Николай Свечин

Кубанский огонь

Автор выражает признательность Сергею Иванову и Михаилу Попенко (корпорация «Девелопмент-Юг») за содействие и за саму идею послать Лыкова в Екатеринодар.

Автор благодарит также Игоря Сирица и Андрея Ступаченко за ценные консультации.

Глава 1

Выстрелы в Новороссийске и что за этим последовало…

Тридцатого января 1911 года Новороссийское отделение Русского для внешней торговли банка подверглось дерзкому нападению. Ровно в двенадцать часов внутрь с улицы зашли двумя группами несколько человек. Очевидцы потом спорили, сколько их было – не то десять, не то пятнадцать. Короче говоря, бандитов явилось много. Они были одеты в длинные черные балахоны, под которыми спрятали карабины. Городовой Димитрюк, что стоял на входе, заподозрил неладное и попытался их остановить. Его тут же убили… Нападавшие ворвались в помещение и открыли беспорядочную стрельбу. Кассир-артельщик получил легкое ранение в ногу, а управляющий – смертельное в пах (к вечеру он скончался в больнице). Посетители и работники банка не посмели сопротивляться такой орде вооруженных бандитов и безропотно отдали им деньги, включая содержимое карманов. Налетчики перерезали телефонные провода, обчистили кассу и всей толпой вышли наружу. К тому времени служащие соседних контор уже почуяли неладное и телефонировали в полицию. Но та почему-то замешкалась. Бандиты в черных балахонах колонной двинулись по улице, держа карабины наперевес и стреляя во все живое. Поднялась паника, люди разбегались кто куда, женщины кричали и падали в обморок. Повсюду раздавался звон разбитых стекол, ржали раненые лошади, над городом стоял дикий вой. Четверо прохожих получили ранения разной степени тяжести. Никем не преследуемые, рассыпая вокруг себя свинец, негодяи добрались до нефтеперегонного завода. Они начали было подниматься вверх по склону горы Маркотх, отделяющей балку Адамовича от ущелья. Тут наконец подоспели конные стражники, и завязалась перестрелка. Двое бандитов упали раненные. Но остальные подхватили их на руки и ловко взобрались на гору. Конники остались дожидаться пехоту. Подошли гарнизонные солдаты и тоже полезли наверх. Однако время уже было упущено. Преследователи обнаружили на вершине брошенные черные балахоны и мешок с серебряной монетой. Серебра оказалось на триста двадцать семь рублей. Еще сорок пять тысяч бандиты унесли с собой. Двое погибших, пятеро раненых – таким стал кровавый итог невиданного по дерзости экса. Все налетчики благополучно скрылись от преследования.

Дознание по горячим следам не увенчалось успехом. Полиция арестовала троих подозреваемых, но всех их пришлось отпустить. Свидетели утверждали, что нападавшие были грузины. Затем они вспомнили, что в речи налетчиков звучали слова «ста-ка». По-армянски это означает «деньги есть». Значит, грабили армяне? Сыщики терялись в догадках, агентура молчала.

Новороссийск – столица Черноморской губернии, в 1896 году отделенной от Кубанской области. Длинная узкая полоса приморской земли тянется от Абрау до Гагр. Не губерния – смех… Свое сыскное отделение слабое, жандармское управление одно на двоих с соседями. Именно жандармы и не подкачали.

Агентура КОЖУ[1] в Екатеринодаре получила приказ и быстро его отработала. Осведомитель «Оренбургский» сообщил, что в нападении на новороссийский банк участвовал житель селения Бжегокай черкес Цук Кайтлесов. И сейчас он лихо пропивает добычу в увеселительном саду «Аквариум», что на левом берегу Кубани напротив пристани Дицмана.

Жандармы немедленно сообщили о добытых сведениях начальнику Кубанской области генерал-лейтенанту Бабычу. Тот дал команду полицмейстеру Екатеринодара есаулу Захарову, а есаул поручил произвести арест начальнику сыскного отделения коллежскому асессору Пришельцеву.

Пришельцев решил лично задержать опасного туземца. И то сказать: штаты отделения ограничены, всего три надзирателя и четверо городовых, особенно не разбежишься. Начальник взял самых боевых надзирателей – Ивана Жуковского и Степана Коржа. В последний момент к ним присоединился городовой Вольский. Арестная команда явилась в увеселительное заведение вечером. В зимнем корпусе ресторана играл струнный оркестр, сидела подвыпившая публика, слышались смех и веселые крики. Как быть? Если налетчик станет стрелять, могут пострадать люди.

Пришельцев заслал внутрь Коржа, остальные сыщики спрятались за верандой. Надзиратель зашел, осмотрелся. И быстро обнаружил в углу стол, густо уставленный закусками и выпивкой, за которым расположились четверо черкесов. Ребята на вид были лихие, молодые и плечистые, все с кинжалами. Который из них Цук Кайтлесов? Вступятся ли за него трое других, когда начнется свара?

Корж с недовольной миной обошел зал, спросил полового:

– Савка заходил? Вечно здесь торчит.

– Не знаю такого, – буркнул служитель.

– Вот сатана, зелены очи! Навалю я ему духапелий, когда поймаю.

И надзиратель вышел обратно на улицу. Там состоялось совещание. Четверо против четверых. Но стол расположен удачно – слева дверь из подсобного помещения. Корж предложил выскочить оттуда и окружить туземцев. Пока они расчухаются, у каждого за спиной будет по сыщику. И револьверами сразу ткнуть в чапельник, чтобы напугать.

Пришельцев план утвердил, и операция началась. Сыскные проникли в кухню, осмотрели зал в щелку и ринулись туда. В одну секунду подозреваемые были окружены. Они ошарашенно вскочили, но их тут же усадили обратно. Один, ражий, с бельмом в глазу, схватился было за рукоять кинжала. Жуковский, отслуживший сверхсрочно в Пятом Кубанском пластунском батальоне, ощерился:

– Свистульку в башку хочешь? Дядя добрый, он может.

И парень с бельмом сразу отдернул руку. Уж больно зловеще выглядел надзиратель.

Коллежский асессор спросил:

– Кто из вас Кайтлесов?

– Ну я, – ответил ражий.

– А другие кто?

– Кунаки с Хатакуевского аула. А что такое? Мы сидим тихо, кушаем. Зачем налетели?

– Ты не догадываешься? А кто банк в Новороссийске взял?

– Какой еще банк? Ты меня там видел?

Жуковский тут же отвесил горцу затрещину и поправил:

– К господину начальнику сыскного отделения надо обращаться «ваше благородие».

Воспользовавшись замешательством арестованных, сыщики обезоружили и обыскали их. У Кайтлесова, помимо кинжала, отобрали наган.

– Разрешение есть?

– Дома оставил.

– Снимай архалук[2].

Там во внутреннем кармане лежала толстая пачка денег. Пришельцев пересчитал их – почти две тысячи.

– Твои?

– Ага. С нефтяных промыслов я пришел, всю зиму работал. Вот…

– Что «вот»? Там тысячи платят? Это новость. Кто такой щедрый? Фамилию добытчика назови.

Черкес замялся.

– Поехали на Борзиковскую. Корж, гони сюда два экипажа. И пусть рассчитаются, черти драные…

Сыщики доставили арестованных на угол Борзиковской и Дмитриевской, в городское управление полиции. Захаров вышел из кабинета, поглядел на них и молча удалился. Закипела обычная работа: новеньких фотографировали, обмеряли по системе Бертильона, записывали особые приметы. Затем кунаков налетчика посадили в камеры временного содержания, разослали на них запросы соседям. К обеду следующего дня пришли ответы. Трое жителей Хатакуя ни в чем предосудительном оказались не замешаны. Пришельцев вызвал их всех вместе и сказал:

– Смотрите, вы у меня теперь на заметке. Еще раз поймаю в дурной компании – сядете надолго. Пошли вон отсюда, цуценята.

– У меня рубль отобрали, пусть вернут, – набычился один.

– На том свете угольками рассчитаемся. Отрежь полы и тикай!

Сыщики занялись арестованным всерьез. Коллежский асессор уже приметил, что Цук напуган. При налете на банк погиб городовой. С этого главный сыщик и начал:

– Ты знаешь, что за убийство правительственного служащего полагается виселица?

– Не знаю никакого служащего.

– А городовой Димитрюк? Военно-полевые суды уже отменили, но военно-окружной никуда не делся. Он тебя и вздернет.

– Вы сначала докажите, – продолжил хорохориться Кайтлесов, но голос его дрогнул.

– Брешет и ногой не загребает, – обратился Пришельцев к помощникам. – Думает, мы тут дети малые, не соображаем. Дурака кусок! У тебя отобрали банковские билеты. На них есть номера – понимаешь?

Туземец молча покачал головой.

– У каждой купюры свой номер. Их записали, когда деньги прибыли в банк. И теперь эти финажки нашли в твоем кармане. Смекнул? Говорю же: виселица. Если расскажешь мне прямо сейчас, как все было, и назовешь сообщников, выхлопочу тебе послабление. Получишь каторгу. Тоже, конечно, не повидло: у черта на куличках за скотом ухаживать, но хоть живой останешься.

В таком роде коллежский асессор запугивал арестованного три часа и в конце концов добился своего. Черкес дал признательные показания. Он рассказал следующее.

В шайке, ограбившей в Новороссийске банк, состояло четырнадцать человек. Большинство приехали из Тифлиса: пять грузин и пять армян, все тертые. Трое других были одноаульцы из Бжегокая – сам Цук и его приятели братья Сопошоковы. А последний, четырнадцатый, атаман, оказался наиболее интересным. По словам Цука, он единственный из всех принадлежал к русской нации. Но по характеру хуже дикого абрека! Именно атаман застрелил городового и управляющего отделением. Он держал свою шайку в кулаке, велел не жалеть патронов, говорил, что люди – это гиль. Опасный, очень опасный; не дай Аллах в чем-то ему перечить. Кличка у атамана была – Варивода.

Тут сыщики встрепенулись. Они уже слышали о таком преступнике, есауле зловещей банды Полюндры. Эта банда терроризировала Кубанскую область весной и летом 1910 года. За четыре месяца она совершила в разных местах двадцать одно разбойное нападение. Двадцать пять человек были убиты или ранены. Командовал гайменниками беглый каторжник Степан Мащенко по кличке Полюндра. Он долго скрывался от полиции, а попался после убийства в Екатеринодаре семьи армянского торговца Саркисова. Тогда в своем доме были расстреляны муж, жена, пятилетний ребенок и прислуга. У дитя на шее была ладанка с молитвой – так принято у армян. Ладанку сорвали и вскрыли: нападавшие подумали, что в ней находился золотой крест. Эта деталь и подсказала Пришельцеву направление поисков. Сначала дознание полагало, что Саркисовых убили дашнаки за то, что торговец отказался дать денег на армянскую независимость. Но те не стали бы вскрывать ладанку с шеи мальчика. А вот русские, незнакомые с этим обычаем, могли.

Бандиты скрывались в станице Абинской. Сыщики приказали станичному атаману их арестовать. Тот, недолго думая, послал казака пригласить чужаков в правление… Злодеи убили посыльного и бежали; удалось задержать только их любовниц. Но след уже был взят. Вскоре обнаружили притон банды в самом Екатеринодаре, в доме № 52 по Графской улице. Там скрывались двое людей Полюндры: Ванька (Иван Самарцев) и Степка (Степан Драгунов). Ваньку взяли на квартире, а Степку уже ночью в публичном доме. Оба тут же сознались и выдали атамана. Степан Мащенко по кличке Полюндра был арестован в буфете гостиницы «Версаль» за распитием водки. Он не успел оказать сопротивление, хотя имел при себе два револьвера и пятьдесят патронов.

Во время дознания и всплыла впервые кличка Варивода. Бандиты рассказали, как убивали Саркисовых. Они рассчитывали найти у торговца крупную сумму. Но тот перед самым налетом отдал наличность под вексель, и в лавке обнаружилось лишь сорок рублей. Гайменники выпили пива – и прикончили семью и прислугу из револьверов. Сначала хотели оставить пятилетнего мальчика Саркисовых в живых. Ни у кого не поднялась рука, хотя все они были матерые убийцы. Но помощник атамана Варивода сказал: «Еще чего, свидетеля отпускать!» Он сорвал ладанку, вскрыл ее, обнаружив внутри вместо золота бумажку с молитвой, – и со злости застрелил ребенка.

К июлю прошлого года с бандой Полюндры было покончено. На скамье подсудимых оказался сорок один человек. Восьмерых во главе с атаманом повесили, еще восьмерых отправили на каторгу, девятерых укатали в исправительные арестантские отделения. Из главных преступников избежал наказания лишь есаул банды – его так и не нашли. И вот теперь он уже атаман и снова убивает людей.

Черкес очень хотел жить и потому рассказал все, что знал. По его наводке в Армавире взяли двух армян из числа грабителей, а в Батуме – пятерых грузин. Вместе с Сопошоковыми за решеткой оказалась шайка почти в полном составе. Троих оставшихся армян искали по всему Кавказу, но безрезультатно. Сыскная полиция получила сведения, что они сбежали в Турцию. Также не удалось найти Вариводу и тридцать три тысячи из похищенных денег.

Пытаясь спастись от петли, Кайтлесов дал новые показания. Они настолько удивили сыщиков, что Пришельцев отправился на доклад к начальнику области.

Генерал-лейтенант Бабыч тоже ошалел от признаний черкеса и срочно телеграфировал в Тифлис кавказскому наместнику графу Воронцову-Дашкову. Еще бы! Инородец сообщил, что в ближайшее время в Екатеринодаре произойдет террористический акт. Или сильный взрыв, или пожар, или и то и другое разом. Готовит его злодей Варивода, которого уже второй год не могут поймать. Подробностей задуманного арестованный не знал, он не входил в ближний круг атамана. Но рассказал, как месяц назад ездил с ним в окрестности Майкопа, туда, где добывают нефть. Сам Кайтлесов стоял на стреме. А главарь вместе с другим подручным ушел поближе к вышкам, неся с собой что-то тяжелое, завернутое в кошму. И вскоре одна из скважин загорелась…

Власти задумались. Майкопский нефтеносный район – их любимое детище, на его развитие возлагались большие надежды. Там однажды уже случился большой пожар, и его едва удалось потушить. Много нефти сгорело, еще больше попало в реки и отравило их. Не дай Бог все повторится. Кроме того, арестованный говорит о столице области. Взрыв или пожар должны случиться там, а не в юртах[3] казачьих станиц. Дело пахло керосином, и Бабыч отправился в Тифлис. Он сообщил новые подробности наместнику, и тот отнесся к ним со всей серьезностью.

Илларион Иванович Воронцов-Дашков был личным другом покойного государя Александра Третьего и нынешнего самодержца знал с пеленок. Должность Наместника Его Императорского Величества на Кавказе он нес ответственно, иногда даже чересчур. Канцелярия графа превратилась в нечто громоздкое, неуклюжее и с претензией на автономию. Отделы играли роль местных министерств и старались пореже связываться с Петербургом. Большинство вопросов они решали самостоятельно. Включая те, в которые не имели права вмешиваться… Но тут возник особый случай. Крупный акт планируется в столице нефтеносной области. Угроза общеопасного повреждения имущества! Местная полиция явно не справляется. Как быть?

Наместник думал недолго и отбил в Петербург телеграмму. Он не любил опускаться до министров и адресовался прямо к императору. В телеграмме граф описал положение и высказался насчет необходимых мер. Проще говоря, он переложил в данном случае ответственность на МВД. Но так, чтобы приказ туда пришел с самого верха. Заключал свою депешу Воронцов-Дашков следующей фразой: «Лучше всего прислать Лыкова из Департамента полиции, он разберется».

Николай получил телеграмму и несколько дней никому о ней не сообщал. Тут было над чем подумать. Начиная с 1909 года, газеты много трубили о «майкопском чуде». Тогда одно из обществ, производивших разведку нефтеносных участков, вскрыло огромный пласт. Целый фонтан нефти вылетел в небо. Последствия были печальными: пожар, ущерб природе, большие расходы на ликвидацию бедствия. Но зато появился ажиотажный спрос на аренду участков. Особое рвение проявили англичане, а они, как известно, нация торговая, хитрая. Просто так англичанин и пенса не потратит, а тут полетели миллионы. На Лондонской бирже второй год горячка, новые акционерные общества растут как грибы после дождя. Котировки их акций рвутся вверх, расталкивая старых эмитентов. Американцы зашевелились! В правительстве по этому поводу давно идет раздрай. Военное министерство хочет, чтобы нефтедобыча оставалась под русским контролем, и старается не допускать до аренды иностранцев. Министерство промышленности и торговли, наоборот, готово ввести для последних льготы, чтобы иностранцы активнее входили в новое и затратное дело. Своих-то средств у наших промышленников кот наплакал; без заграницы не обойтись. Власти на местах тоже хотят урвать кусок, требуют, чтобы без их согласия землю не раздавали. У нефти, судя по всему, огромное будущее. Золотая жила, которую надо холить, лелеять, развивать, всячески оберегать. А тут какой-то Варивода занес руку над целым городом. Екатеринодар не просто центр Кубанской области, он теперь и центр нефтедобычи. Их всего три на целую империю: Баку, Грозный и вот теперь еще Майкоп. Беречь надобно их, беречь…

Царь вызвал к себе Столыпина и показал ему телеграмму с Кавказа. Премьер-министр, он же министр внутренних дел, сразу понял замысел Воронцова-Дашкова. И криво усмехнулся:

– Когда пахнет жареным, зовут на помощь нас? А на той неделе граф опять превысил свои полномочия в надзоре за Чиатурскими марганцевыми копями. Я опротестовал его действия телеграммой, так он даже не ответил!

– Петр Аркадьевич, оставьте ваши дрязги при себе, – резко пресек премьера государь. – Надоело. Давайте решать, как быть… в этом случае.

Столыпин несколько секунд обиженно молчал. Все чаще самодержец его обрывает. Ох, пора уходить… Вот только куда? В Государственный совет, просиживать белые штаны? Столько не доделано, работы непочатый край. А тут старый дурак Воронцов подкинул самодержцу бумажку, и на тебе. Брось все и подчищай дерьмо за наместником-маразматиком.

– Что молчите? Лыков – это тот, кто охранял меня на выставке в Нижнем Новгороде в девяносто шестом году?

– Извините, ваше величество, не знаю: я в это время был ковенским предводителем дворянства в чине надворного советника.

– Тот, тот… – государь потрогал себя за ус. – Потом Дурново исхлопотал ему Станиславскую ленту. Помню, я спросил Лыкова, сколько раз он был ранен, и Лыков затруднился ответить.

Пройдясь по кабинету, царь резко повернулся к премьеру:

– А потом что было? Он не сумел найти пропавшую икону Казанской Божией Матери. Рассиропился. Не справиться, конечно, может каждый. Хотя нам с Александрой Федоровной тогда зудели, что лучше Лыкова в уголовном сыске никого нет. И вот! Образ не найден по сию пору, а у Аликс осталось отчетливое чувство, что Лыков не очень и старался. Плохо он себя показал в той истории. Не помню деталей, но помню, что плохо. Едва-едва я присвоил ему статского советника за прежние заслуги.

Столыпин молчал. Спорить с государем из-за какого-то Лыкова он не собирался и ждал приказаний. Собеседник это почувствовал и спросил:

– Что думаете? Посылать Лыкова в Екатеринодар или нет? Вдруг он опять провалит? И там что-нибудь взлетит на воздух, может, даже весь город?

– Думаю, надо послать, ваше величество. Провалит – в вашей воле его наказать. Тогда его ждет уже пожизненная опала. Статский советник это, безусловно, понимает. Он же хочет дослужиться до генеральских чинов? Хочет, все этого хотят. Вот пускай и старается.

– Быть посему, – тут же согласился Николай. – Исполняйте просьбу кавказского наместника.

– Слушаюсь.

– Теперь о последнем заседании Думы. Очень мне не понравилось выступление Гучкова по малой морской программе. Неужели нельзя прищучить подлеца?..

Глава 2

Командировка

Товарищ министра внутренних дел, командир ОКЖ[4], заведывающий полицией, генерал-майор в звании шталмейстера Курлов вызвал к себе Зуева и Лыкова. Нил Петрович сразу сказал подчиненному:

– Ох, чую, быть нам битыми.

– Это отчего же? – возмутился Лыков. – Вроде в империи все более-менее. Много хуже бывали времена, чем сейчас.

– Имеешь шею, а хомут найдется, – вздохнул директор Департамента полиции. – Ежели начальство вызывает, то не для того, чтобы чай пить с пряниками. Ты того… подготовь справку, что ли. О том, что более-менее. Сведи вместе хорошие новости: кого поймали, кого повесили, какая раскрываемость. А плохие новости прибереги для устного доклада.

– Будет сделано.

В итоге действительный статский и просто статский советники полдня просидели за составлением отчета. Когда они зашли к начальству, выяснилось, что справки готовили зря. Курлов сразу заговорил о другом:

– Господа полицианты, а как у нас обстоят дела в Кубанской области?

Полицианты переглянулись, и Лыков ответил:

– Есть проблемы.

– Какие?

– Бандитизм.

– Так он у нас повсюду, – заметил генерал-майор. – Или я чего-то не понимаю?

Курлов уважал Зуева, которого он отстоял перед Столыпиным два года назад. Тогда с должности директора департамента ушел Трусевич, причем обиженный, со скандалом. Нил Петрович служил вице-директором с 1903 года и был первым кандидатом на замещение должности. Но Столыпин относился к нему пренебрежительно и два месяца мариновал в исправляющих обязанности. Курлов добился своего, выставляя достоинством кандидата его знания по хозяйственной и финансовой части. На вопрос, а кто станет заниматься политическим сыском, Курлов ответил: я сам. Зато буду уверен, что с кредитом и отчетностью проблем не возникнет… Эти несколько оскорбительные для Зуева аргументы тем не менее сработали, он получил должность. Сыск уголовный, как всегда, никого из власть предержащих не интересовал.

Лыкова же генерал недолюбливал за излишнюю самостоятельность, сопровождаемую, по его мнению, самоуверенностью. Плюс за очевидно скептическое отношение к начальству. Отслужив пару лет в Лейб-гвардии Конно-гренадерском полку, Курлов считал себя военным и потому превыше всего ценил дисциплину. Отношения товарища министра и статского советника не задались с самого начала. История в Одессе едва не стоила Лыкову должности[5]. Потом они с Азвестопуло отличились в Иркутске, и туча вроде бы рассеялась. Помог и барон Таубе: он несколько раз донес до сведения генерала, с каким уважением относятся к Алексею Николаевичу в Военном министерстве. В результате холодок в отношениях остался, но служба шла своим чередом.

– Так что с бандитизмом?

Лыков почтительно пояснил:

– Он был везде, Павел Григорьевич. Года примерно до девятого. В некоторых местностях даже до десятого. Но власти постепенно его искоренили. Шайки, конечно, остались, они всегда были и всегда будут. Но количество, масштаб злодейств сильно уменьшены полицией. Везде, кроме Кубанской области.

– Вот как? Там преступность никак не обуздают? Значит, Бабыч не на месте?

Зуев с Лыковым одновременно запротестовали:

– Генерал Бабыч – твердый администратор, он ладит с местным населением и с должностью своей справляется вполне успешно.

– В чем же тогда дело? – повысил голос Курлов. – Сами говорите: у всех покончили, а у него как пятый год.

– Это особенность юга, – стал терпеливо объяснять статский советник. – Я погорячился, сказав, что так лишь на Кубани. В Одессе, на Кавказе, вокруг Иркутска, в Харьковской губернии и кое-где еще ситуация пока отличается от общероссийской. Но местные власти делают все необходимое. К концу года, полагаю, и там наступит успокоение.

– Однако чем Кубанская область отличается, например, от Нижегородской? Там казаки, они люди военные, всегда при оружии. Почему допустили?

– Да, казаки – опора администрации. Но в области, особенно на линейном берегу Кубани[6] много хуторов, выселков и отдельных подворий. Там хозяйствуют не только и не столько казаки. Земля богатая, народ зажиточный; преступникам есть чем поживиться. И станица далеко, помощь придет не скоро. В результате добычи много больше, чем в бедной Нижегородской губернии. А раз есть что отобрать, находятся и отбиратели.

Курлов с сомнением покачал головой:

– Объяснение неправдоподобное.

Но Зуев опять поддержал своего чиновника:

– Павел Григорьевич, Лыков прав. Местность беспокойная. С черноморского берега заглядывают черкесы, с Кавказа абреки, да и свои не зевают. На нефтяные прииски берут всякий сброд…

– И много там шаек сейчас?

– Кое-кого уже окоротили, – напомнил начальникам сыщик. – Того же Полюндру, например. Или «факельщиков», которые подъезжали на конях с горящими факелами и грозили сжечь дом, если их не впустят. А когда перепуганные хозяева открывали двери, их безжалостно резали. Поймали Сашку Персюка с его кодлой. Сейчас на Кубани остались две крупных шайки: Бубыря-Бухановского и «Степные дьяволы». К первой полиция уже подбирается, есть арестованные, и скоро ей придет конец. «Дьяволы» многочисленны и очень опасны. Счет им идет на десятки. Тем, конечно, легче их поймать. Но пока изловят, эти сволочи много крови прольют.

– Появилась еще одна шайка, – сообщил полицейским товарищ министра. – Из-за нее я вас и вызвал. Она была замечена в ограблении в Новороссийске тамошнего отделения Русского для внешней торговли банка. Кубанцы, надо отдать им должное, раскрыли исполнителей. А выяснили у них следующее…

И Курлов рассказал подчиненным суть дела.

– Так что, господа, у нас очередное Высочайшее поручение. Адресное, так сказать. Государь повелел отправиться вам, Алексей Николаевич, в Екатеринодар. И предотвратить готовящееся там злодейство. Притом что главарь бандитов известен только по кличке, а объект нападения неизвестен вообще. Трудное задание, но когда они у нас с вами были легкими?

Лыков только вздохнул. Кто бы говорил…

– Выезжайте немедля, как только получите сопроводительные бумаги, – приказал товарищ министра. – Бабычу я прикажу содействовать всеми имеющимися средствами. Полномочия дадим о-го-го. Что еще нужно?

– Может потребоваться мой помощник Азвестопуло…

Курлов едва заметно поморщился.

– …но это я пойму, когда прибуду на место и начну дознание.

– Вот и правильно, Алексей Николаевич, – взбодрился Зуев. – Иначе некому будет текущие дела вести. А их у нас… Гос-споди, спаси благочестивые…

И директор департамента вздохнул еще печальнее, чем до него Лыков.

– А ваш грек когда-нибудь вас заменит, – вдруг продолжил действительный статский советник. – Весьма сообразительный.

Алексей Николаевич с благодарностью посмотрел на директора. Он понимал, что тот хвалит Сергея в глазах начальства не просто так, а пытается переломить генеральское недовольство.

– Два ранения о прошлом годе получил, – не унимался Зуев. – Скоро он так вас догонит… упаси Господи, конечно.

Курлов хмыкнул:

– Так он и двух наград за это удостоился: чина и ордена. Плюс переехал в казенную квартиру по соседству с премьер-министром.

Генерал имел в виду последнюю новость. Лыков воспользовался временным фавором и выхлопотал своему помощнику жилье в доме № 9 по Пантелеймоновской улице. Дом являлся соседом знаменитого здания по адресу Фонтанка, 16, – там помимо Департамента полиции находилась служебная квартира министра внутренних дел, которую сейчас занимал Столыпин. Бесплатное жилье – большая редкость в Петербурге, и для тощего кошелька грека оно являло собой большое подспорье.

– За четыре дня борьбы между жизнью и смертью не так уж и много, – пробурчал себе под нос статский советник и благоразумно вернул разговор в прежнее русло: – Екатеринодарских жандармов надо привлечь, включая железнодорожных.

– Обяжем, куда они денутся. А кто сейчас там начальник сыскного отделения? Основная тяжесть ляжет на него, вопрос-то уголовный.

– Когда открыли отделение три года назад, назначили Гапонова, – стал припоминать Алексей Николаевич. – Я учил его на курсах, он был способный…

– Гапонов? – наморщил лоб товарищ министра. – Что-то знакомое. А это не он подстрелил бежавшего смертника? Когда весь конвой раззявил рты.

– Да, тот самый, – подхватил статский советник. – Некий экспроприатор по фамилии Балашов был приговорен за свои деяния к виселице и задал деру по пути на казнь. Тогда этот случай наделал шуму. Время ночное, конвойные растерялись, и Балашов едва не избег наказания. По счастью, при казни должен был присутствовать начальник сыскной, Гапонов, и он единственный принял меры. А именно – вынул наган и выстрелил трижды. В темноте по движущейся цели он попал двумя зарядами. Балашов выскочил-таки за ворота, но вскоре свалился, потеряв сознание. Его перевязали, чтобы чуть позже повесить.

– Вот молодец Гапонов!

– Конечно, молодец. Но в девятом году Ювеналий Иванович стал помощником полицмейстера, а должность начальника отделения занял другой. Фамилия его Пришельцев. Этот поднялся из участковых приставов, проявил склонность к сыску. Лично с ним я не знаком, но раскрываемость у него по отчетности выдающаяся…

– Однако банды поймать никак не может, – сердито возразил генерал-майор.

– А вы думаете, я приеду и за две недели там всех злодеев изловлю? – не удержался от резкого вопроса сыщик. – Так не бывает. Какой бы ни был я ипостасный.

Курлов тут же встал, подчиненные тоже поднялись.

– Поезжайте и разберитесь, – казенным тоном произнес товарищ министра. – И чтобы был результат! Его Императорское Величество оказали вам высокое доверие. Поглядим, как вы его оправдаете…

Глава 3

Знакомство

10 марта 1911 года Алексей Николаевич сошел с поезда на перрон екатеринодарского вокзала и осмотрелся. Снега нет совсем! А когда он три дня назад выезжал из Москвы, там лежали сугробы. Юг, это уже юг. Лыков никогда прежде не был в этом городе. Что ждет здесь статского советника? Курлов чуть ли не злорадствовал. Если сыщик сломает себе шею на августейшем поручении, шталмейстер кручиниться не станет.

К приезжему подошел высокий плечистый мужчина лет тридцати, одетый непритязательно.

– Здравия желаю, ваше высокородие. Дозвольте представиться: надзиратель сыскного отделения неимеющий чина Корж.

Лыков протянул ему руку, свободную от чемодана:

– Мое высокородие зовут Алексей Николаевич. А вас?

– Степан Матвеевич.

– Будем вместе служить какое-то время, чего язык титулами утруждать. А где начальник отделения?

– Коллежский асессор Пришельцев командирован в Ейский отдел[7] и поручил мне вас встретить.

– Что-то срочное?

– Точно так. Массовитое убийство в юрте станицы Новолеушковской. Зарезаны девять человек, включая маленьких детей.

Сыщики помолчали. Лыков лишь скрипнул зубами. Все чаще и чаще встречал он такие зверские преступления. В прежде спокойной и мирной православной стране словно вспыхнула страшная заразная болезнь. Жизни у малолетних отнимали с удивительной легкостью. Каждые несколько месяцев, а иногда и недель, приходили новые известия. Дети не могли быть свидетелями, они не представляли угрозы для гайменников, не оказывали им сопротивления. И тем не менее погибали…

– «Степные дьяволы» или Бубырь?

– Разбираемся, – коротко ответил надзиратель.

Помолчав еще немного, он спросил:

– Алексей Николаевич, куда вас доставить? Вы ведь города не знаете?

– Впервые здесь. А на ваш вкус, куда лучше поселиться?

Корж пожал литыми плечами:

– От кошелька зависит. Самой-самой считается гостиница «Центральная». На главной улице, на Красной. Напротив войскового собора. Номера со всеми удобствами, ванны, телефон, подъемная машина «Лифт»… Цены там, правда, сумасшедшие.

– В Екатеринодаре такие дорогие гостиницы?

– Дороже, говорят, чем в столицах, – ухмыльнулся Корж. – Это все нефтяная горячка. Город набили доверенные со всего света. Вчера вон американцы приехали. По мне, так большинство из них жулики. За год цена на аренду помещений выросла вдвое! Те, кто выстроил дома, теперь озолотятся. Ни одного угла свободного скоро не останется.

– Ну, тогда едем в «Центральную», – вздохнул командированный. – Пока деньги не кончатся. Далеко оттуда до резиденции начальника области?

– Резиденция – это где он живет? – догадался неимеющий чина.

– Да. В Иркутске, к примеру, это называется Белый дом. А у вас?

– У нас Атаманский дворец. Генерал Бабыч ведь не только начальник области, но еще и наказный атаман Кубанского казачьего войска.

– Ясно. От гостиницы до дворца пешком сколько минут ходу?

– Да пять всего.

– Значит, айда в «Центральную». Я должен представиться атаману и полицмейстеру. А…

– Господин Пришельцев ожидается к вечеру, – упредил гостя встречающий.

– Вот и хорошо. Ловить-то бандитов мы будем с ним и с вами, а не с генералами. Надо быстро войти мне в курс дела. Поможете? Высочайшее повеление как-никак.

– Да мы и без повеления сил не пожалеем, – по-простому, без пафоса, ответил Корж. – Жалко город, а они вон что удумали… взорвать или сжечь. Волчье сердце! А вот не дадим!

Сыщики поехали на извозчичьей пролетке в город. Кубанец предложил питерцу прокатиться на трамвае – так дешевле. Но гость не захотел толкаться на площадке с чемоданом и выбрал фурманщика. Он с любопытством крутил головой по сторонам. А хорошо выстроен Екатеринодар! Деревянных домов почти не видать, все больше каменные. Много новых зданий, часто интересной архитектуры. Лыков любил на новом месте изучать особенности, присущие лишь здешним краям. Его внимание привлек кирпич. Удивительно, как здорово использовали его кубанцы. Башенки, наличники, пилястры, отделка фронтонов – такого изобилия сыщик не встречал еще нигде. Ведь весь этот кирпич, чтобы сделать фигурным, надо обтесать. Что долго и дорого. Проще выложить обычную кладку, ну, чуть-чуть где-нибудь приукрасить… А тут что ни дом, то собственное лицо. Обыватели не жалели средств, чтобы выделиться. И еще много изящных женских головок на фасадах – к ним у населения была явная слабость.

Лыков поделился наблюдениями с сопровождающим:

– Эк у вас дома отделаны! Глаз радуется.

– Да, кирпича у нас много вырабатывают. Заводов чуть не два десятка, и глина хорошая.

– Так ведь дорого тесать, а тешут. Вазоны то и дело, чугунные решетки тонкого рисунка…

Корж польщенно улыбнулся:

– Домохозяева у нас любят украшательства, да. Медом не корми, дай выскочить из шеренги.

– Грязно только, – не удержался от критики приезжий. Но тут же перевел разговор на другое: – Степан Матвеич, но доходных домов я вовсе не вижу, только особняки. В один этаж притом, редко увидишь в два. Где же у вас пришлые селятся? А военные? Не иначе, квартирный кризис.

– Есть недостаток в наемном жилье, – согласился надзиратель.

– А почему казаков на улицах так мало? Я ожидал, что у вас как в Новочеркасске: сплошь люди в лампасах. Тут ведь столица войска.

– Ну и что? Екатеринодар начинался как военное поселение, и тогда, конечно, казаки все решали. Но Александр Второй его перевел на обычное управление. И теперь у нас как у всех: царят иногородние.

– Правда? – опешил Лыков. – Вроде бы станичники – оплот власти. Зачем их обижать?

– Рассказываю, как было, – отрезал неимеющий чина. – Раскололи казаков. Хочешь остаться в сословии – уезжай вон из города. Цепишься за город – переводись в мещане. Людям пришлось выбирать. Те, у кого здесь была торговля, дом, земля в хорошем месте – куда они уйдут? Перелицевались. А кто решил сословия своего славного не менять, перебрались в станицы. Так что те казаки, кого вы сейчас видите, – это служивые. В Екатеринодаре стоит казачий полк, отдельный пластунский батальон и конно-артиллерийская батарея. Ну, еще войсковой штаб, госпиталь, в администрации много людей носят малиновые лампасы[8]. Полицмейстер Захаров вон в чине есаула. А все равно казаки уже прежнего влияния не имеют.

– А кто имеет?

– Богачи, кто же еще? Прежде табаководы задавали тон. Мы же главный поставщик табаку в России. Сейчас, судя по всему, нефтяные дельцы войдут в силу. А вообще – хлеб. Места южные, плодородные. Тепло очень – летом прямо хоть ложись и помирай от зноя. Зато все растет. Так что кубанцы сильны своей почвой.

– А промышленность не ваш конек? – поддел местного гость.

– Не наш. Тут больше эти… аграрии. И торговля процветает. А железяки точить – это не к нам, пожалуйте в другие места. Есть механические и литейные заводики, но все невеликие. Маслобойные не в пример больше будут…

Между тем пролетка миновала привокзальные строения и вырвалась на длинную прямую улицу, украшенную триумфальной аркой.

– Это Екатерининская, – пояснил Корж. – В арку проезжал покойный государь Александр Третий, когда посетил город, вот и оставили на память. Как доедем до Красной улицы, повернем направо, к гостинице. А налево будет к Атаманскому дворцу. Советую вам, Алексей Николаич, вечером прогуляться по Красной взад-вперед. Получите удовольствие.

– Непременно. Надо только сначала заселиться, объехать начальство и… Когда примерно вернется Пришельцев? Ваше отделение в здании городского полицейского управления?

– Нет, нам выделен дом номер шестьдесят семь по Посполитакинской улице. Арендуем у Котляревского. От управления далековато будет.

– И как я вас отыщу вечером?

Надзиратель удивился:

– Вы же по Высочайшему повелению. Тут все во фрунт вытянутся. Господин коллежский асессор велел мне сопровождать вас весь день и к вечеру привести в отделение. Он вернется часов в восемь-девять, сразу и познакомитесь. Кота тянуть за хвост никто не станет. Шутка ли – диверсия готовится. Мы сами уж всю голову сломали.

– И какие мысли?

– Главная мысль такая: войсковые склады. Не иначе как их думают взорвать, лоп-перелоп. А там снарядов не сосчитать сколько. В Кубанском войске пять конно-артиллерийских батарей, и весь их запас хранится в погребах за казармами Самурского полка. Это на краю города, возле кладбищ. Охрану там сразу усилили, как узнали. Но все же боязно. Хорошо, что государь вас прислал, городу внимание лестное. И новый свежий взгляд: может, мы чего-то забыли или не учли?

Они выехали на Красную улицу, и статский советник ахнул. Какие магазины! Все замощено, дамы в дорогих манто, множество шикарных экипажей, и даже одинокий автомобиль катит, пугая лошадей клаксоном. Не хуже Одессы или Ростова, по крайней мере здесь, на главном проспекте.

Гостиница «Центральная» оказалась трехэтажным строением непонятной архитектуры, смахивающей на ложную готику. Оно было облицовано майоликовой плиткой приятного зеленого цвета. Внизу торговые помещения, верхний этаж украшен башенкой с лепниной: Аполлон наяривает на каком-то инструменте[9], а ему внимают античные дамы и пейзане… Номера располагались на углу с другой престижной улицей, Гимназической. Корж пояснил, что это из-за мужской и женской гимназий, что стояли на другой стороне площади.

Лыков заселился в номер на втором этаже, окнами на крышу какого-то странного дома с вазонами и огромным флюгером. Всезнающий надзиратель сообщил, что это особняк братьев Богарсуковых, одних из самых богатых жителей Екатеринодара. Кстати, хозяев «Центральной». Он счел нужным многозначительно добавить:

– Братья – черкесогаи, потому делают тут что хотят.

Алексей Николаевич его понял. Черкесогаи, или закубанские армяне, – особая публика. Триста лет назад они пришли на Кубань, по-видимому, из Крыма, спасаясь от гонений мусульман. Беженцы поселились среди адыгов, которые, хоть и молились Аллаху, терпимо относились к другим религиям. Армяне переняли быт черкесских народов, их одежду, оружие, привычки и даже язык – все, кроме веры. Образовалось немногочисленное общество, горское по образу жизни, христианское по религии и торговое по складу характера. Когда русские пришли покорять этот край, наступило золотое время для черкесогаев. Они стали посредниками между двумя мирами. А тут еще знаменитый генерал Засс переселил триста их семей поближе к русским, вблизи крепости Прочный Окоп. Ловкие коммерсанты тут же извлекли выгоды из своего положения. Они брали и с тех, и с этих, помогая сторонам договариваться, обмениваться товарами и в конечном счете уживаться друг с другом. Когда Кавказская война закончилась, у горских армян оказалось собственное селение Армавир, ставшее затем столицей Лабинского отдела. Деятельные, оборотистые, а главное, принятые обоими противниками в полувековом конфликте, черкесогаи сильно разбогатели. И теперь составляли на Западном Кавказе влиятельную этническую группу.

Командированный попросил надзирателя подождать его в ресторане и угоститься пока на его счет пивом. Корж согласился. Лыков быстро принял ванну, побрился, надел сюртук со старшими орденами, а Станиславскую ленту сунул покуда в карман. Забрал Степана Матвеевича, но сразу в Атаманский дворец не пошел. Первым делом статский советник помолился в войсковом соборе – за здоровье родных и по случаю приезда. И лишь после этого приказал Коржу отвести его к начальнику области. Еще он окинул взглядом дом Богарсуковых. Красиво, почти палаццо. Правда, с лепниной архитектор явно переборщил и перегрузил фасад мелкими деталями, особенно по второму этажу. Видать, хозяевам это нравится…

До дворца действительно оказалось пять минут ходу. Лыков осмотрел по пути начало Красной улицы. Очень она ему понравилась, вот только булыжник под ногами он нашел неудобным: мелковат. Спутник пояснил, что в Кубани другого не водится, используют тот, что есть.

Идти к Атаманскому дворцу пришлось мимо памятника Екатерине Великой. А когда сыщик увидел резиденцию начальника области, город окончательно его обаял. Казаки неожиданно обнаружили и вкус, и понимание гармонии – не в пример черкесогаям.

Приказный на входе козырнул, пропуская увешанного орденами посетителя. В приемной Лыков приладил ленту и назвался секретарю. Тот зашел к шефу и тут же вышел:

– Прошу! Вас ждут.

Генерал-лейтенант Бабыч поднялся навстречу столичному гостю с дежурной улыбкой, но смотрел настороженно. Вдруг он увидел солдатский Георгий.

– Что это у вас? Где удостоились?

– В Кобулетском отряде.

– На Русско-турецкой? А я вот за взятие аула Сочи получил, в шестьдесят четвертом, еще юнкером.

И хозяин кивнул на свой чекмень, где среди других наград висел такой же знак Военного ордена четвертой степени[10].

Мужчины сразу повеселели: эх, молодость… Были когда-то и мы рысаками…

Бабыч для своих лет (а ему шел седьмой десяток) выглядел бодро. Усы и борода, правда, седые, и голова почти облысела. Но начальник области производил серьезное впечатление. Алексей Николаевич знал, что тот успел повоевать. Он застал окончание Кавказской эпопеи, потом резался с турками на Второй Восточной[11], участвовал под командой Скобелева в Ахалтекинском походе. В 1908 году, когда власть стала сдавать под натиском терроризма, Бабыча поставили управлять Кубанской областью. Он быстро вернул авторитет администрации, перевешал бомбистов, успокоил население. Коренной казак, да еще и сын знаменитого Павла Денисовича Бабыча, он был для людей своим. Отец, кавалер золотого оружия и семи орденов с мечами (и еще множества без мечей), в середине прошлого века покорил черкесов. Тень его славы падала и на сына.

Сыщик и генерал сели и потребовали чаю. Когда секретарь вышел, наказный атаман задал первый вопрос:

– Вы почему не заехали сначала в Тифлис, представиться наместнику?

– Времени мало, как-нибудь обойдется граф.

– Его сиятельство очень обидчив. Не боитесь нажить врага?

Лыков ответил обстоятельно:

– Когда я был молодой, старался со всеми быть в добрых отношениях. И для службы полезно, и вообще… Но с годами надоедают наши китайские церемонии.

– Хм. Отчего граф Воронцов назвал государю именно вас? Знал по прежней службе?

Лыков пожал плечами:

– Нет, мы лишь поверхностно знакомы, никогда вместе не служили.

– Так в чем же дело?

– Думаю, меня рекомендовал Ширинкин[12]. Евгений Никифорович знает меня много лет, с тех пор когда мы вместе охраняли предыдущего государя.

– Понятно. Вы приехали по Высочайшему поручению, так сказано в телеграмме Курлова…

– Да. Полномочий полный карман, но это всего-навсего бумаги. Без вашей помощи, без жандармов с сыщиками я пустое место.

Генерал разволновался и перешел на местное наречие:

– Мы всей душой, Алексей Николаевич. Сами понимаете: живем здесь. Ведь не халаш-балаш![13] Только-только маленько успокоились, и вот – какой-то вражий мнэць хочет нас взорвать. А давайте ему зябры завернем!

– Давайте, – согласился гость. – Про Вариводу, понятное дело, я буду говорить с Пришельцевым. Вы мне скажите вот что: сам Пришельцев на своем месте?

– Вполне. Твердый, опытный. Он ведь раньше был приставом на хуторе Романовском. Это такая помойка, что поискать. Шибенники, бродяги, чуть не в каждом дворе притон. Александр Петрович с ними управлялся и сейчас весь город тащит. Да что город – целую область. То и дело я командирую его в разные концы помочь местной полиции. Вот и сейчас он в Ейском отделе. Там очередное происшествие, такое, что мурашки по коже. Четырех детишек зарезали, анцыбалы. Самой младшей три дня от роду, даже окрестить не успели. А ее ножом…

– Михаил Павлович, таких анцыбалов сейчас по Руси все больше и больше.

