта: открытие переноса

Теория шаблонов

Вынужденное повторение

Перенос

3. Влияние гуманистической психологии: Карл Роджерс

Большое влияние Роджерса

Терапия любовью

Три характерных качества как континуум

Значение теории Роджерса

Заключительные замечания

4. Терапия ре-переживанием: Мертон Гилл

Что в терапии является терапевтическим?

Условия для терапевтического ре-переживания

Новое значение, выявленное в переносе

Неизбежность сопротивления

Расшифровка переноса

Высвобождение сердечности и спонтанности терапевта

Место воспоминаний

Интерпретация сопротивления признанию переноса

Вклад терапевта в переживание клиента

Подтверждение восприятия клиента и интерпретация

Резюме

5. Встреча психоанализа и гуманистической психологии: Хайнц Когут

Начала

Две проблемы Когута: теоретическая и техническая

Теоретический вывод

Теория развития психологии самости

Самость

Отношение к теории развития Фрейда

Технический вопрос

Коррективное эмоциональное переживание?

Эмпатия

Профессиональный риск: критичность

Действительно ли терапевт обеспечивает зеркализацию?

Какого типа фрустрация оказывается помогающей?

Понимание и объяснение

Объяснение

Преобразующая интернализация в терапии

Формы переноса

Важность раскрытия собственной человечности

Важность незащищенности

Резюме

6. Контрперенос

Две скрытые драмы

Источники контрпереноса

Полезный и препятствующий контрперенос

Трудности, возникающие перед психотерапевтом

Заключительные замечания

7. Терапевтические дилеммы

От консерватизма к радикализму

Дилеммы

Насколько должен раскрываться психотерапевт?

Раскрываемые чувства

Недостаток эмпатии

Заключительные замечания

8. Новые взаимоотношения

Интеграция

Расширение осознания клиентами взаимоотношений

Помощь клиенту в достижении понимания силы прошлого

Проблема диагноза

Заключительные замечания

Сноски