– Раньше не было! Откудова они взялись, из какой прорехи? Вот время настало…

– И раньше были. Я еще в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году одного такого на лиственнице вздернул. Собственноручно, и испытал от этого облегчение… Нелюдь детишек пытал, спрашивал, где отцова казна. Так что зла у нас бессчетно. Но продолжим. А полицмейстер Захаров что за человек?

– Фасон гнет будь здоров, – неодобрительно сообщил Бабыч. – Я его приметил еще в Карсе, когда был там военным губернатором. Вроде бы в те поры он честно служил, старался. Перетащил я молодца сюда, а теперь жалею. В нем что-то сломалось. Захаров с Пришельцевым живут как кошка с собакой. Для дела это убыток, понимаю…

– Зачем же вы его держите?

– Между нами, есаул скоро уйдет. Вернется обратно в Карс, на должность тамошнего полицмейстера. Содержание выше, и есть возможность выслужить чин подполковника. Так что не берите его в расчет.

– А жандармы?

– Сейчас от них толку мало.

– Сейчас? – зацепился за слово сыщик. – А прежде?

– Прежде у нас имелся охранный пункт, которым командовал полковник Засыпкин. Вот он был на своем месте! Всех бомбистов, анархистов, социалистов из Екатеринодара вычистил. Федор Андреевич стал бы вам хорошим помощником. Да не судьба. Он теперь большой человек, полицмейстер Тифлиса. Кадр пункта влили в жандармское управление. Агентуру, что подобрал Засыпкин, туда же. И… она там, агентура, затерялась, что ли. По крайней мере, я уже давно не получаю надежных секретных сведений.

Лыков посмотрел на часы и продолжил расспросы:

– В какой мере я могу полагаться на Тихобразова?

Полковник Тихобразов был тем самым начальником КОЖУ, от которого генерал давно не получал надежных сведений.

– Мне кажется, он себе на уме и за холодную воду не берется.

– Простите, не понял…

Бабыч хмыкнул в седые усы:

– Это наша пословица, кубанская. Так говорят о лентяях.

Пришла очередь Лыкова улыбаться. Генерал дипломатично добавил:

– Впрочем, могу быть неправ.

Лыков поднялся.

– Михаил Павлович, спасибо за откровенный разговор. У вас полно дел, откланиваюсь. Буду держать вас в курсе, располагайте мною. Последний вопрос: что в городе под угрозой? Что могут взорвать Варивода и его банда?

– Войсковые артиллерийские склады, – уверенно ответил генерал-лейтенант. – Ничего другого, столь же опасного, в Екатеринодаре просто нет.

– Это облегчает задачу.

– Езжайте к Захарову. Ему телефонируют, чтобы сидел и ждал вас, никуда не отлучался. Как только осмотритесь и появятся вопросы – заходите. Моя дверь всегда открыта.

– Честь имею!

Выйдя на улицу, Лыков под конвоем Коржа отправился в полицейское управление. По пути он спросил:

– Степан Матвеич, а что за контры у Пришельцева с Захаровым?

– Это вам генерал сказал? Есть такое… Полицмейстер нас, сыскных, в грош не ставит. Так и норовит подгадить, да все по ерунде. Пустой человек.

Надзиратель глянул на извозчика и понизил голос:

– С чего все началось, никто понять не может. А о прошлом августе… Через Екатеринодар проезжал министр юстиции. Начальство, как полагается, собралось на вокзале представляться. И Александр Петрович приехал, загодя. Прокурор его увидел и поставил возле начальника тюрьмы. Ну, он стоит, где велено… В последнюю минуту прискакал Захаров как оглашенный. Опоздал, самому, видать, неловко. И наскочил на Пришельцева. В грубой самой что ни на есть форме велел ему отойти подальше.

– Почему он так сделал? Начальник сыскного отделения стоит возле начальника местной тюрьмы. Что тут такого?

– Да леший разберет. Ну, Александр Петрович на ногу себе наступить никому не дает, мужчина с амбицией. А тут еще при всех! Он ответил полицмейстеру, что находится там, где ему указало начальство в лице окружного прокурора. А есаул еще громче стал хаять. Я-де над вами начальство и сейчас же вас выгоню. Революционер и нахал, вот как.

– Прямо этими словами? – поразился питерец. – При всех?

– Так точно. Наш никуда, конечно, не ушел, тем более что министр вскорости подъехал. Но на другой день подал начальнику области рапорт. Завязалась переписка, объяснения, запросы… Кончилось ничем, но обиды остались. Потом мы взяли банду Полюндры, и армяне решили отблагодарить Александра Петровича. Злодеи-то, которых он поймал, убили всю семью Саркисовых, и диаспора, значит, захотела его поощрить. Обратились к Бабычу: пусть разрешит начальнику сыскной принять от населения подарок – золотые часы. Бабыч ответил в таком духе, что разрешить не может, но не может и запретить обывателям выразить свои чувства. Ну, ребята собрали деньги, они все не бедные. И преподнесли господину коллежскому асессору. Триста рублей стоят те часы, красота! Александр Петрович принял. Заслужил, вестимо. Такая банда, столько зла наделала, а мы их расчихвостили. По совести, нам бы всем надо награду дать, однако начальник есть начальник. И тут опять влез не в свое дело полицмейстер. Написал рапорт, а правильнее сказать, донос. Пришельцев-де взял дорогой подарок, который ему генерал-лейтенант принимать не разрешил. Ку-ка-ре-ку, ку-ка-ре-ку! Шум на всю станицу. Бабыч разбирался, разбирался, да и плюнул. Некогда, мол, ваши кляузы читать, дел и без того полно. То есть задним числом не то чтобы разрешил, но закрыл глаза. Понимает, что Пришельцев подарка достоин, а сам себе такую вещь, при копеечном нашем жалованье, никогда позволить не сможет.

Надзиратель перевел дух и продолжил:

– Ну, с той поры отношения совсем развинтились. Есаул стал коллежскому асессору ногой указывать[14]. Например, требовал ежедневных отчетов. Начальник отделения написал прокурору: если те отчеты сочинять, то некогда будет жуликов ловить. В штатах три надзирателя да четверо городовых. Прокурор согласился и разъяснил начальнику области никчемность придирок. Потом Захаров не пустил из управления арестанта Гоцева к нам на допрос, на Посполитакинскую. Начальник сыскной пусть сам ходит к арестанту! Дурь же, совершеннейшая глупость. А ему лишь бы насолить. Пришельцев – Бабычу: я за пять месяцев арестовал сто восемьдесят три жулика. Ежели всякий раз, чтобы их допросить, стану бегать в управление через весь город, когда же службу исполнять? Тогда Захаров разрешил доставить Гоцева на допрос в сыскное отделение, но чтобы конвоировали его при этом наши городовые. Два, а их у нас всего четверо! Пришельцев снова пишет Бабычу: люди наперечет, завалены сыскными обязанностями по горло, как можно их так расточительно использовать? Ведь наши ребята городовые и слежку ведут, и дознания, и розыски. А общая полиция чего? По улицам порядок наблюдает. Почему же не им арестанта водить, а нам? И так каждый день всякое разное. Извините, Алексей Николаич, я вам по-простому скажу: у нашего полицмейстера голова на плечи не тем концом надета.

Лыков ехал и думал: вот она, русская реальность… Вокруг грабят и убивают людей, а полицмейстеру нечем себя занять, кроме как ставить палки в колеса начальнику сыскного отделения. Надо, конечно, поглядеть, что за фрукт этот Пришельцев. Не сам ли он дает поводы к склокам. Но в Петербурге перед отъездом статский советник посмотрел отчет из Екатеринодара за минувший, 1910 год. Раскрыто грабежей простых – 100 %, вооруженных – 100 %, убийств – 100 %, мошенничеств с подлогами и вымогательствами – 100 %, растрат – 100 %. Феноменальные показатели, большинству отделений они и не снились. Само собой, есть и упущения: из краж со взломом раскрыто лишь 13 %. Черт бы с ними, главное, что убийцы и грабители все изловлены. Но вот коллежский асессор встал не туда при визите министра, и значит, нужно его публично оскорбить.

Наконец они приехали. Здание городского управления полиции выглядело неказисто: в полтора этажа, обшарпанное и окрашено в какой-то грязно-бурый цвет. На крыльце маялся чинуша с газетой в руках. Оказалось, это секретарь управления, а газету он держал неспроста: в ней фотография Лыкова, которая должна была помочь опознать гостя.

Алексей Николаевич попал в газеты не в первый раз. Теперь поводом послужило его участие в разгроме остатков шайки Савицкого. Самого атамана застрелили еще два года назад под Гомелем, но некоторые из его подручных сумели скрыться. За бандитами числилось более сорока убийств. Военный суд в Чернигове приговорил четырех главных виновных к смерти, восьмерых – к бессрочной каторге. Народ облегченно вздохнул, как вдруг спустя время в Киеве опознали некоего Курилло. Головорез спокойно работал официантом в ресторане Соловцова! Киевское сыскное передало дело Департаменту полиции, и Лыков с Азвестопуло поймали еще пятерых забытых следствием членов знаменитой шайки.

Статский советник вошел в кабинет полицмейстера. Тот встретил его стоя навытяжку:

– Ваше высокородие…

– Здравствуйте, Дмитрий Семенович. А меня звать Алексей Николаевич. Давайте попьем чаю и поговорим.

Захаров оказался бесцветным человеком с глазами как две заслонки. Увидав приветливое обращение гостя, есаул еще более насторожился. Лыков с полчаса, как мог доброжелательно, рассказывал ему о своем поручении. Они согласовали обязанности, выпили по три стакана чаю. Наконец командированный осторожно спросил:

– Главным помощником мне будет ведь Пришельцев?

– Точно так. На мне целый город, ответственность, то да се. Верите: ночей не сплю, все о службе думаю. У нас ведь как: нынче атаман, а завтра яман. Приходится крутить, как цыган солнцем[15]. А Пришельцев…

– Что он за человек?

– Ему лишь бы отчет гладкий был. К службе совершенно равнодушен. Взятки золотыми часами берет… А начальник области не препятствует. Дисциплины никакой: мне, полицмейстеру, отказывает в рапорте!

– Но если глядеть в отчеты, то раскрываемость у него на высоте.

Захаров вспыхнул:

– Это еще надо проверить его отчеты! Пришельцев хорош очки втирать. А банду «Степных дьяволов» второй год изловить не может.

– Я вас понял, Дмитрий Семенович, спасибо за откровенность. Буду согласовывать с вами каждый свой шаг. Но коллежский асессор по должности обязан быть мне ближайшим помощником.

– Так пусть и покажет себя. Увидите: опростоволосится. Скорее груши на вербе вырастут, чем Пришельцев поймает Вариводу.

– Вы не знаете, когда начальник сыскной вернется в город? – сменил разговор питерец. – Мне с ним хотелось бы увидеться уже сегодня, хоть за полночь.

– Алексей Николаевич, – вкрадчиво заговорил есаул, – у вас ведь в кармане Высочайшее повеление. Вы здесь все можете. Верно?

– Ну…

– Вот и воспользуйтесь правами. Присмотритесь к этому прощелыге, и непременно увидите, что я прав. Тогда и… снять его, шахрая[16], с должности. А?

– Дознание покажет, каков на самом деле ваш подчиненный. И все же, как мне его увидеть?

– Я распоряжусь, чтобы он вас ждал. Сейчас коллежский асессор в Ейском отделе, но к вечеру обязан вернуться. Мне, конечно, он докладывать не будет, а сразу пойдет к Бабычу. Любит к начальству шастать, усердие показывать.

– Но ведь именно Михаил Павлович послал его в отдел. Поэтому и доклад ему.

Полицмейстер смутился:

– Да, однако ведь и я ему начальник. И тоже желаю знать про дознание.

В разговоре возникла заминка.

– Не хотите ли еще чаю? Или есть коньяк.

– Нет, спасибо. Я пойду.

– Позвольте вас сопроводить, – вскочил есаул. – Покажу все эти… достопримечательности. Город у нас красивый.

– У вас дел выше головы. Я сам, не беспокойтесь.

– А где остановились, Алексей Николаевич?

– В «Центральной».

По лицу Захарова пробежала непонятная гримаса:

– Так-то конечно… с такими прогонами… по чину пятого класса, да еще по Высочайшему повелению…[17]

– Не в ту гостиницу поселился?

– Нет, что вы. Но там номер десять рублей в день!

– Куда деваться? – развел руками сыщик. – Все говорят: нефтяная горячка. И потому дерут втридорога.

– Ох, разбойники хуже Полюндры…

Лыков простился с полицмейстером и вышел в приемную. Корж тут же вскочил: ловкий, подтянутый.

– Куда теперь, Алексей Николаич? До возвращения Пришельцева еще часа три.

– А давайте по городу пройдемся. Люблю новые места узнавать. Захаров сейчас предлагал себя в чичероны, но я отказался. Пиво в Екатеринодаре есть хорошее?

– Так точно! Завода Ирзы, «Новая Бавария» называется. У них собственный артезианский колодец, в котором лучшая в городе вода; они ею даже торгуют. Пиво первоклассное.

– Хочу его распробовать. Еще я из пролетки видел раковарню. Хорошее заведение, мне такие лишь в Ростове встречались. В Кубани разве тоже раки водятся? Говорят, она мутная.

– Это известка ее мутит, а так ничего. А раков ловят в притоках да в горных речках. Ну, идемте. Что еще желаете увидеть, кроме раковарни?

– Красивые улицы с интересными домами.

– Ну, лучшую вы уже смотрели. Пойдемте остальные глядеть. Пива или чего покрепче отведаем. А там и Александр Петрович вернется.

Глава 4

Город Екатеринодар, март 1911 года

Скромное поселение заложили на Кубани в 1793 году. Сначала это был укрепленный лагерь, затем – военная крепость. Требовалось освоить земли, пожалованные Екатериной Второй Черноморскому казачьему войску за ратные подвиги в очередной Русско-турецкой войне[18]. Согласно грамоте, казаки получили в вечное пользование территорию по правому берегу реки от Таманского полуострова на западе до Усть-Лабинского укрепления на востоке. Закубанские горцы не обрадовались соседям, и разгорелась многолетняя резня. Долгое время основные события кавказского противостояния происходили в Чечне и Дагестане, да на Черноморской линии. Но и здесь черкесы скучать казакам не давали… Лишь в 1860 году город стал административным центром вновь образованной Кубанской области, и люди смогли перевести дух. В том же году появилось Кубанское казачье войско. Его создали из Черноморского войска, влив в него дополнительно первые шесть бригад, пеший батальон и две конные батареи Кавказского Линейного казачьего войска. А затем реформы продолжились. Полувековое покорение Кавказа наконец-то завершилось, началась мирная жизнь.

Тогда уже крепость доживала последние дни. Правильнее было бы назвать ее земляным укреплением с редутами по углам. Кирпичных строений было мало, преобладали турлучные[19]. Крепость заняла так называемый Карасунский кут – болотистое место между Кубанью и протокой Карасун, соединяющей Старую Кубань с нынешней. Соответственно и весь город оказался зажат между рекой и протокой и мог расти только на север. Он состоял тогда из нескольких десятков очень грязных улиц. К северо-востоку от крепости располагалась казачья станица Екатеринодарская. Черту города на севере обозначал земляной оборонительный вал с пятью проездными воротами. Заправляли всем военные.

В 1867 году Александр Второй дал Екатеринодару сильный толчок, переведя его на общее управление. Казаки, решившие остаться, переписались в мещане. Зато появились так называемые иногородние: предприимчивые люди другого образа жизни. Многие из них были с деньгами, они открыли лавки, магазины, заполнили базары. Заработали заводы и фабрики, резко выросли торговые и промышленные обороты. В 1887 году одна из станций Владикавказской железной дороги – Тихорецкая – соединилась с Екатеринодаром, а еще через год линия была доведена до Новороссийска. Это очень оживило город, привлекло в него новые капиталы. Кубань судоходна от впадения в нее Лабы и до самого устья, до Азовского моря. Таким образом вчерашняя земляная крепость сделалась важным транспортным узлом.

Прежний «мокрый угол», где каждое лето царствовала малярия, стал хорошеть. Город раскинулся в низине, а окраины его находились на возвышении. Центр из-за этого оказался болотистым, и много сил пришлось потратить на его дренаж. Карасун в нескольких местах перекрыли проездами, построили дамбу, и полноводный прежде поток превратился в цепь озер. Улицы стали мостить, воду сбрасывать в Кубань, глинобитные дома заменять кирпичными.

Сейчас Екатеринодар представлял собой южный город со стотысячным населением, бойкий и живой. По-прежнему зажатый с трех сторон, он разрастался на север. Южная его часть, самая старая, называлась в народе «панской». Тут располагались Атаманский дворец, памятник Екатерине Великой, несколько красивых особняков, казенные здания – Окружный суд, областное правление, почтово-телеграфная контора. На месте упраздненной крепости стояла войсковая больница. От нее шла на север главная улица – Красная, Невский проспект кубанской столицы. Справа и слева от нее тянулись длинные продольные улицы, горожане называли их боковыми. Самыми престижными из них были Бурсаковская и Рашпилевская. Поскольку городской треугольник от реки расширялся, на востоке добавлялись улицы Борзиковская и Котляревская, а на западе Посполитакинская, Медведовская и Гривенская. Эти восемь продольных улиц пересекали двадцать поперечных, создавая сетку кварталов. В восточной части бывшая казачья станица сделалась Дмитриевкой, выше нее расположилась Покровка. Улочки на окраинах были застроены скромно, торговля шла незамысловатая, грязи по колено… Еще восточнее пролегла железная дорога, а за ее полотном широко раскинулась Дубинка, главная головная боль городской управы. За Дубинкой город переходил в Сады. Сто двадцать два фруктовых сада сплошной полосой тянулись на семь верст до казачьей станицы Пашковской, создавая летом отличные условия для жизни бездомных.

На западе город ограничивала Кубань. Там находились пристани и дровяные склады.

«Панская» часть незаметно переходила в деловые кварталы города. От Старого базара и до памятника двухсотлетию Кубанского войска по улице Красной тянулись шикарные двух- и трехэтажные дома. Внизу помещались магазины, наверху – конторы, гостиницы, съемные квартиры. Войсковой Александро-Невский собор называли Белым за цвет его стен. Он был окружен зданиями, которые украсили бы и столицы: особняк Богарсуковых, «Гранд-Отель», гостиница «Центральная», мужская и женская гимназии, реальное училище. Правда, немного в стороне от Красной все как-то мельчало, но и там, на Екатерининской, Штабной, Графской улицах попадались красивые особняки, населенные богачами. Нувориши выкупали родовые земли у наследников прежних казачьих атаманов: Рашпиля, Бурсака, Котляревского, Вареника, Косолапа. И задавали тон в областном городе.

Самыми богатыми людьми оставались черкесогаи – братья Тарасовы и братья Богарсуковы. Очень выдвинулись мукомолы, такие как Дицман. Две его огромные паровые мельницы работали с утра до ночи, перемалывая урожайное кубанское зерно. Видную роль играли табаководы, но к ним у общества имелись нарекания. Табак разводили преимущественно греки и турки, на плантациях и фабриках работало много женщин и девочек, и случались неприятные истории.

Промышленность Екатеринодара составляли множество кирпичных и кожевенных заводов, а еще маслобойные, шубные, консервные и мыловаренные. Местность вниз по Кубани, за конно-артиллерийской батареей, так и называлась – Кожевенные заводы. Там же обжигали кирпич, а еще его делали за тюрьмой, вверх по реке.

В последние два года в городе появились новые баловни судьбы – нефтепромышленники. Открытие Майкопских месторождений обещало городу скачок вверх. С буровых тянули сюда нефтепровод, за садом Шика строили завод «Кубаноль», который должен был производить оборудование для нефтедобычи. Екатеринодар наводнили комиссионеры, среди которых было немало иностранцев. Цены на недвижимость взлетели до небес.

От Длинной улицы к северу начиналась третья часть города, самая новая и невзрачная. Нарядная Красная меняла название и становилась Ростовской. Несколько поперечных улиц были уставлены одноэтажными домами, лавками вместо шикарных магазинов и грязными постоялыми домами взамен гостиниц. Склады, мастерские, мельницы, небольшие заводы – одним словом, промышленная окраина. Заканчивалось все городским выгоном, который управа сдавала обывателям под выпас скотины. Дальше шли Хлебный рынок, ярмарочная площадь, лесные склады и скаковой круг. Еще севернее отвели место под вокзал будущей Черноморской железной дороги. За ним располагалась Чистяковская роща, второе после Городского сада излюбленное место гуляния местных.

Хлебный рынок был окружен длинными рядами ссыпок – балаганов и навесов, поставлявших зерно на мельницы или в вагоны железной дороги. Сюда от главного полотна проложили специальную ветку. Рынок с его огромными оборотами кормил множество людей. Дальше на запад располагалась бойня с ее антисанитарией. Севернее приютился городской ассенизационный обоз. Его сливной бак принимал нечистоты от частников по двадцать копеек за бочку. Канализации в Екатеринодаре не было, и выгребы приходилось чистить постоянно. Из бака по конно-железной дороге отбросы вывозили на поля, где их обезвреживали.

Слева от бойни помещались сразу шесть кладбищ: православное Всесвятское, военное, еврейское, татарское, караимское и холерное. Еще левее хозяйничали военные. Тут находились войсковые пороховые погреба, а за ними – казармы Самурского пехотного полка. На обрыве к Кубани стояла конно-артиллерийская батарея. Возле дороги на Ново-Мышастовскую опять виднелись казармы – здесь помещалась часть эскадронов Первого Екатеринодарского казачьего полка. Другая часть квартировала возле Городского сада.

В целом город производил противоречивое впечатление. Он словно распадался на несколько неравноценных частей. Конечно, так повсюду, но контраст между Дубинкой и кварталами вокруг Соборной площади был, пожалуй, чрезмерным. В городской думе заправляли лица торгово-промышленного сословия. Хозяева города все были из приезжих, многие здесь зарабатывали, но ничего не вкладывали. Те же главные богачи, армяне, украшали свою столицу Нахичевань-на-Дону, им было наплевать на Екатеринодар. В последнее время это стало меняться, и город сделался более чистым и лощеным. Но опять же лишь в центре. По Красной улице ездил электрический трамвай, но принадлежал он, как везде в России, бельгийцам. Им тоже было наплевать на город, техническое оснащение линий оставляло желать лучшего, вагоны ходили как попало. Открытые площадки вагонов закрывали вечно грязные нелепые занавески из грошового ситца. Днем трамваи возили людей, а по ночам – грузы между пристанями на реке и железнодорожным вокзалом. Утром в перепачканные вагоны опять набивались пассажиры и бранились.

Казаки станицы Пашковской неожиданно решили составить бельгийскому капиталу конкуренцию. И основали «Первое Русское товарищество моторно-электрического трамвая Екатеринодар – Пашковская». Туда принимали всех желающих, собрали некоторую сумму и начали тянуть ветку через Дубинку и Сады на восток. Казачий трамвай приводился в действие автомобильными керосиновыми моторами, а не электричеством. К 1912 году пашковцы обещали связать себя с областной столицей и завалить рынки своими товарами.

Рынки оставались не только бойкими местами торговли, но и гнойниками Екатеринодара. Старый базар окружали духаны, пивные, обжорки и постоялые дворы с дешевыми проститутками. Там и торговали, и нанимали рабочих. Поэтому толпы соискателей с утра занимали места на площади. Их сопровождали нищеброды, босяки и воры. В 1905 году толкучий и рабочий рынки перевели на Сенной базар, и вся чернь устремилась туда. Взвыли теперь уже обитатели тамошних улиц: Ярмарочной, Кузнечной, Рашпилевской. Не лучше обстояло дело и на Новом базаре. Там мясной и рыбный ряды располагались на прилавках, поставленных вдоль жилых домов. Во дворах селились восточные люди, питались они в грязных подпольных духанах. Кровь, кишки, отходы торговцы без церемоний бросали на землю; вонь стояла невообразимая.

Соответственно, и народ вокруг жил непритязательный. Газетчики много лет стыдили Тимофеева, владельца аптеки на Сенном базаре. Тот разрисовал витрину дурацкими картинками. Изобразил большие склянки с лекарствами, на которых было написано: «от живота», «от немочи», «от заразы». Позорище вызывало негодование у образованных горожан, но обитателям Сенной такая реклама нравилась… Дума давно мечтала замостить рынок и построить на площади кирпичные торговые ряды. Но продавцы тормозили все начинания.

Рынки были на первом плане и у городской полиции. На Старом базаре торговки из-под полы разливали «соточки»[20] и давали на закуску тарань. На Новом кормили шашлыком из неклейменной баранины. На Сенном толкали краденые вещи и угнанных лошадей.

Окраины также давали пищу для протоколов. Между рабочими с кирпичных заводов постоянно происходили драки с поножовщиной. Хулиганы с Покровки собирались на Атаманской площади, где стояли древние каменные бабы, и точили об них финки. Инородцы с левого берега на православные праздники напивались и бились друг с другом на кинжалах; особенно почему-то любили делать это на Пасху.

В это же время деловые круги обсуждали предполагаемый выкуп в казну Владикавказской железной дороги. Спорили о развитии телефонной сети: она была задумана на двести номеров, а их уже прицепили шестьсот, и связь постоянно от этого ломалась. Планировали ввести в городе уличное электрическое освещение, для чего управа купила триста двадцать дуговых фонарей. Когда началась нефтяная горячка, многие обогатились за счет перепродажи разведочных свидетельств, и деловики взяли в моду играть по-маленькой на лондонской бирже. Ждали постройки Черноморской железной дороги, пуска пашковского трамвая, открытия нефтепровода и перерабатывающих заводов, ввода «Кубаноля», роста урожайности пшеницы… Появились вагоны-рефрижераторы, и местные фрукты стали доезжать до столиц. Развивалось виноделие, улучшалось качество табака. Екатеринодар уверенно богател. Население его росло стремительно. За полвека численность жителей выросла в десять раз! И тут вдруг такой тревожный сигнал…

Глава 5

Начнем, благословясь!

Лыков сел в общей комнате сыскного отделения в девятом часу вечера и стал изучать материалы дознания. Кроме него присутствовали надзиратели Корж и Тимошенко, а чуть позже подошел городовой Вольский. Остальные были на обходах.

Екатеринодарское сыскное отделение третьего разряда занимало небольшой одноэтажный дом с садом и дворовыми постройками. Четыре окна по фасаду, и семь комнаток внутри, не считая служебных квартир начальника и городовых. В этих комнатах помещались и антропометрический кабинет, и картотека, и камера временного задержания. Самую большую занимала канцелярия. Задние комнаты выходили окнами в сад. Электричеством дом оснащен не был, горели керосиновые лампы, пахло табаком, оружейным маслом и чесночной колбасой. Убранство отделения выглядело непритязательно: давно не крашенные полы, стены с линялыми обоями, старая потрескавшаяся казенная мебель. Лишний раз статский советник убедился, как глупо ведет себя власть в вопросе уголовного сыска. Министр финансов Коковцов взял себе роль часового у денежного ящика и стоит на посту, никого не подпускает. Вот узкий ум! Когда-нибудь, когда уже будет поздно принимать меры, этот гусь спохватится. И найдет множество виновных, кроме, конечно же, себя…

Корж поставил самовар, и когда тот забулькал, в комнате стало уютнее. Зная, насколько жалкое содержание у сыщиков, Лыков принес с собой целую корзину гостинцев. Там были жестянки с дорогими фамильными сортами чая, мятные пряники, пастила, абрикосовый конфитюр. Хозяева накинулись на угощение, благодарили гостя и уписывали за обе щеки. Алексей Николаевич расспрашивал их о службе, об особенностях здешнего криминала. Корж отвечал дельно, выказывая самостоятельность в суждениях и серьезные знания. Тимошенко больше помалкивал.

Наконец ближе к десяти часам на улице раздался стук подков, потом послышались энергичные шаги, и в комнату вошел Пришельцев. Он был среднего роста, лет сорока, с черными волосами, седыми усами и прищуренным взглядом. Выражение лица было упрямое, лишь морщины на лбу выдавали, что этот человек сильно устал.

– Добрый вечер, Александр Петрович, – поднялся ему навстречу гость. – Я Лыков Алексей Николаевич.

Коллежский асессор пожал протянутую ему руку и сказал вместо приветствия:

– Семью Гиля зарезал Варивода.

Лыков застыл на секунду, но быстро подобрался.

– Выпейте чаю с дороги, и заодно расскажете. Семья Гиля – это та, что погибла на хуторе?

– Да, – выдохнул собеседник. Корж поднес ему стакан с горячим чаем и пододвинул блюдце с пряниками. Пришельцев сделал разом три крупных глотка.

– Уф, как хорошо.

Все молча ждали продолжения.

– Значит, так. Убийства совершены в ночь на четырнадцатое марта. Жертвы – семья Конрада Гиля. Это немцы, которые жили на своем хуторе в восьми верстах от станицы. Особого достатка у них не было, но бандиты, надо полагать, решили: раз немцы, значит, есть чем поживиться. И ввалились.

Главный сыщик еще отпил чаю, проглотил, почти не жуя, целый пряник и вдруг изменился в лице:

– Сил на это смотреть нет никаких… Целый дом покойников. А дети!

Он порылся в кармане и вынул смятый листок.

– Столько народу порешили, что памяти не хватит. Сам Гиль и его жена были уже старики. У них три дочери: Елизавета тридцати девяти лет, бездетная вдова; Екатерина двадцати шести лет, жена Прокофия Кринвальда, и Макрида. Той всего шесть, еще ребенок. Екатерина с Прокофием имели четверых детей, и проживали они все вместе, Кринвальды с Гилями. Еще был работник, Яков Мельхер, шестнадцати лет. Итого одиннадцать человек.

Пришельцев зажмурился, потряс головой и продолжил:

– Старика они застрелили из ружья. Остальных резали и душили. Детей казнили на глазах у матери по очереди – добивались, чтобы она выдала, где спрятаны деньги. А денег-то в доме и не было… Сыну Якову пять лет, дочке Христиании четыре, младшему сыну Адаму два, а последней девочке всего три дня от роду, она даже имя еще не успела получить. Вот…

– Всех убили? – спросил Лыков, ожидая услышать подтверждение. К его удивлению, кубанец ответил:

– Нет, уцелели двое: старуха, Региной звать, и ее старшая дочь Елизавета. Которая вдова.

– Вот как? Бандиты оставили свидетелей?

– Очень странно, но оставили. Женщины и сообщили, что к атаману подручные обращались «Варивода».

– А как же он их отпустил? И зачем?

– Черт поймет его черную душу… Всю ночь эти ироды измывались над хозяевами, шарили по хутору, пили водку. А под утро забрали ценное из имущества и ушли. А в доме две насмерть перепуганные бабы при девяти трупах. И озеро крови.

– Что вам известно про атамана? – торопливо спросил Лыков, чтобы быстрее отвлечь коллежского асессора от жутких воспоминаний.

– Тут сначала надо разобраться с его кличкой, – снова удивил питерца кубанец.

– Варивода вроде бы обычная для этих мест фамилия?

– Не совсем. На нашей балачке слово это означает «мучитель, истязатель».

– На балачке?

– Это, Алексей Николаевич, так называется здешний суржик. Местный говор.

– Понял. Кличка, видимо, не просто так дана. Он садист?

– Садист, изувер, помесь черта с дьяволом. Вот только ничего другого мы об этом выродке не знаем.

– Когда он впервые промелькнул? В шайке Полюндры?

Пришельцев покосился на Коржа. Тот кивнул на бумаги, что смотрел Лыков до прихода коллежского асессора:

– Там же все написано.

– Я видел, что написано. А все ли сказано? Обычно всегда за рамками протоколов что-то остается. Но мелочей в сыскном деле не бывает, сами знаете. Давайте от печки, все с самого начала и как можно подробнее.

Тут как раз подошел еще один надзиратель, Жуковский. Рослый, статный, плечистый, он походил на Коржа, но притом был настоящий красавец с лицом избалованного женским вниманием савраса. Однако когда Жуковский заговорил, то обнаружил хорошую память и здравый смысл. Именно он вспомнил, что в преступном мире Екатеринодара бандит по кличке Варивода появился в 1903 году. Первоначально он квартировал в притонах вокруг Старого базара и занимался грабежами. Как ни странно, злыдень ни разу не попался полиции. У сыщиков не было ни его фотокарточки, ни результатов обмеров. Только самые общие приметы: рост не менее восьми вершков[21], свирепая наружность, красные мосластые руки. Под эти приметы подойдет любой крючник с пристани…

Затем начались ужасы пятого года, и полиции стало не до мелких грабежей. Но однажды нашли труп у бараков для заразных больных, с веревкой на шее и вывернутыми карманами. Это оказался зажиточный мещанин, владелец свинопальни. А на другой день еще одно тело всплыло на озере Подкова, и тоже с признаками насильственной смерти. Сыщики всполошились. Агентура сообщила, что оба убийства – дело рук Вариводы. Начались облавы по всем притонам, по секретным квартирам[22] и темным постоялым дворам. Найти преступника сходу не удалось. А потом в уличной драке между новобранцами был убит жандармский унтер-офицер, и поиски мосластого отошли на второй план. Сам он исчез из города.

Через полтора года нелюдь опять напомнил о себе. На Дубинке, неустроенной окраине за вокзалом, вырезали целую семью из четырех человек. Полиция вошла в раж. Нажали на осведов, и те указали исполнителя – налетчика Вариводу. Он тогда проживал в Ивановке, в лачугах на берегу Кубани. Сыщики бросились туда и опять опоздали. Грабитель сильно разозлил власти, и его принялись искать всерьез. Однако опять не вышло. В городе начался террор, направленный на чинов полиции и администрации. За несколько месяцев 1907 года были застрелены правитель канцелярии Кубанской области, директор народных училищ, помощник полицмейстера и два пристава, один помощник пристава, пятеро городовых и ночных сторожей. Екатеринодар охватила паника. Каждый боялся за свою жизнь, исполнение служебных обязанностей теперь было сопряжено со смертельным риском. И опять всем стало не до рядового убивца.

В третий раз Варивода показался из мрака уже есаулом в шайке беглого каторжника Полюндры. Поймать его вместе с остальными не смогли, он лег на дно, но ненадолго. Ограбление банка в Новороссийске и теперь еще массовитое убийство в юрте станицы Новолеушковской показали злодея с новой стороны. Он стал атаманом, и масштаб преступлений вырос. Убегать, как прежде, Варивода не собирался, а планировал взорвать Екатеринодар! Вскормили гадину. Не смогли изловить его вовремя и получили негодяя крупного калибра.

– Облавы проводили? – задал обязательный вопрос питерец.

– Да, но впустую. Эта клятая душа где-то ловко прячется. И вся его збирня[23] вместе с ним. Притоны мы давно обшарили, тут другое.

– Александр Петрович, опишите криминальную обстановку. Где у вас темные места, много ли рецидивистов, как с агентурой.

Пришельцев подошел к висевшему на стене плану города, взял в руки карандаш. План был раскрашен в разные цвета, показывающие, к какой полицейской части относится тот или иной квартал.

– Как видите, Екатеринодар лежит внутри большой петли, которую тут описывает Кубань. Весь он находится на правом берегу, на левом лишь «Аквариум», где мы взяли Кайтлесова. Река является естественной границей для роста города. Вниз по течению идут заводы, а вверх – сады. С севера запирают лесные склады, бойня и квартал казачьей бригады. И еще Чистяковская роща, загородное гуляние. Роль пригорода играет станица Пашковская, до которой сейчас тянут трамвай.

Жителей у нас сто тысяч. Управление полиции состоит из четырех частей, видите их по цвету. Особенностью Екатеринодара является его огромная территория. Он раскинут широко, при относительно небольшом населении. Много пустопорожней земли, много садов, где легко прятаться темному элементу, особенно в теплые месяцы. Строений тоже не счесть, из которых большинство деревянные и турлучные. То, что вы видите на главных улицах, только парадный фасад, а так действительность неказистая. Взять, к примеру, Дубинку. Улицы немощеные, водопровода и освещения нет, школ или амбулаторий тоже. В межсезонье грязь непролазная. Население дикое, полицию ненавидит. С пропиской там всегда большие проблемы. Вы спросили сейчас про темные места. Вот Дубинка – одно из них.

– Далее я бы поставил Покровку, – начальник отделения ткнул карандашом в верхний правый угол карты. – Это кварталы вокруг Покровской церкви. Много притонов, каждый постоялый двор, считай, не в ладах с законом. Конокрадов прячут с их добычей. Полно бесписьменных[24], изрядно барыг. Что ни пивная, то тайный бордель. Воров привечают. Вечером тут лучше не ходить.

Затем идут Старый и Новый базары. Даже не знаю, какой из них хуже. Возле Старого раньше много лет была явочная квартира для беглых, которые уходили в Турцию. На явке они отсиживались, меняли документы, отдыхали. На всю уголовную Россию известное было место. Мои предшественники квартиру разорили. Теперь беглые прячутся кто где. Любая лавка, портерная или обжорка – с криминальным душком. Мы отбираем торговые патенты у самых зарвавшихся, но чище не становится. Да так при любом базаре, взять хоть тот же Сенной. Всюду жулье.

Идем дальше. Вот тут, где на берег выходит Базарная улица, раньше располагалась здешняя Хитровка. У нас она называлась Ивановка. Купец Иванов напротив своей пристани выстроил самохрапом[25] целый ряд хибар убогого вида. Из гнилых досок и мусора, крытых камышом. И сдавал их поденно, а вернее сказать, на ночь. Три-пять копеек драл и не стеснялся. Снимали эти номера обитатели соседних кабаков, спившиеся босяки и байгуши[26]. Некоторые, кто при деньгах, платили сразу за месяц вперед. Год назад по решению городской думы эту клоаку наконец-то снесли, но синюшный народ до сих пор льнет, так сказать, к этому месту.

– Но ведь серьезные уголовные, такие как Варивода, там селиться не станут? – решил уточнить Лыков.

– Серьезные не станут, – подтвердил главный сыщик. – Но начинающий грабитель Варивода там прятался, если помните. И потом, вы же спрашиваете вообще о темных норах. Вот я в порядке общей обстановки и…

– Понятно, продолжайте.

– Как прикажете. Следом за Ивановкой надо обратить внимание на кожевенные и кирпичные заводы вниз по течению Кубани, под казачьим лагерным местом. Часть рабочих с этих заводов пришлые, сезонные и квартируют вокруг. Живут как придется, чуть не в землянках, принимают к себе бесписьменных и ворье. Хулиганство очень развито, кулачные бои стенка на стенку. Чужих сразу раздевают, могут и ножом ткнуть.

Последнее звериное место находится вверх по реке. Вот огромный треугольник. Или как правильнее, трапеция? Между Дубинкой, остатками Карасунского канала и Старой Кубанью. Все засажено огородами и садами, которые тянутся на несколько верст. Летом листва на деревьях дает укрытие сброду. Поди его поймай… Но сейчас, в марте, там пусто. Если какой садовый домишко и занят, так его видно по дыму из трубы. Наряды от Четвертой части ходят и такие дома обыскивают, следят за пропиской. Но в принципе спрятаться можно, если сговоришься с хозяином. Так что… темный мир.

– А на севере, там, где лес Круглик? – показал на плане статский советник. – Неужели тихо? Окраины городов всегда криминальны.

– Да, север тоже можно приплюсовать, – не стал спорить коллежский асессор. – Дыра что надо! Тут заправляют ассенизаторы, целая слобода занимается этим промыслом. Бойня опять же; при ней кормится несколько десятков межидворков.

– Кого-кого?

– Межидворков, бездомных по-нашему.

– А банды тут могут спрятаться?

– Запросто. Лесные склады те же взять: тянутся на версту, при каждом контора, сторожа, помещения для рабочих. Город в городе. Живут без прописки толпы народа, полиции заглянуть в их душу крайне затруднительно. Хлебные ссыпки и того хуже, там в урожай тыщи нанимают, пойди их проверь.

– Среди горцев преступность сильно развита?

– Имеет место, – кивнул коллежский асессор. – В Кубанской области кого только нет. Черкесы, кабардинцы, карачаевцы, горские татары, абхазы, абазины, шапсуги, ногайцы… Их традиционный промысел – конокрадство. Но могут и прирезать на большой дороге. Если у них перевес и никто не видит.

– А сколько происходит убийств? Много?

– В прошлом году было двадцать пять. По мне, так много.

Лыков вздохнул:

– Короче говоря, у вас как везде: только отвернись…

– С чего это у нас должно быть иначе? – ухмыльнулся Жуковский. – Где люди, там и грязь.

– Тогда скажите, почему вы до сих пор не изловили эту сволочь? Рядовой нелюдь, не семи пядей во лбу. И все еще на свободе, людей душит.

Пришельцев встал, застегнул пиджак:

– Поймаем, ваше высокородие! Вот-вот!

– Зачем же сразу обижаться, Александр Петрович? Я приехал не выговор вам делать, а помочь. Как-никак служу в сыскной полиции тридцать третий год. Подольше вас?

– Ну, подольше.

– Намного?

– Хм…

Лыков тоже встал, подошел к начальнику сыскного отделения:

– Вы поступили в Тамбовское полицейское управление служителем в тысяча восемьсот девяносто втором году. Не окончив Нижегородскую гимназию, из которой выбыли в пятом классе.

– Так точно.

– Я в это время был надворным советником в звании камер-юнкера, заведовал Особенной частью Департамента полиции. Ну?

– Виноват, Алексей Николаич, сорвался. Только и слышу от полицмейстера: то не так и это не эдак. Разорвешься пополам – спрашивают, а почему не на четверо. Прошу извинить.

Сыщики сели, Корж долил в самовар воды и набросал в топку щепок. Разговор вернулся в рабочее русло.

– А что у вас с полицмейстером?

Пришельцев еще более насупился:

– У нас отношения рогатые. Он…

Коллежский асессор покосился на Вольского. Городовой молча встал и вышел в дежурную комнату к телефону. Остались лишь классные чины.

– Захаров самодовольный индюк. И Бабыч это знает. Впрочем, теперь это ни для кого не тайна.

– В результате общая полиция вам не помогает, так?

– Нет, с участками отношения нормальные. Мы же сами все вышли из наружной полиции. Но им сейчас не до нас.

– Почему это? Если нужен толчок, скажите. Я так их толкну, что до Ахтарей долетят… начиная с Захарова.

Начальник отделения замахал руками:

– Нет, что вы! Толчок не нужен, только испортите отношения. Вы уедете, а нам служить вместе. Просто штаты екатеринодарской полиции совсем уж слабые. Околоточных надзирателей так и вовсе нет.

– Как нет? Куда они делись?

– Нет и никогда не было. А околоточные ведь главная опора пристава. Есть и другие причины. В феврале городская дума прекратила выдачу добавочного вознаграждения на содержание городской полиции. Люди остались на скудном жалованье. Уже тридцать человек городовых подали рапорты на увольнение. Пока добавочные деньги не вернут, так и будет продолжаться. Как их просить о помощи, когда такое дело?

Лыков опешил. Кубанская область – первая в империи по бандитизму. До сих пор в степи носятся кровавые шайки, вырезают целые семьи. А городская дума именно в это время решила сэкономить на полиции. Что за глупость?

– М-да. Но вернемся к Вариводе. Обратите внимание, как быстро он набирает сообщников. Вы изловили почти всех, кто грабил вместе с ним банк в Новороссийске. А у него уже новая команда. Сколько их было на хуторе Гиля?

– Восемь, считая атамана.

– Меньше чем за месяц разжился новыми волками.

– Он теперь при деньгах, – подал голос Корж. – После банка остались, нанимай не хочу.

– Да, но как может в таком городе, как Екатеринодар, много лет прятаться бандит такого калибра? Сто тысяч населения, все на виду. Или почти все.

– Мы уже думали, – вздохнул Пришельцев. – Думали-думали, аж голову сломали. И решили, что объяснение только одно.

Алексей Николаевич навострил уши:

– Ну-ка?

– Кто-то его укрывает. Не в задних комнатах ренского погреба он живет сам-восьмой, и не на постоялом дворе, где хозяин – скупщик краденого. Будь так, мы его давно бы изловили. Есть у Вариводы настоящее лежбище, хорошо спрятанное, куда полиции ходу нет. Он оттуда выскакивает, грабит-режет, и опять назад.

Питерец обдумал услышанное, потом стал задавать уточняющие вопросы:

– Что это может быть за берлога?

– Обычно жулики, провернув дело в Екатеринодаре, бегут из него в одно из трех мест: или Армавир, или хутор Романовский, или станция Тихорецкая. Все три – огромные притоны. Но… концы большие. Если же Варивода прячется здесь, то…

Начальник отделения стал загибать пальцы:

– Или хутор близко за выгоном, или в самом городе особняк, на который никто не подумает, что там живет кодла головорезов.

– Я несколько раз ловил такие банды в рабочих казармах, – вспомнил Лыков. – В Киеве на кирпичном заводе при Лавре целая шайка убийц скрывалась. Управляющий заводом был их главарь, паспорта содержались в порядке. Другой раз в Семипалатинске на винокуренном заводе. А в Петербурге, в самой столице, команда бывших пленных японской войны пряталась при Чесменской военной богадельне.

Александр Петрович оживился:

– Вот это хорошая подсказка!

Он повернулся к своим:

– Ребята! Все думаем в этом направлении и составляем список подходящих мест.

– Войсковая больница, – сразу предложил Тимошенко. – Там при ней целый поселок. Врачи живут с ординарцами, и прислуга, и жильцов они принимают без прописки. На входе стоит часовой с ружьем, полицию он не пропустит, а кому надо, тем свободный вход и выход.

– Молодец, Иван Иваныч, – одобрил начальник. – Мы там ни разу облаву не делали, нам туда ходу нет. Но я поговорю с наказным атаманом, получу разрешение, и мы внезапно нагрянем. Еще что?

Другие надзиратели тоже стали размышлять вслух. Жуковский подал самую неожиданную идею. Он предложил негласно осмотреть жилые комнаты чинов областного правления. Огромный корпус на Штабной улице был чуть не самым большим административным зданием во всем Кавказском наместничестве. Во дворе его стоял двухэтажный дом с квартирами писарей. В нем можно было разместить пехотную роту. До сыщиков доходили сведения, что обслуга баловалась нехорошими делишками: торговала по ночам водкой, сдавала площади под тайный игорный дом. Где один грех, там и другой. Разумеется, полиция не смела делать там обходы и проверять прописку. Если Варивода поселился на Штабной, его не найдут до второго пришествия.

В результате насчитали шесть новых мест, которые следовало, как говорят военные, осветить разъездами. На этом совещание закончилось, и началась неформальная часть знакомства. Пришельцев обратился к Коржу:

– Степа, неси Секлетею Ивановну.

Тот мигом выставил бутылку водки. Лыков не остался в долгу и извлек из корзины бутылку горькой шустовской настойки «Дикая черешня». Сыскные зашумели: вот это дело, зараз видать столичную подготовку! Им нравилось, что чиновник в пятом классе, с Высочайшим повелением в кармане, сидит с ними как с ровней. Не чванится, не раздает руководящие указания, а готов советоваться. А гость смотрел на них из угла, подмечал, и люди Пришельцева нравились ему все больше и больше.

Лыков ушел к себе в гостиницу во втором часу ночи твердой походкой крепкого на выпивку человека. Корж вызвался его проводить, но питерец отказался. Ему хотелось наконец побыть одному. День выдался хлопотный, много разговоров с незнакомыми людьми забили голову. Итак, статский советник прибыл на место. Его дознание началось. Противник необъяснимо ловок, ни разу не пойман, и тут была загадка. Что ж, для этого Лыкова сюда и послали, чтобы ее разгадать. Начнем, благословясь.

Глава 6

Дознание всегда начинается с полного тумана

Утром Пришельцев забрал питерца из гостиницы, и они на извозчике отправились в тюрьму. Лыков решил начать дознание с допроса Цука Кайтлесова. По дороге он расспросил начальника отделения о важных деталях.

Александр Петрович поведал, что у атамана откуда-то были деньги и до налета на банк. Пусть небольшие, но были. Он нанял туземцев по дешевке, причем поставил условие: те должны иметь свое оружие. Этого добра на Кавказе всегда имелось с избытком. Грузины, армяне и черкесы явились обвешанные с головы до ног револьверами и кинжалами. Но Варивода хотел идти на дело с карабинами – так легче отступать по улице в горы. Карабинов у ребятишек не было, и атаман их откуда-то достал! Четырнадцать штук, прямо в заводской смазке.

– Удалось захватить их при арестах? – вцепился в новость статский советник.

– Да, десять стволов взяли.

– По номерам смотрели?

– Конечно. Но они спилены, происхождение оружия мы выяснить не смогли. Кавалерийские трехлинейные карабины, выпущены на Тульском заводе.

– Из тюрьмы поедем туда, где они хранятся, я хочу осмотреть магазинки.

– Поедем, – охотно согласился коллежский асессор. – Я их поместил в полицейский арсенал.

– Пробовали искать, откуда пропало столько стволов?

– Дали запрос по всему наместничеству. Никто из военных не признался.

– А конная стража, лесные объездчики, пограничники, конвойные команды?

– У конвойных пехотные винтовки. Прочие все открестились. Я, Алексей Николаич, службу знаю. Поднял каждый камень.

– Не обижайтесь, Александр Петрович. Я еще раз все проверю, придется потерпеть мои методы.

– Как угодно, – надулся Пришельцев. – Ничего не отыщете, но попробуйте, попробуйте.

Гость не обратил внимания на обиды хозяина и продолжил расспросы. Тюрьма находилась на окраине Дубинки, со всех сторон она была окружена кирпичными заводами. Пролетка едва тащилась по плохо замощенной Кубанской набережной. Вдруг булыжник кончился. Александр Петрович пояснил, что здесь располагаются огороды, которые купец Роккель арендует у городской управы. Он вымостил дорогу до огородов, а дальше не стал… Предместье действительно выглядело удручающе. Всюду весенняя грязь, лачуги-развалюхи и какие-то оборванцы вместо прохожих. Как мало это походило на красоты центральных улиц.

Цук Кайтлесов оказался молодым, стройным, как большинство черкесов, но с мешками под глазами и желтым лицом сильно напуганного человека. Тут еще бельмо… Увидев Лыкова, он сразу напрягся.

– Вот, приехал из самого Петербурга статский советник Лыков, – объяснил ему кубанец. – По Высочайшему повелению! Понял? Сам царь его прислал, чтобы спасти город Екатеринодар от беды. Царь знает о тебе, о том, что ты дал сведения. Это добрая новость. Теперь тебя точно не повесят, раз Его Величество осведомлен о твоей помощи дознанию.

Кайтлесов стал меняться на глазах. В него словно вдохнули живительную силу.

– Аллах услышал мои молитвы! Я очень благодарен царю, так и знайте. Я все сделаю, чтобы доказать свою преданность.

– Очень хорошо, – одобрил слова арестанта Лыков. – Доказательства и впрямь понадобятся. Если ты нас не обманываешь, я так и доложу государю. Послабление в приговоре тогда, считай, у тебя в кармане. Но ежели окажется, что ты что-то утаил или сказал неправду, тогда твое дело плохо. Видишь, судьба Кайтлесова теперь будет решаться не здесь. А в Петербурге. Она зависит от того, что я сообщу в столице.

– Клянусь творцом мира и господином Судного дня! Я готов!

Черкес ел Лыкова глазами, сразу сообразив, что его жизнь отныне в руках этого человека.

– Итак, начнем по порядку, с самого начала. Тех прежних допросов, считай, как будто не было. Открыто новое дознание, по воле царя. Поручено оно мне. Я чиновник особых поручений при министре внутренних дел, причисленный к Департаменту полиции. Обращаться ко мне надо «ваше высокородие».

– Слушаюсь!

– Где и при каких обстоятельствах ты познакомился с атаманом по кличке Варивода?

– Под ваш праздник. Как оно? Рождение вашего бога, вот. В «Шато-де-Флер» – правильно сказал? Я очень хорошо говорю по-русски, лучше всех в ауле. Сам аульный старшина со мной советуется!

– Хорошо говоришь, продолжай. Кто вас свел?

– Мой кунак Альшаксит Бирджиев. Он хаджирет[27].

Пришельцев, не дожидаясь вопросов, пояснил питерцу:

– «Шато-де-Флер» – увеселительное место наподобие «Аквариума». А хаджирета Бирджиева мы третий год не можем поймать. Он прячется в горах, сюда приходит редко.

– Откуда атаман достал карабины? – вдруг рявкнул статский советник. – Из которых вы стреляли в Новороссийске.

– Такие у казаков, ищите там, – ответил черкес, вжав голову в плечи. – Я нарочно целил мимо и никого не убил, клянусь Аллахом.

– Каждый арестованный говорит, что наводил в сторону. А на итог двое убитых и пятеро раненых. Кто же их тогда подстрелил?

– Атаман! Он очень злой, правда. Мы его боялись, хотя нас, нерусских, было много, а он один. Варивода… как шайтан.

– Расскажи, что именно он готовит в городе? Что за угроза? Поджог или взрыв динамита?

– Атаман хотел сделать пожар. Как тогда, на нефтедобыче.

– Давай очень подробно: что случилось на нефтедобыче, и где именно.

Кайтлесов задумался:

– Э-э… У станицы Ширванской, где именно, не знаю. Перед моим арестом, точный день не помню. Варивода приказал ехать с ним, был и третий, звать Рыжий. Хотя он вовсе не рыжий, светлые волосы у него. Рыжий вез трубу какую-то, приделанную к куску железа. И мешок с седельным чемоданом. Чемодан немного пах нефтью. Но у меня чутье, как у зверя, вот и унюхал. Точно говорю: пахло нефтью, да.

Лыков спросил о другом:

– Что значит: труба, приделанная к железу?

Черкес смешался:

– Как объяснить? Ну, труба, длинная. Мне по пояс будет, если поставить ее на землю. Толщиной с мою руку. Соединена, есть такое слово? Соединена с опорой… Опора большая, круглая, четыре пальца высотой. Видать, тяжелая. Еще сошки под трубой, как у горского ружья. Вот…

Лыков с Пришельцевым обменялись взглядами и одновременно пожали плечами. По описанию туземца понять, что это за конструкция, было невозможно.

– Нарисуй, – потребовал статский советник.

Кайтлесов взял карандаш и неумело накарябал странную схему. Круг, из него торчит вверх палка и опирается на двуногу.

– Из черного железа, не клепаная, а такая… целиком. Будто ствол к маленькой пушке.

– Ладно. Дальше что было?

– Когда мы подъехали, было еще светло. Ширванская стоит в низине, вокруг лес. А в юрте, где работали нефть, деревья все вырубили. Близко не подобраться – караульщики заметят. Помню, вышка была на холме, качалка моталась туда-сюда… Караульщики, двое лезгин, хотели нас отогнать. При кинжалах и ружьях, сердитые. Мы спрятались в овраге, они и отстали.

– Сколько было до вышки?

– Далеко. Половина версты, да. Я остался с коляской, кучер тоже…

– Стой. Что за кучер? – перебил арестованного Лыков.

– Который нас вез. Он не городской извозчик был, а сам по себе… не знаю, как сказать.

– Вольный? На собственном экипаже?

Горец задумался:

– Как поймешь? Они с Вариводой хорошо знакомы, да. Шутили, атаман его водкой угощал. Звать Иваном, большой, в синем архалуке. Думаю… думаю, что он при каком-то богатом человеке состоит, возит его.

– То есть он кучер выезда некоего богача? А не сам по себе? Почему ты так решил?

– Не могу сказать. Но мне показалось именно так. Коляска богатая, упряжь с серебряными украшениями… Такие только у денежных людей бывают.

– Продолжай. Ты долго оставался с кучером?

– Нет. Варивода с Рыжим ушли вперед, к вышке. Трубу и чемодан с мешком взяли с собой… Варивода надел его на плечи.

– Стой, стой. Как можно мешок надеть на плечи?

– Там лямки были.

– Лямки? Значит, не мешок, а ранец?

– Ну, сидор, так они говорили.

– Солдатский вещевой мешок?

– Ага! – обрадовался Кайтлесов. – Какие у солдат, да.

– Чудеса… Труба с железкой, сидор и седельный чемодан, который пахнет нефтью. Но продолжай.

– Я хотел закурить, пока они возились, но атаман меня обругал и спички отобрал. Сказал: дурак, мы все сгорим! Они, значит, ушли, но скоро вернулись. Варивода велел мне разведать. Крадучись… так говорят?.. крадучись дойти до вышки, поглядеть, что там. Это каждый горец умеет, я и пошел… Там темно было, но я в темноте будто кошка вижу, атаман потому меня и взял. Опять же вышка на бугре, разглядеть можно. Добрался я, как велели, почти до места, гляжу: там два человека нефть качают. Темно уже, ничего не разобрать, а они все работают. Посмотрел я на это дело и двинул обратно. Вдруг – ба-бах! Будто из пушки выстрелили. Правда, я никогда не слышал, как пушка бьет, но на выстрел из ружья не похоже. Громче и… не знаю, как сказать.

– Басовитее? – предположил Алексей Николаевич.

– Извините, этого слова не понимаю. Хотя я очень хорошо по-русски говорю. Гулко, да? Вот. Гулко бабахнуло. И что-то над головой пролетело туда, к вышке. Со свистом! Потом второй и третий раз. Я понять ничего не успел, бросился на землю. Ведь на аршин выше головы шло. Боязно. Слышу – за спиной крики, качалка горит, эти двое вокруг бегают, а у одного из них спина тоже в огне, а второй его хлопает, пытается пламя сбить. Да куда там! Сам загорелся! Светло тут стало, все как днем видать. Гляжу – караульные к качалке бегут. Я обратно к своим. Варивода с Рыжим уже в коляске, смеются, довольные очень. Взяли меня и помчали обратно в город.

– А труба с ранцем?

– В ногах лежала.

Лыков с Пришельцевым снова пожали плечами. Рассказ был туманным и ничего не объяснял.

– Александр Петрович, вы наводили справки об этом пожаре?

– Точно так. Подходит только один случай. И как раз за два дня до ареста Кайтлесова. В юрте станицы Ширванской непонятно от чего ночью загорелась скважина на участке номер три товарищества «Лианозов с семьей». Погибли два человека.

– Все как описывал наш собеседник.

– Да. Но что за снаряды? Цук, точно они их не рукой бросили?

– Э, ваше высокоблагородие! Нет такой руки, чтобы бросать огонь на сто саженей!

– Так что же это было?

– Я не знаю. Но потом мы пили водку в трактире «Биржа». Это на Сенной. Варивода дал мне сто рублей и хорошо угостил. Вот. И Рыжий ему сказал: ловко получилось, как тогда в девятом.

– В девятом? – хором спросили сыщики.

– Ага. Наверное, они имели в виду девятый год.

Лыков повернулся к кубанцу:

– У вас был тогда большой пожар на нефтяных промыслах?

– Был, Алексей Николаевич. Но я впервые слышу об этом от арестованного. Цук, костогрыз гололобый[28], ты почему мне раньше об этом не рассказывал?

– Забыл, ваше высокоблагородие. А вот теперь вспомнил.

– Ну-ка сыпь, о чем еще умолчал?

– Да уж все сообщил, больше нечего. Только осталось, что атаман Рыжему ответил.

– И что?

– Он сказал: да, сильная штука кубанский огонь.

– Кубанский огонь… – повторил Лыков, подсаживаясь ближе к арестанту. – Что Варивода имел в виду?

Горец лишь развел руками:

– Я не знаю. Больше разговора об том не было, они позвали баб. А через два дня господин Пришельцев меня арестовал.

Сыщики вышли из ворот тюрьмы в задумчивости.

– На что это похоже? – первым спросил Алексей Николаевич.

– У нас была банда «факельщиков», – вспомнил кубанец. – Девять человек убили, прежде чем мы их поймали. Вот на них похоже.

– Но сходство лишь в факелах, – возразил статский советник. – А тут нефтяная качалка загорелась не от них. Лезгины не подпустили бы Рыжего на расстояние броска. Огонь прилетел со ста саженей. Даже не огонь, в небе было темно. Прилетела зажигательная бомба и воспламенила все вокруг. Как это возможно?

– Никак, – заявил коллежский асессор. – Туземец все это придумал, чтобы придать себе важности.

– И про трубу с ранцем и чемоданом?

– Конечно. Бессмыслица. Такого не существует.

Но командированный не был в этом так уверен:

– «Кубанский огонь». В старину был «греческий огонь». Мы учили в гимназии, я помню. Греки придумали какой-то горючий состав, которым они поджигали корабли противника. А запускали смесь в глиняных горшках с помощью пращей и катапульт. Есть сходство.

– Думаете, у Рыжего была праща? И он метнул свою зажигательную бомбу так далеко?

– На сто саженей и пращой не добросишь, тут черкес явно приврал. Но на двадцать-тридцать – вполне.

– А что за смесь?

Алексей Николаевич напомнил собеседнику:

– От чемодана пахло чем? Нефтью. Смесь, стало быть, на ее основе. Есть разные загустители, можно сделать состав мазутообразным.

– А потом положить снаряд в петлю пращи и метнуть? Он упадет на землю и сам по себе не загорится. С чего этому мазутообразному составу гореть? Ерунда.

– Ерунда, – не стал спорить Лыков. – Цук Кайтлесов просто нам наврал. Это единственное правдоподобное объяснение.

– Я, когда впервые услышал от него этот рассказ, провел дознание, – начал припоминать кубанец. – Поехал туда, разыскал пожарище. Лезгин опросил. Скважины нет-нет да горят. Потому что рабочие правил не соблюдают: то кто-то закурить решит, то костер в стороне разжечь… Лезгины сказали, что те двое, что погибли в огне, были персы. Глупые, неопытные – они вполне могли запалить сами себя.

– А коляску с тремя седоками лезгины видели?

– Коляску да. Они прогнали пришлых и успокоились. А потом стемнело – и вдруг пожар.

– А труба была в коляске?

– Об этом я не спросил, – смутился начальник отделения.

– Ладно, теперь тех лезгин уже не найдешь. А вот что у вас случилось в тысяча девятьсот девятом году? Еще один пожар на нефтеприисках?

– Не пожар, а катастрофа, – подхватил Пришельцев. – Но именно с того случая и началось то, что одни именуют майкопским чудом, а другие – нефтяной горячкой.

– Расскажите, – потребовал Лыков. Но его спутник покачал головой.

– Я могу пересказать лишь слухи. Лучше пусть это сделает тот, кто непосредственно тушил катастрофическое пламя. Областной горный инженер Юшкин.

– Он на месте?

– Выясним и организуем вам встречу. А сейчас давайте посмотрим карабины – помните?

– Да, – спохватился Лыков. – Едем в арсенал.

В оружейной комнате питерцу вручили магазинку, и он стал ее внимательно осматривать. Уже через минуту сыщик хмыкнул:

– Ого!

– Что «ого»? – придвинулся Александр Петрович.

– А вы взгляните вот сюда. Видите, как крепятся к ложу кольца для ремня?

Коллежский асессор поглядел недолго и ответил:

– Я не военный и не охотник. Поясните.

– Это трехлинейный кавалерийский карабин образца тысяча девятьсот девяносто первого года. Разработан Мосиным при участии Нагана. Состоит на вооружении казаков и драгун. В обычной сборке ложевые кольца крепятся к ложу при помощи защелки. А здесь они поставлены на винты.

– Ну и что?

– Так, на винтах, кольца крепятся у винтовки, у карабина полагаются защелки, – терпеливо пояснил коллеге питерец. – Это в обход правил. Кто-то переделал оружие. Скорее всего, не на Тульском заводе, там бы не позволили. Переделали в полковой мастерской. Возможно, здесь, в Екатеринодаре. Тогда мы сумеем найти того умельца.

– Едемте к Михаилу Павловичу, он как наказный атаман прикажет казакам помочь дознанию.

Сыщики отправились в Атаманский дворец. Но когда они добрались туда, узнали, что Пришельцева давно разыскивают. Оказалось, что на Сенном базаре, на плановом месте Емельяна Рыся, возле маслобойного завода Матвеенко под стогами сена обнаружен труп. Его уже опознали – вахмистр Первого Екатеринодарского казачьего полка Потап Орда. Смерть наступила от удушения.

Пришельцев помчался на Сенную, а Лыков потребовал встречи с начальником области. Бабыч принял его немедля, даже совещание прервал. Питерец рассказал о своем открытии с карабинами разбойников и попросил содействия. В городе всего один конный полк, надо начать с проверки его арсеналов.

Генерал тут же стал телефонировать командиру полка, но ничего не добился. Телефонная связь в Екатеринодаре была притчей во языцех. Она то и дело прерывалась, или едва-едва можно было расслышать голос собеседника. Кончилось тем, что атаман послал Лыкова на место в сопровождении своего обер-офицера для поручений есаула Белого.

Арсенал Первого Екатеринодарского кошевого атамана Чепеги полка находился на краю города, за казармами конно-артиллерийской батареи. Сыщика встретил сам командир, полковник Ягодкин. Оказалось, что атаман дозвонился-таки до него и дал нужные указания.

Ягодкин был взвинчен и принял питерца холодно:

– Что за день такой… Вахмистра команды разведчиков задавили, а теперь еще вы. Завтра нельзя поговорить?

Статский советник молча вынул открытый лист и показал офицеру. Тот увидел слова «по Высочайшему повелению» и смутился:

– Прошу прощения, я не знал, что так серьезно.

– Вы полагали, что чиновник особых поручений при министре внутренних дел в пятом классе приехал в город ловить карманников? Дело наиважнейшее, раз сам государь послал меня сюда.

– Все, что зависит от меня, будет сделано!

– Отлично.

Лыков вынул из папки второй листок. Это был ответ на запрос сыскного отделения, не пропадали ли в полку карабины. Алексей Николаевич заехал за ним на Посполитакинскую по пути в казармы.

– Вот письмо, за подписью вашей и полкового адъютанта. Помните его?

– Ах, эта писанина… Сто отношений в день приходится визировать. Хоть факсимиле заводи.

– Посмотрите внимательно.

– Это помню, – протянул назад бумагу Ягодкин. – А что? У нас все оружие на месте. В полку под моей командой порядок, если желаете знать. А тут – четырнадцать карабинов. Ищите в другом месте!

– Прошу предъявить мне оружейные комнаты и арсенал.

– Хм… Сию минуту, господин статский советник. Я вызову дежурного и оружейного мастера. Они все покажут.

Вскоре сыщик уже осматривал пирамиды в казармах. Обошел все шесть сотен, учебную и разведывательную команды – везде оружие было на месте. Наконец он сказал мастеру:

– Карабины, что использовали разбойники, были необычными. У них ложевые кольца поставлены на винты.

Тот переменился в лице:

– На винты? Вместо защелок?

– Да. Что-то знакомое?

Оружейник молча повернулся к сыщику спиной и побежал в дальний угол двора. Там под охраной часового притулился большой турлучный сарай.

Дежурный по полку приказал начальнику караула пропустить туда статского.

– У нас здесь ружья и огнеприпасы для запасных эскадронов на случай мобилизации, – пояснил он питерцу. – Сюда никто и не лазит. Так, раз в год пересчитываем.

Лыков уже догадался, что он сейчас увидит. И не ошибся. Внутри оружейник держался за голову и матерился. Во взводной пирамиде не хватало четырнадцати карабинов. Алексей Николаевич взял один из оставшихся и осмотрел. Кольца к ремню у него тоже были поставлены на винты.

– Кто и когда последний раз сюда заходил? – спросил сыщик у дежурного. Тот лишь развел руками.

Через полчаса в кабинете Ягодкина Лыков получил ответ на свой вопрос. Полковой адъютант Кобзистый, тот, что сочинил ответ в сыскную полицию, сообщил:

– Та взводная пирамида пополнилась из команды разведчиков. Их начальник сотник Таранец попросил переставить ремни на кольца, ему так казалось удобнее. Переставили, а Таранец уехал к вам в Петербург, в офицерскую кавалерийскую школу. Ну, карабины и убрали в неприкосновенный запас до его возвращения. А взамен команде выдали со склада обычные.

– Я вижу на письме вашу подпись. О том, что в полку ничего не пропало. Вы как его готовили?

Кобзистый покраснел:

– Я… я дал отписку, признаюсь. Осмотрел пирамиды сотен, там все на месте. Про неприкосновенный запас не подумал.

– И сунули на визу командиру.

– Так точно.

– И полковник подписал не глядя…

Теперь пришел черед полковника Ягодкина краснеть.

– Но кто украл карабины? – вскричал он. – Там же часовой стоит.

– Сколько я помню, менял оружие вахмистр команды разведчиков, – ответил Кобзистый.

– Потап Орда?

– Так точно. Вот запись в журнале.

Лыков встал, застегнул пиджак.

– Ну, теперь у него не спросишь. Из ваших карабинов, господа офицеры, в Новороссийске убили городового и управляющего банком. И пять человек ранили.

И добавил безжалостно:

– Вам известно, как к кражам оружия относятся кавказский наместник и военный министр. Я даю делу законный ход. Честь имею!

Глава 7

Обрубленные концы

На Посполитакинской состоялось совещание. Когда местные узнали, что именно убитый вахмистр продал карабины Вариводе, версия выстроилась сразу. Атаман заметал следы. Вот только как он догадался, что полиция вот-вот выйдет на Орду? Скорее всего, оберегался на всякий случай. В итоге конец обрублен, след потерян…

– На что же рассчитывал тот фельдфебель? – высказал недоумение Корж. – Ведь рано или поздно кража бы вскрылась.

Лыков пояснил:

– Ему оставалось меньше месяца до выхода в отставку. А ревизию неприкосновенного запаса проводят раз в год, осенью. Орда решил сделать гешефт и уехать подальше. С деньгами от сделки. Кто бы его потом стал искать? Отсутствует четырнадцать стволов. Три у тех армян, которых до сих пор не поймали. И один у Вариводы. Когда будем его брать, прошу помнить это обстоятельство.

Чины екатеринодарского сыскного отделения смотрели теперь на питерца по-другому. То, что он горазд пить водку, выяснилось еще вчера. А сегодня оказалось, что приехал опытный и серьезный человек. За день раскрыл, откуда бандиты взяли оружие! А они без толку валандались три недели. Поэтому, когда гость заговорил, его слушали внимательно.

– Туземец Кайтлесов дал нам одну подсказку. Он ездил с Вариводой на нефтяные промыслы не с кем попало, а в хорошем экипаже. Богатая упряжь, сильные кони – это чей-то частный выезд.

– Куда вы клоните? – сразу насторожился Пришельцев.

– А вы сами подумайте. Сколько ехать от вас до Ширванской? Часов десять? Это в один конец. Потом они зажгли каким-то образом скважину и вернулись в темноте обратно. Что это за кучер, который может от хозяина отлучиться на сутки? Разве что только его послал сам хозяин.

Все молчали, следя за мыслью статского советника. Жуковский первым подхватил:

– Значит, заказ на поджог исходил от владельца выезда. А Варивода лишь исполнитель?

– Правильно думаете, Иван Павлович. Это только предположение, но давайте его изучим. Следующий логический шаг приводит нас к выводу. Ваш богач имеет криминальные наклонности – раз. И его деловые интересы сосредоточены в нефтяных приисках – два. Есть у вас в городе такие?

– Да половина делового Екатеринодара в душе ничем не лучше уголовных! – в сердцах воскликнул начальник отделения. – Копни – такое полезет…

– А про нефть сейчас трудно судить, кому именно она интересна, – поднял палец Тимошенко.

– Почему?

– В последний год нефтяная горячка до того дошла, что скоро свободных номеров в гостиницах будет не сыскать. Много иностранцев понаехало, особенно англичан. По закону, те из них, кто хочет бурить здесь землю, должны назначить ответственного агента с большими полномочиями. Тот может заключать сделки, нанимать работников, вести счетоводство. Агент обязан быть российским подданным не иудейского исповедания.

– Не знал про это, спасибо, – статский советник записал сведения в блокнот.

Надзиратель продолжил:

– С позапрошлого года, как началась горячка, открылось золотое дно для спекуляций. Десятки тыщ заявок на разведочные участки подали! У нас и промышленников-то столько нет. И многие, очень многие ввязались в дело не чтобы землю бурить, а чтобы взять участок, а потом его перепродать с выгодой.

– И что? – не понял статский советник.

– Таких дельцов не счесть, их у нас называют столбопромышленниками. Вбил колышек, и сиди жди, когда к тебе богатый иностранец придет. Сбросил землицу, выручку в новый участок вложил, и так раз за разом. Пачкаться не надо, тратить капиталы на разведку и бурение не надо, а прибыль валит. Подобных спекулянтов тьма, и как поймешь, играют в эти игры подозрительные нам личности или нет?

– Надо просмотреть все выданные заявки, составить полный перечень дельцов, – ответил Лыков. – Вы же сыщик, в первый раз, что ли? Расскажите лучше еще про агентов. Много таких в городе?

– Много. Но есть среди них особенно важные. Например, Леопольд Луич Андрейс. Он ответственный агент чуть не дюжины обществ. Ловкий, черт разберет его наклонности, преступные они или нет. Может, это Андрейс заказал поджог, хотел конкуренту подкузьмить?

– Логично.

Тимошенко ободрился и продолжил мысль:

– Агентам этим платят огромное содержание. Как у министров, говорят. И у каждого собственный выезд. О как!

– Но про приезжих мы не знаем… насчет их наклонностей, – добавил Александр Петрович. – Кто они, откуда взялись – темный лес.

Лыков поднял руки в знак согласия:

– Понял вас. Тогда расширим поиски богача и при этом упростим задачу. Вы сейчас составите свои списки подозреваемых. Из числа тех, чьи моральные качества вам известны. Четыре списка: каждый из надзирателей плюс начальник отделения. Вносите туда всех, у кого дурная репутация. Был в чем-то замечен, пойман и отпущен, не в ладах с законом. Необязательно, чтобы это были нефтяные дельцы. Любые, здешние, но богатые и неразборчивые в средствах. Ведь вдумайтесь: тот икс, назовем его пока так, нанял головореза Вариводу. С рук которого людская кровь скоро ручьем будет литься. Вполне возможно, что икс и укрывает атамана. В своем доме, куда полиции хода нет.

Сыскные только мотнули головами.

– Потом мы сверим все четыре списка. Только чур, когда сочиняете, друг у друга не списывать. Если окажется, что один и тот же человек есть в большинстве списков, то он – главный подозреваемый.

Кубанцы расселись за свои столы, вооружились бумагой и карандашами и начали чесать головы. Командированный сидел на подоконнике и следил, чтобы никто не запускал глазенапа. В итоге составление «черных списков» заняло четверть часа. Больше всех фамилий вспомнил Тимошенко: аж двенадцать человек. Корж внес пять подозреваемых, Жуковский – девять, а Пришельцев всего трех.

Алексей Николаевич разложил перед собой листки и стал их изучать. Он задавал вопросы коллегам:

– Кто такой Дробязкин?

– Кирпичные заводы повозле тюрьмы.

– А Бедросов?

– Табачная фабрика.

– Кухарский?

– Мыловаренный завод. Эх и мазурик!

Лыков сложил листки в стопку и объявил:

– Чемпионом Екатеринодара по жульничеству объявляю… Конона Асьминкина. Он есть у всех: в двух списках на первом месте и в двух других – на втором.

Сыскные загалдели было, но питерец остановил их жестом.

– Александр Петрович, расскажите мне об этом господине. Вы тоже поставили его во главу.

Пришельцев начал бойко:

– Конон Прович Асьминкин, самый крупный здесь табачный торговец.

– Табачный? Сам садит, сам продает?

– Ну, садит он немного. А продает больше всех.

Статский советник подивился:

– Как это возможно?

– А вот так, и притом вполне законно. Табачное дело в Кубанской области очень развито, и уже давно. Первые люди в нем греки и турки, да прибился один еврей. Асьминкин появился позже и плантаций хапнуть не успел. Но он берет другим. Конон Прович – владелец самого большого склада в городе. И предоставляет запасы с него банкам в залог.

– Ну и что? – не понял питерец.

– Другие, у кого земли побольше и урожай хороший, не могут, однако, кредитоваться в банке напрямую. Залог всегда учитывают в половину цены. И к весне весь табак уже продан, а нужны оборотные средства под посев. И тут появляется Асьминкин. У него деньги есть, он человек весьма богатый. И на складе всегда переходящий остаток. Конон Прович предлагает его банку, от своего имени, конечно. Получает деньги и раздает их остальным с хорошей наценкой. Примерно вдвое выше, чем взял у ростовщиков.

– И берут?

– Берут. Куда денешься? Осенью расплачиваются и остаются в некоторой выгоде. Так что еще спасибо скажут Асьминкину. А он, конечно, главный получатель дохода. И свой табачок продал, и соседей ошкурил. Двойной гешефт!

– Но почему другие не создадут свой запас? – возмутился Алексей Николаевич. – Из года в год так? Пусть объединятся и учредят Общество взаимного кредита.

Пришельцев с любопытством посмотрел на командированного и ответил:

– Они так и решили.

– Табаководы?

– Именно. В прошлом году состоялось учредительное собрание, приняли устав, он уже одобрен Министерством финансов. Сейчас в Биржевом комитете собирают членские взносы. Говорят, уже семьдесят пять тысяч накопили.

– Молодцы, утрут нос вашему Конону, – ехидно констатировал Лыков.

– А вот и не так, – огорошил его Александр Петрович. – Асьминкин – заправила в этом деле. Главный зачинщик и внес больше всех – пятнадцать тысяч.

Питерец задумался и сказал:

– Не пойму, зачем ему. Лишится ведь дохода от своих ростовщических операций.

– Никто не может понять. И тем не менее это так.

– Насколько большие обороты у вас по табаку?

– На складах города хранится средним значением миллион пудов товара. Из них пятая часть у Асьминкина. Он не самый крупный промышленник, но крупнейший складчик.

– Сколько же дает ему фокус с залогом?

– Шестьдесят-восемьдесят тысяч в год. Плюс влияние: заемщики ищут его расположения…

– А продажа собственного табака меньше?

– Я уже говорил, что его плантации в сравнении с другими крупняками невелики. Но он втихую прикупает землю.

– Да? – насторожился Лыков. – Человек с преступными наклонностями часто расширяет свое дело незаконными способами. И здесь так?

– В точку, – одобрил ход мысли командированного кубанец. – Но делает Конон все аккуратно. Люди его боятся и, как правило, уступают. Раз только до нас дошли неясные слухи. Один из крупных промышленников персидско-подданный Хаджиксиниди владел большой плантацией возле станицы Мариинской. Асьминкин захотел купить у него землю, тот заупрямился. Цена была сильно занижена. Вдруг хозяин погибает при непонятных обстоятельствах. А его вдова сразу же, как вступила в наследство, продает землю Асьминкину. За копейки.

– И в полицию никто не обратился?

– Никто. Вдова получила деньги и уехала из города.

– Э-хе-хе… А почему вы сказали, что люди его боятся?

– Потому, что он бывший разбойник, – не моргнув глазом, пояснил Пришельцев.

– Но разве бывают бывшие разбойники? Объясните.

Коллежский асессор скривился, словно ему предстояло съесть лимон.

– Двадцать лет назад Конон действительно промышлял разбоем. Был атаманом шайки, которая летала по всему Западному Кавказу. И однажды они пришли грабить владельца пивоваренного завода Кривояза. Рассказывали, что дело было так. Асьминкин вынул револьвер и приставил его к голове жертвы. Давай, мол, казну. А Кривояз возьми и замешкайся. То ли он испугался, то ли не хотел расставаться с деньгами. Никто не успел ничего понять, потому что атаман выстрелил. И убил беднягу наповал.

– Как же это сошло ему с рук?

– Свидетелями были сами разбойники, других не имелось. Никто, конечно, не сдал атамана. Формально преступление осталось нераскрытым. Но весь Екатеринодар знает эту историю, люди помнят ее до сих пор. И боятся табаковода как огня.

– За двадцать лет он так и не стал законопослушным?

– Есть у нас на Кубани поговорка: волки подыхают с зубами, – пробурчал начальник отделения. – Иначе говоря, старые привычки неискоренимы. И потом, эти приемы приносят негодяю успех. Он становится все богаче, на глазах у полиции, и та ничего не может с ним сделать. У негодяя есть особые люди для темных дел. В них его сила.

Алексей Николаевич поморщился вслед за коллегой:

– Например, Варивода и его шайка.

– Очень возможно. Странно, что мы до сих пор об этом не подумали… пока вы нас не надоумили.

– Вернемся к обществу взаимного кредита. Зачем, по-вашему, Конон участвует в его создании, если оно ему невыгодно?

– Чтобы влиять на учетную и залоговую политику. Он будет членом правления, а то и председателем. И… это самое.

– А кто другие крупные деятели в табачном промысле? Вы сказали, греки с турками?

Пришельцев подтвердил:

– Точно так. Самый главный конкурент Асьминкина – это Азвестопуло…

– Не может быть, – ахнул питерец.

– Это отчего?

– Моему помощнику такая же фамилия. Возможно, они даже родственники. Как вашего зовут?

– Георгий Харлампиевич. Капиталист из первых! Живет в большом доме на Базарной, окнами на Кубань. А еще имеет огромный особняк на углу Рашпилевской и Гимназической. Больше ста тыщ оценочная стоимость домовладения. У супруги Пенелопы Панаитовны свои хоромы на углу Гривенской и Соборной. И не забудьте большие плантации табака.

– Что же ему Асьминкин не предлагает сделку?

– Георгий Харлампиевич не выходит из дому без охраны. Там два свана ростом как жирафы, а кинжалы у них как двуручные мечи. Попробуй подступись.

– Но он тоже сделал взнос в будущий банк табаководов?

Вместо ответа Пришельцев полез в свежий номер «Кубанского курьера»:

– Вот тут есть кое-что… В доме Бейма на Красной улице уже готовится помещение для будущей кредитной организации. Среди учредителей Асьминкин, – идет на первом месте! – Попандопуло, Вафиади, Азвестопуло, Терашкевич, Руднев и Хейфиц. Все тузы.

– Видимо, вы правы: наш удалец хочет сохранить влияние в отрасли. Но мне надо переговорить с его главным конкурентом. Если там отношения тугие, Георгий Харлампиевич может что-то и рассказать.

В совещании сделали перерыв, выпили самовар чая, Пришельцев раздал задания подчиненным и ушел на свою половину писать отчет полицмейстеру. Лыков остался думать. Фигура разбойника-табаковода очень его заинтересовала. В то же время нельзя было сбрасывать со счетов других предпринимателей с криминальным прошлым. Асьминкин не лез в нефтяные дела и уже поэтому вряд ли стал бы поджигать чужие качалки. А вот Дробязкин, по словам Коржа, очень интересовался майкопскими приисками и подал уже несколько заявок на разведку. Кухарский, крупный акционер нескольких новорожденных обществ, тоже заболел нефтяной горячкой. У обоих имелись собственные богатые выезды. Кто из них подослал бандитов с «кубанским огнем»? И что это за штука вообще?

Вечером у статского советника состоялась встреча с областным горным инженером надворным советником Юшкиным. Беседа шла в его кабинете на Штабной.

– Евгений Максимович, расскажите, пожалуйста, про пожар, который вы тушили в августе тысяча девятьсот девятого года.

– О! Полиция наконец-то заинтересовалась тем происшествием? Давно пора. Только теперь уж поздно, за эти годы все следы утеряны.

– А там был состав преступления?

– Конечно!.. – надворный советник чуть не задохнулся от возмущения. – Явный поджог!

– Почему же судебные власти не возбудили дело?

– Вот у них и спросите.

– Господин надворный советник, извольте прочесть эту бумагу. И экономьте мое и свое время.

Юшкин увидел слова «Высочайшее повеление» и тут же извинился.

– Что, до государя дошло? – шепотом спросил он.

– Дошло, но не то, о чем вы подумали. Боюсь, что городу угрожает серьезная опасность…

И сыщик передал инженеру историю, рассказанную арестованным туземцем. Избегая лишних деталей, сообщил и про «кубанский огонь». Чиновник был весьма заинтересован:

– Говорите, выстрел угодил в вышку, и она загорелась? А что за орудие?

– Загадка. Инородец описывает именно так. Три громких хлопка, что-то пролетело над его головой, и в ста саженях вспыхнула нефть. Ее так и не потушили, сгорели два перса.

– А нефть нельзя потушить, – пояснил инженер.

Лыков, непонятно почему, начал волноваться. Старое дело, сданное в архив, теперь вырывалось наружу.

– Нефть нельзя потушить? – переспросил он.

– Никак нельзя, нет еще таких средств. Можно только перекрыть ее доступ и ждать, пока она выгорит. Так и сделали на скважине номер один.

– Расскажите в деталях.

Юшкин весь сморщился, как печеное яблоко:

– Уф, как неохота.

– Надо, Евгений Максимович.

– Уф, уф…

И надворный советник начал вспоминать.

История началась в августе 1909 года. В скважине № 1 Бакинско-Черноморского товарищества на вере, что в юрте станицы Ширванской, приступили к плановому бурению. Товарищество начало разведку еще весной. Предполагалось, что суточный дебет скважины будет не более шестнадцати тонн. Исходя из этого подготовили и хранилища. Выстроили два резервуара, один на тысячу шестьсот тонн, а второй на четыре тысячи, и вырыли рядом земляной амбар еще на восемьсот тонн. До глубины сто пять метров ничего не нашли, день за днем проходили впустую. Вдруг 22 августа вылетела нефть. Она поднималась на высоту до одиннадцати метров, каждый час ее вытекало по двадцать тонн! Добытчики ободрились. Стали закачивать нефть в резервуары, все шло хорошо. Но 30 августа случилось неожиданное. При опускании желонки с глубины семьдесят метров в десятидюймовые трубы сначала выбросило грязевой сель, а затем хлынул нефтяной фонтан. Фонтанище! Он бил в небо на те же семьдесят мет[29]ров. Чистая легкая нефть летела вверх под огромным давлением. Буровики оказались не готовы к такой удаче. Амбары быстро заполнились, а нефть все выливалась и выливалась. А потом вдруг вспыхнула, и на скважине начался сущий ад.

Лыков спросил, отчего именно вспыхнул пожар. Юшкин затруднился ответить точно. Фонтан загорелся на третий день. Товарищество потом обвинило в этом казаков станицы Ширванской, которые безрассудно жгли костры по своим надобностям недалеко от участка. Однако если быть честным, вряд ли такой костер мог стать причиной несчастья. Все же охрана не подпускала посторонних близко к вышке. Причина пожара осталась нераскрытой.

Тушить пламя пришлось самому Юшкину. Казаки отказались приближаться к жуткому фонтану огня и дыма. Зрелище было апокалипсическим. Вызвали опытных рабочих из Баку, триста человек, и они под командой надворного советника за двенадцать дней потушили пламя. Инженер приказал возвести вокруг факела высокий вал. Сначала на расстоянии пятнадцать саженей – ближе нельзя было подойти. Потом вал начал наступать на очаг возгорания, постепенно приближаясь и наращивая высоту. Так рабочие подошли к скважине, закрыли ее пробкой и забросали с вала землей. К этому времени напор уже ослаб, фонтан прибивало к земле. Однако сырая нефть нашла новый выход из рукотворного кургана. В сутки вытекало по сорок пудов, и продолжалось это три месяца. Всего скважина № 1 выбросила два миллиона пудов! Из которых спасти удалось лишь сорок пять тысяч. Остальное проникло в близлежащие водоемы. Река Чехок перестала существовать, русло реки Белой, притока Кубани, было сильно загрязнено. Образовалось несколько нефтяных озер, выгорел лес вокруг промыслов, природе был нанесен колоссальный ущерб.

Юшкин завершил свой рассказ так:

– Самое удивительное, что та жуткая история дала толчок «майкопскому чуду». Люди поняли: нефти там до черта, и она высокого качества. Газеты развели такую шумиху, что в обществе возникло подозрение об умышленном поджоге скважины. Мол, добытчики устроили пожар для рекламы. Чтобы привлечь деньги! Вызвали даже бывшего министра земледелия Ермолова изучить масштабы бедствия. Но, поверьте мне, это был поджог, только учинило его не Бакинско-Черноморское товарищество.

– Евгений Максимович, а что вообще происходит здесь с нефтью? «Майкопское чудо» – газетный штамп. Так есть чудо или нет?

Юшкин встал и протянул собеседнику руку:

– С удовольствием расскажу, но ваш вопрос требует развернутого ответа. А времени сейчас ни минуты. Приходите завтра в семь часов поутру, хорошо?

– В семь? – не поверил Лыков.

– А лучше даже в шесть. Потом начнется столпотворение, и поговорить нам уже не дадут.

– Да кто, черт побери?

– Нефтедобытчики. Кажется, все сумасшедшие в России примчались сюда и хотят заарендовать участки.

– Утром я не смогу, давайте вечером.

– Давайте. Но попозже, в десятом часу.

И надворный советник выпроводил статского прочь.

Глава 8

Шаг за шагом

С утра Лыков засел в сыскной и просматривал агентурные донесения. Он не верил, что осведы обошли вниманием такую фигуру, как Варивода. Парень начинал рядовым грабителем. Его должны были знать скупщики краденого, пристанодержатели, товарищи по ремеслу. Их регулярно ловили и допрашивали. Злец неизбежно мелькал в разговорах, обязательно мелькал. Просто у людей Пришельцева никак не завершится напряженный период. В России с бандами почти что покончили, полицейские перевели дух, занялись отложенными с девятьсот пятого года делами. А здесь никак не переведут. Семь лет идет война, и края ей не видать. Нужно посмотреть на отчеты свежим взглядом.

Кроме того, сведения о преступнике могли обнаружиться в архиве городского управления полиции. Сыскное отделение в Екатеринодаре появилось в девятьсот восьмом году. А налетчик Варивода начал свои подвиги за несколько лет до этого.

В результате статский советник корпел за столом, вчитывался в «шкурки»[30], делал выписки, сопоставлял и анализировал обрывки информации. Работа сыщика в меньшей степени состоит из засад, задержаний и облав. Больше времени занимает бумажная рутина, из которой нужно уметь извлечь нужные сведения.

К двум часам дня питерец утомился. Он решил пообедать, а на сытый желудок обойти полицейское управление и Окружный суд, изучить архивы.

Статский советник прошел по Посполитакинской, свернул на Соборную. Когда он миновал синагогу, вдруг увидел впереди группу городовых под командой помощника пристава. Служивые толпились у входа в пивную, не решаясь туда ворваться.

– Что тут происходит? – обратился командированный к старшему. Однако тот резко бросил в ответ:

– Идите, господин, своей дорогой. Не вмешивайтесь в операцию.

По сути он был прав. Алексей Николаевич решил промолчать о своей должности. Он зашагал прочь, дошел до ворот и шмыгнул в них. У задней двери пивной никого не было. Это что за операция, если пути отхода не перекрыли? Не успел Лыков мысленно обругать коллег, как изнутри на него поперли люди. Первым выбежал корпусный парень в бекирке[31] и с револьвером в руке. Не раздумывая, сыщик врезал ему под дых, вырвал оружие, а согнувшегося пополам молодчика втолкнул обратно. Сунувшийся следом бородач споткнулся о сообщника и полетел через него кубарем, громко ругаясь. Лыков пинком в голову уложил матерщинника, выстрелил на воздух и крикнул:

– Полиция! Бросай оружие и выходи по одному с поднятыми руками!

И тут же спрятался за косяк. Предосторожность оказалась не лишней. Изнутри грохнуло, пуля впилась в забор напротив. За забором взвизгнула женщина и залаяла собака. Лишь бы никого там не зацепили, подумал Лыков и приготовился к обороне. Но больше выстрелов не последовало. Вскоре за порогом затопали сапоги, кто-то крикнул: «Брось, гад, задавлю!» А потом тот же голос спросил:

– Кто там? Андрей! Ступаченко, это ты?

– Тут статский советник Лыков. Двое лежат, я держу их на мушке. Можете выходить.

Из двери высунулся тот самый помощник пристава, который прогнал питерца. Он быстро оценил обстановку, перешагнул через лежащие тела и первым делом забрал у Лыкова наган. Тот отдал его безропотно и вытащил из кармана свой браунинг.

– Бородатый полежит, я ему в голову ногой заехал. А парень сейчас очухается.

Наружу вылезли городовые и принялись обыскивать и вязать арестованных.

– Другие как? – крикнул внутрь помощник пристава.

– Двоих еще приняли, ваше благородие! – отозвались из пивной.

– Тащи их на улицу!

– Есть!

Лыков молча наблюдал. Дело было сделано, и, видимо, обошлось без крови.

Он дал городовым отойти и укоризненно спросил их начальника:

– Вы почему не перекрыли черный ход?

– Виноват, – ответил тот. – Быстро все случилось. Телефонировали, что в пивной Бабейко грабят посетителей. Мы и полетели. Позвольте представиться: помощник пристава Первой части Григонис. А вы тот самый Лыков? Который по Высочайшему повелению?

– Да. Вы уж это, не вписывайте меня в рапорт. Сами, мол, справились. Хорошо? А я взамен умолчу о вашем промахе.

– Спасибо, ваше высокородие. Я на будущее того… учту.

– Вот-вот.

Сдав дело с рук, командированный двинулся дальше. Но, как оказалось, городские происшествия на этом не закончились. Спустя четыре часа Алексей Николаевич возвращался в сыскное. Он шел по Рашпилевской улице мимо кондитерской, когда изнутри раздалось вдруг несколько выстрелов. Опять Лыкову пришлось извлекать браунинг. Как только он подбежал к двери, оттуда вывалился на улицу надзиратель Жуковский. Согнувшись в три погибели, он выплюнул на мостовую зубы и свирепо посмотрел на питерца. Но тут же узнал его и сказал без предисловий:

– Посмотрите, как там Миша.

– Что случилось?

– Убил я их обоих, можно заходить. Мишу Вольского положили…

Алексей Николаевич ворвался в кондитерскую и понял, что браунинг ему уже не понадобится. На полу лежали двое, по виду налетчики. А у стойки скрючился городовой сыскного отделения Вольский. Его бекеша была пробита пулями в нескольких местах, кровь заливала грудь и шаровары.

Статский советник принялся перевязывать раненого его же рубахой. Тот был в сознании и стонал. Потом прохрипел:

– Ваше высокородие, чего там… Я не жилец, бросьте…

И правда, ран оказалось столько, что смысла их перевязывать, на первый взгляд, не было. Сквозное в груди, потом в голове, в паху, в руке и ноге… Кровь лилась отовсюду. Но сыщик видел и не такое, потому продолжил занятие. Вскоре ему стал помогать немного отдышавшийся надзиратель.

– Иван Павлович, как все вышло? – спросил Лыков, не прекращая перевязку.

– Это Самусьев и Зауташвили, известные громилы. Налетели на кондитерскую. Мы с Михаилом шли мимо, вдруг такое. Бросились на крик, я даже наган вынуть не успел. Сразу мне заехали по мусалам, я упал и, конечно, кызыкнулся[32]. Прошел Крым и Рим, и медные трубы, а попал черту в зубы… Но лежать долго не пришлось – в нас начали стрелять. Вижу, Самусьев Михаила решетит. А грузин на меня наводит. И такое зло меня взяло! Жуковского, пластуна с узким шевроном, какая-то шваль сейчас убьет. Вскочил и давай бороться. Перехватил у Зауташвили руку с револьвером, свой-то уже никак вытащить не дадут. Сцепились не на живот, а насмерть. Вижу, напарник его положил Вольского и в меня целит. Эге, думаю: в своего ты не пальнешь, а я им как щитом прикроюсь. Вспомнил тут отца-мать и все на свете, те несколько секунд, пока мы боролись. Напряг силы – и вырвал у разбойника револьвер. Сначала свалил Самусьева, тот так и стоял наготове, да я успел первый. А потом уж к голове грузина приставил и…

– Молодец, Иван Палыч, в одиночку двоих поборол. Я подам рапорт министру.

Тут в кондитерскую прибежали городовые. Раненого отправили в войсковую больницу. Появились Пришельцев, фотограф, судебный следователь и пристав Первой части Персиянов. Жуковский, хоть и лишился двух зубов, сохранил присутствие духа. Он доложил начальникам, как все было, и хозяин заведения его слова подтвердил.

– Ну денек, – вздохнул Александр Петрович. – Сначала в пивной Бабейко чуть не перестреляли наших ребят. Обошлось, кто-то им помог, а помощник пристава молчит, себе приписывает… Потом на свалке около северного виадука железной дороги нашли тело. Но, похоже, покойник сам упился до смерти. В обед в гостинице «Константинополь» поножовщина между постояльцами случилась. А из табачного магазина на Бурсаковской украли двести янтарных мундштуков. И вот теперь это. Бедный Михаил, выживет ли он после пяти пуль?

Вечером в сыскном отделении все были как в воду опущенные. Наконец телефонировал хирург войсковой больницы. Он сказал, что Вольский будет жить, прямая угроза миновала. Но он уже не сможет продолжить службу.

– Слава Вседержителю! – перекрестился на образа коллежский асессор, и все остальные последовали его примеру.

– Не сможет служить… А пенсия ему, как нижнему чину, не полагается!

– Попробуем выхлопотать награду, – подал голос питерец. – Я, как смогу, поддержу. А Ивану Павловичу впору орден вручить за храбрость и редкостное хладнокровие. Вырвать оружие у врага, застрелить из него сначала второго, что стоит и держит на прицеле, и лишь после этого – первого. Налетели дурни на пластуна! Сей же час пошлю экспресс Курлову.

Узнав, что их товарищ будет жить, сыскные повеселели. Жуковского начальник отправил домой отдыхать, другим раздал задания. В кабинете они остались вдвоем с Лыковым. Тот вынул из кармана листки.

– Александр Петрович, я сегодня архивы терзал. Не верю, что про нашего атамана нигде ничего не осталось. Варивода не из воздуха образовался, а живет здесь который год.

– Я уж думал об этом, да все руки не доходят, – виновато сказал начальник отделения.

– Для этого и прислали вам подмогу, – поддержал коллегу сыщик. – У вас весь город на плечах, а у меня время имеется. И вот что я накопал.

Коллежский асессор отложил свои бумаги и вперил в питерца пытливый взгляд:

– Неужто нашли?

– Кажется, да. Помните приметы атамана?

– Злая наружность, высокий, руки всегда красные.

– А еще?

Пришельцев задумался, потом сказал:

– Больше не помню.

– Грузины, которые вместе с ним грабили банк и потом попались, дополнили кое-что.

– А я и не читал те протоколы, – спохватился коллежский асессор. – Допрос ведь был в Тифлисе. Мне не присылали.

– Я сам запросил и получил по телеграфу. Двое из арестованных упомянули, что у Вариводы глаза навыкате.

Пришельцев схватил листки:

– Действительно. Но что это нам дает?

Лыков выложил новый документ:

– Вот протокол допроса Кирилла Выдри. Помните такого?

– Да, это гренадер[33] с Покровки, мы его потом усадили в арестантские отделения.

– Правильно, он и сейчас сидит. Допрос от ноября тысяча девятьсот пятого года. Выдря рассказывает следователю о своих подельниках и упоминает Прокопия Шкуропата по кличке Прошка Булькатый. Это слово ведь с вашего говора переводится как лупоглазый?

– Точно так, – подтвердил кубанец. – Булькатый значит именно лупоглазый. Ну-ка… Вы думаете, это Варивода на заре, так сказать, своей карьеры?

– Очень похож, стервец. Вот что пишет о нем Выдря: Шкуропат высокого росту, костлявые и красные кисти рук, характер властный, подчиняет себе других людей. И очень жестокий.

– Он! Он, харцыз[34]. Прокопий Шкуропат, говорите?

– Да. Полиция после рассказа Выдри стала его искать, но сходу не нашла. А в городе началось такое, что сами помните. Негодяй, видимо, сбежал на время, замел следы, сменил и кличку. Его и потеряли.

– Адрес старый есть?

– Все есть, и адрес, и метрика, и родня с приятелями.

Находка Лыкова сразу давала обильные сведения о преступнике. Прокопий Шкуропат, екатеринодарский мещанин, из православных. Рос без отца, с одной лишь матерью, поскольку был выкрадок. Так называют ребенка, которого незамужняя женщина родит от женатого мужчины. С детства проявлял необъяснимую жестокость. Мать умерла от холеры, когда сыну исполнилось пятнадцать. Единственная родня – тетка, замужем за Савелием Карандом, владельцем пивной лавки на Кирпичной улице. Парень рос уличником[35]. В шестнадцать лет уехал работать на Садонские рудники под Владикавказом, был цинковозом. Рабочая жизнь не задалась: спьяну Шкуропат покалечил соседа по бараку. Отсидеть срок не успел, попал под амнистию по случаю рождения у государя наследника. Вернулся в Екатеринодар и связался тут с шайкой грабителей. Муж тетки Савелий Каранд был известным полиции пристанодержателем и скупщиком краденого. Он ввел парня в профессиональный преступный мир. Через год Прокопий уже имел кличку Булькатый и водил знакомства с туземцами-конокрадами с левого берега Кубани. Жестокость при грабежах принесла ему недобрую славу, из-за чего и кличка изменилась. Грабителя стали звать Варивода, а полицейское осведомление упустило эту деталь.

– Итак, его зовут Прокопий Шкуропат, – подытожил рассказ Лыкова Пришельцев. – Ловко он нас провел. Вроде бы не великого ума, а всякий раз вовремя ускользает. Кто-то, видать, его прячет. У кого хороший выезд.

– Похоже на то. Атаман сильный, жестокий, легко сколачивает шайку. Деловому человеку с преступными наклонностями такой будет полезен. Варивода-Булькатый прислонился к капиталисту и стал его личным боевиком. Александр Петрович, что у нас со вчерашним списком? Подозрительные капиталисты взяты под наблюдение?

– Легко сказать, да трудно сделать, – ответил начальник сыскной. – Где людей взять? Вольский выбыл. Ладно хоть живой остался… Агентура? Она к капиталистам не вхожа, это в основном проститутки да хозяева притонов, которых мы держим на крючке. И как они подберутся, например, к гласному городской думы, члену Биржевого комитета Асьминкину? Который на благотворительных вечерах сидит рядом с генералом Бабычем?

– Я пытался сегодня поговорить о нем с Азвестопуло, – поддержал кубанца питерец. – И безрезультатно. Ваш табаковод отделался незнанием. По лицу видно, что ему есть что сказать. Но Георгий Харлампиевич уклонился.

– Вот видите. И никто ничего не скажет полиции. Нужен какой-то ход… А ведь помимо Асьминкина есть еще трое подозреваемых.

Лыков прошелся в раздумьях по комнате, снова сел и предложил:

– Я войду к начальнику области с просьбой. Пусть он даст приказание собрать как можно больше сведений о людях из нашего списка. Директор банка, член управы, начальник КОЖУ, канцелярист областного правления, судейские, армия, старшины клубов, газетчики… Все, кто общается с подозреваемыми хоть по службе, хоть за карточным столом, пусть расскажут, что знают. Сплетни, разговоры, неподтвержденные слухи, случаи из жизни, странные поступки, семейные тайны, нечистоплотные сделки…

– Вот это правильно, – согласился коллежский асессор. – И лучше вы, Алексей Николаич, с вашими полномочиями, а не я.

– Что мы еще можем?

– Обыск бы сделать у них в домах, но следователь постановления не выпишет, – вздохнул главный сыщик. – Я, конечно, сам могу, своей властью в случаях, не терпящих отлагательств. Но если ничего не найдем, мне голову снимут… Прислугу вербануть? А на чем я ее поймаю?

– Где обитают наши дельцы?

Пришельцев подошел к плану города:

– Бедросов живет на Рашпилевской, пятьдесят один. Большой особняк со службами, кого хочешь там можно спрятать. Есть еще фабрика на Гимназической и два магазина на Красной. Вдруг там прячется наш злец? Не возьмешь же все это под наблюдение.

– А Кухарский?

– Этот при своем заводе, на Дубинке. Там тоже филера не поставишь, ему сразу блох из головы выгонят.

– А Дробязкин? При своих кирпичах за тюрьмой?

– Нет, этот барин, ему подавай хоромы. Купил дом с флигелем на углу Карасунской и Пластуновской, ничего такой дом. Правда, говорят, дела его пошатнулись. Будто бы он теперь водит старцев.

– Водит старцев? – не понял Лыков.

– Ну, поговорка такая, в смысле бедно живет. Кирпичных заводов у нас тьма, дробязкинский самый слабый. Зря мы его, наверное, взяли на заметку.

– Ну уж нет, – взъелся статский советник. – Как раз такие, попав в трудную ситуацию, и пытаются вернуть себе положение преступными средствами. Глаз да глаз за Дробязкиным! Опять же он нефтью интересуется. Под надзор!

– Как прикажете.

– А где Конона Асьминкина скромная хижина?

– Вот здесь, между Насыпной и Карасунским каналом, – показал кубанец. – Владение немалое, занимает целый квартал, вокруг саженной высоты забор. Внутри сторож с собаками.

– Ого! Не дом, а крепость?

– Тут у многих такие редуты, – защитил дельца коллежский асессор. – Край цивилизованного города, дальше трущобы Дубинки и привокзальные притоны. Еще у него огромный табачный склад за маслобойным заводом Аведовых. Забор общий. Спрятать можно кого угодно. В случае облавы шасть – и у соседа. А там одних рабочих пятьсот человек, завод-то большой, укромных мест много. Удобно, правда?

– Вполне. Выезды у всех есть? Или Дробязкину теперь не до рысаков?

– Держит пароконную коляску с кучером.

Алексей Николаевич глянул на часы с гербом:

– Мне пора на встречу с инженером Юшкиным. А вы, Александр Петрович, не кисните. Напрягите агентуру, чтобы осветили наших подозреваемых. Не одни же блудливые девки у вас на жалованье?

– Ну, есть кое-кто и посерьезнее…

– Вот пусть роют землю. И еще кое-что мы можем. Если ворваться в особняк Асьминкина никто не даст, то проверить барыгу с его пивной лавкой нам по силам. Так?

– Вы предлагаете сделать обыск у Савелия Каранда? – понял Пришельцев.

– Да. Достаньте ордер, подготовьте людей. Я приеду к трем часам утра, чтобы все было наготове. Жуковского только не берите, дайте ему прийти в себя.

Глава 9

Лекция про нефтяной промысел

– Евгений Максимович, расскажите мне о нефтепромысле на Кубани, – попросил Лыков. – Желательно от рождества Христова.

– От рождества я, пожалуй, не смогу, – ответил Юшкин. – Поскольку начинал, как все наши нефтедобытчики, в Баку. Знаю лишь, что нефть тут известна с древних времен, но добывали ее, как здесь говорят, кеди-мукеди. То есть еле-еле, кустарными способами для собственных нужд.

– А когда все изменилось?

– После приезда сюда Губкина. Это один из лучших наших геологов, я имею честь лично быть с ним знаком. Ивана Михайловича прислал Российский геологический комитет, исследовать именно кубанские месторождения. Он использовал при этом свой новый метод. И открыл с его помощью неизвестный ранее вид залежей нефти, назвав его «рукавообразным». Именно такой и есть в Майкопе.

Вторым толчком к освоению недр стало подписание в тысяча девятьсот седьмом году соглашения между Россией и Англией. Державы поделили Персию, договорились по другим спорным вопросам. И английский капитал, или, как они там говорят, бизнес, осмелел. Раньше бритты опасались вкладываться в Россию, боялись войны между нами. А теперь словно с цепи сорвались. Вот эти два фактора, соединившись, очень оживили наш край. Ну и, конечно, «майкопское чудо», фонтан чистой нефти, о котором я вам рассказывал в прошлый раз.

– Это который вы тушили? Вот странно: такая катастрофа, а послужила толчком, вместо того чтобы отпугнуть.

– В самом деле, странно, – согласился надворный советник. – Тут вообще много странностей.

– Например?

– Например, шумиха вокруг нашей нефти большая, акции майкопских обществ котируются на биржах Лондона, Парижа, Брюсселя и Нью-Йорка. А роста добычи особо и не видать.

– Может быть, желающие покуда делят участки? – предположил сыщик.

– Их уже растащили по разным обществам. Бум пришелся на девятый год, когда бил фонтан. И на десятый. Сказать, сколько я как областной горный инженер выдал разведочных заявок? Тридцать три тысячи! Вот еще цифра: моя канцелярия пропустила через себя бумаг в тридцать пять раз больше, чем до фонтана. В тридцать пять раз! Пришлось четырех письмоводителей дополнительно нанимать, прежние падали от усталости.

– Вернемся чуть назад, – остановил жалобы инженера сыщик. – До фонтана у станицы Ширванской ведь тоже бурили нефть?

– Конечно. Семнадцать скважин находились вблизи Суворово-Черкесского. Работы вели граф Канкрин и Раки. Возле станицы Нефтяной работали Бунге и Палашковский, сделали пять скважин и в четырех из них нашли признаки нефти. У Ширванской пробное бурение вели англичане. Но повезло нашим. Бакинско-Черноморское товарищество на вере, которое и получило «чудо», создали три русских инженера: Аристов, Приемский и Гордзялковский. Денег у них, как водится, не было, и они оплатили аренду участка паями своего товарищества. Живых наскребли всего семьдесят пять тысяч и вложили их в оборудование. Зато сделали все правильно и первыми получили нефть!

– Как же правильно? – рассердился Лыков. – Сами давеча рассказывали: амбаров приготовлено не было, все топливо в реку вылилось!

– Да кто же тогда мог предположить? Губкин приехал и предсказал. Ну и что? Вдруг он ошибся? Скважины, что бурили до того дня, все были малодебетовые. И вдруг такое. Чудо из чудес!

– Так, продолжим. Пока вы тушили это «чудо», сюда налетели стервятники…

– Назовем их нефтепромышленники, – запротестовал Юшкин. – Не все же там жулики. Да, много явилось тех, кто купил заявку с целью ее перепродать. Многие на этом хорошо нажились. Платили казначейству шестьсот рублей за участок площадью в десятину, а уступали потом настоящим добытчикам, которые припозднились, за пятнадцать тысяч. Как вам такой профит?

– Впечатляет. И все законно?

– Конечно. Много понаехало этой спекулятивной мелюзги, но потом пришли крупные дельцы и навели порядок. Почти все они англичане.

– Сколько участков они сейчас контролируют?

– В Кубанской области? Девяносто процентов.

Лыков вскинулся в ажитации:

– Да как вы могли допустить такое?! А русским что – дырка от бублика? Это же важнейшая отрасль народного хозяйства. И вы отдали ее в чужие руки. Притом весьма нечистоплотные. Поверьте, я хорошо знаю англичан. Среди них друзей России нет!

– Сядьте и успокойтесь, – указал на стул инженер. – Вы просто не в курсе дела.

– Насчет британского коварства? Очень даже в курсе. Потому как у меня друзья в разведке, и оба сына там же служат. Жаль, нельзя раскрывать государственных секретов, а то я бы вам такое рассказал…

– И все-таки вы, Алексей Николаевич, знаете дело лишь с одной стороны. А есть и вторая. Да, Военное министерство пытается тормозить выдачу разрешений иностранцам. Но их взгляд узок, военные всегда мыслили пещерными категориями. И сорвали несколько британских заявок. Тогда генерал Бабыч как начальник области обратился в Совет министров с протестом против такой политики. Его поддержали Екатеринодарский биржевой комитет и Майкопская городская дума. Надо отдавать месторождения в разработку иностранцам. Надо! Деваться некуда. У русских промышленников нет денег. Разведка недр – весьма затратная статья, и, как правило, отечественные капиталы на этом и заканчиваются. До самой товарной добычи еще далеко, нужны огромные вложения. А кредит очень дорог. Бакинско-Черноморское товарищество на вере, которое и открыло «чудо», на нем же и разорилось. Права на разработку богатейшего пласта есть, а средств – нет. В результате они, три русских инженера, продали свои доли. Разумеется, англичанам. Теперь фирма называется «Компания по производству майкопских нефтепродуктов». И она успешно работает. Да, английская. В Баку и в Грозном успели хапнуть парижские Ротшильды. А по вашей логике нам надо вести себя как собака на сене: самим ничего не делать и другим не разрешать. Так, что ли? По-вашему, это лучше?

– А умно мы не можем себя вести? – рассердился статский советник. – Совместные капиталы привлекать, звать в контролеры государство. Ставить условия по ценам, поставкам, проценту привлечения русских…

– Такое условие есть, – перебил сыщика инженер. – Иностранцы получают право аренды участка, если предложат ответственного агента. Русского! И если не меньше половины работников на промысле будут русскоподданными.

– Ну хоть так. А что насчет реальной добычи? Англичане забрали себе девяносто процентов земли. А что они на ней делают?

– Как что? – удивился вопросу Юшкин. – Бурят, качают.

– Вы уверены? А вдруг они просто застолбили участки, чтобы не пускать в перспективную отрасль русских?

– Полноте, – рассмеялся Евгений Максимович. – Там бизнес. Люди деньги вложили. Их надо вернуть с прибылью. Кто может себе позволить омертвить капитал ради каких-то мифических задач?

– То есть общества работают? Вы ездите по буровым и проверяете?

– Я вижу их отчеты. Потом, сам масштаб промыслов достиг весьма значительных размеров. Те же англичане создали пятьдесят пять корпораций по эксплуатации майкопских месторождений. Их совокупный капитал превысил восемь миллионов фунтов стерлингов. Акции обращаются на Лондонской бирже, и сейчас они там фавориты. Спрос бешеный. Чего вам еще надо?

– Кто главный игрок в той игре? – взялся за карандаш питерец.

– Хм. Главный, пожалуй, Георг Твиди. Он руководит несколькими крупными компаниями. Через перекрестное участие – знаете, что это такое?

– Догадываюсь. Вы в моем капитале, а я в вашем, и мы вынуждены договариваться.

– Правильно. А чего плохого, Алексей Николаевич, в том, что надо договариваться? По мне, так это хорошо.

– Вернемся к Твиди. Он богат?

– Колоссально. Один из самых крупных капиталистов на сегодня. Здесь Твиди, конечно, почти не бывает, его арена – столицы. Хотя обещает приехать на открытие нефтепровода. В Екатеринодаре сидят два его представителя, Моринг и Гантер. Эти трудятся с утра до вечера и, кстати, часто бывают в моем кабинете. Иногда из Лондона приезжает мистер Эгнью, исполнительный директор АМК, Англо-Майкопской корпорации. Мы дважды с ним ужинали… Компании, входящие в корпорацию, занимаются не только добычей. Нефть мало извлечь из недр, ее еще надо доставить на перерабатывающий завод. Сейчас в Кубанской области строятся сразу два нефтепровода. Один из станицы Ходыженской тянут в Екатеринодар, хозяева этого дела – знаменитые бакинские промышленники братья Гукасовы. На третье апреля намечен пуск, именно туда приедет Твиди. Приходите и вы, я вас приглашаю.

– Спасибо, – кивнул сыщик. – А второй провод?

– Из той же Ходыженской его тащат через горы в Туапсе, представляете? Тут играет уже наш английский магнат, Твиди. Пуск намечен на октябрь этого года. Майкопская нефть хлынет на рынок. Мы все ждем большого оживления края. Из Екатеринодара топливо можно будет цистернами гнать в Новороссийск и далее на экспорт. А можно и на внутреннее потребление, по рельсам Владикавказской железной дороги. Как всколыхнет это все Кубанский край! Вы не были на месте строительства нефтеперерабатывающего завода? Съездите, посмотрите. Прямо за железнодорожным мостом, возле сада Шика возводятся огромные баки. Самый большой принадлежит упомянутому мной Морингу, емкость бака – триста пятьдесят тысяч пудов! Всего баков будет шестнадцать, для разных владельцев. Бак Гукасовых, например, рассчитан на триста тысяч. А знаменитый местный промышленник Андрейс уже подал в городскую думу заявку на аренду земли. Он хочет строить рядом с первым перерабатывающим заводом второй, свой собственный. Резервуары там будут еще больше, до двух миллионов пудов. Умом трудно представить такое… А кроме того, казармы для рабочих, машинно-насосная станция, мастерские. Стоимость проекта – полтора миллиона рублей.

– Видите, и русские деньги имеются, – обрадовался статский советник.

Но надворный лишь посмеялся:

– Если бы! Леопольд Луич Андрейс – то ли англичанин, то ли австрияк. Правда, теперь с российским паспортом, но это для пользы дела. Он, конечно, весьма богатый человек, но рядом с Твиди просто блоха. И сдается мне, они работают вдвоем. Андрейс хватает в клюв и тащит хозяину. А тот заглатывает, оставляя слуге крошки.

– Крошки там миллионные? – съязвил Алексей Николаевич.

– Да, нефтяное дело очень выгодное, но заниматься им могут лишь весьма обеспеченные люди. Это не табак садить!

– Кстати о табаке, – вспомнил Лыков. – Есть такой плантатор Конон Асьминкин. Известный в городе персонаж.

– Известный, да.

– Он бывал в вашем кабинете?

– Бывал, и не раз.

Сыщик насторожился:

– Мне сказали, что Асьминкин не интересуется нефтяными делами, а как раз садит табак.

– А чего преступного в тех делах? – обиделся за нефтепромышленников Юшкин.

– Все же расскажите подробнее о роли этого человека в нефтяной горячке. Это нужно в интересах дознания.

– Он рассердится, – тихо произнес инженер. – Меня просили не афишировать.

– Плевать, что вас просили. Забыли, по чьему поручению я сюда приехал?

– М-м… Сердить Конона Провича небезопасно. Я скажу, конечно, но прошу скрыть источник.

– Без нужды обещаю вас не выдавать, – снизошел питерец. – У него же нет таких денег. Асьминкин может выступать лишь как столбопромышленник, верно?

– Верно. Он спекулянт, и даже не из первых. Тот же Кухарский тратит много больше. Но у Конона Провича будто есть особое чутье. Он берет лучшие участки. Точнее, это просто земли с темными битуминозными глинами. Никто еще не знает их запасы, когда участки выставляются на торги. Асьминкин выкупает дюжину, а потом по итогам разведки выясняется, что она – самая перспективная. Он перепродает договор аренды втридорога и оказывается с хорошим барышом. Как будто ему кто-то ворожит!

– Не бывает такого, – скептически покачал головой статский советник. – А разве участки выставляются на торги без предварительных там изысканий? И это лотерея для покупателей?

Инженер возразил:

– Нет, конечно. Когда забил знаменитый фонтан, вокруг него очертили радиус в пятьдесят верст и разбили на десятинные участки. Их и выставляют на торги.

– А Конон Асьминкин угадывает всякий раз лучшие из этого набора?

– Да. Вы правы, что-то тут не то…

– Евгений Максимович, кто-то ведь вел там предварительную разведку?

– Англичане. Самую предварительную, но с пробным бурением. То есть картину они получили близкую к действительности.

– И заявители к этим данным не допущены?

– Нет, это коммерческий секрет того, кто вел разведку.

– И рядовой табаковод Асьминкин, подобно медиуму, проникает в него раз за разом? Как можно в это поверить?

Юшкин сдулся на глазах.

– Алексей Николаевич, что все это значит?

– А вы не поняли? У них сговор.

– Но зачем британцам подкармливать русского дельца средней руки секретной, и притом очень дорогой, информацией?

– Пока не знаю. Возможно, островитяне платят ему таким образом за некие услуги.

– Асьминкин продает табак. Он простой торговый человек, каких много. Чем Конон Прович приглянулся англичанам?

Лыков протянул собеседнику руку и сказал начальственным тоном:

– О нашем разговоре никому ни слова. Честь имею.

Он поспешил на полицейский телеграф и отбил в Петербург экспресс на имя Зуева: «СРОЧНО ПРИШЛИТЕ АЗВЕСТОПУЛО».

Глава 10

Первый след

Кирпичная улица хоть и располагалась в центре города, но к числу престижных не относилась. Пивная Каранда стояла на углу с Прогонной, неподалеку от фруктового рынка. Эта часть Екатеринодара была постоянным местом мелких нарушений, хулиганства и пьяных дебошей. Зловещее соседство Покровки добавляло остроты.

Полицейские оставили пролетки напротив мужского двухклассного училища, там, где кончалась булыжная мостовая. Дальше они шли крадучись. Лыков открывал шествие и разгонял бродячих собак. Завидев командированного, отчаянные псы поджимали хвост и удалялись в подворотню.

Вот и перекресток. Корж с двумя городовыми сгрудились у входной двери. Еще один служивый перелез через забор, открыл калитку и впустил товарищей во двор. Все было готово к облаве.

– Начинай! – скомандовал Пришельцев и вынул револьвер. Они с Лыковым встали у черного хода.

Корж забарабанил в дверь:

– Савелий! Открывай, полиция!

В доме загорелся свет, послышались торопливые шаги. Затем сверху стукнуло слуховое окно. Кто-то пробежал по крыше и спрыгнул в сад. Тут статский советник принял его в крепкие объятья.

– Тихо, парень, тихо. Оружие есть?

– А… эта…

Подскочил Пришельцев, умело обыскал пленника и нашел у того в карманах целый арсенал.

– Ого, да ты запасливый. Алексей Николаевич, гляньте: нож, револьвер и удавка.

– В темноте не видно, Александр Петрович. Идемте в дом.

Лыков жахнул кулаком в заднюю дверь, им открыл городовой и пропустил внутрь. На свету питерец разглядел задержанного. Молодой парень, глаза бегают, лицо неприятное, уголовное. Про таких говорят: со следами всех пороков. Вот и у этого нос провалился от запущенного сифилиса.

Коллежский асессор как только глянул на сифилитика, тут же воскликнул:

– А ведь это Колька Маштак!

– Знаете его?

– Нет, но по приметам похож. У того тоже луэс[36]. Эй, хозяина сюда!

Корж подвел к начальству владельца пивной. Тот делал вид, что напуган, и суетливо вытирал руки об исподнее. Ясно было, что Каранд хитрая бестия и расколоть его будет нелегко.

– Савелий, что это за молодчики у тебя из окна прыгают? Да прямо нам на голову.

– В первый раз вижу, ваше высокоблагородие. Не иначе, он в дом залез. С целью штоб пограбить. А вы его спугнули. Вот спасибо полиции!

– В первый раз? А я сначала подумал, ты ему ночлег дал.

– Что вы, что вы! Я все эти дела бросил, как только вышел из тюремного замка. Знать не знаю молодца, так и пишите в протоколе.

– Документ есть? – обратился Пришельцев к пленнику. Тот пошарил в кармане и подал паспортную книжку.

– Так… Яков Мельхер, лютеранского исповедания… Не похож ты на лютеранина.

Тут Лыков, который никогда ничего не забывал, напомнил главному сыщику:

– Так звали работника с хутора Гиля. Его зарезали вместе с остальными.

На лице Пришельцева появилась страшная гримаса:

– Сволочь… так это ты их убивал?!

И коллежский асессор в исступлении ударил уголовного кулаком в переносицу. Тот повалился на пол, а Пришельцев принялся месить упавшего сапогами, не выбирая места.

Дав ему отвести душу, Лыков взял Александра Петровича за плечи и силой увел в угол, затем приказал городовым:

– Достаньте воды его высокоблагородию.

Пришельцев так и стоял в углу, не оборачиваясь, его сильно трясло. Питерец сунул ему через плечо кружку с водой. Тот залпом ее выпил и понемногу успокоился. Повернулся к людям: те стояли и ждали приказаний.

– Живо обыск, все проверить. Ищите вещи, похищенные с хутора Гиля. Но и другое не просмотрите: хозяин – известный барыга.

Подчиненные разбежались выполнять команду. Кубанец сказал питерцу вполголоса:

– Прошу меня извинить. Вы там не были, а я был. Такое видел, что не приведи господи.

– Эх, – с тоской посмотрел в потолок статский советник. – Я был в других подобных местах. Озверела Россия. Страшно подумать, куда мы катимся.

Однако разводить нюни времени не было. Через час двух задержанных доставили в управление полиции. Конфискованными вещами был нагружен целый экипаж, городовые возвращались к себе пешком.

Полицмейстер, зевая, осмотрел трофеи и ушел обратно спать. Пришельцев первым делом велел свериться с картотекой. Парень с проваленным носом действительно оказался грабителем-рецидивистом Николаем Сероштаном по кличке Колька Маштак.

– Рассказывай про Вариводу! – потребовал у него коллежский асессор. Однако Колька пошел в отказ: знать не знаю, паспорт купил на Новом базаре у незнакомого человека, а в пивной заснул спьяну под столом, хозяин его и не заметил. Услышал ночью, что ломится полиция, и с перепугу вылез на крышу. Ешьте с потрохами, но это вся моя вина…

Сыщики понимали, что никто сразу не признается в висельном деле. И начали осматривать находки, которые обнаружились в кладовых у барыги. При этом они сверялись со списком вещей, украденных у несчастных колонистов. Быстро выяснилось, что Каранд попался.

Начальник сыскной вызвал скупщика краденого на допрос. Начал он его жестко:

– Ну что, кобель куцый! Как говорят на Кубани, тебе амбэць.

– Не понимаю, ваше высокоблагородие.

– Вот, гляди. Все это нашли у тебя, а вот то же самое из списка Гилей. Дорогильные[37] чулки с заштопанной левой пяткой. Коротайка[38] с лисьим воротником, на голубой подкладке, пуговицы разные. Пальто на вате, крытое черным сукном, левая пола внизу рыжая от огня. Смекаешь, мурмыло? Сдай нам своего племянника и получишь облегчение участи. Или хочешь пойти по верхнему пределу? По обвинению в сбыте имущества, добытого преступлением. Главным виновным, тем, кто непосредственно убивал, каторга вплоть до бессрочной. Учитывая, сколько людей они сгубили. А тебе как пособнику на две ступени ниже. Будешь десять лет железную дорогу вокруг Байкала строить…

– Не губите, ваше высокоблагородие, – взмолился опытный барыга. – Скажу все, что знаю. Черт попутал, виноват. Пишите.

Савелий изложил следующее. Да, вещи ему принес племянник жены, Прокопий Шкуропат. Именно его сейчас называют Варивода. Колька Маштак из его кодлы. Он поселился в пивной, дожидался, когда барыга продаст вещи. У атамана таких еще шестеро, один хуже другого. Прячет он их где-то за городом. Сам проживает отдельно, и тому есть причины. При главаре тридцать тысяч, взятых в Новороссийске, и он опасается собственной шайки.

Получалось, что сведения Каранда ничем сыщикам не помогли.

– Он не сказал самого главного – где искать главаря, – вынес заключение Лыков.

– И не скажет, – подхватил Пришельцев. – Тертый калач, зачем ему отдавать нам убийцу?

В пивной оставили засаду, и в полдень в нее угодил еще один член шайки Вариводы, Осип Вострый. Сыщики давно искали этого человека. Он тоже состоял прежде при Полюндре. Подозревался в убийстве торговца Швангулидзе. Твердый и упрямый, бандит отказался давать показания. Так и так ему грозила виселица, и он не собирался укорачивать себе век.

Сыщики вызвали на опознание женщин из семейства Гилей, которые уцелели в той бойне. Старуха до сих пор не оправилась от испуга и никого, по ее словам, не вспомнила. Елизавета, наоборот, попыталась выцарапать убийцам глаза. После ее показаний ничто уже не могло спасти их от бессрочной каторги. А то и от петли.

У сыщиков оставалась надежда на более молодого и менее твердого Маштака. Тот сидел в одиночке, его таскали на допросы каждый день и старались запугать.

– Я же вижу по тебе, что ты сам не убивал, – пел привычную песню Лыков. – Резали и душили другие, а ты боялся за себя и молча потакал. Ведь так?

– Вы, вашебродие, как будто рядом стояли. А сколько дадут за потакание?

– Много, если не поможешь следствию.

– Э-э… а как помочь-то?

– Расскажи про шайку все, что знаешь. А главное – укажи, где искать атамана.

– Да я ведать не ведаю, кто там они, нехристи. Сам из мещанского сословия, мухи не обидел.

– Мухи? Ты ж рецидивист, давно в гренадерах.

– Это по молодости было, вашскородь. Поумнел я, встал на путь честного труда. Ну, хотел встать, да не успел, вы поймали.

Алексей Николаевич подошел к арестанту и вперил в него взгляд. Так башколом на бойне глядит на животное, которое собирается заколоть.

– Бить дурака жалко кулака. Или не жалко?

Сыщик поднял парня за ворот, примерился.

– Эта, эта! Что вы делаете? Прокурорский надзор же есть! – завопил тот.

– Конечно, есть, – не стал спорить статский советник и врезал.

Кольку отлили водой и опять усадили на стул. Мокрый, с всклокоченными волосами, он выглядел жалко.

– Я сейчас позову двух городовых и оставлю вас на часок. А потом вернусь и спрошу еще раз. И так пока не заговоришь. Молчишь? Ну, сам напросился.

Питерец вызвал двух дюжих служивых и стал их инструктировать:

– Берете простыню и смачиваете ее. Потом скатываете в тугой жгут. Когда бьете таким, следов не остается, он ничего не докажет. Ну, ребята! Кто первый добьется сведений, тому от меня рубль.

Налетчик продержался четверть часа и стал просить прекратить избиение. Алексей Николаевич вошел чернее тучи:

– Думал, тебя изюмом будут кормить за то, что ты девять человек умертвил? Признавайся, тварь, иначе до смерти заколочу.

– Я взаправду не убивал, только за руки держал, – плаксиво заголосил Колька.

– А кто душил и резал?

– Атаман. Ему в удовольствие.

– Вострый тоже за руки держал? Или за ноги?

– Нет, Оська крепкий до чужих слез, ему ништо.

– Говори, что знаешь про банду. Вас восемь вместе с атаманом?

– Семеро осталось, – Маштак сломался, и из него посыпались признания. – Был Арсений Фенюк, казак станицы Чепегинской, мастер по замкам. И залез Прокопию Ильичу в ящик, где казна лежит. Хотел свою долю взять… как он потом объяснял. А только Прокопий Ильич не поверил и задушил его у нас на глазах.

– Где тело спрятали?

– На Дубинке есть свое кладбище, там зарыли.

– Место узнаешь?

– А то. Я самолично могилу рыл. Страшно…

– Что страшно?

– Такому человеку перечить, – пояснил Колька.

– Назови остальных.

Маштак описал своих товарищей. Имен он почти не знал, только клички. Но по приметам сыщики могли теперь опознать некоторых из них.

– Где у вас место сбора?

– В номерах «Турция». Но их уж там нет.

– Кто прячет Шкуропата? – задал главный вопрос питерец.

– Есть один, – подтвердил арестант. – Богатый! Свой выезд имеет. Мы с Прокопий Ильичом у него навроде конвойных черкесов. Напугать кого или…

– Как зовут богатея?

– Не знаю. Атаман его от нас скрывает.

Опять сыщик не узнал самого главного. Уже заканчивая допрос, он спросил:

– Что такое «кубанский огонь»?

– Труба есть железная, и к ней бомбы. Не знаю, как устроено, но из нее они, бомбы те, вылетают. Все могут испепелить, даже то, что не горит.

– Откуда взялся огонь у Вариводы?

– Рыжий принес.

– Он ведь не рыжий по масти, так? – сел напротив арестанта статский советник.

– Угу, он билявый.

– Как-как?

– Белобрысый. Зовут Рыжим, а почему, не знаю.

– Продолжай насчет трубы.

Маштак задумался:

– А что говорить-то? Я ее раз только и видал. Говорили, что Рыжий из нее промыслы спалил. Которые велели, те и спалил.

– А кто дал приказ? – не унимался Алексей Николаевич.

– Купец, кто же еще.

– Для чего?

Бандит пожал плечами:

– Может, в деньгах отказали? И он решил проучить. Я слыхал, так армяне делают, эти… террористы. Обкладывают своих богачей данью. Для освобождения народа от турецкого ига. Кто отказался, тот враг, его казнят.

– А что Варивода хочет спалить чуть не весь Екатеринодар, об этом ты ничего не слышал?

– Не… Кто мне скажет? Вострый, тот, может, и знает, а я так… за руки держать.

По городу прокатилась серия облав. Сыщики вычислили по приметам, сообщенным Маштаком, некоторых сообщников атамана. Но поиски ничего не дали. Поняв, что двое из его людей попались, Шкуропат исчез. И забрал с собой остаток банды. Через два дня началось… Сперва в станице Андрюковской, на мельнице Моисея Литвинова, были убиты он сам, его жена и дочь. На телах погибших нашли множество колотых ран. Через четыре дня в Вознесенской убили и ограбили семидесятисемилетнюю крестьянскую вдову Степаниду Бурову. А еще через два дня в станице Удобной зарезали содержательницу постоялого двора Акулину Красницкую. На аэроплане, что ли, летал над Кубанской областью Варивода?

Лыков пришел к Бабычу и рассказал ему о странной штуке, которая выплевывает зажигательную бомбу на большое расстояние. С ее помощью уже подожгли два нефтепромысла. Вероятно, угроза, нависшая над артиллерийскими складами, исходит от той же трубы. Генерал озадаченно выслушал питерца.

– Труба с сошками, к ней железная опора, и швыряет зажигательные гранаты?

– Да, так описывают очевидцы.

– Что же это такое?

– Пока загадка.

Начальник области пришел в волнение:

– Как же нам оборонить склады? Мы усилили наряды часовых. Но что это даст? Часовые даже и не увидят, откуда прилетит эта чертова штука. Злодеи подъедут на лошади, плюнут огнем со ста саженей, и дай бог ноги. А у нас полгорода подымет на воздух…

– Надо ввести дополнительные патрули по внешнему периметру, удаленному от складов на двести саженей, – предложил сыщик.

– Пожалуй. Но труба с сошками… Что это может быть?

Бабыч вызвал начальника войскового штаба генерал-майора Кияшко и спросил его:

– Андрей Иваныч, ты не слышал ничего про диковинную штуку?

И наказный атаман описал непонятное оружие, которое швыряет огонь.

– Труба? Сошки? Мешок? А лямки у мешка есть? Если есть, то какие, брезентовые?

Лыков чуть не заорал на штабиста. Какая разница, брезентовые лямки или матерчатые? Генерал долго цеплялся к мелочам, а потом признал, что ничего подобного ему не встречалось.

Вечером того же дня в кабинете начальника области состоялось совещание. Вел его Лыков на правах посланца государя. Присутствовали Бабыч, начальник КОЖУ полковник Тихобразов с адъютантом управления ротмистром Матегориным, начальник Новороссийского отделения Владикавказского ЖПУЖД[39] подполковник Гаевский, полицмейстер Захаров и главный сыщик Пришельцев. Алексей Николаевич доложил последние новости. Угроза диверсионного акта в Екатеринодаре сохраняется. Исполнитель известен, но поймать его пока не выходит. У злодея на руках непонятное оружие, которым управляет некто Рыжий. А прячет банду вместе с атаманом загадочный богач, сжигающий для чего-то нефтепромыслы.

– Здравствуй, Марья, я твой Яков! – подытожил доклад питерца Гаевский. – Полный туман, одни догадки. Вы, статский советник, только запутали нас.

– Может, вы распутаете? – огрызнулся тот. – Шестой год на должности, штаты имеете, агентуру. Что можете сообщить по данному вопросу?

– Ничего.

– Почему? Я приехал десять дней назад и уже кое-что выведал. Двух членов банды арестовал. А вы чем в это время занимались?

– Своими прямыми обязанностями, – резко парировал подполковник. – Никто мне заниматься «кубанским огнем» не поручал.

– Я вам поручаю! Немедленно! – рыкнул Бабыч. Но Лыков пояснил генерал-лейтенанту:

– Ему уже дал такое приказание Курлов. Давно, в день моего приезда сюда. Я встретился с подполковником, рассказал о своем поручении… о Высочайшем. И попросил содействия. С тех пор мы не встречались, и никакого содействия от Гаевского я не увидел. О чем и телеграфирую сейчас Курлову…

Начальник КОЖУ молча слушал перепалку сыщика с железнодорожным жандармом, рисуя что-то на листе бумаги.

– Значит, так, – металлическим голосом объявил наказный атаман. – Приказываю всем здесь присутствующим – кроме, разумеется, статского советника Лыкова – взять операцию по защите войсковых артиллерийских складов на первый план. Сыскному отделению совместно с жандармскими управлениями открыть соединенное дознание под началом Лыкова. О ходе дознания докладывать мне ежедневно.

Все молчали, переваривая услышанное. Начальник области дал им подумать, потом обратился к питерцу:

– Алексей Николаевич, расскажите о подозреваемых.

Лыков сжато изложил свои соображения. Рядового головореза Вариводу не могут поймать уже несколько лет. Из звереныша вырос зверь, но он не сделался умнее. Кто-то его прячет для своей выгоды. Этот кто-то богат и интересуется нефтяным делом. Настолько сильно, что сжигает время от времени прииски. Сыскная полиция составила список подозреваемых деловиков. Исходили из моральных качеств, ведь лишь человек с откровенно преступными наклонностями способен на такое. Наиболее подозрительны четыре екатеринодарских промышленника: Бедросов, Кухарский, Дробязкин и Асьминкин. Он, Лыков, склоняется к табаководу. Но сведений достоверных нет, только догадки. Нужна информация со всех уровней. Вплоть до слухов, которые ходят об этих господах на Старом базаре.

Ротмистр Матегорин сходу уловил проблему:

– В их окружение невозможно внедрить агентуру.

– Правильно. Но если мы возьмем деловиков под сильную лупу, что-то да откроется. Почему Асьминкин так удачлив в спекуляции земельными участками? Зачем британцы подкармливают его тайным образом сведениями? Нефтяные авантюры Кухарского еще более подозрительны. Он участвует сразу во всех кубанских промыслах: и в Майкопе, и на Тамани, и даже в Гурию пролез. Откуда у заурядного мыловара такие капиталы? Бедросов тоже хорош. Известно, что он имеет контакты с абреком Махмудом Хатитом. Платит ему немалые деньги, а головорез выполняет взамен конфиденциальные поручения. Что за тайный союз? Не там ли зреет план взорвать войсковые склады?

– Короче говоря, собираем на выше поименованных господ сведения. Вали кулем, там разберем… Напрягите агентуру. Добудьте любую информацию. Времени мало, действовать надо быстро. У меня все.

Совещание закончилось, и Лыков с Пришельцевым вернулись в отделение. Там коллежский асессор о чем-то долго шептался с Тимошенко, потом они позвали статского советника. Иван Иванович выглядел взволнованно, а начальник его подбадривал:

– Давай, не журись.

– Алексей Николаевич, – начал надзиратель, – я слышал, вы велели собрать материалы на подозрительных из нашего списка…

– Да, и что?

– Тут такое дело. Я перешел в сыскную полицию из охранного пункта…

Лыков подхватил:

– Полковника Засыпкина пункт? Генерал Бабыч очень хвалил вашего прошлого начальника.

– Так и есть, Федор Андреевич был мастер своего дела. Как пункт ликвидировали, он вернулся в Тифлис. А я сюда перебрался.

– Иван Иваныч, смелее. Что вы хотите сказать?

Тимошенко чуть ободрился:

– Я про агентуру. У нас с Засыпкиным она была на уровне. Я как заведовавший наружным наблюдением являлся его правой рукой. Теперь люди перешли к Тихобразову, ему до Засыпкина как зайцу до слона. И некоторая агентура киснет. Там есть один особенный человек, кличка «Оренбургский»…

– Это который сообщил насчет Цука Кайтлесова? – тут же вспомнил питерец.

– Так точно, он самый. Зовут Семен Шаймурзин. Татарин, свободно говорит на пяти языках. Может прикинуться хоть поляком, хоть евреем, даже латышом. Умный.

– Хочу с ним познакомиться. Вы предлагаете попросить Тихобразова устроить нам встречу?

Тимошенко снова смутился:

– Нет. Как бы это сказать… Шаймурзин очень дорого себя ценит. В смысле денег. Полковник Засыпкин ему хорошо платил, он за важные сведения средств не жалел.

– Правильно, что не жалел, – одобрил сыщик, уже догадываясь, что сейчас ему предложит надзиратель. – А Тихобразов скаредничает?

– Ага. Ну и пыл у агентов угасает. Пишут наверх всякую ерунду, там подшивают, и делу конец. «Оренбургский» намекал, что за честную службу требуются другие расходы, так его взяли и выгнали из осведов. Шантажировал-де начальство.

– Понял. Вы предлагаете мне встретиться с ним частным образом и достойно оплатить услуги, если «Оренбургский» даст подсказку?

– Именно так, – облегченно выдохнул Тимошенко.

– Согласен. Я тоже не жадничаю, когда для пользы дела. Вызывайте агента.

Поздним вечером бывший осведомитель тайком, через сад, пришел в сыскное отделение. Лыков увидел человека средних лет, с хитрыми глазами и бесцветной физиономией. И правда, не скажешь, что татарин – сойдет за кого угодно.

Шаймурзин вел себя вежливо, но независимо. Он начал так:

– Я себе цену знаю.

– И какова она?

– Да уж немаленькая!

Лыкову начало беседы не понравилось, но он видал и не такое. Ради дела иногда приходится терпеть выходки доносителей. Все они стараются пустить пыль в глаза, сорвать деньгу. И тут важно разглядеть полезного человека и договориться с ним.

– Нас интересуют вот эти люди, – Алексей Николаевич протянул собеседнику список. – Имеете на них что-то? Но только ценное, а не ерунду.

– Есть ценное на Кухарского, – тут же ответил татарин.

– Сколько хотите? – по-деловому спросил его Лыков.

– Пятьдесят рублей.

– Ого! – крякнул за спиной питерца Тимошенко. – Семен, поимей совесть!

«Оренбургский» и ухом не повел, а смотрел испытующе на Лыкова. Тот размышлял. Дознание нужно ускорить. Если сейчас поскупиться, можно упустить время. Риск есть: выгнанный агент просто хочет отомстить полиции или сорвать в последний раз куш… А если он и вправду знает что-то важное?

Статский советник вынул из портмоне деньги и протянул их татарину. Тот спокойно пересчитал, сунул в карман:

– Расписку?

– А зачем? Давайте, говорите, что у вас.

– На мыловара? Кухарский Ардальон Сергеевич, личный почетный гражданин, проживает на Дубинке, угол Кавказской и Сергиевской, собственный дом. С тысяча восемьсот девяносто восьмого года екатеринодарский купец.

– Сёма, мы все это знаем без тебя, – в сердцах сказал Тимошенко.

– Знаете? Пусть так. А вот вам то, что не знаете. Он пользуется чужим именем, а его настоящее имя – Владимир Довгило. Арестовывался по делу о махинациях с бакинскими нефтеносными участками, бежал из подследственной тюрьмы. Кучер его выезда Иван Любченко на самом деле двоюродный брат Кухарского-Довгило Иван Шепель. Убийца, член знаменитой банды Пазульского, приговорен к восемнадцати годам каторжных работ, бежал с Сахалина во время японской войны. Ну, что теперь скажете? Стоит это пятидесяти рублей?

– Это правда? – поразился Лыков.

– Истинная правда.

Статский советник повернулся к надзирателю:

– Кучера зовут Иван. Того, кто вез поджигателей в Ширванскую, тоже звали Иван.

– А ведь верно, – вспомнил тот. – Конечно, имя распространенное, но стоит взять на заметку. И попался наш Довгило на преступлениях с нефтеносными участками. Не слишком ли много совпадений?

Сыщики в один голос заявили, что таких совпадений не бывает.

Пришельцев не удержался и спросил, как Шаймурзин узнал подлинное имя промышленника. Бывший освед ответил: какая вам разница? Главное, что сведения достоверные. После чего ушел так же, как и пришел, – через сад.

Правоохранители стали решать судьбу лже-Кухарского, и тут у них вышел спор. Начальник сыскной предложил немедленно арестовать беглого и обыскать особняк и завод. А также устроить очную ставку Кайтлесова с кучером.

Командированный возразил: лучше хотя бы день-два понаблюдать за мыловаром. Когда он сидит под замком, разговора может не получиться. Упрется человек, и хоть режь. Наблюдение способно дать ответы на многие вопросы. Сцапать никогда не поздно.

Тимошенко не побоялся поспорить с начальником и поддержал Лыкова. На свободе, занимаясь своими делами, в том числе и тайными, Кухарский сообщит о себе больше, чем на допросе. Особенно если допрашивать его сейчас. Нынче ему можно предъявить обвинение только за старые грехи. Новые неизвестны.

Пришельцев уперся: а как за ним наблюдать? Поставить филера у ворот завода? Или вербануть дворника? Надзиратель хитро улыбнулся и ответил, что есть другой путь.

– Иван Иваныч, вы знаете источник Шаймурзина? – догадался статский советник.

– Так точно. Это конторщик мыловаренного завода Петров-Белов, который является фактически личным секретарем хозяина.

– Высший класс, – констатировал Лыков. – Александр Петрович, вызовите его, припугните и возьмите обязательство. Пусть расскажет все, что знает. Иначе по Высочайшему повелению отправится в Минусинск.

Коллежский асессор свирепо подхватил:

– Тащить и не пущать! Ну держитесь, Петров с Беловым…

– А по итогам разговора мы поймем, когда брать Кухарского с Довгило, – завершил обсуждение плана питерец.

Глава 11

Новые обстоятельства

Надзиратель Жуковский вышел на службу уже через три дня после схватки с бандитами. Лицо у него было иссиня-багровым, спереди отсутствовали два зуба, и отек на губе не спадал. Иван Павлович каждые пять минут подходил к зеркалу, смотрел на себя и ругался:

– Вот сволочи! Как же я теперь буду баб штабелировать? Кто ко мне подойдет с такой вывеской?

Другие надзиратели со смехом рассказали Лыкову, что Жуковский отсидел трое суток на гауптвахте за то, что гулял в саду «Варьете» с девицей легкого поведения. Его увидел полицмейстер Захаров, и не только посадил в клетку. Он еще накатал жалобу Бабычу. В доносе указал, что неоднократно лично «внушал надзирателю не забывать семью». Такое вмешательство в приватность покоробило даже столичного чиновника. Иван Павлович на это сказал:

– Захаров научился в Карсе на собак брехать, а на людей гавкать. В Екатеринодаре так нельзя. И вообще, плевал я на него. Вот как с зубами быть? Дорого встанут и железные. Про золотые и думать нечего. Эх, бабы, бабы…

Пришельцев притворно сурово прикрикнул на подчиненного:

– Царскую службу нести – не чем попало трясти. Бери поручение и вперед. А на зубы мы тебе денег найдем.

Алексей Николаевич счел нужным разъяснить слова начальника отделения. Бабыч вошел к министру внутренних дел с ходатайством. Он описал подвиг Жуковского и Вольского и попросил для них награды. Надзирателя генерал предложил отметить Владимирским крестом четвертой степени, а тяжело раненного городового – медалью «За храбрость» на Георгиевской ленте. Из столицы пока прислали денежные награды: сто пятьдесят рублей надзирателю и сто – городовому[40].

Жуковский повеселел:

– За полторы сотни я себе из золота зубы вставлю! И еще на пьянку-гулянку останется. Ну тогда, бабцы, держись… Закусаю!

Лыкову ночью пришли в голову новые мысли. Он усадил кубанских сыщиков и начал речь:

– Вам не кажется, что мы сузили наши поиски? Ловим исполнителя Вариводу, а забыли про заказчика.

– Как же забыли? – тут же возразил Корж. – Асьминкина с Кухарским щупаем, и Дробязкин на очереди. Сами же заставили нас списки подозреваемых сочинить.

– Заставил. Но можем ли мы ими ограничиться?

Статский советник понял, что запутал коллег, и пояснил:

– В городе готовится диверсия. Мы вцепились в историю с поджогом скважины в Ширванской и прорабатываем эту версию. А если нефть тут ни при чем? И бандиты просто исполнили побочный заказ? Что, если тут политика? И Вариводу с его оружием наняли эсеры или анархисты?

– Тогда наше дело сторона, – объявил Пришельцев. – Это к жандармам, мне уголовных хватает.

– Я пришел к такому же выводу, – согласился Лыков. – Оставляю вам покамест ваших жуликов, дознавайте, как мы договорились. Мне придется пойти в КОЖУ, просить о помощи. Каковы ваши голубые мундиры? Можно с ними кашу варить?

Надзиратели дружно промолчали, а Пришельцев скис:

– Когда был Засыпкин, дело ладилось. Мы помогали охранникам, те – нам. Под пулями вместе бегали! Засыпкина отозвали, политический сыск теперь у полковника Тихобразова. Он человек к сотрудничеству не расположенный. Все под себя норовит. Попробуйте вы, у вас полномочия. Но на многое не рассчитывайте.

Коллежский асессор помолчал и добавил:

– Да так куда ни сунься. Все нам, сыщикам, начальники: полицмейстер, следователь, прокурор, судейские, жандармы. Только и слышишь: дай то, дай это. А помощи от них шиш. Вот служил раньше в Окружном суде следователь по важнейшим делам Назар Ретов, он был не такой. Вникал в наши сыщицкие дела, понимал трудности. Помогал! Но выслужил пенсию и уехал под Анапу гарбузы выращивать. Положится теперь не на кого.

– Понял вас, – вздохнул питерец и отправился на Красную, 112[41].

Он уже представлялся Тихобразову по случаю прибытия. Жандарм и сыщик познакомились, обсудили сотрудничество, полковник обещал полное содействие. С напоминания об этом и начал Лыков:

– Александр Николаевич, вот вы и понадобились. Уголовными концами занимаются Пришельцев и его люди. А вдруг за бандитами стоят политические террористы? Это более чем вероятно.

Тихобразов к предположению гостя отнесся всерьез.

– Екатеринодар, – сказал он, – славился террористами всех мастей. Сильнее всех досаждали анархисты, но и эсеры лили кровь, и дашнаки, и вторая армянская террористическая партия «Гнчак». Надо отдать должное нынешнему тифлисскому полицмейстеру Засыпкину. Он буквально вычистил город.

– Это было три года назад, – напомнил Лыков. – А сейчас как обстоят дела?

– Сейчас тихо. Но вы правы: вдруг ребята опять подняли голову? Тогда это анархисты, больше некому. Давайте разбираться.

Начальник управления вызвал двух офицеров: адъютанта КОЖУ ротмистра Матегорина и заведующего агентурой ротмистра Фон-Гоерца. Сыщик повторил им свой рассказ о готовящейся диверсии. Фон-Гоерц тут же вспомнил:

– Оружие, которое вы описываете, мне встречалось раньше. Был какой-то безумный изобретатель, из казаков. Фамилия его Рябоконь. Ходил по городу и просил денег на изготовление действующего образца. Средств ему, конечно, никто не дал, и горе-кулибин уехал. Там тоже была труба, которая метала бомбы, но, видимо, лишь на бумаге, если денег Рябоконь собрал ноль.

– А можно подробнее узнать о его изобретении?

– Мы вели наблюдение за казаком. Так, для очистки совести. Я вечером поищу следы в архиве и завтра вам телефонирую. Куда лучше, в гостиницу или в сыскное?

– В сыскное, будьте добры.

Закончив про загадочную трубу, ротмистр обратился к истории:

– Не тем будь помянуты годы великой смуты! Столько народу тогда погибло, выполняя долг. В селении Армавир, которое никак не станет городом, убили более пятидесяти купцов. Зато и на революцию экспроприировали полмиллиона. В Екатеринодаре тоже, можно сказать, развернулась настоящая война. Самым тяжелым был тысяча девятьсот седьмой год. Эсдеки застрелили помощника полицмейстера Журавля, анархисты – помощника пристава Боняка и пристава Величко. Знаменитый Сашка Морозов всадил три пули в спину правителя канцелярии начальника области Руденко, когда тот садился в трамвай… Самое возмутительное преступление совершил молокосос по фамилии Чуйков. Он убил директора народных училищ Кубанской области Шкиля прямо в служебном кабинете. Большого, к слову сказать, радетеля народного образования. Убил и благополучно сбежал. Так у негодяев хватило наглости явиться потом к вдове и вымогать у несчастной женщины деньги! Полиция поставила в квартире засаду и взяла четверых, попутно перебив им руки-ноги. Через день на улице поймали и Чуйкова. И повесили. А Морозов живым не дался, не такой был человек. Когда его выследили, он застрелил троих наших, а потом пустил себе пулю в лоб. Вот с кем приходилось бороться, Алексей Николаевич.

Лыков хорошо помнил те жуткие годы и не перебивал ротмистра, давая ему высказаться. Тот продолжил:

– Экспроприаторы, было и такое время, совершенно перестали прятаться. Они ходили по магазинам, фабрикам, конторам и открыто собирали дань. На революцию! На пивоваренный завод Людкевича шлялись несколько раз и всегда заранее предупреждали о своем визите по телефону. Или вот еще, был такой гласный Фабриченко. К нему явились домой, жена сказала, что он на заседании. Они пошли прямо в городскую думу, вызвали купца с заседания, отвезли на квартиру и заставили заплатить. Представляете? Полиция, да и мы, жандармы, какое-то время были словно парализованы. И население перестало ждать от нас защиты, смирилось. Ограбленные торговцы, встречая на улице своих обидчиков, лишь раскланивались с ними, и не думая обращаться к властям. Э-хе-хе…

– Но в конце концов власти взялись за дело, – напомнил ротмистру статский советник.

– Взялись. В восьмом году тоже много крови пролилось. Убили еще одного пристава, Кузнецова, городовые гибли при исполнении. И начали тогда эту нечисть отстреливать, как собак. При арестах, ежели не сдавались, мы с полицией решили их не щадить, кончать на месте. Много перебили, еще больше поймали. Сейчас в Екатеринодаре спокойно.

– А если недобитки вдруг задумали диверсию? Кто в первую очередь на это способен?

– Анархисты, – дружно сказали оба ротмистра.

– То есть вы не всех постреляли и пересажали? – уточнил Лыков.

– Всех попробуй пересажай… – горько усмехнулся Матегорин. – Уж не знаю почему, но идеи анархизма больше всего завладели умами безмозглой молодежи. Каких только банд не создали! «Кровавая рука», «Черный ворон», «Мстители», «Девятая группа анархистов-коммунистов», «Легион», «Анархия», «Добровольный летучий боевой отряд»… Много с ними пришлось повозиться. Чуть не сто человек усадили на скамью подсудимых. Семерых вздернули, тридцать семь получили каторжные работы. Ячейки остались, но они теперь как змеи, у которых вырвали ядовитые зубы. Шипят, а укусить-то нечем.

– Эти змеи под наблюдением? – предположил сыщик.

Фон-Гоерц через плечо обернулся на начальника управления, тот кивнул.

– Да, мы за ними присматриваем, – подтвердил ротмистр. – Плотно и постоянно.

– За анархистами?

– За всеми.

Заведующий агентурой с достоинством стал перечислять:

– Эсдеки: имеем внутреннее осведомление двумя агентами, «Комаровым» и «Морским». Эсеры – тоже два, «Василевский» и «Васильева». Анархисты-коммунисты – сразу три пары глаз: «Грузин», «Полезный» и «Духанщик». И не только здесь имеем, но и в Армавире, Ейске, на Тихорецкой и в Романовском. Что вас интересует?

Лыков подернулся вперед:

– Ясно что: есть ли у анархистов силы для террористического акта? Могут ли они быть заказчиками Вариводы?

Ротмистры думали недолго. Матегорин буркнул Фон-Гоерцу:

– Чего уж там… Скажи.

Начальник управления пояснил:

– До недавнего времени мы бы вам ответили: нет. Ячейки под наблюдением, там одни разговоры. Работы никакой не ведется. Иногда только приезжают с Кавказа беспокойные грузины, но мы их быстро изымаем из обращения. Однако три дня назад ситуация изменилась. В город приехал Тарас Семикобылин. Это очень опасный человек, правая рука покойного Муромцева.

– Из Варшавы пожаловал?

– Точно так.

Лыкову не надо было объяснять, что переменилось. Известный террорист Муромцев, недавно убитый полицией в Лондоне, был ему хорошо известен. В 1905 году в Варшаве этот негодяй лично бросил бомбу в кафе «Бристоль», убив несколько «буржуев». По логике анархистов, пролетарии в такие заведения не ходят. Значит, тех, кто ходит, можно казнить без разбора… Затем Муромцев сколотил первую банду «Рабочий заговор» и ограбил банк Шерешевского, где опять пролилась кровь. При эксе в Промышленном банке погибли семь человек: охранники и случайные посетители. Полиция напала на след шайки и взяла почти всех, но главарь ушел. Он создал организацию «Черный филин», которая провела несколько десятков нападений, были человеческие жертвы. Сыщики разгромили и ее, а Муромцев сбежал в Лондон, где и сгинул. И вот теперь его помощник здесь, в Екатеринодаре.

– Вы следите за гостем?

– Это сложно, – ответил за подчиненных полковник. – Очень осторожный господин. Школа варшавская, не как у здешних. Меняет внешность, никому не доверяет. А сюда Семикобылин приехал не просто так, а по какому-то очень важному делу. Какому – мы не знаем.

– Погодите-ка, – удивился Лыков. – Ваш гость в городе, но вы не знаете, где он скрывается?

– Увы, так и есть.

– Но он точно в Екатеринодаре?

– Точно, три дня как. Мы ждали его на вокзале, по примете: шведская кепка с поднятыми клапанами, застегнутая на желтую пуговицу. И чемодан с наклейкой венской гостиницы «Империал». Такой пассажир ни с одного поезда не сошел. А позавчера руководитель «Боевой группы анархистов-коммунистов» Пантелеймон Бахчиванджи сообщил своим, что встречался с товарищем Тарасом! Тот в городе и уже ведет рекогносцировку будущего акта. От которого-де в Екатеринодаре содрогнется земля.

– Мой, – взволнованно сказал Алексей Николаевич. – Все сходится с товарищем Тарасом.

Некоторое время Лыков обдумывал услышанное, потом стал задавать вопросы:

– За Бахчиванджи следят?

– Разумеется, – ответил Фон-Гоерц.

– Новых данных пока не получили?

– Нет. Сидит у себя, дом на углу Казачьей улицы и Широкого переулка. Двести шестой квартал, вот он на плане. Место для наблюдения очень неудобное, из двора три выхода. И филера видать за версту. Наш человек, «Духанщик», виделся с товарищем Пантелеймоном этой ночью. И тот сказал, что сегодня хочет покататься по Кубани на пароходе. А раньше никогда он так не делал. Мы думаем, на пароходе будет их встреча. Все филеры наготове.

Лыков отреагировал быстро:

– Вы поверили про пароход? Это же явная ложь. Опытный человек никогда не заявится в такую ловушку. С него что, в воду прыгать в случае опасности?

Жандармы смутились.

– Но Бахчиванджи определенно сказал про Кубань.

– Или вашего агента подозревают, или врут на всякий случай, чтобы отвести глаза, – уверенно заявил сыщик. – Сами рассудите. Анархист опытный, варшавского закала. И он сунется на пароход, откуда нельзя сбежать? Подумайте лучше о другом. Пулка Муромцев по национальности был латыш, его настоящая фамилия Стенцель. Янис Стенцель. Латышские анархисты опираются на своих земляков. Есть такие в городе?

– Тут всякой твари по паре, – констатировал адъютант управления. – Много поляков и немцев. Про греков уж не говорю. Эстонцы попадаются. Латыши если и есть, то немного. В Екатеринодаре полиция до сих не учредит адресный стол, мы замучимся искать здесь этих чертовых латышей. Придется послать запрос во все четыре полицейские части и в отдел. Пока нам ответят, Семикобылин уже что-нибудь взорвет…

– А по предыдущим дознаниям лифляндцы проходили?

– Кажется, нет, – неуверенно ответил Матегорин.

– Во-первых, проверьте…

Ротмистр тут же встал:

– Разрешите, Александр Николаевич? Мне кажется, Лыков дело говорит. И насчет парохода тоже.

– Сходите в архив и проверьте всех лифляндцев, – ответил полковник. – Про пароход не уверен. Я телефонировал полицмейстеру, тот выделил в мое распоряжение шесть городовых Второй части под командой помощника пристава Кулешова. Наши филеры и пять унтер-офицеров наготове. Дом Бахчиванджи наблюдают три человека. Это все не понадобится? Как по-вашему, Алексей Николаевич?

– Не понадобится. В городе готовится экс, и Бахчиванджи заранее уводит вас в сторону.

Адъютант ушел, а остальные в ожидании его возвращения стали пить чай. Перерыв затянулся. Лыков вышел в приемную и листал там газеты. Наконец Матегорин вернулся в кабинет начальника. Он положил на стол тощую папку:

– Вот, только это.

Тихобразов извлек из нее лист:

– Что это? Рапорт филера Скрипки от десятого ноября тысяча девятьсот восьмого года. Член Северо-Кавказского союза анархистов Иван Афанасьев трижды встречался с кассиром стекольного завода Вильде. Звать его… Карл Румнис. Латыш. И все?

– Все, господин полковник. Других латышей нет, только этот проходил.

– Мы арестовывали Румниса?

– Нет, только вызвали два раза на допрос.

– А где протоколы?

Ротмистр развел руками:

– Это было при подполковнике Шебеко, я тогда еще не служил здесь. Видимо, при слиянии охранного пункта с КОЖУ часть бумаг потерялась.

– Позовите сюда Скрипку, срочно.

Снова пришлось ждать. Лыков начал раздражаться: времени в обрез, а тут то одно, то другое. Но догадку насчет этнических предпочтений анархистов следовало проверить.

Филер пришел быстро, прочитал свой старый рапорт и толково доложил:

– Помню этого Румниса. Он, видать, оказывал боевикам мелкие услуги. Всегда на словах, из вещей ничего не брал и не передавал.

– Кроме Афанасьева латыш с кем еще общался?

– Э-э… С Кольцовым из «Мстителей», которого застрелили, когда он деньги вымогал на анархию. И с Бахчиванджи.

Офицеры повеселели:

– С нашим? Который сейчас главный боевик у анархистов?

– Так точно.

– Что еще можете вспомнить про Румниса? – спросил статский советник. – Почему его не арестовали? Может, хотели взять в наблюдение и выявить связи?

– Не могу знать, ваше…

– …высокородие.

– Виноват. Я только филер, мое дело маленькое. Помню лишь, что встречался кассир всегда в тех номерах, на которые промысловое свидетельство брать не нужно.

– А где чаще всего?

– Почти три года прошло, ваше высокородие. Вроде это было подле его дома. Сам Румнис обитал в Сквозном переулке. А виделся с товарищами в меблирашках Дудугавы. Это недалеко от его квартиры, угол Дмитриевской и Ново-Марьинской. Там еще артезианский колодезь.

Филера отпустили, и Фон-Гоерц тут же сообщил:

– Знаю я этого Дудугаву, давно он у меня на подозрении. То тут, то там мелькает. Предъявить ему пока нечего, но…

– Судя по фамилии, хозяин меблирашек грузин, а не латыш, – уточнил питерец.

– Да, уроженец Кутаиса. Помните, Алексей Николаевич, мы вам говорили, что в последнее время анархисты притихли. Читают книжки, теорию зубрят, а про бомбы и револьверы забыли.

– Да, и что сейчас вся активность анархистов в Кубанской области со стороны приезжих, – подтвердил Лыков. – Приезжают всегда грузины.

– Именно. А мы их берем на эксе. Так сорвали ребятам уже не одно дело. Попытки ограбления конторы на станции Крымской, денежной почты в Расшеватке, почтово-телеграфной конторы в Романовском хуторе – везде были генацвале. Может, это нить? Латыш Муромцев-Стенцель, ныне покойный. Его правая рука варшавский русак Семикобылин. Другой латыш Румнис, который, возможно, и прячет товарища Тараса. И неугомонные грузины, всегда готовые кого-то ограбить в пользу революции. Все это суть одна интернациональная компания анархобоевиков? А явка в номерах Дудугавы?

Лыков поддержал идею:

– Маленькие номера самые удобные для конспирации.

– Почему? – удивились жандармы.

– Читайте правила. Если они без стола, от одного хозяина, и не более шести комнат, такие номера не облагаются промысловым налогом. И полиция туда обычно не заглядывает. Там нечего проверять, взятку не дадут!

Полковник Тихобразов хотел что-то сказать, но тут на его столе зазвонил телефон. Он взял трубку, выслушал сообщение и сказал:

– Ведите, как было приказано.

Положил трубку и объявил, обращаясь ко всем:

– Бахчиванджи вышел из дому. Идет к Садовой.

Ротмистры загалдели:

– Это он на трамвай. Хочет к пристаням ехать, как и говорило осведомление.

– Алексей Николаич! – перекрыл гомон подчиненных Тихобразов. – Что скажете? Вести нам боевика на пристани или нет? Там шесть городовых наготове, с помощником пристава. И наши унтер-офицеры.

– Я бы, Александр Николаевич, послал людей в два адреса. Городовые пусть следуют к пристаням, для очистки совести. Прогуляются впустую. Уверен, что никакого Тараса Семикобылина они там не поймают, это отвлекающий маневр.

– Понял. Второй адрес – где артезианский колодец?

– Да, и он уже настоящий. На мой взгляд. Вот туда нам надо ехать и взять с собой самых храбрых из ваших унтеров.

– Полагаете, встретим Семикобылина в номерах?

– Есть шансы. И вернее, чем свидание на пароходе. Еще учтите, господа: операция анархистов уже началась.

– Это как? – не понял Матегорин.

– А вот так, Иван Федорыч. Бахчиванджи уводит ваших людей черт знает куда, на берег Кубани. Именно в эту минуту. Значит, через час настоящие боевики вылезут из своей норы. Скорее всего, на экс. Надо торопиться.

– По коням! – скомандовал Тихобразов, и ротмистры побежали вешать на себя оружие. Сыщик крикнул им в спину:

– Пусть один из вас будет в партикулярном! Мало ли что…

Догадка Лыкова получила свое подтверждение, когда жандармы окружали угол Дмитриевской и Ново-Марьинской. Меблирашки Дудугавы располагались в новом доходном доме на втором этаже. Фон-Гоерц даже не успел расставить своих людей, когда из подъезда вышли трое. На голове одного красовалась кепка с желтой пуговицей! Семикобылин держал под мышкой парусиновый портфель, и это очень не понравилось Лыкову. Двое его спутников были грузины: рослые, свирепой наружности и в длинных пальто. Возможно, под одеждой боевики прятали оружие. Как быть? Жандармы еще только занимали позиции. Через дорогу статский советник под руку с Матегориным покупали у разносчика папиросы. Ротмистр был одет в мятую визитку и пытался держать по-армейски прямую спину колесом. Террорист сразу заметил подозрительную пару и что-то сказал своим спутникам. Правоохранители замешкались. Тут к подъезду подлетела роскошная коляска. Троица уселась в нее, и сильные кони рванули. А жандармы остались. Хорошо еще, что они не успели вылезти из укрытий.

– Засаду не обнаружили, – обрадовался Алексей Николаевич. – Это наш шанс.

– Какой еще шанс? – взвыл ротмистр. – Упустили! Куда ринулись негодяи?

Не слушая его, сыщик подозвал старшего агента.

– Пролетку сюда, живо.

Из переулка вылетел экипаж слежения. Алексей Николаевич поменялся шляпой с одним из филеров и заставил ротмистра сделать то же самое. В ответ на недоуменный взгляд жандарма пояснил:

– Они нас срисовали, надо надеть другую шапку. Это сбивает с толку. Плащ тоже снимите, бросьте на пол.

– Он новый, перепачкается.

– Иван Федорыч, вы портфель видели? Там наверняка бомба. Вам что важнее, жизнь или чистота плаща?

Ротмистр беззвучно выругался и последовал совету питерца. Экипаж быстро мчался по Ново-Марьинской, и вскоре сыщик притормозил возницу:

– Вон они, не успели далеко уехать. Теперь медленнее, держись в четырех повозках от них. А лучше в пяти!

Погоня вела террористов, но ситуация оставалась сложной. Тех трое, и правоохранителей трое. Остальные жандармы отстали, и неизвестно когда появятся. У них еще три экипажа, но пока рассядутся, пока догонят… Лыков взвел браунинг и сунул его в карман пиджака. Хорошо бы узнать цель экса… Может быть, они успеют вмешаться? Когда начнется пальба, примчится подмога и выручит незадачливый авангард. Нужно выстоять пять минут и при этом не погибнуть. Все это сыщик объяснил своим спутникам. Пока говорил, понял, что боевого опыта ни ротмистр, ни филер не имеют и надежды на них мало. Ну дела…

Между тем анархисты уже выехали из города и держали путь к бойням. Там нечего взрывать, но по дороге располагались те самые войсковые артиллерийские склады. У Лыкова похолодело на сердце. Неужели они опоздали? И сейчас состоится нападение, со стрельбой и взрывами? Трое преследователей против трех беков[42]. Конечно, погреба охраняют часовые, но если люди отчаянные, у них есть шанс. Статский советник весь взмок и чуть было не приказал филеру атаковать анархистов. По счастью, те свернули на дорогу, ведущую в обход кладбищ к свиному хутору.

Коляска злодеев пролетела между хутором и бойнями и направилась к Чистяковской роще. Когда она поравнялась с баком для приема нечистот, то остановилась. Семикобылин вышел осмотреться, потоптался, справил малую нужду возле бака. Сыщик с жандармами успели спрятаться за углом кишечного цеха. Что он там делает? Вдруг Матегорин хлопнул себя ладонью по лбу:

– Черт! Я понял!

– Что именно?

– Алексей Николаевич, я понял, где будет экс. За приемным баком, его отсюда не видать, находится еще один погреб. В том, мимо которого мы только что проехали, хранятся снаряды к войсковой артиллерии. А в малом погребе, который впереди, – боеприпасы к стрелковому оружию.

– Патроны?

– Да, чуть не миллион штук. Если считать с мобилизационным запасом. А на Кавказе за патрон дают рубль. Вот их цель!

Лыков улыбнулся:

– Молодец, Иван Федорыч. Так, скорее всего, и есть. Тогда, рассуждая логически, наши ребята сейчас закончат рекогносцировку и отправятся в Чистяковскую рощу. Это ведь она видна справа?

– Да, роща – прогулочное место, там легко затеряться, – подтвердил ротмистр.

– Ну и хорошо. Анархисты сядут в буфете, выпьют пива. И будут ждать, когда стемнеет. Кучер, скорее всего, их человек. А нападут они на погреба уже в темноте. Склад патронов охраняется обычным нарядом, не усиленным. Его легко перебить… Есть время подготовиться. Главное, чтобы нас не заметили, поэтому остаемся здесь, дальше не преследуем.

– А если упустим?

– Иван Федорыч, сами поглядите. После бойни дорога пустая. Нас сразу увидят. Лучше пошлем нашего возницу на трамвай, пусть едет в рощу, отыщет там троицу и возьмет под наблюдение. А мы подождем Фон-Гоерца с его людьми.

Так и поступили. Филер слез с козел и побежал на станцию трамвая. Ротмистр со статским советником, осторожно высовываясь из укрытия, убедились, что коляска с боевиками подъехала к Чистяковской роще. Осталось лишь дождаться подмогу.

Через четверть часа примчался заведующий агентурой и накинулся на них с вопросами. Лыков с Матегориным рассказали о своих предположениях. Тут же был составлен план. Люди Фон-Гоерца не подходили для задержания, поскольку были в форме. Лишь трое филеров, включая того, что ушел в Чистяковку, могли укрыться на местности. Алексей Николаевич с бойни телефонировал в сыскное отделение и вызвал Пришельцева с надзирателями.

Сыщики приехали все на том же трамвае, когда уже начало темнеть. Статский советник отругал коллежского асессора за медлительность. Тот ответил: а кто мне деньги за извозчиков вернет? Пока они препирались, чуть не упустили момент. Народ начал потихоньку расходиться с гуляния. Арестная команда смешалась с толпой и блокировала выход из рощи. Соотношение сил теперь было в пользу полиции, и командированный немного успокоился. Вдруг он увидел, как знакомая коляска выезжает из-за угла. И уже с седоками. Беки перелезли через забор в заранее оговоренном месте, где их подхватил кучер. Ах, сволочи! Терять время было нельзя, и Лыков решился. Он подбежал и трижды выстрелил в Семикобылина. Без предупреждения и пальбы в воздух, в нарушение всех инструкций. Возможно, правильнее было подбить лошадей, но ведь у террориста в руках находился портфель.

Выстрелы нарушили идиллию весеннего вечера. Завизжали женщины, кинулись в разные стороны обыватели. Жандармы растерялись, а сыскные нет. Отчаянный Корж повис на поводьях, не дав перепуганным лошадям понести. А Лыков прыгнул в коляску и вырвал портфель у раненого анархиста. Кто-то из грузин попытался ударить его кинжалом, но тут же получил пулю в грудь от Пришельцева. Через секунду все было кончено. Семикобылин лежал возле колеса и отходил, тело его содрогалось в предсмертных конвульсиях. Рядом корчился его товарищ, третий боевик сидел на траве и вращал глазами, крича что-то не по-русски.

К Алексею Николаевичу подошел смущенный Фон-Гоерц:

– Господин статский советник, я буду вынужден написать рапорт. По какому праву вы застрелили подозреваемого? Мы ведь даже не уверены, что это Семикобылин!

Лыков молча протянул ему портфель.

– Что это?

– Не забудьте указать его в вашем рапорте. Только не взорвитесь, когда будете досматривать.

Питерец повернулся и пошел прочь, к станции трамвая. Кубанские сыщики, не сговариваясь, двинулись за ним. Остались лишь жандармы. За спиной полицейских щелкнул замок портфеля и ахнул Фон-Гоерц.

– Дьявол! Всем отойти на сто шагов! Вызывайте артиллеристов!

Утром Тихобразов телефонировал в сыскное и сообщил Лыкову:

– Уцелевший грузин дал показания. Анархисты действительно намеревались грабить склад огнеприпасов. А Бахчиванджи отвлекал.

– Бомбу разрядили?

– С большим трудом. Спасибо, Алексей Николаевич. Теперь все мы понимаем, что могло случиться, если бы вы не прикончили эту сволочь.

– Фон-Гоерц передумал писать на меня ябеду?

Полковник сконфуженно ответил:

– Вы уж не сердитесь на него. Растерялся человек.

– Не сержусь. Вы лучше, Александр Николаевич, напомните ему про материалы наблюдения за казаком по фамилии Рябоконь. Помните? Который изобретал оружие. Ротмистр обещал дать их мне для ознакомления.

Тут Тихобразов расстроил сыщика:

– Мы пытались найти, но безуспешно. Журнал наблюдений еще зимой затребован в Тифлис, в Кавказское РОО[43]. У нас ничего не осталось.

– Как не вовремя! Александр Николаевич, достаньте, пожалуйста, копии с журнала. Срочно! Сошлитесь на Высочайшее повеление. Ведь те, кого мы вчера изловили, – случайные злодеи. Хорошо, конечно, что они попались. Но мы ищем других.

Начальник КОЖУ обещал раздобыть нужные сыщику бумаги. А Лыков отправился на полицейский телеграф и вызвал к прямому проводу чиновника Восьмого делопроизводства Департамента полиции Анисимова. Тот был подполковником артиллерии в отставке и мог дать статскому советнику нужную справку.

Лыков со слов Кайтлесова описал загадочное оружие и спросил: что это может быть? Анисимов ответил: такого оружия не существует! С восклицательным знаком на конце… Сыщик не менее категорично сообщил, что оно есть и вполне себе стреляет. Разбойники называют его «кубанский огонь». Бывший пушкарь задумался минуты на три. Наконец телеграфная лента снова поползла. Алексей Николаевич в нетерпении потянул ее за конец. Эксперт изменил свое мнение. Он писал, что метатель огня напоминает полевую мортиру, которую наши артиллеристы придумали и испытали в Порт-Артуре при обороне от японцев. Вот это новость! Лыков ухватился за нее и спросил, где найти следы мортиры. Анисимов отослал его в Главное артиллерийское управление.

Поблагодарив коллегу, Алексей Николаевич задумался. Со своими полномочиями он мог потребовать от начальства, чтобы Анисимова послали в ГАУ искать следы порт-артурского изобретения. Горе-кулибин Рябоконь мог быть одним из героев обороны. Подсмотрел там мортиру, сделал подобную и попытался продать ее Военному министерству. Оно отказалось, и казак предложил пушку бандитам. Вполне себе версия. Но подполковник Анисимов теперь состоит на гражданской службе, а здесь полезнее будет человек военный. И Лыков отбил экспресс генерал-майору Таубе. Второй раз он описал телеграфными словами загадочное оружие, упомянул кратко, что следы его могут отыскаться в ГАУ, и попросил поддержки. Не забыв добавить про Высочайшее поручение.

Глава 12

Все тот же туман

Попытка нападения на патронный склад подстегнула сыщиков. Лыков, Пришельцев и Жуковский поехали проверить артиллерийские погреба. Их там дожидался есаул Белый, уже знакомый Лыкову офицер для поручений при начальнике области. Они обошли погреба, заглянули внутрь. В трех турлучных бараках лежали на деревянных нарах снаряды среднего калибра, сложенные в аккуратные пирамиды. Отдельно хранились запасы пороха, мелинита, корпуса без взрывателей и сами взрыватели. Каждый барак охранялся отдельным часовым, и еще парные патрули ходили снаружи, между забором и валом, на расстоянии зрительной связи.

– Что скажете? – спросил Белый по окончании ревизии.

– Мышь не проскочит, – констатировал питерец. – Охрана поставлена на должный уровень. Но как быть, если огонь прилетит издалека, со ста саженей?

– Каким же образом? – удивился есаул. – Террористы поставят на Всесвятском кладбище пушку, у всех на виду, и выстрелят из нее зажигательной бомбой? Других способов человечество еще не изобрело.

– А если изобрело?

– Ну… – есаул зло посмотрел на питерца. – Эх!

Подумал и добавил:

– Ажось[44].

Полицейские простились с серьезно обидевшимся офицером, отошли в сторону и стали совещаться. Пришельцев сказал надзирателю:

– Ваня! Я перевожу тебя на неделю в команду выздоравливающих. На службу можешь не ходить. А должен ты шляться все это время вокруг погребов. Понял?

– Никак нет. Часовые на месте, пикеты тоже. Зачем еще и я?

– Варивода таскает с собой какое-то непонятное устройство. Правильнее даже сказать – оружие. Оно может бросать горючие материалы на большое расстояние, якобы на сто саженей. Может, и дальше. Представляешь, если такая штука залетит в погреба? Пикеты ее увидят, когда уже поздно будет.

– Что это за устройство? – стал задавать правильные вопросы надзиратель. – Как оно выглядит?

– Заметишь человека с железной трубой в руках, сразу можешь стрелять. В воздух.

– А если он в ответ меня этим горючим материалом?

– Постарайся увернуться. Ты же пластун?

Жуковский озадаченно посмотрел на статского советника. Тот поддержал коллегу:

– Так и есть, Иван Палыч. Труба короткая, опирается на плоский кусок металла округлой формы. Это все, что нам известно. Варивода сжег с ее помощью два нефтеприиска. Если он пальнет по оружейным складам, сами понимаете…

– А что я сделаю один? – резонно спросил надзиратель. – Пусть лучше казаки объезжают. Если и случится нападение, то навряд ли днем, скорее ночью. Я тем более буду бесполезен.

– Ты покрутись все же. Понаблюдай, что за народ поблизости, кто шатается без дела, где подступы к складам. Обдумай меры по усилению надзора. Опытный человек, сообразишь. Потом доложишь свои выводы, мы тебя сменим или подкрепим. Пока же пусть каждый выскажется.

Сыщики сели на вал, насыпанный вокруг Всесвятского погоста, и обсудили ситуацию. Погреба окружены с трех сторон. С севера и востока их прикрывают кладбища. На юге находятся казармы Самурского полка. Только с запада пространство свободно и можно подойти к погребам незаметно. Еще опасны ближние городские окраины: Северная и Ярмарочная улицы. Народ там проживает безалаберный и пьющий. Диверсанты могут снять комнату, осмотреться и, выждав удобный момент, напасть.

Пришельцев вынул из портмоне трешницу и протянул ее надзирателю:

– Вот тебе средства на три дня.

– По целковому всего? Негусто.

– Это из сыскного кредита, больше я не могу, – стал оправдываться коллежский асессор. – Покупаешь себе пива и гуляешь, а на самом деле присматриваешься. Сам знаю, что одного тебя мало, но хоть что-то. Заведи знакомства среди здешних обывателей, вдовушку какую найди. Глаза и уши чтобы были наготове!

Лыков дал высказаться начальнику отделения и добавил кое-что от себя:

– Мне не нравится Самурский пехотный полк. В тысяча девятьсот шестом году он плохо себя проявил. Вы наверняка слышали ту историю. Полк стоял на Кавказе, в укреплении Дешлагар. Точнее, там был штаб и несколько команд. И среди них вспыхнул бунт. Солдаты захватили винтовки, убили командира, трех офицеров и полкового священника. Представляете, что творилось в их головах, если они подняли руку на духовное лицо! К чему я это говорю? Бунт продолжался всего сутки. Зачинщиков тогда расстреляли или укатали в каторгу. Но гниль до конца вычистить очень трудно. Полк, по-моему, ненадежен. Так что, Иван Павлович, за его солдатами тоже надо присматривать.

Жуковский встал с земли, отряхнул штаны и спросил:

– Разрешите выполнять приказание?

– Где тебя искать в случае чего? – взялся за карандаш начальник.

– Улица Ярмарочная, дом семь Ушакова, квартира Степаниды Пужай.

– У тебя, что ли, в каждой части по вековухе?[45]

– И замужние есть, а что?

Жуковский удалился бесшумной пластунской походкой, точно такой же, как у Лыкова. Алексей Николаевич сказал коллеге:

– Он прав, одного его мало.

– Иван хорошо все сделает, он человек опытный и ответственный. Но, конечно, единичного наблюдателя недостаточно, – согласился Пришельцев. – Это уж я так, даю ему отдохнуть. Казаков бы еще в подкрепление…

– Едемте к Бабычу.

Сыщики опять двинули на Атаманскую площадь. Бабыч отсутствовал, пришлось ждать его около часа. Когда генерал появился, питерец первым делом рассказал ему о происшествии в Чистяковской роще. Затем доложил о мерах, принятых для охраны арсенала. Завершил он свой доклад так:

– Жуковский смелый и наблюдательный, но его надо усилить. Ночью желательно организовать патрулирование местности конными разъездами. И чтобы начальник у них был умный.

– Есть такой, – ответил Бабыч. Он поднял трубку телефона и приказал: – Срочно ко мне подъесаула Мищенко.

Пока ждали офицера, Михаил Павлович успел о нем кое-что рассказать:

– Настоящий казак. Под конем нашелся, на коне вырос. И умный, как вы хотели.

Вошел молодой подъесаул, с тонким живым лицом.

– Прибыл по приказанию вашего превосходительства!

– Садись, Игорь Олегович.

Статский советник насторожился. Что это за коренной казак, если сам он Игорь, а отец его – Олег? Но наружность офицера вызывала симпатию. Смотрит без подобострастия, глаза внимательные…

Начальник области познакомил подъесаула с сыщиками и предоставил слово питерцу. Тот рассказал все, что необходимо было знать офицеру. И про странную трубу, плюющуюся огнем, и про угрозу нападения на погреба.

– Надо организовать ночное наблюдение местности, – повторил Лыков. – Силами в полусотню, чтобы дополнить наружные пикеты.

– Тогда лучше отключить электрическое освещение складов в темное время суток, – заявил Мищенко.

– Как отключить? Зачем?

– Ну смотрите. Часовые ходят вдоль забора. Их видно в лучах ламп, а тех, кто хочет напасть из темноты, не видать. У диверсантов появляется преимущество.

– Но как же мы можем ослепить часовых? – возмутился генерал-лейтенант.

– Как раз свет их и слепит, – настаивал подъесаул. – Выйдите из комнаты на улицу и представьте. Когда вы под фонарем, ничего вокруг не разглядеть. А вы на виду.

– Но если диверсанты полезут через забор?

Мищенко хмыкнул:

– Насколько я понял господина Лыкова, нападение произойдет с расстояния. Зачем им лезть через забор на штыки часовых? Забросили огонь издалека и уехали. А мы им еще цель подсветили электричеством. Караульным лучше выдать карманные фонарики, которые они могут включить при необходимости.

– Игорь Олегович прав, – вынужден был признать статский советник. – А мы об этом не подумали.

– Я же говорил! – воскликнул Бабыч. – Когда казак родился, черт зажурился!

– Вот бы кого в полицмейстеры вместо Захарова, – не удержался начальник сыскного отделения. – А то он самого себя раз в год любит.

Но генерал-лейтенант не дал увести разговор в сторону. Вместе с сыщиками он подготовил письменный приказ отдельной Екатеринодарской казачьей сотне, которой командовал Мищенко. Тут же подписал его, вручил подъесаулу и отпустил его. Потом сказал полицейским:

– Ну, вроде сделали все, что можно, а на душе неспокойно.

– Разрешите идти? – двинулся было к двери статский советник.

– Погодите, – остановил его генерал. – Алексей Николаич! Третьего апреля в городе важное событие: открываем нефтепровод Ходыженская – Екатеринодар. Мы с Гукасовым будем вентиль крутить в четыре руки. Приглашаю вас. Александру Петровичу там полагается быть по службе, ловить карманников. А вы – гость.

– Спасибо, приду. Честь имею!

Сыщики вышли на площадь. Пришельцев позвал коллегу отобедать, но Алексей Николаевич отказался.

– Не могу, надо встретить помощника. Он через час приезжает.

– Помощник? Это который грек? – вспомнил кубанец.

– Да, коллежский асессор Азвестопуло Сергей Манолович.

– Эк его угораздило. Нашему родня, или как?

– Дальняя, но родня. Я поручу ему разговорить табачного магната. Особенно насчет Асьминкина.

– Думаете, получится? – усомнился Пришельцев. – Вам Георгий Харлампиевич ничего не сказал.

– А ему откроется!

Лыков сперва хотел познакомить своего помощника со здешними коллегами сразу в день приезда. Но потом передумал. Он соскучился по Сергею и желал поговорить с ним без посторонних. Хотя бы до утра. Азвестопуло тоже признал, что истосковался по начальственной длани. В результате питерцы отправились гулять по городу. Лыков на правах старожила показывал и рассказывал.

Греку особенно понравились уютные особнячки в один этаж, с чугунными крылечками и женскими головками на фронтонах. А вот самые знаменитые строения Екатеринодара он разбранил. Больше всего досталось дому братьев Богарсуковых на Гимназической и хоромам Рубежанского на Борзиковской. Сергей ядовито обозвал их «армянским сецессионом» и долго глумился над фасадами, перегруженными украшениями. Лыков возразил, что, выражаясь по-одесски, Рубежанский ни разу не армянин. Помощник ответил, что это еще надо проверить. И что отделка явно указывает на восточное происхождение мебельщика… Известно, что греки с армянами жестко конкурируют по всему русскому Югу, поэтому национальная неприязнь Азвестопуло была объяснима.

Лыков поселил помощника на одном этаже с собой, окнами на Красную улицу. Они поужинали в первоклассном ресторане гостиницы «Центральная». Выпили бутылку метаксы, закусили кормлеными севастопольскими устрицами и разошлись в первом часу. За ужином грек рассказал последние новости из столицы. Новости оказались плохие.

По словам Сергея, под Столыпина велся подкоп. Руководил им дворцовый комендант Дедюлин. Человек, который видит государя каждый день, по определению влиятельная фигура. А Дедюлин был еще и интриган. Ему помогал сам Распутин. Эти двое задумали сместить Петра Аркадьевича со всех должностей. Исполнителями в этой интриге являлись Курлов и его креатура статский советник Веригин. Генерал-шталмейстер метил на пост министра внутренних дел. А Департамент полиции должен был отойти Веригину.

Митрофан Николаевич делал головокружительную карьеру. Лыков достиг чина статского советника на шестом десятке, после множества тяжких испытаний. Веригин получил пятый класс в тридцать два года. Проболтавшись на канцелярских должностях… Говорили, что он вел финансовые дела Курлова и тем заслужил его доверие. Сейчас Веригин заведовал секретарской частью департамента на правах вице-директора. Шеф ОКЖ пробил Митрофанушке камер-юнкера и всячески поощрял. Похоже, что этот сопляк скоро сменит Зуева и начнет отдавать приказания Алексею Николаевичу…

Лыков не удивился новостям. Кадровый состав администрации становился все слабее и слабее. Люди калибра Плеве и Дурново, рядом с которыми прошла молодость сыщика, были теперь не в чести. Сегодня они не сделали бы такой карьеры! Их не пустили бы курловы со своими митрофанами. Столыпин тоже человек прежнего масштаба и был вызван на самый верх при чрезвычайных обстоятельствах. Пожар потушили, брандмейстер стал не нужен. Так им кажется, дуракам. Дальше будет только хуже. Измельчавшие царедворцы в конце концов профукают страну. И ничего с этим не поделаешь…

Алексей Николаевич даже нашел оправдание для Курлова:

– Помнишь, кто был его дед? Он выслужился из рядовых в генерал-майоры! Страшно представить, чего это стоило. Отец скакнул уже в генералы от кавалерии. Сынок хочет не ударить в грязь лицом и выйти в министры. Так что нам остается лишь посторониться.

Утром Лыков привез Сергея на Посполитакинскую. Он уже создал себе там высокую репутацию среди местных, поэтому на его помощника смотрели с интересом.

Алексей Николаевич провел очередное совещание с надзирателями. Пришел даже Жуковский, щека которого понемногу заживала. Грек узнал все версии и все новости, имевшиеся в распоряжении сыщиков. Он больше молчал, иногда переспрашивал, свои соображения обнародовать не спешил. Сказал лишь, что привез рекомендательное письмо к Георгию Азвестопуло от патриарха рода и надеется на откровенный с ним разговор.

Сразу после совещания грек ушел на встречу. Табаковод назначил ее в кафе-кондитерской на первом этаже Зимнего театра. За спиной екатеринодарца застыл верзила-сван, второй караулил у входа, зорко осматривая всех входящих.

Георгий Харлампиевич сначала выяснил у Сергея Маноловича степень их родства. Оказалось, что они пятиюродные дядя и племянник. Потом прочел письмо патриарха и в завершение изучил полицейский билет коллежского асессора. Последний документ наиболее его заинтересовал.

– Скажите, вы ведь служите под началом Лыкова?

– Да, Алексей Николаевич – мой шеф.

– Лыков приехал сюда по Высочайшему поручению?

– Да.

– Спасти город от диверсии?

– Вы и это знаете?

– Э-хе-хе… Что вас, а точнее его, интересует?

– Скорее, кто. Конон Прович Асьминкин.

– Э-хе-хе… Двадцать лет назад Конон прострелил человеку голову из револьвера. И ему за это ничего не было.

– Мы знаем об этом. Сегодня такое не пройдет. Говорите смело. Я ведь вижу, что вы его боитесь.

– Его все боятся, – огрызнулся табаковод. – А на власти надежды никакой. Вот, вынужден ходить с охраной.

– Помогите нам поймать этого человека. Мы подозреваем, что он стоит за возможной диверсией в Екатеринодаре.

– Конон способен на что угодно, если это даст хороший доход. Но зачем ему диверсия?

Сергей напомнил:

– Тут лишь предположение. Похоже, у него имеется отряд боевиков. Когда артиллерийские погреба взлетят на воздух, начнется паника. И под шумок можно пограбить: например, банк взять, или казначейство, или богатый особняк.

– Вполне в духе моего приятеля. Некоторые его поступки меня удивляют.

– Например? – заинтересовался коллежский асессор.

– Взять хотя бы Общество взаимного кредита табаководов. Асьминкин имеет доход от выдачи частных займов. И вдруг вместе с другими намерен открыть, по сути дела, отраслевой банк. Зачем ему это?

– Мы уже думали над этим. Решили, что он хочет занять в будущем обществе влиятельную позицию. И сосать кровь из табаководов, как и прежде.

Старый Азвестопуло с иронией посмотрел на молодого:

– Вы плохо представляете характер персонажа.

– Да? А вы чем объясните создание банка?

– Тем, что он хочет его ограбить.

У Сергея отвисла челюсть:

– В каком смысле?

– Да в прямом. Конон внес в капитал общества пятнадцать тысяч. Остальные тоже скинулись: я дал десять, Хейфиц восемь, и так далее. Сейчас в копилке уже четверть миллиона. И я все чаще и чаще думаю… Откроется наше общество, проработает день-другой, и его экспроприируют.

– Кто?

Табаковод осерчал:

– Да те, кого вы только что упомянули! Боевики Асьминкина.

Сыщик подумал, потом спросил:

– Значит, наш персонаж именно таков? Все его планы, по сути, уголовные преступления?

– Конечно. В этом ваша с Лыковым ошибка. Вы не можете представить, что он настолько опасен. Член Биржевого комитета, гласный думы, благотворитель, а на самом деле разбойник с большой дороги. Только полиция ничего не может с ним сделать. И когда Конон Прович предложил мне внести пай в Общество взаимного кредита, я внес. Хотя убежден, что больше не увижу своих денег, но внес. Из соображений безопасности.

– М-да… – поразился сыщик. – Как все запущено в Екатеринодаре…

Дядя с племянником выпили кофе, и старый Азвестопуло продолжил:

– Он беспринципен, смел, умен. Привык решать деловые проблемы силой. Слышали про плантацию Хаджиксиниди?

– Слышал.

– Вот! Полиция и тут пальцем о палец не ударила. И люди боятся ему перечить. Это крайне опасный человек.

– У моего шефа в кармане Высочайшее повеление, – задорно напомнил сыщик. – От опасного человека только перья полетят.

– Законным способом Асьминкина не обезвредишь. Но, впрочем, что именно вы хотите знать?

– Конон Прович имеет отношения с англичанами. Что их связывает?

– Нефть, – пояснил старик.

– Но ею сейчас занимается каждый второй в Екатеринодаре.

– Сейчас – да. Однако это поветрие скоро закончится. Дураков остригут и отпустят опять пастись. И Конон будет среди стригунов, а не среди остриженных.

Сергей слушал, не перебивая. Его родственник продолжил:

– Англичане надувают мыльный пузырь. Вы не играете на бирже? Нет? А я играю. Причем на Лондонской и на Берлинской. Вам будет трудно понять про пузырь.

– А вы все же объясните.

– Попробую. Вот образовалось в Лондоне, к примеру, «Северное Майкопское промышленное общество». Основной капитал – пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Оно выпускает акции для оплаты уставного капитала в несколько раз больше, чем основной. Акции имеют номинал пять шиллингов. Это мизерный номинал, и такие стреляные воробьи, как я, тут же чувствуют подвох. А рядовые англичане, мелкие лавочники или извозчики, радуются. Им по карману! И покупают в очередь. Сергей Манолович, это же афера. Узаконенное жульничество. «Северное Майкопское» начинает крутить свои бумаги на бирже, подогревая интерес к ним всякими заказными статьями в газетах. Курсовая цена акций растет, капитализация общества лезет вверх.

– То есть? Тут, признаться, я уже не понимаю.

– Ах, это так просто. Есть номинальная цена бумаги, те самые пять шиллингов. А есть раздутая курсовая, и она вскоре составляет уже несколько фунтов стерлингов.

– Почему?

– Из-за рекламы, из-за обмана акционеров, – пояснил старик. – В газетах пишут, что общество получило в аренду от русского правительства участки, баснословно богатые нефтью. Какой-нибудь Андрейс авторитетно это подтвердит. Еще добавит, что нефть в Майкопском районе очень качественная, добыча ее стоит копейки, а скоро туда протянут нефтепровод, и топливо через Новороссийск хлынет на европейские рынки.

– Но ведь нефтепровод действительно строят.

– Конечно. Тут главное – ловко смешать правду и ложь. Эмитент, которого я привел в пример, вовсе не собирается добывать нефть. Надо же вести разведку, покупать дорогое оборудование, строить резервуары для топлива, нанимать рабочих, платить за аренду участков… Если все это делать, то самим ничего не останется. А прибыль пойдет только через два-три года. Не для того создавалось «Северное Майкопское промышленное общество». Оно собрало урожай и поделило его между учредителями. В виде больших дивидендов, чем еще раз подтолкнуло курс акций вверх. И еще в виде высоких окладов жалованья директорам, экспертам, бухгалтерам и юристам. Акции вздорожали невероятно, и тут учредители разом продают свои пакеты. На пике стоимости. Все, больше не будет ни дивидендов, ни хвалебных статей в прессе. Общество начнет тихо помирать.

– Но ведь это когда-нибудь вскроется.

– Конечно. Лет через пять. Но все законно. Лавочнику с извозчиком скажут: надо было следить за курсом, чуять, откуда ветер дует, и вовремя сбросить свой пакет.

Сергей почесал кудрявый затылок:

– Да… Но не хотите же вы сказать, что все британские общества, созданные для добычи нефти на Кубани, такие? И никто на самом деле не собирается бурить и добывать.

– Я не знаю. Контора новороссийского купца Андрейса ведет счетоводство сразу девяти британских нефтедобывающих компаний. Как это возможно? Только если это фиктивные компании.

– А местные власти разве не проверяют ход работ? Они сдали участок в аренду и забыли о нем на несколько лет?

Старик терпеливо пояснил:

– Областному правлению главное, что идет арендная плата. Добыча – долгий процесс, я уже вам говорил. Можно год за годом врать властям: вот мы завезли машины, вот мы сверлим землю, а нефти пока не нашли…

– Так… Большая, очень большая афера. Английские жулики лезут в карман английскому лавочнику и извозчику. Но нам-то на это наплевать!

– Фактически власти и наплевали.

– Георгий Харлампиевич, но остается непонятно, зачем жуликам в этой панаме[46] понадобился Асьминкин? Табаковод с преступным складом ума.

– Я сам голову сломал. Денег у него нет. Точнее, не было, сейчас уже появились. Я ведь лично знаю и Андрейса, и Моринга, и Гантера. Просился к ним в долю, предлагал свои капиталы. Не берут. А у Конона взяли. Видимо, его деньги лучше моих. Или он умеет то, чего не умею я.

– Например, поджигать чужие промыслы?

– В каком смысле? – насторожился старик.

– Ну, это я так, к слову. Георгий Харлампиевич, последний вопрос: как именно Асьминкин связан с Джоном Булем? Я слышал, он покупает по дешевке участки и перепродает задорого британцам.

– Да, так было до последнего времени. Пока три брата Гукасовых не начали строить нефтепровод в Екатеринодар. Узнав об этом, Конон Прович решил приделать к концу их трубы свой нефтеперерабатывающий завод.

– Как завод? – удивился сыщик. – Сколько я помню со слов Алексея Николаевича, там уже строят два завода!

– Лыков прав. Один возводит Общество Майкопских керосиновых заводов, это дочерняя компания общества «Рифайтинг». Хозяева – Гукасовы пополам с англичанами. Предприятие вступит в строй третьего апреля, одновременно с нефтепроводом. Именно в его баки польется нефть, когда начальник области откроет вентиль. Второй завод рядом с первым задумал строить Андрейс. Асьминкин же собирается воткнуть позади него свой паршивый заводик. Не знаю, на что он рассчитывает. Капиталы тех, кто успел первыми, на порядок больше средств Конона. Нефть из трубы до него просто не дойдет! Ее разберут Гукасовы с Андрейсом. Наш пострел делает ошибку, очень серьезную. Она будет стоить ему потери состояния. Или я чего-то не понимаю.

– Но никто в городе не слышал про третий завод, Асьминкина. Вы не ошибаетесь, Георгий Харлампиевич?

– Тем не менее его уже начали строить. Роют котлованы под баки, насыпают защитный вал. А в Екатеринодаре не слышали оттого, что участок у города арендован на чужое имя. Официальным застройщиком считается Дробязкин. Знаете такого?

– Да, владелец кирпичного завода и авантюрист.

– Именно так, правильное слово подобрали, Сергей Манолович. Ну, я все вам рассказал. Надеюсь на вас и вашего начальника. Право, надоело бояться какого-то Асьминкина…

Глава 13

Беглые

Наблюдение за лже-Кухарским длилось два дня и не дало ничего нового. Источник сообщил, что хозяин очень волнуется и затевает какой-то кульбит. До введения в строй нефтепровода оставалось сорок восемь часов. Съедутся тузы, журналисты, чиновники, простой народ явится поглазеть. Сыщики решили не ждать и брать двух беглых. Вдруг их кульбит и есть диверсия? Конечно, пороховые погреба от сада Шика далеко, но происшествий никому не надо…

Ночью дом и мыловаренный завод были оцеплены сильным полицейским нарядом. Само производство занимало много места: склад сырья, варочный цех, сушилка и казарма рабочих. Высокий забор тянулся по Ставропольской, вдоль рельсов на станицу Пашковскую. Сил полицейского управления не хватило, и Пришельцев через голову полицмейстера попросил у начальника области помощи военных. Прискакал тот же подъесаул Мищенко со второй полусотней. Казаки спешились и блокировали все выходы. И в полночь полиция пошла на штурм.

Сразу возникла суматоха, в воротах пришлось ронять нескольких оборванцев, которые пытались воспрепятствовать атаке. Затем случилась стычка в рабочей казарме. Полицейские вынуждены были даже стрелять в воздух, чтобы утихомирить страсти. Потом выяснилось, что бунтовала «золотая рота», которую Кухарский охотно нанимал на завод. Однако среди шушеры оказалось восемь человек серьезных. Они махнули через забор и попали на казаков. Уголовные вынули револьверы, два казака получили легкие огнестрельные ранения. Облава дрогнула, но тут подоспел Мищенко и скомандовал: «Бей плашмя!» Малиновые лампасы двинулись вперед. Одному беглецу чуть не отрубили руку с наганом, двум дали по башке обухом шашки. Еще один успел скрыться в болотине, оставшейся от Карасунского канала. Какой-то головорез, поняв, что окружен, застрелился. Что было из ряда вон: русские уголовные не склонны к суициду. Видать, у этого имелись особые причины…

Пока городовые разбирались с казармой, сыщики штурмовали дом владельца. Оттуда тоже начали было палить, но быстро прекратили. Пули, по счастью, никого не задели.

Лыков вошел в дом одним из первых, держа браунинг наготове. Посреди шинельной стоял крепкий мужик с топором в руке. Он смотрел так дико, что хотелось его пристрелить от греха подальше. Однако Корж не обратил на страшного дядьку никакого внимания. Он подошел к нему, чуть ли не держа руки в карманах, и буднично скомандовал:

– Шепель, брось топор и ляг на пол.

Беглый каторжник секунду обдумывал услышанное, после чего повиновался.

– Так-то лучше, – одобрил надзиратель, ногой отодвигая топор в сторону. – Где Довгило?

– Здесь я, – раздался сверху зычный баритон. Хозяин, облаченный в богатый бухарский халат, спустился по лестнице и встал фертом.

– Прознали все-таки? Ну, ешьте с кашей.

Лыков вгляделся в мошенника: тот сохранял полное хладнокровие. Странно…

– Довгило Владимир Аполлонович, темир-хан-шуринский почетный гражданин… – начал сыщик. – Бежали из-под следствия. Собирайтесь-ка в тюрьму. Сначала ответите за здешнее, а потом мы вернем вас в Баку, где добавят за прошлые грехи. Зубную щетку не забудьте.

– Спасибо, прихвачу.

Хозяина с кучером посадили на диван. Сыщики принялись обыскивать дом. Тем временем с улицы привели шестерых арестованных, которые бились с казаками.

– Это кто такие? – спросил у Довгило Александр Петрович. Тот мельком глянул и процедил:

– Да ребята, которых я приютил по своей доброте.

– Что за ребята? Все с оружием.

– С бору по сосенке. Есть двое лихих… правда, я их не вижу.

И спросил:

– А где Семафор с Окаянным?

– Сашка Окаянный сам себя стрельнул, – пояснил вихрастый, с перевязанной рукой. – А Семафор убег. Один из всех расторопный оказался.

– Кто тебя так, Охрим?

– Да казак попался с бусорью[47], шуток не понимает. Я в него и пальнул всего-то два раза, а он сразу шашкой…

– Вижу, у вас тут по-семейному, – вмешался Алексей Николаевич. – Личной бандой обзавелись?

Довгило выпятил тощую грудь:

– Вы, миластадарь, забыли представиться. С кем имею честь?

– Статский советник Лыков из Департамента полиции.

– А, тот самый, с высочайшей бумажкой.

– Да, тот самый. А будете дерзить – в карцер усажу. Отвечайте на вопросы по-хорошему, а то могу сделать и по-плохому.

Мыловар сразу сник:

– Я, собственно, от неожиданности… никак в себя не приду. Прошу извинить.

– То-то. Отвечайте на вопрос господина Пришельцева. Кто эти люди?

– Моя личная охрана. Признаю: собрана из уголовных.

– Для чего вам конвой? – спросил с нажимом коллежский асессор. – Ведете преступную деятельность?

– Ах, нет же. Сами знаете, как все обстоит на Кубани. Из города выехать страшно. А я иногда имею при себе крупные денежные суммы.

– Представьте свою шайку поименно.

Довгило кивнул кучеру, и тот стал тыкать пальцем и называть. Корж записывал в тетрадь и иногда комментировал:

– Охрим Кишешник? Знакомая нам фигура, давно ему место в цинтовке[48] греют. Никита Махов? За ним два вооруженных грабежа. Модест Лагерный того же поля ягода.

Шестерых «конвойцев» увели, а обыск продолжился. Лыков с Пришельцевым обшарили комнаты хозяина. На полках вместо книг у него стояли дорогие альбомы с фотографиями и гравюрами. Статский советник листнул их: так и есть! Доктор Штрац, «Красота женского тела». Венское издание, на мелованной бумаге, с иллюстрациями Ангерера. Сто тридцать картинок, одна разухабистее другой. «Физический мир женщины» с такими же откровенными фотографиями. «Физиология любви. Сто приключений Казановы (для взрослых)». Все эти издания в России были запрещены как порнографические и ввозились в страну контрабандой. Больших денег стоят…

Еще сыщики нашли обширную переписку Довгило с частными банками Амстердама «Холландише Гранд Кредитбанк» и «Фольксбанк». Пришельцев едва не пропустил улику: перебрал конверты и отложил. Лыков приказал коллежскому асессору арестовать переписку.

– Зачем? – удивился тот.

– А вы не знаете? Эти два учреждения суть не банки, они так только называются для маскировки. А продавцы запрещенных в России лотерей. И тот и другой рассылают посредникам свои билеты ящиками. Мы должны обнаружить их в немалых количествах.

Статский советник оказался прав: в гостиной, в диване, нашли восемь тысяч билетов и таблицы выигрышей к ним.

Все это были еще цветочки. Ближе к утру сыщики отыскали на чердаке под застрехой тайник. В нем лежали бухгалтерские записи и пачка четвертных билетов выпуска 1909 года с одним и тем же номером: 489902, серия «ИК». Сыщики внимательно изучили билеты с лупой в руках. Не подкопаешься, совсем как настоящие! Александр Петрович очень обрадовался находке:

– Давно я подозреваю на Кавказе хорошую мастерскую по фабрикации фальшивок. Даже знаю, где она – в Армавире. Осведомитель «Евстафий» бьется, бьется, никак не может близко подобраться. Ну, Довгило, ты мне все расскажешь. Это уже не арестантские роты, а каторга!

К семи утра и сыщики, и арестованные стали зевать. Но надо было ковать железо, пока горячо. Довгило с Шепелем доставили в тюрьму и сняли с них первый допрос. На всякий случай двоюродных братьев разделили. Лыков пытал темир-хан-шуринца, а Пришельцев его кучера.

– Расскажите мне вот об этом, – статский советник выложил перед мыловаром несколько двадцатипятирублевок. Тот переменился в лице.

– Ну? Чего молчите?

– Да, каюсь. Взял на реализацию.

– У кого? Фабрика находится в Армавире?

– Точно так. У черкесогая Лазаря Туриева.

– Об этом вы расскажете господину Пришельцеву. Меня интересуют ваши нефтяные делишки.

Довгило удивился:

– А там-то что? Там все по-честному.

– Вот и излагайте.

– Я учредитель в трех обществах: «Майкопская трубопроводная и транспортная компания», «Майкоп-Таманское нефтяное общество» и «Общество Черноморских нефтяных промыслов». Веду законные операции.

– Компании с британским капиталом?

– Две последних да, а первая принадлежит братьям Гукасовым. Англичане и в ней владеют паями, но не контролем.

– Что скажете насчет чисто британских компаний? Есть предположение, что это фондовые мыльные пузыри, которые скоро лопнут.

Арестованный оживился:

– Вы в курсе дела, верно? Для полицейского чиновника довольно странно.

– Я обладаю капиталом и частью его играю на бирже.

Обнаружив общий интерес, собеседники вдруг почувствовали взаимное расположение. Они минут десять обсуждали разные тактики. Лыков сообщил, что берет преимущественно консервативные бумаги, гарантированные государством. Но имеет небольшой рисковый пакет, которым бьет наугад.

– И каково на итог? – заинтересованно спросил мыловар.

– До пятнадцати годовых выгоняю.

– Ух ты! Я так же делал, и причем с хорошими суммами. Но кончалось все одинаково: меня раздевали. Пришел к выводу, что биржевая игра – это как угадать, под каким стаканом горошина. Все равно обманут!

– Кто?

– Сами знаете, кто. Заправилы. Те, кто манипулирует бумагами, вздувает и обрушивает их. А инвесторы, как я, которые вносят деньги, – это лишь бараны для стрижки.

Обсудив биржевые обычаи, Алексей Николаевич вернулся к своим вопросам. Довгило мрачно пробурчал:

– Эх! И мох, и трава, и Химка крива…

– В каком смысле?

– Поговорка такая есть. Это когда все плохо.

– Да, Владимир Аполлонович, дела ваши хуже некуда. Покайтесь, помогите дознанию.

– Я готов.

– Тогда у меня к вам вопрос: что такое «кубанский огонь»?

– Впервые слышу, – недоуменно ответил мыловар.

– Подумайте еще раз.

– И думать нечего. Про «греческий огонь» учил когда-то в гимназии. А кубанский… О чем вообще речь?

Статский советник решил раскрыть карты.

– В Майкопском нефтяном районе было два пожара. Помните их?

– Как же. Тот факел, который открыл нам «майкопское чудо» – это первый. Еще недавно сгорела качалка у Лианозовых, погибли два перса.

– Все правильно. Так вот, мы полагаем, что в обоих случаях были не пожары, а поджоги.

Довгило вытаращил глаза:

– Как поджоги? Кто это сделал?

– Ищем. И там и там было использовано какое-то необычное оружие, которое и называется «кубанский огонь». С большого расстояния неким загадочным способом к скважине швыряли воспламеняющуюся смесь. И начинался пожар.

Аферист не поверил:

– Это невозможно. Все прииски охраняются, с огнем ближе чем на пятьдесят саженей никого не подпустят.

– Верно. Однако зажигательная бомба прилетала издалека. Со ста саженей.

Довгило уставился в стену и зашевелил губами. Он обдумывал новость и явно не верил в нее.

Сыщик продолжил:

– Вы слышали, что я приехал сюда по Высочайшему повелению. И даже изволили на сей счет шутить. А зря. Тут не до смеха. Те люди, которые сожгли две скважины, теперь нацелились спалить и город.

– Наш город? Устроить массовые поджоги, как поляки в Петербурге в тысяча восемьсот шестьдесят втором году?

Лыков поморщился:

– При чем тут поляки? Не доказано.

– А кто же еще? Мне покойный батюшка определенно указывал на панов.

– Вернемся к Екатеринодару. Мы не знаем, что именно задумали злоумышленники. Во главе диверсантов стоит известный бандит по кличке Варивода…

– Это слово на балачке означает «мучитель, изувер».

– Я в курсе, Владимир Аполлонович. Вы, случайно, сами с ним не встречались? Когда набирали себе охрану.

– Нет, но Семафор говорил мне про него. Злой человек. Злой и безжалостный. Я думал его купить, но побоялся. Кроме того, Семафор сказал, что парень уже к кому-то подрядился и на сторону не пойдет.

Лыков взялся за карандаш:

– Мне нужен, значит, ваш Семафор. Он лично знает атамана, пусть выдаст его.

Довгило предостерегающе поднял обе ладони:

– Васька не выдаст, у них с этим строго.

– Вы имеете в виду уголовных?

– Да. Семафор, то есть Василий Алавердин, тоже очень жесток. Может, похлеще вашего Вариводы. Он из банды «факельщиков», но уцелел, когда Пришельцев их разгромил. Общается со «Степными дьяволами», у меня атаманил. Он считай что «иван» и ронять высокую уголовную репутацию не будет. В преступной иерархии Кубани Алавердин сейчас номер первый. Когда я ехал с большой суммой по делам, всегда брал его с собой. И видели бы вы, как в степи встречают его отчаянные головорезы! С таким почтением и архиерея не принимают.

– Почему же Пришельцев о нем ничего не слышал?

Довгило пояснил:

– Василий крут на расправу, о нем говорить опасно. Узнает он про наш с вами разговор, что я наболтал о нем, и мне конец. Прямо в тюрьме зарежут. Вы уж того… Ладно? Можно дальше без протокола?

– Хорошо, – статский советник отодвинул бумагу. – Но вы должны рассказать мне про Семафора все, что знаете. Потом быстро переправим вас в Баку, по старому делу. Вряд ли у «ивана» такие длинные руки.

Мыловар несколько успокоился и продолжил говорить про начальника охраны.

– Он очень ловок. Неслучайно единственный сбежал от облавы, и ваши не смогли его поймать. Умный, ведет собственные коммерческие предприятия. Правда, которые с душком. Вот, например, «блины»[49] взять на реализацию была его идея. А я ввел в коммерческий оборот десять тысяч денег Семафора, играю ими на Лондонской бирже. Ох! Вы правы – лучше их сейчас вывести от греха подальше. А то ведь Ваське потом не объяснишь про падение котировок… Голову снимет.

– Где он мог спрятаться?

– Пожалейте! Если вы его там примете, он сразу догадается. И до Баку я не доеду. Увольте ради Христа. Он мне бебехи[50] на голову намотает.

На этом беседа застопорилась. Довгило боялся своего приятеля больше всей полиции империи. И не выдал его убежища. Зато он сообщил любопытную деталь. По словам мыловара, в январе именно Алавердин раздобыл по просьбе Вариводы оружие. То самое, с которым ограбили банк в Новороссийске.

– А кто убил фельдфебеля, вынесшего карабины со склада? – ухватился за новость статский советник.

– Про это я ничего не знаю. Но Семафору убить человека раз плюнуть.

Лыков вернул разговор к нефти.

– Какого вы мнения о Дробязкине?

– Вертухай[51], – уверенно классифицировал его мыловар.

– Ой ли? Он собирается строить в Екатеринодаре нефтеперерабатывающий завод.

– Петька Дробязкин? Завод? А откуда у него деньги?

– Это вы мне скажите. Оба влезли в нефтяное дело, должны общаться, то да се…

Арестант задумался, потом встал и принялся ходить по допросной из угла в угол. Сыщик и не думал его останавливать, а молча ждал. Наконец Довгило сел и изрек:

– Разве если кто ему дал в долг? Но как он будет отдавать? Дурак же их на ветер пустит.

– Средства кирпичнику доверил Асьминкин, – подсказал питерец.

Довгило посерьезнел:

– Этот в состоянии, у него мошна много больше, чем люди думают. Но зачем Конон так поступил?

– Будет его завод. Дробязкин – подставная фигура.

– Ясно…

– Скажите мне как делец: для чего городу Екатеринодару три нефтеперегонных завода?

– Считая второй Андрейса? Тут есть логика. Они могут сговориться и поделить продукты переработки между собой. Гукасовы хотят делать упор на керосин и топочный мазут. Это топливо с большим будущим. Пароходы с паровозами само собой. А можно еще электрические станции строить, там отдача тепла выше, чем если топить углем.

Довгило увлекся, было видно, что он много над этим думал.

– Андрейс, насколько мне известно, ставит на бензин, – продолжил рассуждать он. – Его потребляют меньше, чем мазут, но это скоро переменится. Бензомоторы теснят бедных лошадок, лет через двадцать останутся только скакуны на потеху публике. Возить будут автомобили. Огромный рынок! А добавьте к нему аэропланы, лодки с катерами, мотоциклы. Ну и всякие маленькие моторы и моторчики, там, где не поставишь большой. Вы не поверите, господин Лыков: скоро даже пила будет с мотором. И везде требуется бензин.

– Хм. А что тогда будет выпускать Асьминкин?

– Например, солярку – в ней тоже огромная потребность, которая будет расти. Иначе ее называют «солнечное масло», топливо для двигателей Рудольфа Дизеля. Или можно делать смазочные масла: машинное, веретенное, цилиндровое. Нефть – главный продукт нашего века. Те, кто это уже понял, обеспечили себе успех. Посмотрите на умных англичан. Они и здесь все перекупили у нищих русских предпринимателей.

Тут разговор стал сбиваться. И сыщик, и задержанный начали безостановочно зевать. Оба не спали ночь, и силы закончились. Алексей Николаевич отправил мыловара в одиночку и пошел к смотрителю тюрьмы титулярному советнику Шпилевому. Там сидел такой же заспанный Пришельцев и хлебал теплый чай.

– Александр Петрович, давно меня ждете?

– Минут десять. Спасибо, чаем угостили…

– Мой сказал много, но промолчал, где искать сбежавшего Семафора. Очень он его боится.

Коллежский асессор отодвинул стакан, с трудом поднял на питерца глаза:

– Семафор – это Василий Алавердин, так?

Тот подтвердил. Кубанец вяло выругался:

– Второй раз от меня уходит. «Факельщиков» я пересажал, а он как-то ускользнул. Это ведь Семафор убил семью священника в станице Поповичевской… Редкой жестокости существо, ничуть не хуже Вариводы.

– Расскажите про «факельщиков», – попросил Лыков. – Что-то часто они стали вспоминаться.

Но Пришельцев зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть. Он взмолился:

– Алексей Николаич, имейте совесть! Давайте соснем часа четыре. А лучше шесть. И после поговорим.

Так и порешили.

Спустя семь часов Лыков повторил свой вопрос коллеге. Они сидели на Посполитакинской втроем с Азвестопуло.

Александр Петрович крякнул и начал вспоминать:

– Много они мне тогда крови попортили. Четыре месяца с лишним я их ловил. Тридцать человек! Убийцы на конях, собственный постоялый двор держали в Новомышастовской. Четырнадцать вооруженных нападений, почти все с убийствами. Звери, и не люди.

– А Семафор ушел, – констатировал Лыков.

– Ушел. Ну, сейчас мне даден шанс. Шепель-то сознался и выдал его убежище.

Статский советник чуть не выронил стакан:

– Шепель? Беглый каторжник?

– Иван Шепель, да. Полное признание, под протокол.

– Здорово! – восхитился Алексей Николаевич. – У меня не вышло, Довгило больше утаил, чем сообщил. Где же прячется Семафор?

– В станице Нефтяной. Это Майкопский отдел. Там хорошие для него условия. Кругом лес, есть где спрятаться. Да и в самой Нефтяной дым коромыслом. Туда поселились добытчики, население выросло вдвое. Прямо калифорнийская золотая лихорадка! Нет ни одного дома, куда не влезли квартиранты. За дурную халупу казаки просят пятьдесят рублей в месяц. И платят, куда денешься. Провели из Екатеринодара хорошее шоссе, телеграф, телефон, да еще и электричество – прямо город, а не станица. В юрте пятнадцать буровых вышек, и при каждой свой поселок. Рабочие, техники, инженеры, агенты – жизнь бьет ключом. Ну и, конечно, кабаки, незаконные трактиры, публичные дома. Деньги на нефтеприисках платят большие, вот все и потянулись. В такой толпе Семафору легче укрыться.

– Когда поедем?

– А прямо сейчас.

– Чур я с вами, – заявил Сергей. Лыков одобрил:

– Да, разомни затекшие члены. А вы, Александр Петрович, возьмите Коржа. Вчетвером мы справимся.

Уже через час сыщики тряслись в убогой линейке. Дорога была разбита, лошади еле тащились по грязи.

– Ну и дела у вас, – ругался грек. – Пешком быстрее дойдем. Как можно доводить дорогу до такого состояния?

– Это рабочие, которые рыли нефтепровод, – оправдывался начальник отделения. – Они и разбили, а куда денешься? Трубу тянули и… Вон вал, видите?

Действительно, справа от дороги, сколько видел глаз, тянулся невысокий свеженасыпанный вал. Местность радовала глаз молодой травой и кустарником. Дальше начинались дубовые рощи, за ними сосновые, а на горизонте красиво вставали вершины кавказских гор.

– Через два дня открытие, надо успеть вернуться, – напомнил Лыкову Пришельцев. – Начальник области обидится, если вы не придете.

– А где прячется Семафор, вы знаете?

– Да. В хуторе Ведмедко, в четырех верстах от станицы. Они с хозяином вместе отбывали службу, с тех пор дружат. Там притон. Василий посылает кунаку вещи с ограбленных им людей, тот торгует. Вся округа знает об этом и покупает, не брезгует. Тьфу!

– А почему Шепель выдал Алавердина? – задал логичный вопрос Сергей. – Для беглого каторжника поступок странный.

– У них вышел конфликт на личной почве, – пояснил главный сыщик. – Бабу не поделили. Семафор пригрозил кучеру, что порежет его, кучер отступил. Слаб оказался беглый каторжник против «ивана». Но обиду никуда не дел. Тут как раз мы ввалились. Самое время отомстить.

– А еще из шайки Пазульского, – осуждающе произнес Лыков. – Узнал бы атаман – не одобрил.

Кубанец с питерцем заговорили о Пазульском, гремевшем по всему югу России и даже в Румынии двадцать лет назад. Алексей Николаевич видел знаменитого разбойника, когда служил на Сахалине. Он рассказал, что редко встречал столь властного человека. Прирожденный главарь, умный, чудовищно сильный физически, не боявшийся никого на свете…

С Пазульского Алексей Николаевич перевел разговор на Вариводу, и тут его ждал сюрприз. Как только он сказал, что мыловар Довгило не общался с негодяем, кубанец возразил:

– Как это не общался? Шепель определенно утверждает обратное. Его брат некоторое время выбирал, кого взять в начальники охраны, Вариводу или Семафора. Последний показался ему умнее и более, так сказать, страшным. Так что Шкуропат хорошо знаком Довгиле. Он был вхож в его дом и несколько поручений успел выполнить.

– Ловко мыловар меня провел, – констатировал статский советник. – А я и поверил. Ну ничего, вернемся в город, я ему сделаю надир плюмажа.

– Зачем он соврал? – стал допытываться Азвестопуло. – Рано или поздно мы бы узнали правду.

– Значит, между Довгило и Шкуропатом есть свои отношения. Настолько секретные, что мыловар побоялся о них рассказать, – предположил кубанец.

Статский советник долго молчал, крутил в голове новость. Аферист, много лет живущий под чужим именем. Лезет в нефтедобычу, где ожидается «русский Клондайк». Для чего ему понадобился Варивода? Семафор – тот якобы для охраны. Чтобы деньги безопасно возить. Вранье… Довгило, как и табаковод Асьминкин, склонен решать вопросы криминальным способом. Фальшивые деньги взял, оскоромился. Что еще у него в планах? Два пожара было на нефтеприисках, и оба он помнит. Даже сколько персов сгорели, сказал без запинки. А не сам ли мыловар и поджег?

Стоп, стоп. Для чего ему эти пожары? Собственных участков он не имеет, горный инженер Юшкин подтвердил. Интерес темир-хан-шуринского уроженца заключается в паях обществ, в игре на бирже. Асьминкин – столбопромышленник, а этот только пайщик. Ждет дивидендов, ха! Или тут тоже обман? Довгило владеет участками через подставных лиц, поджигает конкурентов, расчищает себе место под майкопским солнцем? Подпольный добытчик, на которого никто и не подумает, ибо он прикидывается обычным пайщиком? Надо еще раз проверить всех арендаторов. Если среди них есть близкие знакомые мыловара, а тем более люди, от него зависимые, то здесь подлог. Довгиле не впервой, он и в Баку этим занимался.

Сыщики прибыли в Нефтяную, когда уже стемнело. До хутора Ведмедко оставалось всего четыре версты, но ехать туда сейчас не стоило. Делать облаву на опасного человека без рекогносцировки? Можно и без головы остаться. Что за хутор? Сколько там народу? Где может прятаться «иван»? Есть ли у него сообщники? Пришельцев из города пытался дозвониться до здешнего урядника, но связь не работала. По телеграфу запрос послать он поостерегся. Станица, все друг друга знают. Возможна утечка. В результате сыскные заявились сюда, никого не предупредив. Нужно было сначала отыскать урядника, узнать у него побольше о хуторе, потом выждать полночи, а ближе к рассвету идти на штурм. Так, чтобы успеть к полудню третьего апреля на торжества. Ничего себе задачка…

Урядник Гудзь, по счастью, оказался человеком достойным. Он сидел у себя на квартире, не снимая шашки и револьвера, и совсем не удивился приезду начальства.

– Хутор Ведмедко? Гадкое место, там краденым торгуют. Я два рапорта писал начальнику отдела. Велено оставить без последствий.

– А почему? – нахмурился Лыков.

– Не могу знать, ваше высокородие.

– Что за человек сам хозяин?

– А! Он из артиллерии, четвертым номером служил, при баннике.

Оба коллежских асессора не поняли, и статский советник им объяснил:

– По старой традиции, четвертым номером в прислуге орудия, с банником, назначают штрафованных солдат. Которые пьянствуют, воруют и так далее.

Сыщики попросили служивого спрятать их до рассвета, а хорошо бы еще и подкормить. Дали ему трешницу. Тот ушел и через четверть часа принес жареную курицу, каравай хлеба, шмат сала и дюжину яиц. Сверху положил двадцать копеек сдачи.

– Извиняйте, ваше высокородие. Эти нефтедобытчики вздули цены так, что не укупишь. Раньше на три рубля можно было неделю жить. А сейчас на пиво едва хватит.

– Садись за стол, Гудзь, будешь нас ориентировать, – приказал Лыков.

– Чего-сь?

– Опиши нам хутор, сколько там народу, как к нему незаметно пробраться, какие постройки внутри.

– А вы что, арестовывать будете хозяина? Вот давно пора, потому он мошенник.

– Мы уже поняли, но дело не в нем.

И питерец рассказал уряднику про опасного разбойника по прозвищу Семафор, который, вероятно, укрывается на хуторе. Гудзь воспринял новость без удивления:

– Я знал, там что-то не так. Ходют туда разные, живут и не прописываются. Сам Модест Ведмедко торгует носильными вещами. Где берет? Баба его недавно на телеграфе фальшивый билет пыталась разменять. Приятной наружности, семь верст в окружности… Когда ее уличили, плакать зачала, ну, телеграфист пожалел и не стал заявление писать.

– Билет в двадцать пять рублей? – заинтересовался Пришельцев.

– Так точно.

– Знакомая вещь, в Армавире их выделывают. Завтра заставишь телеграфиста написать бумагу и дашь ей ход.

– Есть!

– Теперь главный вопрос, Гудзь, – опять взял слово Алексей Николаевич. – Как нам незамеченными проникнуть на хутор и не упустить разбойника? Да еще живыми при этом остаться?

– Я с вами пойду, покажу. Там калиточка есть малая, к овину. Лучше всего через нее. Снизу пролезть можно, свиньи прорыли, а хозяину дела нет. Однако это… собака уж больно злая.

– Станет добрая, – отмахнулся Лыков. – Ты вот что. Пошли туда десятского, пусть он с лица колотится, требует впустить. А мы через калиточку проникнем и затаимся.

– С собакой-то как быть, ваше высокородие? Она ростом будто теленок.

– Меня все собаки стороной обходят, и эта хвост подожмет, вот увидишь.

Урядник с сомнением покачал головой, но спорить с начальством не решился.

В три часа утра десятский начал стучать в ворота с криком: «Модест, отворяй, тебя атаман требует! Срочно!» Лыков в это время уже прогнал собаку и впустил во двор остальных полицейских. Пришельцев и Азвестопуло спрятались у дворовых построек. Гудзь пикетировал баню. Корж со статским советником замерли у задней двери.

Все произошло очень быстро. Семафор, как оказалось, прятался в сарае. Он сиганул с крыши прямо через забор и бросился в кусты. Скорее всего, он ушел бы – вся арестная команда сбилась внутри хутора. Но, приземляясь, злодей подвернул ногу, поэтому далеко убежать не смог. Когда по его следу пустились полицейские, он стал стрелять. Гудзь, бежавший первым, получил пулю в грудь. Азвестопуло отпрянул, но его тоже задело в плечо, правда, по касательной. Тут сбоку выскочил Лыков и всадил в бандита четыре заряда.

Первым делом сыщики попытались спасти урядника. Лыков перевязал его и сумел остановить кровь. Однако, когда стражники привели заспанного станичного фельдшера, Гудзь уже скончался…

Разозленные полицейские перевернули хутор вверх дном. В летней кухне они нашли трех оборванцев без документов. По виду это были обычные байгуши. Но при них обнаружили большую коробку с кокаиновым порошком. Похоже, нефтяная горячка принесла в казачью станицу не только телефон и электричество, но и дурные наклонности.

Ведмедко и его жену, и впрямь неправдоподобно толстую, арестовали. При обыске подтвердилось, что они торговали крадеными вещами. Пришельцев сходу узнал граммофон, похищенный месяц назад из электробиографа[52] «Бон-Репо» на Красной улице. Самая страшная находка отыскалась в горнице, за божницей. Там лежала стопка паспортов. Корж с Пришельцевым изучили их и сказали с полной уверенностью: владельцы документов были убиты. Всего нашли семь паспортов. Люди погибли частью в самом Екатеринодаре, частью в Майкопском и Лабинском отделах. Самое раннее убийство относилось аж к тысяча девятьсот восьмому году. Получалось, что Семафор разбойничал три года, и все это время его армейский товарищ барышничал с имуществом покойных. А Кухарский-Довгило давал изуверу приют и платил жалованье как охраннику.

К удивлению Лыкова, сверху паспортов лежал билет ратника второго разряда на имя Прокофия Кринвальда. Так звали несчастного зятя Конрада Гиля, погибшего со всем своим семейством под Новолеушковской. Казнил их Варивода, это было доказано выжившими женщинами. Но билет отыскался в притоне Семафора. Значит, два атамана и впрямь общались.

Сыщикам приходилось действовать быстро. Они передали арестованных начальнику Майкопского отдела и поспешили в Екатеринодар. Смерть урядника подействовала на всех угнетающе, и в дороге путники почти не разговаривали.

Глава 14

Вентиль в будущее

3 апреля нефтепровод от Майкопских промыслов до Екатеринодара был пущен. На городской земле позади сада Шика вырос целый поселок. Там выстроили шестнадцать резервуаров для хранения нефти, от небольших до гигантских. Все они были выкрашены красной краской и смахивали на игрушки для великанов. Бак Моринга, на триста пятьдесят тысяч пудов сырой нефти, был уже подключен к трубе. Он возвышался над всеми подобно колесу обозрения. Привлекал внимание и длинный корпус, объединяющий в себе машинную и электрическую станции. Перед ним находилась труба с большим вентилем, напоминавшим пароходный штурвал. От нее к баку шла контрольная трубка небольшого диаметра. Она наглядно показывала, что нефтепровод уже заполнен. Рядом с вентилем соорудили временный аналой.

Было Вербное воскресенье, нефтяной городок украсили флагами и трехцветными лентами. Повсюду столпилось множество обывателей. За ограждением, около вентиля, собрались в ожидании начальника области почетные гости, включая Лыкова. Во главе стояли английский промышленник Георг Твиди и русский «нефтяной король» Павел Гукасов. Рядом толпились фигуры помельче: старший помощник Бабыча генерал Косякин, правитель канцелярии Муранович, гласные городской думы Верещака, Долгополов и Ершов, начальник четвертого отделения ВКЖД[53] Зверев, горные инженеры, газетчики и члены биржевого комитета. Среди них затесалась госпожа Селитренникова, чей покойный муж был пионером нефтяного дела в Кубанской области. Чиновников разбавили наиболее именитые купцы и заводчики, а также несколько англичан.

В начале второго часа прибыли генерал-лейтенант Бабыч с супругой. У аналоя духовенство войскового собора совершило благодарственное Господу Богу молебствование; пел хор певчих. Затем батюшки окропили святой водой нефтепровод, вентиль и прочие сооружения.

В сам момент окропления бака Моринга была открыта восьмидюймовая труба, и нефть с шумом хлынула в резервуар. Чтобы продемонстрировать, что нефтепровод уже работает, часть топлива была выпущена из другой трубы, протянутой к рельсам, прямо на землю.

Бабыч с женой осмотрели насосную станцию и несколько баков. После этого почетных гостей пригласили отведать хлеб-соль. Столы а-ля фуршет ломились от множества яств и питий.

Первый тост поднял начальник области, и, конечно, за здоровье государя императора. Он же сказал и второй тост, в честь кавказского наместника графа Воронцова-Дашкова. По общевыраженному желанию, Бабыч отправил приветственную телеграмму графу, с просьбой повергнуть к стопам Его Величества верноподданнические чувства.

Затем слово взял Твиди. Он говорил по-английски, стоявший рядом Андрейс переводил. Твиди выпил за здоровье генерала Бабыча, много сделавшего для успешного завершения строительства.

Дальше тосты пошли один за другим. Гласный Верещака верещал от имени городской управы, секретарь Биржевого комитета – от имени кубанских промышленников. Два фужера поднял Гукасов. Сначала он веско и громко подчеркнул значение именно трудов русских в деле освоения майкопской нефти. Многим почудилось в этом противостояние английскому присутствию. Затем магнат выпил за здоровье стоящих рядом представителей прессы.

Не забыли собравшиеся и столичное начальство. Опрокинули по бокалу за военного министра и за министра торговли и промышленности. Между тостами успели выработать текст приветственных им телеграмм.

В заключение Бабыч жахнул «за здоровье смелых предпринимателей, положивших свою долю в вопрос развития Кубанской области», а заодно приплел и здоровье горных инженеров, включая Юшкина. После этого гости разошлись. Главные тузы уехали в ресторан, продолжить праздник в узком кругу.

Всего этого Лыков не видел, поскольку ушел вскоре после того, как первая нефть зажурчала в трубе. Перед этим он успел протолкаться к генерал-лейтенанту. Тот стоял у подножья бака и с наслаждением внимал булькающим звукам. Статский советник ухватил Бабыча за локоть и сказал вполголоса:

– Михаил Павлович, помогите мне поговорить с Гукасовым. К нему есть вопросы.

– Давайте уж не сейчас, – возмутился начальник области.

– Потом он уедет.

– Павел Осипович отъезжает в четверть десятого во Владикавказ. Будьте на вокзале к девяти, я предупрежу его о вашей просьбе.

– Спасибо.

Можно было уходить: на Посполитакинской скучал в одиночестве Азвестопуло. Статский советник медленно обошел нефтяной поселок, подивился огромным вложениям. Похоже, дело и впрямь выгодное, если такие расходы и окупаются… Может, приобрести ценные бумаги самых надежных обществ? Вот только как узнать, какие из них надежные? Сергей передал ему слова своего пятиюродного дяди про мыльный пузырь. Как раз и угодишь…

До отъезда Гукасова сыщики успели обсудить дальнейшие действия. Нужно как следует потрясти Шепеля. Ему устроили очную ставку с Цуком Кайтлесовым: не он ли вез диверсантов в Ширванскую? Туземец сказал, что тот кучер был и выше, и толще.

Шепель оказался разговорчивым. Ему не хотелось возвращаться на каторгу, и детина был не прочь посидеть в подследственной тюрьме, пока тянется дознание. Вот пусть и заработает право на отдых.

Еще решили подсадить к арестованным людям погибшего Семафора осведомителя. Без атамана эти ребята быстро раскиснут и начнут болтать. Лыкова особенно интересовал Рыжий, сообщник Вариводы. Вдруг он известен разбойникам? Между двумя бандами была связь – чем черт не шутит?

Ровно в девять вечера Алексей Николаевич вошел в вокзальный буфет первого класса. Магнат сидел в одиночестве и пил шампанское. Сыщик направился к нему, но уперся в огромного носатого армянина. Тот раскинул руки, словно хотел обнять незнакомца:

– Ты куда? Туда нельзя, большой человек тебя не звал.

Фамильярность охранника рассердила питерца. Он задрал голову (армянин был выше его на пять вершков) и сказал:

– Нос семерым рос, а одному достался.

– Чего?

– Того. Скажи хозяину: пришел Лыков.

Вскоре они уже сидели друг напротив друга. Гукасов заговорил первый:

– У меня всего десять минут.

– Мы успеем. Кто такой Твиди?

– Георг Твиди? Крупный нефтяной делец. Правая рука главы компании «Ройял-Датч-Шелл» Детердинга. Это вторая нефтяная компания в мире после американской «Стандарт Ойл». Твиди – директор-распорядитель Англо-Румынской нефтяной компании, одновременно генеральный директор Англо-Майкопской и вице-президент Англо-Персидской нефтяных корпораций.

– Как он относится к «майкопскому чуду»?

Простой с виду вопрос заставил Гукасова задуматься:

– Хм… Я понимаю, о чем вы. Да, тут есть двойное дно, как всегда у англичан. Твиди хочет заработать на кубанском топливе. Но еще больше он хочет его контролировать. Как бизнесмен – слышали такое слово?

Пришла очередь задуматься сыщику. Он кивнул:

– Спасибо, я понял вас. Но вы ведь сотрудничаете с англичанами?

– Глупо было бы игнорировать островитян. С их-то капиталами. Приходится дружить через силу. Но мне это выгодно.

– Разумеется, – кивнул Алексей Николаевич. – Я продолжу. У майкопского месторождения есть будущее?

Промышленник откинулся на спинку стула и впервые взглянул сыщику в глаза:

– Интересные вы вопросы задаете… Да, будущее есть. В последнее время мне кажется, что ожидания несколько преувеличены. Но уж больно хорошо оно расположено! Сто пять верст моего нефтепровода, и пожалуйста: товар на железнодорожной станции. И море близко. Вот почему я вложил столько денег, чтобы открыть сегодня вентиль. Два с половиной миллиона! И еще придется добавить.

– Это лично ваш нефтепровод или в нем тоже есть доля Твиди?

– Есть, хотя контроль принадлежит мне.

– А второй?

Гукасов с досадой сообщил:

– Нефтепровод, который тянут в Туапсе, будут контролировать британцы.

– Он мощнее вашего?

– Мой тоже о-го-го! Может качать сто шестьдесят тысяч пудов в сутки. Это больше двух с половиной тысяч тонн – мы оперируем международными мерами…

– Я знаю.

– Нефть гонят две насосные станции: одна, в станице Ширванской, выдает тысячу двести тонн, вторая, в Ходыженской, еще больше – до двух тысяч восьмисот тонн в сутки. А в Екатеринодаре я строю бензиново-керосиновый завод. Твиди будет вынужден со мной считаться.

Гукасов посмотрел на часы и присвистнул:

– Пора в вагон.

– Последний вопрос, и пойдете. Когда введут в действие нефтепровод до Туапсе, ваш не обанкротится?

– Нет. Туапсинский заработает не раньше сентября. А у меня уже контракты с приискателями на пять лет вперед. Потом, в Новороссийске есть все необходимые портовые сооружения для перевалки нефти, а в Туапсе их придется строить с нуля. Ну, прощайте!

Миллионер небрежно кивнул сыщику, кинул на стол трешницу и пошел на перрон. Сзади, крутя головой, семенил охранник.

Лыков отправился на Посполитакинскую в сильной задумчивости. Чего-то они с Сергеем недопетрили, что-то проглядели. Но что? Преступление, которое задумал Шкуропат, возможно, связано с нефтью. По крайней мере, до сих пор он сжигал буровые. При чем же тогда артиллерийские погреба?

Статский советник приказал извозчику везти его в другое место, а именно в штаб Кубанского казачьего войска. Там он представился дежурному офицеру и попросил, несмотря на поздний час, о встрече с начальником артиллерии. Дежурный уперся, пришлось предъявить свой открытый лист. Лишь после этого сыщика провели к седоусому полковнику с Георгием. Жалея, что не догадался сунуть в петлицу ленту от своего креста, Лыков сказал:

– Я из столицы, прибыл по Высочайшему повелению. Вот мои документы.

Полковник сразу подтянулся:

– Чем могу быть полезен?

– Михаил Павлович не рассказывал вам о моем поручении? Насчет возможной в городе Екатеринодаре диверсии.

– Ах, вы тот самый Лыков… Разрешите представиться: Лоцариус Адам Карлович.

– А я Алексей Николаевич. Начальник области заявил мне, что объектом нападения могут быть лишь войсковые артиллерийские погреба…

Полковник крякнул.

– Разве не так? – осекся сыщик.

Лоцариус смутился:

– Не знаю даже, как сказать…

– Скажите как есть. Дело наиважнейшее!

– Да, да. У нас было совещание насчет цели диверсии. И там решили, что это погреба. Я возражал, но мое мнение не было уважено. А ведь я начальник артиллерии, в конце концов.

– Очень интересно. Вы считали, что взрыв или пожар будут не на складе боеприпасов?

– Я по-прежнему так считаю. Совещание пошло на поводу у Бабыча с Косякиным. Но ведь я командую артиллерией, а не они! И мне виднее.

В голосе Лоцариуса звучала глубокая обида.

– Адам Карлович, как хорошо, что я к вам заехал. Скажите, пожалуйста, почему склады атаковать не должны?

– А потому, что они пустые.

– Как пустые? – поразился статский советник. – Я лично был там третьего дня и видел пирамиды со снарядами.

– Ах, господин турист. Я не лезу в сыск, отчего же вы судите об моем ремесле?

– Не сужу, а прошу разъяснений. Что же тогда я видел в погребах?

Полковник начал менторским тоном:

– В русской армии есть лишь два места, где действительно снаряды хранятся в больших количествах. Если те места подорвать, то… небо упадет на землю. Это запасы Варшавского и Киевского военных округов. И больше такого нет нигде.

– Но у нас двенадцать военных округов! – начал горячиться Алексей Николаевич. – И как у остальных хранятся огнеприпасы?

– В полевых артиллерийских парках. У нас на окраине города тоже полевой парк. Всего-навсего.

Увидев, что собеседник ничего не понял, Лоцариус сварливо добавил:

– Повторяю: всего-навсего! То есть там хранится двадцать девять тысяч зарядов для средней артиллерии. Не шестидюймовых, а трехдюймовых.

– Но это же до черта! Если они взлетят на воздух, что останется от города?

– Полноте, Алексей Николаевич. И до Всесвятского кладбища не долетит, не то что до городских улиц. Снаряды-то без взрывателей.

– Ничего не понимаю. Почему они без взрывателей?

– Так полагается. Есть небольшой запас для практических стрельб[54] наших батарей. Так, по неполному комплекту… Остальные лежат в несобранном виде. Корпуса начинены мелинитом, но они без взрывателей. Лишь в случае мобилизации их начнут снаряжать дистанционными или ударными взрывателями.

– Однако, случись пожар или взрыв, корпуса тоже сдетонируют, – возразил сыщик.

– Могут, но это надо очень постараться. Поверх турлучной крыши насыпано два аршина земли, часть энергии взрыва земля погасит. Опять же, напомню: там полевой парк. Он малой емкости. И неполный комплект всего на пять батарей. Кубанские казачьи батареи разбросаны по всему Кавказу до Саракамыша включительно. При каждой – собственный склад. Здесь лишь неприкосновенный запас. Даже если рванет, то не так сильно, как предполагают Бабыч с Косякиным. А меня они не слушают…

Лыков был озадачен:

– Если цель диверсии, по-вашему, не артиллерийские погреба, то что?

Полковник задумался:

– Все, что взрывается и хорошо горит. Да хоть то же спиртохранилище «Первенца Кубани».

– Однако оно не в городе, а на краю.

– Как и артиллерийские погреба. А еще есть склады нефти и керосина, их у нас несколько. Пожары и взрывы там будут опаснее взрыва снарядов!

Статский советник поблагодарил полковника за беседу и поехал в сыскное. Значит, они ошибались с этими складами? Или ошибается сам Лоцариус? Полевой парк. Ну и чем не мишень? Ахнет так, что мало не покажется. Рядом Самурские казармы, и до жилья недалеко.

На Посполитакинской был полный сбор: Азвестопуло, все трое надзирателей и начальник. Жуковский сверкал новыми золотыми зубами и рассказывал, как караулил погреба. Выходило очень смешно. На столе опять стояла бутылка водки. Ее дополнял жареный гусачок из обжорки Баграта, что возле Старого Базара.

При появлении чина пятого класса все встали. Корж хотел незаметно убрать посудину, но Лыков попросил себе пендюрочку, и застолье продолжилось. Однако настроение у сыщиков было рабочее. Тимошенко доложил, как шел допрос Шепеля. Кучер, похоже, обиделся не только на «ивана», но и на своего родственника. Он сдал Довгило с потрохами. Беглый аферист не просто реализовывал фальшивые банкноты и укрывал шайку разбойников. Он ею фактически руководил, на пару с Семафором. Так, именно Довгило задумал ограбление аптеки Кранцфельда, когда вооруженные бандиты забрали кассу и несколько флаконов с ядом. День спустя внезапно умер от отравления Куриный, маркер биллиардной в трактире «Биржа». Он знал настоящее имя мыловара и попытался его шантажировать.

Тот же шуринец[55] организовал нападение на недавно построенную баню Виноградского. Ворвались пятеро с револьверами, лица у них были вымазаны сажей. Пальнули в управляющего, но не попали. С перепугу тот отдал им всю выручку. Рядом стоял богатый ссыпщик Макловари, у которого было при себе четыреста тридцать пять рублей – обчистили и его. В бане в это время находилось более ста человек. Но все голые и безоружные! Никто не погнался за бандитами…

– А что насчет связи Довгило со Шкуропатом? – спросил Лыков.

– Отнекивается, – сообщил надзиратель. – А когда узнал, что Семафора шлепнули, не стал скрывать своей радости. Теперь свидетелей нет.

Алексей Николаевич рассказал о встрече с начальником артиллерии Кубанского войска. Сообщение, что погреба не могут являться целью диверсии, сыщики встретили в штыки.

– Двадцать девять тысяч снарядов ему мало? – кричал Корж. – Черт египетский, а не полковник!

– Бабыч прямо указал нам на погреба, – напомнил начальник отделения. – Ему виднее. Генерал-лейтенант думает за всю область, а не за количество комплектов огнеприпасов.

Один лишь Азвестопуло отнесся к мнению артиллериста с должным вниманием. Он заявил, что надо еще раз объехать все важные городские объекты: станцию водопровода, мост через Кубань, нефтеперегонные и винокуренные заводы, склады легковоспламеняющихся товаров, электростанцию, хлебные элеваторы. Пришельцев возразил:

– Мы ищем Вариводу, у которого в руках какое-то зажигательное оружие. Мост или элеватор не сожжешь.

– Как знать? – ответил грек. – Если по мосту будет в это время проходить поезд с керосином? А элеваторы и сами иногда загораются, если неправильно хранить зерно. Там, где сегодня крутили вентиль, вообще самое пожароопасное место в городе.

Лыков на правах старшего приказал:

– Господа, новое поручение. Надо составить перечень всего, что может загореться и взорваться. В том смысле, что сильно взорваться! Ищем объект диверсии заново. Рано мы поверили администрации, надо было самим перевернуть каждый камень…

Кубанцы опять сели за списки. Питерцы смотрели через плечо и подбрасывали новые идеи. В результате получился обширный перечень потенциально взрывоопасных объектов.

Открывали его склады нефти и керосина. Их в Екатеринодаре имелось удивительно много. Хранилища были густо разбросаны на выгоне, между ссыпками и лесными бараками, да и по всей остальной городской территории. Счет им шел на десятки. Лыков выбрал только наиболее крупные, таких оказалось шесть. Самый большой склад – Вишау – располагался возле железнодорожного моста. Далее шли склад Меньшова на Карасуне, Акулова на Екатерининской улице, Кононенко близ Базовской дамбы, Коваленко на том же Карасуне, и Порохневского около Всесвятского кладбища. Взрыв любого из этих строений угрожал разрушениями и человеческими жертвами.

На второе место сыщики поставили винокуренный завод Ерохина на Кожевенных заводах и казенный винный склад на пересечении Графской и Котляревской улиц.

В третью группу вошли крупные паровые мельницы, элеваторы и табачные склады. Их тоже оказалось немало.

В четвертую – мазутохранилища городской и трамвайной электростанций, а также железнодорожного депо.

Замыкал список склад взрывчатых веществ пароходства Дицмана. Рабочие судовладельца использовали динамит для дноуглубительных работ в русле Кубани.

Лыков стал делить объекты между сыщиками. Азвестопуло вызвался проверить табачные склады. Наверняка, мошенник, планировал хапнуть там табаку по дешевке… Шеф согласился, а винную тему передал Тимошенко с Коржем. Остальные разобрали что попало. Пришельцев и без того был завален делами, ему питерец ничего не поручил. Себе он выбрал электростанции.

Три дня в городе шла невидимая постороннему глазу напряженная работа. Владельцев предприятий вызывали на пожарный двор, угол Екатерининской и Красной. Там стояла каланча высотой в одиннадцать саженей, служившая одновременно водонапорной башней городского водопровода. На дворе деловиков тщательно расспрашивал брандмейстер пожарной команды Клочан. Сыщики сидели рядом и помогали. Вопросы задавали такие, что хозяева впадали в ступор. Как устроена огнегасительная служба? Есть ли среди рабочих неуравновешенные люди? Случались ли поджоги и странные возгорания? Что будет, если появится открытый огонь? Что внутри пожароопасно, а что взрывоопасно? Клочан свирепствовал. Большая часть предприятий проверку в целом прошла. Но мельница Ерошова, табачная фабрика Цыгоева, а также склады табака Бедросова и Сарантиди обнаружили полную неготовность к пожару. Полицмейстер обязал их владельцев немедленно принять меры.

На четвертый день Лыков сказал помощнику:

– Вроде бы все прошерстили. Клочан говорит: опаснее нефтяного поселка ничего в городе нет. Так и так все на него указывает… Мы с тобой завтра с утра обойдем и сами поглядим.

Потом обратился к начальнику отделения:

– А вам, Александр Петрович, поручение.

Пришельцев взял карандаш. Статский советник продолжил:

– Мы подозреваем в укрывательстве Вариводы двух темных дельцов: Асьминкина и Довгило. У обоих, как оказалось, имелись свои карманные шайки. Люди Асьминкина нам до сих пор неизвестны. Еще недавно Конон Прович казался мне главным подозреваемым. События последних дней вывели на первый план Владимира Аполлоновича. Согласны?

– Пожалуй, да.

– А мы до сих пор не знаем, за что именно его судили пятнадцать лет назад в Баку. Аферы с нефтеносными участками… Какие аферы? Были ли там поджоги? Если были, то с Асьминкина подозрения можно снимать. Он бывший бандит, нынешний жулик, но зажигательное оружие следует тогда искать у мыловара.

– Я свяжусь с начальником сыскного отделения Баку, пусть пришлет мне выписки из того судебного процесса.

– Телеграфом! С указанием, что дознание ведется по Высочайшему повелению.

– Разумеется, – согласился Пришельцев. – Но табаковода нельзя оставлять в покое. Давно пора очистить от него город. Есть у Асьминкина «кубанский огонь» или нет – это ничего не меняет. Надо выжечь скверну, иначе потом долго случая не будет.

Лыков понимал желание коллежского асессора. Прибыл большой чин, карманы от бумаг с гербами трещат. Надо использовать его как таран: стереть в порошок всех, на кого полиция давно точит зубы.

– Хорошо, Александр Петрович, Асьминкина мы спишем под одну гребенку. Обещаю, что когда мы с Сергеем Маноловичем поедем домой, табаковод будет в цинтовке. Начинайте сочинять акт дознания.

Пришельцев и его люди повеселели. На столе опять появилась бутылка. Уже за полночь командированные отправились в «Центральную». Азвестопуло спать не хотел и ушел в ресторан, на поиски приключений. А Лыков лег и мигом уснул…

Наутро оказалось, что грек заперся у себя в номере и не хочет оттуда выходить. Шеф стукнул кулаком в дверь и приказал:

– Через четверть часа внизу!

Коллежский асессор спустился только через двадцать три минуты. Под глазом у него багровел фингал.

– Она хоть того стоила? – спросил Алексей Николаевич.

– Ай, какая! Гречанка. Зовут Эрмофила. Жена Адамули, владельца бани. Я не мог удержаться.

– А кто тебе фонарь навесил? Муж? Или он банщиков на подмогу позвал?

– Нет. Был там один… друг семьи. Несдержанный. Пришлось отмутузить. Ну и, по праву победителя… того.

– Победитель, тоже мне. Я собирался взять тебя с собой на совещание к Бабычу. Теперь сиди дома. Только компрометируешь меня, право слово.

– Дома? – возмутился Азвестопуло. – Мы хотели объехать опасные места.

– Объедем, когда купишь в аптеке синие очки. Ешь быстрее, времени мало. Нам еще город спасать от гибели.

– Я его вчера уже спас… от несдержанного.

– Шевелись! А то завтра Пасха, все будет закрыто.

Лениво переругиваясь, питерцы поехали осматривать постройки нефтяного поселка. Оказалось, что между Кубанью и садом Шика расположились одно за другим несколько предприятий. У моста, на берегу реки, спрятался небольшой заводик бетонного кирпича. Далее стояла насосная станция нефтепровода, за ней – баки завода Гукасова и его клиентов. Бок о бок с ними расположились нефтяные склады (те же резервуары) Вишау. Оба участка – завода и склада – были обнесены невысокими земляными валами, видимо, из противопожарных соображений. Возле рельсов железной дороги торчали трубы и высились промышленные корпуса. На воротах висела вывеска: «Русско-Кубанская промышленная и нефтяная компания «Кубаноль». Лыков пояснил помощнику, что это строится завод, который, первый в России, будет изготовлять оборудование для нефтедобычи. Его хозяева – один британец и два жителя Вены шотландского происхождения. Здесь компанию представляет екатеринодарский купец Роккель. «Кубаноль» должен открыться через год, а заказов он уже собрал на пять лет вперед…

Ближе к реке шла еще одна бойкая стройка. Лыков подозвал артельщика, показал ему свой билет и спросил:

– Что тут возводят?

– Склад «Первого нефтекеросинового товарищества».

– А кто хозяин в том товариществе?

– Так много их, – растерялся артельщик.

– Обычно есть главный.

– Ах, это… Есть и тут. Новороссийский первой гильдии купец Андрейс.

Сыщики слезли с пролетки и отправились осматривать участок. Значительный по размерам, он весь был перекопан. Люди, как муравьи, копошились тут и там, визжал талями кран, колонна ломовиков везла чугунные конструкции. Несколько глубоких котлованов явно предназначались под наливные баки. Рядом в рулонах лежало листовое железо. На реке еще не спал паводок, что позволило оборудовать пристань поближе к стройке. Там с парохода сгружали булыжник и сразу мостили площадку. Суматоха!

Не став дожидаться, когда их переедет фурщик, питерцы двинулись вверх по реке. И обнаружили еще одну стройку. Участок под нее только-только выровняли. Из содранной земли насыпали защитные валы, настолько высокие, что за ними не было видно внутреннего устройства. Пришлось карабкаться наверх.

– Прямо средневековое городище, – досадливо пробормотал Лыков. – Еще ров осталось выкопать и донжон возвести.

Когда они забрались на вершину вала, оказалось, что за ним успели лишь вбить колышки. Веревки обозначили контуры будущих корпусов. Тут и там были разбросаны деревянные бараки-времянки. Возле каждого из них стояли наготове пожарные насосы с гидропультами, от которых тянулись в противопожарный котлован брезентовые рукава. На участке не было ни единого человека. Лишь около рельсов железной дороги торчала будка сторожа. Сам караульный, увидев двух хорошо одетых господ, спрятался внутри.

Алексей Николаевич указал вперед, как Кутузов на поле сражения:

– Столько насосов! Что они тут тушить собрались, землю?

– Нефть, – авторитетно заявил Азвестопуло.

– Нашелся специалист. Областной горный инженер Юшкин сказал мне, что горящую нефть потушить нельзя, остается ждать, пока она выгорит.

Коллежский асессор задумчиво осмотрелся:

– Это явно еще один склад.

– Посмотри на веревки. Предусмотрено только два круглых резервуара. Остальные корпуса прямоугольной формы. Больше подходит для завода, чем для склада.

– Давайте пойдем к сторожу и узнаем, – предложил грек.

– Да ты уже узнал, – упрекнул помощника Лыков. – Забыл, что сказал тебе твой дядя Георгий Харлампиевич? Это будущий керосиновый завод Дробязкина. Владельцем которого на самом деле является Асьминкин.

– Точно…

Сергей еще раз, более внимательно, осмотрел площадку и прокомментировал:

– Завода еще нет, а пожарное оборудование уже стоит. И вал вдвое выше, чем у Гукасова. Странно… Зачем это?

Тут оба сыщика подумали об одном и том же и уставились друг на друга.

– Но этого же не может быть! – воскликнул после паузы Азвестопуло.

– Почему? – парировал шеф. – Скорее тут ответ на все вопросы.

Они спустились вниз, прошли площадку насквозь и оказались возле селекционного сада Шика. Коллежского асессора трясло от нетерпения.

– Ну, говори, – приказал ему шеф.

– Асьминкин под прикрытием подставной фигуры строит перегонный завод. Место бойкое, и все уже распродано. Сразу три завода в ряд! На конце нефтепровода встало самое мощное предприятие – братьев Гукасовых. Дальше возводится Андрейс, а замыкает троицу наш табачник. Вроде бы логично: труба широкая, топлива всем хватит. С виду не придерешься.

– Так, продолжай.

– Нефть уже полилась в баки, скоро ее станет много, и завод Гукасовых начнет работу. Вторым, судя по степени готовности, подключится Леопольд Луич, австрияк с русским паспортом. Наш Конон Прович успеет к пирогу последним.

– В Майкопе горячка, англичане забрали почти все участки, – подхватил Лыков. – Они набурят столько нефти, что хватит на десять перегонных заводов. Кто-то выгоняет бензин, кто-то керосин, кто-то смазочные масла, топочный мазут или соляру. Всеобщее благоденствие.

– И тут ка-а-ак рванет! – возвысил голос Сергей. – Из темноты прилетит зажигательная бомба и запалит оба завода-конкурента. Нефть потушить нельзя, она выгорит полностью. Пожар сам собой потухнет. И на площадке останутся насосная станция нефтепровода и одно-единственное предприятие, способное эту доставленную нефть перерабатывать.

– Завод Асьминкина. Который останется цел за высокими валами.

Сыщики чопорно пожали друг другу руки:

– Сходится.

Они пересекли рельсы Новороссийской ветки, зашли в Городской сад и уселись на веранде буфета Общества приказчиков. Было уже тепло, за столами угощались посетители, официанты разносили закуски. Сад благоухал ароматами, цвели фруктовые деревья, сирень, жасмин, вовсю заливались птицы. Красота… Питерцы заказали две порции жареных бычков и бутылку горькой рябиновой. Когда половой ушел, Алексей Николаевич продолжил вполголоса:

– Думаю, наша догадка верна. Пороховые погреба не нужны Асьминкину. Зачем их жечь? Да и трудно: сверху земляная крыша в два аршина и сами снаряды без взрывателей. А вот стать единственным переработчиком майкопской нефти… По крайней мере на год, покуда конкуренты не отстроятся заново… Цель коммерчески умная.

– Можно просто уступить свой уцелевший завод Гукасовым, и всю оставшуюся жизнь отдыхать, – вздохнул грек. – Эх, я бы нашел, чем заняться!

– Выходит, Довгило ни при чем в нашей истории? – пропустил его реплику мимо ушей шеф. – Главный злодей – Конон Прович?

– Как знать. Они связаны через Шкуропата. Оба интересуются нефтью. Вычеркивать шуринца пока преждевременно.

– Но он не строит завод, – напомнил Лыков. – Зачем ему сжигать Гукасова с Андрейсом?

– Мы не знаем. Довгило участвует в капитале нескольких нефтедобывающих компаний. Что там творится? Конкурентная борьба? Делят скважины? Тут бах! – и Гукасову стало не до этого, у него завод улетел в трубу… Нет, подозреваемые могут быть в сговоре, диверсия – их совместная задумка.

Отобедав, сыщики поехали к Юшкину. Несмотря на предпраздничный день, его приемная была забита людьми. Тут толпились самые разные личности, включая явных мошенников. Трое казаков с мрачным видом обступили секретаря и гундосили:

– Смотри, мы ведь до генерала дойдем. Как так – отдать нашу землю без нас? Мы за нее кровь проливали, а ты, чернильная душа, чем заслужил?

В углу лощеный англичанин, а может, американец, – кто их разберет? – жевал мятные пастилки и читал нерусскую газету. У окна два туземца шептались с евреями, слышно было, что они обсуждали сумму взятки Юшкину.

Алексей Николаевич предъявил секретарю свой билет, и через минуту питерцы уже входили к инженеру.

– Евгений Максимович, – сразу взял быка за рога статский советник, – как лучше всего поджечь нефтяные баки?

– Поднести к ним открытый огонь. Я уже вам говорил.

– Меня интересуют детали. Давеча мы с вами наблюдали, как первая нефть хлынула в гигантский бак Моринга. Предположим, я хочу его поджечь…

– Вы? А, понимаю…

– Отлично, что понимаете, а то я сам себя уже не пойму. Так вот, я задумал диверсию. Видимо, следует дождаться, когда бак наполнится, и тогда его запалить? Для максимального эффекта.

Надворный советник улыбнулся:

– Так может думать только дилетант.

– Ну-ка? Неужели не нужно ждать, когда резервуар наполнится?

– Конечно. Сама нефть все-таки требует сильного жара. Но в баке, помимо нее, находится еще что?

– Воздух, – изрек Азвестопуло.

– Где вы там воздух-то нашли? – обиделся Юшкин.

– Как где? Между нефтью и крышкой.

– Это не воздух, а нефтевоздушная газовая смесь. И она взрывается от любой искры. Недолитый бак опаснее, чем полный. В разы! Достаточно поднести спичку к смеси, и – бумц!

Лыков изменился в лице:

– Значит, нефти, что уже закачали в бак Моринга, достаточно для взрыва?

– Если вы хотите получить громкий хлопок, то да, – ответил инженер. – Слышно будет в Пашковской. Бак раскроется, подобно бутону, нефть в нем сгорит без остатка.

– Ясно… Значит, ущерб будет относительно небольшим?

– Трубу из Майкопа быстро перекроют, а потом подведут к остальным резервуарам. Там их еще пятнадцать.

– Евгений Максимович, если я хочу нанести максимальный ущерб делу, как мне лучше всего поступить?

Надворный советник потер лоб:

– Максимальный? Тогда нужно набраться терпения. Дать заполниться всем бакам, кроме последнего. Дождаться, когда нефть из резервуаров начнут перегонять в железнодорожные цистерны. Позволить заводу Гукасова залить готовый керосин в свои емкости. И если полупустой последний резервуар взорвется и загорится в этот момент, дело худо. Такой взрыв накроет всех. Вряд ли удастся спасти завод и склад. Даже «Кубаноль» может зацепить.

– А там еще Андрейс строит, – напомнил Сергей.

– Да, вы правы. Ему тоже достанется.

– А еще ближе к саду Шика готовят новую площадку.

– Это Дробязкин, – тут же вспомнил инженер. – Его планируемые мощности смехотворны в сравнении с двумя первыми заводами. Но кирпичник тоже хочет откусить от пирога. На этой нефти все просто помешались…

– Мы были там сегодня, посмотрели площадку, – безразличным голосом заговорил Лыков. – У Дробязкина еще только выровняли землю, колышки вбили, балаганов наставили и этим ограничились. Никого нет, один сторож скучает.

– Понятно почему. Денег у купчика кот наплакал. Думаю, он будет перепродавать место. Так многие делают.

– А почему у него там огнегасительные машины повсюду? Ничего не построено, а насосы у каждой времянки и рукава брошены в пожарный бассейн? Я насчитал шесть новейших труб на бензиновых двигателях. Такого даже у миллионщика Гукасова нет. А земляной вал выше вдвое.

– Я тоже был на площадке Дробязкина, все он делает с умом, – категорично заявил Юшкин. – Обваловка площадки – обязательное условие, без нее не разрешат пустить завод. А машины там вовсе не огнегасительные. Это система орошения баков на случай пожара…

– Орошения? Там что, рисовая теплица?

– Орошение стенок резервуаров с целью охлаждения.

– Но баков никаких нет. Только дощатые балаганы.

– Потом построят и резервуары. А систему орошения уже смонтировали. Вполне разумная предосторожность. Тот, кто перекупит участок, будет доволен. Высота обваловки вас удивила? Ну не знаю. Какой вал захотел, такой и насыпал, правил на этот счет нет. Кроме того, не забывайте: место низменное, весной его заливает. Все же пойма Кубани. Вал и тут пригодится.

– Ой, – спохватился статский советник, – нам пора. У вас там полная приемная, казаки буянят.

– Да они каждый день буянят, надоели.

– Честь имею откланяться.

Питерцы вышли на Штабную. На углу с Рашпилевской стоял офицер и смотрел на них. Лыков с удивлением узнал в нем капитана Продана из контрразведки.

– Игорь Алексеевич! Какими судьбами?

– Здравствуйте, Алексей Николаевич. И вы, Сергей Манолович. Я приехал в Екатеринодар в командировку. По вашей милости, между прочим.

– По моей милости? Поясните.

– Господа сыщики! Я знаю, что такое «кубанский огонь».

Глава 15

Тайна «кубанского огня»

Лыкову сначала показалось, что он ослышался.

– Простите?

Капитан хмыкнул:

– Сами же телеграфировали Виктору Рейнгольдовичу. Неужто позабыли?

– Нет, занимаемся этим огнем с утра до вечера, – растерянно ответил Лыков. – Вот только бы еще знать, что это. Расскажете?

– Охотно. Такое название дал своему изобретению подхорунжий Рябоконь. Вы указали эту фамилию в телеграмме Таубе. Как выглядит то, что вы ищете? Труба, соединенная шарниром с толстой плитой?

– Насчет шарнира не знаю, мы располагаем описанием, которое сделал малограмотный инородец. Труба, из которой вылетают на большое расстояние какие-то зажигательные бомбы. Там еще сошки и некая железяка. Может, и плита.

– Так и есть, – подтвердил капитан. – Когда военный министр услышал от Таубе подробности дела, сразу приказал послать меня. Вам на подмогу. Давайте сядем, где потише, и обменяемся новостями.

Питерцы уселись в ресторане «Гранд-Отеля», заказали кто кофе, кто пива, и начался длинный разговор. Первыми отчитались сыщики. Они описали капитану уголовную эпопею, начав с ограбления банка в Новороссийске и признания Цука Кайтлесова. Он единственный видел оружие в деле и дал его приблизительное описание. Тот же туземец предупредил, что в Екатеринодаре готовится диверсия. Что-то собираются взорвать, именно при помощи «кубанского огня». Сейчас им кажется, что целью диверсии является нефтепровод из Ходыженской. Главный подозреваемый – предприниматель с бандитским прошлым Асьминкин. Есть его предположительный сообщник Довгило, аферист и укрыватель разбойничьей шайки; он сейчас в тюрьме. И еще имеются два негодяя в розыске: садист-убийца Шкуропат по кличке Варивода и загадочный Рыжий, который и управляется с метательным орудием.

Больше департаментским рассказывать было нечего, и они предоставили слово контрразведчику.

Продан, слушая рассказ, записывал слова сыщиков в толстый блокнот. Когда пришла его очередь говорить, он первым делом предупредил:

– Все, что касается оружия, является государственной тайной.

– Ясное дело. Валяйте!

– Валяю. В тысяча девятьсот восьмом году в Главное артиллерийское управление поступила заявка от некоего подхорунжего Рябоконя Луки Степановича, преподавателя Майкопской военно-ремесленной школы. Рябоконь предложил разработать за весьма умеренную цену новый вид оружия, который в записке он именовал «пламенемет».

– Пламенемет? – переспросил Алексей Николаевич. – Коряво звучит, непривычно.

– Слово еще и неточное, оно не отражает идею подхорунжего. Что сначала сбивало меня с толку, пока я не разобрался. Дело в том, что идет масштабная подготовка великих держав к войне. Они лихорадочно изобретают новые способы истребления людей. Первыми, как всегда, идут германцы. И они уже придумали огнеметы, или пламенеметы, – назовите их как угодно. Опытные образцы прошли испытание на полигоне в присутствии чинов Военного министерства. Такая емкость с зажигательной смесью, которая наливается в ранец и вешается на спину солдату. Смесь выбрасывается под давлением газа из брандспойта, как у пожарных, и поджигается на выходе особым устройством. Вперед летит струя пламени, поражая пехоту в окопах, пулеметные точки в блиндажах и бетонных капонирах. Жуть!

Сыщики поежились. Этого еще не хватало, чтобы людей в бою живьем сжигали. Капитан продолжил:

– Мы наблюдаем за разработкой огнемета… по известному Алексею Николаевичу каналу[56]. То, что предложил Рябоконь, правильнее назвать полевым бомбометом. Или минометной мортирой.

Он глянул на сыщиков, не увидел понимания и нахмурился:

– Эх вы, штафирки. Мне что, с первого пришествия начинать?

– Лучше от сотворения мира, – поправил Лыков. – Если, конечно, вам нужна наша помощь.

– Хорошо, начнем оттуда.

Продан отхлебнул пива и начал:

– Развитие военного искусства сильно зависит от развития оружия. В Русско-турецкую войну турки под Плевной вырыли обычные земляные укрепления – редуты. Но посадили в них пехоту, вооруженную скорострельными винтовками. Стрелки создали такую плотность огня, к которой наша армия оказалась не готова. Как воевали раньше, хоть на том же Кавказе с горцами? Солдаты подходили к завалу, горцы пускали залп. Уцелевшие шли дальше, грудью на свинец. Противник давал второй залп, в упор. Храбрая пехота Кавказского корпуса выдерживала и его. Третий уже не успевал: винтовки заряжались с дула, унитарных патронов еще не было. Мы брали горцев в штыки и очищали завал. То есть требовалось выдержать два залпа, из которых последний бил наверняка.

Под Плевной огонь шел постоянный. Казнозарядное нарезное оружие выпускало ливень пуль, которые летели на тысячу шагов. А когда появились магазинные винтовки, участь пехоты сделалась совсем незавидной. Возникла потребность в мощном оружии, которое стреляло бы во врага по навесной траектории. Обычная артиллерия целила в лоб и не могла поразить укрытую за бруствером цепь. Навесом стреляют мортиры. Но они тяжелые, их тащит по полю боя шестерка лошадей. Упряжь мигом выбьют, а затем прикончат и орудийную прислугу. Ведь мортира далеко снаряд не закинет, ей надо приблизиться к противнику. Опять же поддержка артиллерии нужна для решительного броска пехоты, когда до цели осталось двести шагов. Чтобы их преодолеть, надо заставить врага упасть на дно окопа, а для этого требуется засыпать его бомбами. Пока он залег, мы добежим и – как на Кавказе, в штыки.

– А почему мортиры такие тяжелые? – спросил Азвестопуло. – Нельзя разве их облегчить?

– Военные инженеры пытаются, но есть законы физики. Куда девать отдачу от выстрела? В случае с мортирой только в лафет. Вот оттого она тяжелая. И тут во время войны с японцами русские военные придумали новый вид оружия ближнего боя. Объединились два выдающихся ума: капитан Гобято и мичман Власьев.

Власьев был минный офицер, его корабль подорвался на своих же минах, когда пытался выставить заграждение на рейде Порт-Артура. Мичман получил тяжелое ранение, его едва сумели спасти. Оправившись, он перешел на берег, воевал на форте номер два. Когда Стессель решил сдать крепость, Власьев сел на паровой катер и прорвался через окружение японцев в китайский порт Чифу. Вот такой человек! Сейчас Сергей Николаевич уже старший лейтенант, командир подводной лодки «Акула». Перевелся из минеров в подводники, отчаянная голова.

Гобято попал в плен, но не у всех ведь есть паровой катер. Леонид Николаевич был помощником командира Квантунской крепостной артиллерии по технической части. Образованный человек и опытный артиллерист. Первый в русской армии открыл стрельбу по противнику с закрытых позиций! Тоже ранен, награжден Георгиевским крестом и золотым оружием.

Два этих офицера придумали полевой бомбомет. Японцы подошли близко к фортам, копали сапы, прятались на обратных склонах сопок. Никак их было не достать обычными пушками. Требовалось навесное оружие ближнего боя, а мортир не хватало. Их сделали из подручных средств. Мичман предложил использовать старые морские шестовые мины. Те самые, которыми наши моряки еще турецкие броненосцы топили на Дунае. Это длинная палка, а на конце ее заряд. Миноносец подплывал к противнику и ударял его этим зарядом ниже ватерлинии. От такого примитивного оружия давно отказались, но в крепости нашли их большой запас. И Власьев предложил им воспользоваться. Гобято идею подхватил и переделал морские восемнадцати с половиной линейные пушки Гочкиса[57]. Ствол ставили на небольшой лафет или просто на деревянное основание. Шест отпиливали, в задней части заряда крепили хвостовое оперение – стабилизатор. Ударная часть, понятно, спереди. И стали бросать примитивные бомбы за шиворот японцам. Очень это им не понравилось! Сделанное чуть не на коленке оружие показало высокую эффективность.

Игорь Алексеевич заказал новую кружку, перевел дух и продолжил:

– После войны, понятное дело, о полевом бомбомете Гобято – Власьева забыли. Да и сами изобретатели занялись другими делами. Моряк теперь плавает под водой. Гобято в чине полковника преподает в Академии Генерального штаба и в Офицерской артиллерийской школе. Главный в русской армии сторонник обучения стрельбе с закрытых позиций.

Их идею подхватили германцы. Сейчас они в большой тайне разрабатывают окопную мортиру. Инженерный комитет при германском Военном министерстве дал на нее заказ и сформулировал требования: дальность стрельбы, вес боевого заряда и прочее. Завод Круппа подрядился, но не справился. Надо запустить бомбу на четыреста метров, а у них летит на двести-триста. И кучность плохая, большой разброс. Но есть другой завод, Генриха Эрхардта. Находится он в Дюссельдорфе. Из того же самого секретного источника нам известно, что там оружие получилось. И в прошлом году его уже поставили на вооружение. Это средство траншейной войны, предназначенное для разрушений полевых укреплений противника навесным огнем. Оно может быть спрятано в окопе, а может перемещаться на поле боя – силами собственной прислуги. Шесть человек впрягаются в лямки и тащат. Бомбомет при стрельбе устанавливают на деревянной платформе, которая передает отдачу выстрела прямо в землю. Когда надо сменить позицию, бомбометчики цепляют к платформе колеса, впрягаются и – вперед. Одно плохо: конструкция получилась тяжелой. Бомба весит сто килограммов, а само орудие – больше четырехсот. Понимаете?

– Нет, – ответил за двоих Лыков. – Что именно мы должны понять?

– Рябоконь изобрел бомбомет, который могут тащить на себе два человека. Даже один, а второй несет заряды. Как ему это удалось?

– Но ведь и бомба у него не стокилограммовая, – возразил Сергей.

– Конечно! – с жаром воскликнул капитан Продан. – Конечно. Это переносной вариант, но и он весьма интересен армии. Такие бомбометы могут продвигаться на поле боя в составе атакующей цепи. В любой воронке от снаряда, в яме, в овраге им найдется укрытие. Цепь сосредоточилась для броска, до противника как раз двести шагов. Самые трудные и опасные. И тут из атакующей цепи на окопы противника посыпались бомбы. Да, небольшие: пять-шесть килограммов взрывчатого вещества. Но их много. У переносного бомбомета масса преимуществ. Легкость, простота эксплуатации, высокая скорострельность, высокая точность из-за большой кучности…

– А чем она лучше, чем у гаубицы? – воспротивился статский советник.

– У гаубицы разлет снарядов при падении образует эллипс, а у бомбомета – правильный круг. Потом, вес! Коэффициент могущества действия боеприпаса относительно массы самого оружия просто фантастический. Ствольной артиллерии такой и не снился.

– Значит, подхорунжий Рябоконь изобрел оружие будущего? – с надеждой спросил коллежский асессор. – Которое изменит ход войны?

– Нет, конечно же, – вздохнул капитан. – Война нас ожидает страшная. Лучшие умы сейчас только тем и заняты, что изобретают способы умерщвления. Там будут и аэропланы, и подводные лодки, и пушки, стреляющие на сто верст… Огнеметы, блиндированные поезда с артиллерией… Разрывные пули, минные поля… Но маленькие легкие мортирки тоже понадобятся. И унесут много жизней.

Лыков не удержался и задал неизбежный вопрос:

– Игорь Алексеевич, когда нам ждать войны?

– По данным нашей разведки, а мы опираемся на программы перевооружения германской армии, – тевтоны нападут весной пятнадцатого года. Если раньше не случится чего-то экстраординарного, что может все ускорить.

– А русская армия, как всегда, не готова?

– Увы. Денег нет! После несчастной войны с Японией финансы никак не оправятся. Нужно заново создавать флот. Развивать авиацию. Программа есть, она рассчитана до семнадцатого года. Мы не успеваем.

– Но хоть что-то делается?

– Да, и многое, – кивнул капитан. – Помните, в Одессе я вам рассказывал про скрытые резервы?[58] В кадровых частях введены новые офицерские и унтер-офицерские должности. При мобилизации это даст тридцать пять второочередных дивизий! Артиллерийские батареи переходят с четырехорудийного состава на шестиорудийный. Готовится создание двадцати двух новых кавалерийских полков. Ведь именно конница будет воевать первые несколько недель, пока армия мобилизуется и прибудет на границы. Формируется Финляндский корпус, наращивается средняя артиллерия и запасы снарядов к ней. Но мы не успеваем катастрофически. Поэтому то, что в наших силах – как, например, создание русскими талантами нового оружия, – надо довести до ума.

– То есть Рябоконь все же русский самобытный талант? Наподобие Кулибина? – уточнил статский советник.

– Очень похоже на то. Ведь он и правда изобрел бомбомет без лафета и без противооткатных устройств. Так?

– Ну, туземец Кайтлесов хоть и считает, что лучше всех в ауле изъясняется по-русски, но таких слов не знает.

– Рябоконь представил в Главное артиллерийское управление схему своего бомбомета с описанием. Очень сжато, многое он нарочно не расшифровал, но суть ясна. Реализована простая идея. Есть плита, самая тяжелая часть оружия. К ней шарниром крепится ствол. На нем примитивные прицельные приспособления: наводка вверх-вниз и вправо-влево. В стволе игла, накалывающая капсюль. Максимальный угол возвышения – восемьдесят градусов, то есть бомбу можно швырять на тридцать саженей перед собой. А у германцев угол всего шестьдесят градусов. И последнее – сошки для подпорки ствола. Все! Из записки следует, что подхорунжий внес много новшеств в разработку боеприпаса. Во-первых, он сделал его надкалиберным, как придумал еще Гобято…

– Поясните штафирке, что такое надкалиберный, – перебил капитана Лыков и кивнул на помощника.

– Я, кажется, догадываюсь, – заявил Сергей. – Ширина снаряда больше ширины дула?

– Да, – кивнул Продан. – В ствол вкладывают стержень нужного калибра. А на конце бомбы – стабилизатор, чтобы она не кувыркалась в полете. За счет того, что диаметр бомбы большой, вес взрывчатого вещества значителен. Но Рябоконь пошел еще дальше. Он разработал несколько видов боеприпасов: гранату[59], осколочную бомбу и зажигательную. Ваши разбойники использовали при поджоге нефтяных скважин именно последний тип. И он самый загадочный. Подхорунжий особо указал, что тут он произвел революцию. Будто бы изобрел такой горючий состав, который невозможно потушить. Он даже прожигает железо! Его-то Рябоконь и назвал «кубанский огонь». Это особенно интересно нам, военным. В атаках будущей войны понадобится выкуривать вражескую пехоту из долговременных укрепленных сооружений. Инженеры сейчас бетон кроют броней, как доху сукном. Попробуй ее пробей. А если выжечь? Если зажигательная смесь настолько едкая, что дымом и газами, образующимися при горении, выгонит врага наружу?

Капитан замолчал, пытливо разглядывая своих давних товарищей. Убедил ли он их? Похоже было, что не до конца. Азвестопуло покачал головой:

– Ваш изобретатель, непризнанный гений, придумал, как сжигать людей. На черта поощрять подобные идеи?

– Если у нас не будет такого оружия, оно окажется у противника. Те же германцы, австро-венгры, турки не задумываясь уничтожат тысячи русских солдат и офицеров своими бомбами. А мы? Будем тогда разводить руками и взывать к гуманизму? Когда заговорят пушки, они заглушат все другие звуки.

Алексей Николаевич поддержал контрразведчика:

– Хочешь мира – готовься к войне.

Грек уныло поднял руки:

– Убедили, убедили. Осталось скрестить ваши слова с нашим дознанием. Что у вас есть? Текст записки подхорунжего Рябоконя?

– Да, посланной в ГАУ. Он описал в ней свое изобретение и попросил помочь довести его до ума. Просил всего восемьсот рублей!

– И наши ученые артиллеристы отказали? – съязвил Сергей.

– А тут не над чем смеяться, – осадил его капитан. – Скорее впору плакать. Начальником ГАУ является генерал-лейтенант Кузьмин-Караваев. А фактическим руководителем – генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович. Эти два полководца сделали из своего рода оружия храм, куда никого не пускают. А сами толком даже не знают, сколько у них снарядов. Я разговаривал с начальником мобилизационного отдела Генерального штаба Лукомским. Он рассказал, как сановные артиллеристы слали ему раз за разом неверные сведения. Военные округа с мест сообщают одни цифры, а Кузьмин-Караваев – чуть не вдове большие. Лукомский ищет правду, вновь запрашивает округа, те подтверждают свои донесения. А начальник ГАУ с ним спорит. Чего спорить? У тебя цифры на бумаге, а у них реальные снаряды в погребах, они их семь раз пересчитали! Спорит еще, индюк…

Продан сорвался: нельзя было так отзываться о высших руководителях Военного министерства. Он сам это понял и замолчал. Несколько успокоившись, Игорь Алексеевич продолжил:

– Генерал с князем оба одинаково несведущи в вопросах технических. Не понимают, какая война нас ждет. И притом высокомерны. Во всяком случае, на записке Рябоконя Кузьмин-Караваев написал: «Дело казака – сажать табак и скакать на коне. Передайте этому, чтобы занимался своим делом и не отвлекал высшие инстанции».

– Учитель Майкопской военно-ремесленной школы, – вспомнил коллежский асессор. – Кого там готовят? Оружейных мастеров?

– Школа относится к Кубанскому казачьему войску. Там обучают четырем профессиям: оружейно-слесарное дело, кузнечное, шорное и седельное. Выпускают мастерами в полки, причем производят в нестроевые старшего разряда. То есть ученики становятся по окончании урядниками и даже старшими урядниками. Хорошая карьера для простого казака. Рябоконь учил оружейному делу.

– И при этом изобретал новую полевую мортиру, – подхватил Азвестопуло. – Ну или бомбомет. Как это вяжется с невысоким уровнем преподавания для казачьих отпрысков?

Тут Лыков перебил своего помощника. Он спросил контрразведчика в лоб:

– Игорь Алексеевич, хватит тянуть кота за хвост. Скажите нам главное: где сейчас Рябоконь? Он жив? Судя по вашим намекам, вы с ним не общались. Почему?

– Подхорунжий Рябоконь в девятом году вышел в отставку и уехал из Майкопа сюда, в Екатеринодар. Здесь он пытался занять те самые восемьсот рублей в войсковом штабе. Предлагал в залог все свои чертежи и наработки. С него потребовали поручительство третьего лица. Такого отставник предоставить не смог и уехал из города в неизвестном направлении. Однако, шатаясь по Екатеринодару и рассказывая всем о своем изобретении, он попал в поле зрения жандармов. Сохранились агентурные донесения, которые следует изучить. Может, и Рыжего в них отыщем?

– Конечно. Пойдемте в КОЖУ прямо сейчас, если хотите. Журнал наблюдений отослан в Тифлис, но сюда прислали копию. Вчера мне телефонировал об этом адъютант управления. А почему вы заговорили про Рыжего?

– У Рябоконя к тому времени было два ученика. Первый – это Иван Деликатный. Он сейчас здесь, сидит в тюремном замке в качестве подследственного. Обвиняется в распространении социал-демократических прокламаций. А второй – скользкий тип, называл себя потомственным дворянином Остриковым. Похоже, имя вымышленное, а подлинное неизвестно. Он исчез вместе с изобретателем. Это было летом тысяча девятьсот девятого. А в сентябре в юрте станицы Ширванской вспыхнул факел. Этот пожар приписывают себе бандит Варивода и загадочный человек по кличке Рыжий. Который вовсе не рыжий…

– Два года назад они подожгли скважину Бакинско-Черноморского товарищества, – продолжил рассуждения Лыков. – В нынешнем январе – скважину товарищества Лианозовых. А что негодяи делали между этими двумя событиями? И где в это время был Рябоконь? Где он сейчас?

– Хорошие вопросы задаете, Алексей Николаевич. Вот только ответов на них пока нет. Я знаю лишь одно: отставной подхорунжий ездил в прошлом году в Болгарию. И возил туда свой бомбомет!

– Это новость, – оживились сыщики. – На показ возил, пытался продать братушкам? Они же нищие, пожадничают дать восемьсот рублей.

– Есть косвенные подтверждения, что в Болгарии Рябоконь испытал свое оружие в реальном конфликте с турками. Пограничные свары между болгарами и османами происходят постоянно и скоро кончатся войной.

– Испытал оружие… – задумчиво произнес Лыков. – Он создал прототип, съездил с ним на поле боя, испытал, довел до работающего образца. Потом вернулся в Россию и исчез. А его бомбомет появился у Вариводы. Так выходит?

– Так, Алексей Николаевич. Согласитесь, наши два дознания надо объединять. Под вашим старшинством.

– М-да… Пока мы ищем ответы на наши вопросы, Екатеринодар может сгореть.

– Следует торопиться, – кивнул в знак согласия Продан. – Идемте к жандармам?

Глава 16

Новые лица

Прежде чем навестить жандармов, сыщики с контрразведчиком отправились на полицейский телеграф. Алексей Николаевич составил большую депешу на имя Курлова. В ней он сообщал новые сведения, полученные от капитана Продана, и просил договориться с Военным министерством о совместном дознании. Подобную же телеграмму отправил на имя своего начальства Игорь Алексеевич.

Формально они должны были дождаться согласия руководства и лишь после этого действовать совместно. Однако терять время никому не хотелось. Курлов считает себя бывшим военным и вряд ли воспротивится разумному предложению статского советника. А ждать, когда произойдет диверсия… Нефть уже льется в баки. Разбойник с бомбометом в руках только и ждет удобного случая… Поэтому Лыков с Проданом сразу с телеграфа отправились в КОЖУ.

Полковник Тихобразов принял их немедля. Он внимательно выслушал капитана, записав на листке главные новости. Затем Лыков сообщил, что вышел на Курлова с предложением о совместном дознании и ждет положительного ответа. А пока просит жандармов помочь им с Проданом: дать ознакомиться с материалами наблюдений за подхорунжим и его людьми, а также допросить арестанта Деликатного.

Полковник после истории с анархистами знал цену Лыкову. Кроме того, он не хотел быть впутанным в его дознание. Если город сгорит, в Петербурге начнут искать виновных. И совершенно точно доберутся до жандармского управления. На приезжего много не повесишь – да, не справился, но он же не местный. Приехал в последний момент. А почему здешние силы не обнаружили диверсантов вовремя? Тут и должность можно потерять… Кроме того, у сыщика в кармане лежит Высочайшее повеление. И он в любой момент может написать тому же Курлову, что КОЖУ плохо помогает.

В результате Тихобразов вызвал ротмистра Матегорина и приказал выполнить пожелания статского советника. А капитану разрешить присутствовать при проведении дознания.

Уже через полчаса Алексей Николаевич листал материалы дела, а Игорь Алексеевич сидел сбоку и делал выписки.

Подхорунжего взяли под наблюдение в марте 1909 года. Он много болтал о своем изобретении, ругал косность властей, обещал изменить пламенеметом соотношение сил в будущей войне… Мимо такого голубые мундиры пройти не могли. Оснований для ареста надзор не дал. Но в рапорты попало много интересных фактов.

За Рябоконем наблюдали с нескольких сторон. Филеры отслеживали его встречи, а внедренный в окружение секретный агент – разговоры и планы изобретателя. Кличка агента была «Фасонистый».

В сообщениях много внимания уделялось двум оруженосцам подхорунжего. Иван Деликатный характеризовался как молодой человек предосудительного образа мыслей. Выгнан из Новороссийского университета за участие в студенческих волнениях. Сидит на шее у престарелого отца, бывшего офицера пограничной стражи. Разглагольствует о тяжелой доле рабочего человека и о том, как нужны перемены в политическом устройстве государства. При этом ходит к билетной проститутке с Насыпной улицы. Нашептывает ей про любовь и под этим соусом пользует девушку бесплатно… Типаж был распространенный и Лыкову понятный.

Его заинтересовал второй помощник изобретателя. Филер описал его как человека большого роста, с хитрыми бегающими глазами и русыми волосами. В скобках было добавлено: «волосы имеют рыжеватый оттенок». Неужели это тот Рыжий, что разбомбил две скважины?

Помощник называл себя Павлом Вячеславовичем Остриковым. Проживал в номерах «Трапезунд» на Старом базаре, куда сдал для прописки бессрочный дворянский паспорт. Филер, видимо опытный и наблюдательный человек, сообщил личные впечатления. Он писал: Остриков не похож на дворянина, тем более потомственного. Скорее смахивает на афериста средней руки. Очень неприятный по манерам, жуликоватый, беспринципный, помощник исполнял при Рябоконе роль коммерческого директора. То есть вел переговоры, выжимал лучшие условия, торговался. Ни подхорунжий, ни бывший студент делать этого не умели. Остриков тоже, казалось бы, не достиг особых успехов. Но он честно старался найти финансирование и дать заработать всем троим.

Среди людей, с которыми Остриков вел переговоры, мелькнули знакомые сыщику фамилии: табачник Асьминкин и мыловар Кухарский. Значит, оба уже тогда знали о прототипе оружия! Возможно, видели его испытания, познакомились с изобретателем.

Алексей Николаевич заметил еще одну деталь. С марта до августа Рябоконь с помощниками находились в Екатеринодаре, безуспешно пытаясь найти деньги. Несколько раз они исчезали из города на два-три дня, а потом возвращались. Агент «Фасонистый» подслушал разговоры, из которых следовало, что троица отлучалась на окраины Кубанской области. Видимо, где-то в степи они находили безлюдный уголок и там тренировались в пуске зажигательных бомб.

Последняя такая отлучка произошла 1 сентября 1909 года. А на другой день вспыхнул знаменитый фонтан на скважине у станицы Ширванской! Филер сообщал: 3 сентября объекты наблюдения вернулись в Екатеринодар, быстро собрали вещи и покинули город. Причем они разделились: Рябоконь взял билет до Москвы, Деликатный – до Одессы, а Остриков направился в Тифлис. Троица находилась в нервном возбуждении. И еще: у отставного подхорунжего откуда-то появились средства.

На этом месте Лыков прервался и сказал Продану:

– Рыжий сумел-таки получить заказ!

– На уничтожение конкурента?

– Разумеется. Вот только от кого: от Довгило или Асьминкина?

Капитан странно посмотрел на статского советника и ответил:

– Полагаю, что от Георга Твиди.

– Что?

– Ну, не напрямую, конечно, – пояснил Игорь Алексеевич. – Через двух-трех посредников. Асьминкин, вероятно, последний в этой цепочке.

– Вы думаете, за всем этим стоят англичане? – повернулся всем корпусом к офицеру Лыков.

– Да вы и сами так думаете.

– Я это допускаю. Но держу в уме и другие версии.

Продан понизил голос:

– Алексей Николаевич, я вам рассказал лишь об одном своем задании, которое связано с «кубанским огнем». А есть еще и второе. Оно касается махинаций вокруг майкопской нефти. Мне приказано изучить конфиденциально, что здесь происходит на самом деле. Бритты захватили контроль над месторождениями. Как вам такое?

– Пусть русские промышленники конкурируют. Это рынок. Вы предлагаете запретить вливание иностранного капитала в нашу нефтедобычу? Знающие люди утверждают, что тогда на отрасли можно ставить крест. У наших деловых людей просто не хватит финансовых возможностей. Нищие мы в сравнении с Джоном Булем.

Контрразведчик возмутился:

– Так и останемся нищими, если будем раздавать все иностранцам! Посмотрите на Баку. Там контроль был у парижских Ротшильдов. Они же прикупили месторождения в Грозном. Англичане тогда боялись лезть в Россию и упустили свой шанс. А после тысяча девятьсот седьмого года ринулись сюда, как армия захватчиков. Теперь и Баку у них в кармане, если не весь, то значительная часть, и Грозный. А Майкоп британцы целиком закрепостили. Думаете, для того чтобы добывать здесь нефть?

– Конечно, Игорь Алексеевич. Для чего еще? Они вложили средства, хотят их вернуть с прибылью.

– Да? Я вот запросил цифры у областного горного инженера Юшкина, вашего приятеля.

Капитан извлек из кармана кителя лист с печатью.

– Вот, полюбуйтесь. В девятом году забил знаменитый фонтан, хваленое «майкопское чудо». Ринулись сюда все, а сливки достались англичанам.

– Ну и?..

– Дайте докончить. Они создали к настоящему времени шестьдесят шесть фирм для нефтедобычи на Кубани. Из них буровые работы ведут лишь двадцать три компании. А реальную добычу и того меньше – всего девять.

Лыков был поражен. Он взял справку: и в самом деле так. На бумаге стояла подпись Юшкина.

– Понимаете теперь, Алексей Николаевич? Англичане скупили все участки не для того, чтобы добывать нефть. А как раз для того, чтобы не добывать. Застолбить и заморозить.

– А…

– А наше правительство вкупе со здешним областным начальством дает себя обмануть. Никто не проверяет ход работ. Никто не может заставить по условиям договора аренды действительно качать нефть. Вовремя вносишь в казначейство арендные платежи, и к тебе никаких претензий.

– Но…

– Еще заметьте одно обстоятельство. «Кубанским огнем» сожгли две скважины: Бакинско-Черноморского товарищества и Лианозовых. Обе считались очень перспективными. И обе после пожара перешли в руки англичан. Я узнал от Юшкина: Лианозовы тоже отступились.

Последний аргумент окончательно убедил Лыкова, что его собеседник прав.

Допрос арестанта Деликатного из-за Пасхи пришлось отложить на сутки. Питерцы отстояли всенощную в войсковом храме, потом разговлялись, отдыхали и даже не поехали на Посполитакинскую. Лишь 11 апреля Лыков с Проданом отправились в тюрьму.

Иван Деликатный внешне соответствовал своей фамилии. Молодой человек с длинными, как у парижского художника, волосами, с добрым, чуть бараньим взглядом и приятным овалом лица. Речь тихая, почтительная. Содержание в камере, видимо, сделало сидельца сговорчивее. Он готовился к ответу на вопросы насчет прокламаций. Но явились двое строгих мужчин, один в партикулярном платье, другой в мундире с капитанскими погонами. И заговорили они вовсе не о социал-демократической ячейке.

– Расскажите нам о ваших проделках с пламенеметом, – сурово начал статский советник.

Деликатный чуть не свалился со стула:

– Что?

– Будет вам, Иван Макарович. Нам многое известно. Например, о том, как второго сентября тысяча девятьсот девятого года с помощью зажигательных бомб системы Рябоконя вы зажгли скважину номер один в юрте станицы Ширванской. Еще о вашей поездке в Болгарию рассажите.

Арестант хватанул ртом воздух и закачался взад-вперед, как припадочный.

– Ну-ну, без спектаклей, – остановил его Продан еще более суровым тоном. – Иначе сразу в карцер. Желаете?

– Н-нет.

– Тогда говорите быстро, и лучше правду.

– А вы кто? Не жандармы?

Лыков показал парню свой полицейский билет. Тот прочитал должность – чиновник особых поручений при министре внутренних дел – и стал на глазах бледнеть. Сыщик понял, что результат будет. Он положил на стол открытый лист:

– Видите про Высочайшее поручение?

– Да.

– Это ваш приговор. Если не поможете следствию, сгниете на каторге.

– За что?

– Да уж не за дюжину листовок, с которыми вас поймали. А за диверсию.

Арестант опять закачался:

– Ничего не понимаю, объясните, ради бога! Какая диверсия? При чем тут я?

– Вам знаком разбойник Прокопий Шкуропат по прозвищу Варивода?

Деликатный сразу сознался:

– Знаком.

– Расскажите подробнее.

– Шкуропат хоть и уголовный, но в душе анархист-революционер… – начал было отставной студент.

Тут сыщик треснул кулаком по столу и прорычал:

– Шкуропат – жестокий убийца! Он лично казнит маленьких детей!

– Виноват, – растерялся студиозус, – я не знал…

Но Лыков уже взял себя в руки и продолжил спокойным голосом:

– Расскажите, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились.

– Нас свел Остриков. Павел Вячеславович, второй ассистент Луки Степановича. Это случилось… дай бог памяти… в начале сентября прошлого года.

– Зачем Остриков привел разбойника? Вы же понимали тогда, кто он?

Деликатный нервно повел плечами:

– Кто такой Варивода, видно с первого взгляда.

– С какой целью вы встретились?

– Лука Степанович задержался в Петербурге и пропал. Хотел приехать в Екатеринодар еще в июле… Нет и нет. Я начал беспокоиться. Все же наша поездка на Балканы… раз уж вы спросили… и то, что мы там сделали… в общем, противозаконны. Я испугался, что власти узнали и у нас будут неприятности.

– И?

– И стал искать, как обратить свои знания в деньги, получить хоть что-нибудь и уехать. Чтобы обо мне забыли.

Тут в разговор вмешался Продан. Он поднялся, навис над Деликатным и грозно спросил:

– Что вы сделали с Лукой Степановичем Рябоконем?

– Я же сказал: он отделился от нас. Поехал в Петербург, а мы с Остриковым остались.

– Не лгите. Статский советник Лыков ведет это дело по Высочайшему повелению. Я, капитан Продан, являюсь офицером военной контрразведки. Командирован сюда по приказу военного министра Сухомлинова. Все ваши деяния будут вскрыты, а виновные – наказаны. Вам лучше начать говорить правду, прямо сейчас.

– Но я и сказал правду!

Капитан зло сверкнул глазами:

– Опять?! В карцер на хлеб и воду, пока не заговоришь!

Минута прошла в напряженном молчании. Потом капитан продолжил немного мягче:

– Я вам помогу. Кто убил Рябоконя? Остриков со Шкуропатом?

– Да…

В комнате повисла тишина. Наконец они доискались правды… Ай да Продан!

Капитан сделал паузу и продолжил:

– Где и когда?

– В хуторе Романовском. Там у Шкуропата притон. После Болгарии Лука Степанович имел при себе больше десяти тысяч наличности. И готовый пламенемет, который их очень интересовал.

– Кого «их»?

– Вариводу и того, кто стоял за ним.

– Вы имеет в виду Асьминкина? – уточнил Лыков.

– Точно так.

– А бомбы?

– Этих осталось много, еще до поездки Рябоконь нафабриковал их несколько дюжин. Гранаты, осколочные бомбы и самые трудные в изготовлении – зажигательные.

– То есть, – подхватил Продан, – изобретатель стал не нужен.

Бывший студент сказал, оправдываясь:

– Рябоконь вдохновился испытаниями в боевых условиях и решил еще раз предложить идею правительству. А мы уже передумали.

Капитан продолжил:

– У него имелись готовое оружие, запас снарядов к нему и сумма денег, которой вам хотелось завладеть. Так?

Деликатный молча кивнул. Алексей Николаевич уже догадался, что к чему, и поднажал:

– Чья была идея избавиться от автора изобретения? Говорите, все равно мы их поймаем и узнаем правду.

– Моя… – спасовал студент, зажмурившись.

– Вы придумали план, а им предложили его осуществить, – констатировал сыщик. – Значит, тогда вы были все вместе? Рябоконь ни в какой Петербург не уезжал?

– Да. В октябре тысяча девятьсот девятого года мы из Болгарии вернулись обратно в Россию и поселились в Романовском хуторе. Где прожили всю зиму, весну и часть лета. Рябоконь улучшал свой образец, на Балканах вскрылись некоторые недостатки, нужно было их устранить. И сделать еще несколько экземпляров на заказ. К осени все было готово. И мы решили, что пора…

– Расскажите сначала о поездке на Балканы, – сурово потребовал капитан. – Где вы взяли деньги на нее?

– Вы уж знаете. Заработали в станице Ширванской.

– Почему именно там?

– Остриков сказал, что его друзьям надо кое-что сжечь и они готовы хорошо заплатить.

– Лука Степанович согласился «кое-что сжечь»?

– Увы, – с искренней печалью в голосе ответил студент. – Он сначала не хотел. Думал продать свой пламенемет правительству, для будущей войны. Но оказалось, что его изобретение никому не нужно, кроме бандитов. Когда Асьминкин попросил подхорунжего сжечь скважину, тот сперва возмутился. А потом узнал, что за это дадут пять тысяч, и согласился. Ему требовались деньги, чтобы закончить модель. И Лука Степанович не удержался в порядочных людях. Дальше больше. В Болгарии он из своего пламенемета сжег турецкий пост, заживо сгорело двадцать человек. Болгарские военные облизывались на орудие, как кот на Масленицу. Заплатили и дали заказ на пять аппаратов. Упомянутые мною десять с лишним тысяч были задатком. Рябоконь вернулся в Россию уже другим человеком. Готовым на многое, если не на все. А раньше был такой… искренний, добрый, порядочный. Деньги! Они испортят кого угодно. А еще его злосчастное изобретение. Если ты придумал новый способ убивать людей, какой тебе после этого Бог?

– Давайте резюмируем, – прервал эмоции арестанта контрразведчик. – Вы убедились, что оружие действует. Изобретатель заработал на нем первые барыши. И его собственные ученики решили учителя убить, а деньги присвоить. Правильно мы вас поняли?

– Правильно, – подтвердил Деликатный. – Повторюсь: сам я не убивал. Хотя, конечно, в ваших глазах выгляжу не меньшим подлецом, чем убийцы.

– Даже большим, потому как решили остаться чистеньким.

– Думайте, что хотите, ваше право. Надоела нищета, но какое вам дело до моих переживаний?

– Как убивали подхорунжего?

– Шкуропат пришел и все сделал. Задушил спящего. Остриков держал за ноги. Когда стали делить десять тысяч, они себе взяли по четыре, а мне дали только две. Хотя идея была моя! Им, дуракам, такое в их глупые головы и прийти не могло.

На этих словах Деликатный догадался, как выглядит его бахвальство, и вновь замолчал.

– Куда спрятали труп?

– А мы не прятали. Это опять моя идея. Переодели подхорунжего в обноски и положили на рельсы железной дороги. Тело так изувечило, что опознать его было невозможно. А тут еще босяк – кто станет его искать?

Допрос прервался на четверть часа. Лыков с Проданом выпили чаю и обсудили дальнейшие действия. Арестант в это время стоял в коридоре. Игорь Алексеевич заявил:

– Про историю в Болгарии пусть отдельно изложит. Мы, разведка, ничего об этом не знаем. А ведь Балканы – пороховая бочка, того и гляди рванет. И вдруг русский изобретатель приезжает и сжигает турецких солдат! Такой дипломатический скандал мог бы учиниться… Кулибин с лампасами!

– А мне важно понять, где искать Вариводу, – заговорил о своем Лыков. – И Рыжего.

– Конвой, заводи! – зычно приказал капитан.

Но, едва арестант сел на место, Продан спросил его о другом:

– Расскажите про зажигательные бомбы. Будто бы они самое интересное из того, что придумал Рябоконь.

– Не считая самой идеи пламенемета – да. «Кубанский огонь» и правда жуткая вещь. Такого нет ни у кого в мире. Лука Степанович изобрел смесь, которая горит в воде и прожигает тонкие листы железа.

– Там что, фосфор и сера?

– Точный рецепт никто теперь не знает. Его унес в могилу подхорунжий. Но у Острикова со Шкуропатом остались готовые бомбы. Захватите их, и узнаете состав.

– И все-таки?

Деликатный задумался:

– Дайте вспомнить. Рябоконь положил в основу порошки алюминия и магния. И добавил загуститель: смесь каучука и асфальта. В результате получился вязкий состав, который загорается на воздухе. Подхорунжий начинял им бомбы, сделанные в виде шара. Или чугунные, или из тонкого железа. При ударе о землю шар разрушался, его содержимое расплескивалось вокруг, и начинался пожар, который невозможно потушить.

– Бомба была надкалиберная?

– Да. Со стержнем на конце, со стабилизатором… Он же отдавал описание в Военное министерство.

– Теперь давайте про Болгарию, – перехватил разговор Лыков. – Как вы там оказались? Военные позвали? А от кого они узнали про оружие?

– Когда Рябоконь искал деньги для усовершенствования пламенемета, то хватался за любую возможность. Даже самую умозрительную. В Петербурге, обивая пороги ГАУ, он навестил своего приятеля подъесаула Горлача. Тот заканчивал Академию Генерального штаба. Вместе с ним обучались и два болгарских офицера. Один офицер как все, а другой… другой был шпион. Он и предложил Луке Степановичу приехать в Болгарию и показать аппарат тамошним военным. Денег на это не было – пока мы не сожгли ту скважину. Получили сумму и снарядились все трое. Там готовятся создать Целокупную Болгарию, и предложение подхорунжего оказалось очень кстати.

– Какую Болгарию? – не понял статский советник.

– Великую, – пояснил ему Продан. – Это сейчас главная шизофреническая идея на Балканах. Одновременно хотят учредить Великую Болгарию, Великую Сербию и Великую Грецию. Даже малявку Черногорию мечтают раздуть до моря. Кончится это плохо.

– Разрешите продолжать? – подобострастно спросил студент-поджигатель. – Так вот. Мы отплывали из Одессы. Надо было как-то провезти аппарат, а главное, бомбы к нему. Я обратился к папаше, он у меня отставной подполковник Корпуса пограничной стражи и служил в Одессе. Как, мол, лучше сделать? Папаша за пятьдесят целковых дал рекомендательное письмо к своему товарищу, который пока служит. А тот еще за сто рублей договорился с таможенником…

– Отдельный корпус пограничной стражи безграничной кражи, – привел известную поговорку сыщик. – Как фамилии обоим?

– Отцов товарищ – Брен-фон-Бреннер. Таможенника зовут Рогойский.

Сыщик записал и дал знак: можете продолжать.

– В Варне нас ждали и устроили сначала в казармах артиллерийской бригады. Ну, показали мы на полигоне, что умеем. Дома Рябоконь три пота согнал с нас, с меня и Острикова, все учил стрелять. Много раз выезжали мы в степь, наловчились будь здоров. И устроили братушкам представление. На расстоянии триста метров подбили капонир с пулеметом вторым выстрелом. Потом зажгли деревянный балаган. Меняли позицию, поражали цель из окопа и из оврага, бросали бомбу за сорок метров перед собой. Болгары были в восторге. Еще бы: ручная мортира, которая может сопровождать атакующую цепь пехоты.

Три дня мы ждали решения, и оно нас удивило. Нам предложили испытать пламенемет в настоящих боевых условиях. В Турецкой Фракии есть город Девин, он стоит почти на самой границе. Местность горная, навесным огнем стрелять удобнее всего. Болгары показали нам пикет, который укрывался на обратном склоне хребта. С границы его было не видать. А начальник пикета очень уж досаждал болгарской пограничной страже. Уф…

Деликатный вытер вспотевшее лицо рукавом и продолжил:

– До сих пор страшно ту ночь вспоминать. Мы вдесятером проникли на османскую территорию: семеро болгар и трое русских, еще засветло. Провели разведку, обнаружили казарму, нацелили бомбомет и затаились. Лука Степанович лично наводил, ошибиться было нельзя. Турки ленивы и службу несут отвратительно, оттого никто не заметил наших приготовлений. Когда стемнело, Рябоконь пустил три бомбы в радиус десять метров. Сначала гранатой он разрушил казарму. Потом продолжил осколочной, а закончил зажигательной. Все точно в цель. Люди спали и были застигнуты врасплох. Полыхнуло вроде бы несильно, но затем огонь добрался до керосина или спирта… Взрыв! Ужасное и красивое зрелище. Никто не выбрался из пламени. Один из болгар был штаб-офицер, полковник. Он молча с чувством пожал нам руки. Потом стало известно, что в казарме погибли двадцать человек во главе с командиром.

– А чем турки объяснили случившееся? – поинтересовался Продан. – Сгорела казарма, и с ней все люди. На месте нашли осколки от снарядов. Не молния же сожгла здание.

Деликатный хихикнул:

– Они были в замешательстве. Чем объяснишь такое? До болгарской границы три с половиной версты. Только из пушки дострелишь. Пушки, понятное дело, молчали. А тут пепелище и обгорелые тела. Никаких воронок от снарядов. Валяются осколки железа и чугуна? И что? Османы решили, что взорвались пары керосина. Люди погибли, не успев проснуться.

– А ранения на телах?

– Не знаю, ваше высокоблагородие. Видимо, объяснили тем, что это раны от взорвавшихся сосудов, в которых хранился керосин.

– Да как можно спутать? Дети малые, что ли, делали экспертизу?

– Полагаю, не было никакой экспертизы. Это же турки. До Стамбула далеко, лучше замять происшествие.

Лыков недоуменно спросил:

– Но зачем понадобилась такая опасная экспедиция? Углубиться на три с лишним версты на вражескую землю. А если бы вас там поймали? С полковником во главе!

Продан, как военный человек, вмешался:

– Что вы, Алексей Николаевич. Все понятно, и вполне в духе балканских традиций. Одно дело – полигонные стрельбы днем в хорошую погоду. Совсем другое – реальные боевые условия. Ночью попасть всеми тремя зарядами! Ай да Рябоконь. Учитель военно-ремесленной школы. Казачатам карабин объяснял. И создал такое. Кхе! Генерал-лейтенант Кузьмин-Караваев, старый глист. Тебя бы туда, поглядеть…

– Ладно, черт с ней, с Целокупной Болгарией, – решил заканчивать допрос Лыков. – Вы мне, Деликатный, вот что скажите. Где нам искать Шкуропата? И вашего приятеля Острикова.

Тут сыщика, как повелось в этом дознании, ожидало разочарование.

– Не знаю, ваше высокородие. Ей-богу! Мы не виделись с октября прошлого года. Как деньги поделили, сразу разошлись кто куда. Эти двое взяли себе мортиру и бомбы, а мне шиш. Вот бесчестные люди… Остриков, может, даже никакой и не Остриков. Тоже мне, нашелся потомственный дворянин.

– Подсказки, приметы, привычки, догадки – все годится.

– Привычки? Любит жареного пузанка[60], сладкие вина наподобие мадеры. Обожает «Алазань» фабрикации князя Андроникова. Хитрый! Не обидчив на сильных мира сего. Шкуропат звал его Рыжий, и потомственный дворянин не обижался.

– Родню в Екатеринодаре имеет? Или любовницу?

– Думаю, он приезжий. Насчет любовницы ничего не скажу. Мой второй номер, по-моему, того… мужеложец. Косился так на меня…

– Приставал?

Деликатный неожиданно покраснел:

– Нет, я дал понять заранее, что…

– Какие-то намеки на прошлую свою жизнь Рыжий допускал?

– Говорил как-то, что бывал в Сибири.

– В качестве каторжника?

Студент вжал голову в плечи:

– Не знаю. Но хитрый, очень хитрый! Ищите в Романовском хуторе. Там у Шкуропата притон, а Павел Вячеславович теперь ему лучший друг.

Пора было заканчивать допрос. Деликатного вернули в одиночную камеру. Сыщик с контрразведчиком вышли на берег Кубани. Осмотрелись – срамота… Всюду грязь, дымят кирпичные заводы, река мутная от извести. И ни одного извозчика поблизости.

– Ну, двинули? – первым решился капитан.

Они долго шли по Кубанской набережной. Говорить не хотелось. Лишь на углу Линейной появился извозчик, да и тот глядел как-то подозрительно: сажать – не сажать? Лыков махнул перчаткой.

– Вы куда сейчас? – спросил он у Продана.

– Меня не будет в городе неделю-полторы, – ответил тот. – Объеду промыслы, поговорю с начальниками отделов и станичными атаманами. Попробую понять, что на самом деле творится в нефтедобыче. А вы?

– Я нынче же командирую в Романовский хутор начальника сыскного отделения Пришельцева. Он прежде был там приставом. Пусть ищет нору Шкуропата.

– А сами?

– Допрошу еще раз Довгило, потом его братца-кучера. Почитаю агентурные записки – нет ли там чего о Рябоконе и его оруженосцах. Проверю, что дало наблюдение за Асьминкиным. Организую усиленную охрану нефтяного городка.

Они сели в пролетку, и сыщик скомандовал:

– Господина капитана высади возле Атаманского дворца, а меня доставь на Посполитакинскую, в сыскное. Знаешь?

– Как не знать, частенько господина Пришельцева вожу.

– Трогай.

Глава 17

Сражение на Красной улице

Александр Петрович, узнав, что притон Вариводы находится в Романовском хуторе, выругался:

– Вот собарня! Я их и так, и эдак, а все одно под корень не вывел. Будто черт их поименно собирал в том хуторе.

Коллежский асессор пошел сразу к генералу Бабычу, игнорируя полицмейстера Захарова. Рассказал ему о сведениях, полученных от питерца, получил командировку и уехал в Романовский. Взял с собой одного Коржа. Лыков пытался предостеречь главного сыщика, но тот лишь махнул рукой:

– Вдвоем со Степаном мы быка скрутим.

– Быка я и один скручу, а вот Шкуропата – навряд ли.

Сыщики уехали. Сергею статский советник поручил организовать охрану нефтяного городка, придав в помощь подъесаула Мищенко. А сам опять зачастил в тюрьму. Впору было в ней поселиться, чтобы не ломать такие концы…

Первым делом Лыков устроил очную ставку между Иваном Шепелем и Владимиром Довгило. И уличил мыловара во вранье. Тот вынужден был признать, что был знаком с разбойником по кличке Варивода. Он действительно выбирал между ним и Семафором, кого взять к себе в атаманы шайки. Но когда выбор пал на Алавердина, будто бы Варивода на него обиделся и перестал приходить.

– Почему Шкуропат до сих пор ни разу не попался? – спросил сыщик арестантов. – Вряд ли он отличается большим умом…

– Прокопий не дурак, его нельзя недооценивать, – возразил Довгило. – В разбойничьем деле хитрость важнее ума. А он опасность нутром чует.

И рассказал историю. Мыловару потребовалось наказать владельца лавки в станице Пашковской. Тот перестал брать товар, решил, что казанское мыло лучше здешнего. И уперся, не хотел слушать уговоры. Казалось бы, обычная лавка, черт бы с ней. Но торговец был богатый и считался в своей среде большим авторитетом. Начнет дурить, и остальные подтянутся. Довгило решил наслать на скандалиста свою гвардию. Семафор был в отъезде, остальные парни недостаточно страхолюдны, и мыловар нанял Шкуропата. Тот сперва взялся, а потом пришел и отказался наотрез. Он будто бы навел справки на лавочника. Сам крепкий, характера твердого, да еще и сынок ему под стать. Соседи справа и слева – такие же бывалые казаки, троица дружит смолоду. Кроме того, лавочник всегда держит при себе заряженную винтовку Пибоди.

Довгило рассердился на такую трусость и послал троих крепышей. В результате рассердились уже казаки. Одного застрелили на месте, а двух сдали полиции. Причем еле живых от побоев. Больше лавочника никто не трогал. А Варивода дал мыловару совет:

– Ты должен чувствовать, какая у кого жила. Иногда такой попадется, что лучше обойти стороной. Я чую, потому и цел до сих пор.

Статский советник был настойчив. Он спросил брательников:

– Где может прятаться негодяй? Какие места он выбирает?

Кучер долго думал, а потом предположил:

– Может, на промыслах? Там теперь куча мала. Прописку не спрашивают. Люди берутся с ветру. Вокруг каждой станицы куча буровых, а при них сложились поселки. Даже синематограф имеется. Спрячься там и кури табак.

– Просто так не поселят, – стал спорить мыловар. – Нужно согласие начальника буровой. А зачем тому лишние люди на участке? Тем более гопники[61].

– А у казаков в станицах? – предположил сыщик.

Братья стали возражать:

– Там атаман, урядник. Конечно, с нефтяным народом они запутались вконец, могут сначала чужака и не приметить. Но потом непременно обнаружат. Спокойнее к дурноселам[62]. Они лихие, всех примут, кто заплатит.

– Дурноселов теперь стали прижимать, – напомнил Лыков. – Там, где нефть. А где ее нет, там и спрятаться труднее – малолюдно.

В итоге так ни до чего и не договорились. Арестанты обещали еще покумекать, а взамен попросили перевести их в общую бздюльню[63]. Скучно, мол, в одиночке.

Начальник тюрьмы Шпилевой наседал на статского советника с тем же. За питерцем было записано уже немало арестантов: Цук Кайтлесов, Савелий Каранд, Колька Маштак, Осип Вострый, шесть боевиков Довгило и сам мыловар с кучером. Кроме шестерки, остальные сидели порознь. Так было удобнее сыщику. Шпилевой просил хоть как-то уменьшить число занимаемых «лыковскими» арестантами камер. Тюрьма, подобно всем другим цинтовкам в России, переполнена. Пощадите, ваше высокородие, другую публику, ни за что страдают…

Лыков приказал посадить родственников в разные общие камеры. А через полчаса вызвал кучера на повторный допрос. Ему показалось, что тот более склонен к откровенности. Но в присутствии двоюродного брата делается глупее и молчаливее.

– Скажи мне, Иван, одну вещь. Ты же из шайки Пазульского! Получил чуть не двадцать лет каторги.

– И что? – насторожился кучер.

– Зачем брательнику понадобились Варивода с Семафором, если у него был ты?

Шепель ответил с напускной бодростью:

– Ха! Если бы вы знали Пазульского!

– Я знал его.

– Где?

– Мы встречались на Сахалине, – ответил сыщик. – В Александровской тюрьме, в камере для бессрочных.

Беглый молча смотрел на сыщика, ожидая продолжения. Он был явно напуган.

– Повторяю вопрос: почему не ты стал у брата начальником боевиков?

– Я же под чужим именем! Вдруг узнают?

– Ты под чужим именем сидел на облучке лучшей в городе тройки. У всех на виду. И не стеснялся.

– А это… начальник должен страх внушать, я для этого не годился.

– Ванька, ты мне не ври! Варнак из шайки Пазульского не мог внушить страх?

– Вы, ваше высокородие, путаете. Пазульский был поляк и кровь лить не любил. Пугать пугал, да. А вот жизнь отнять… Только когда уж нарывались.

– Скольких ты зарезал? В деле сказано, что четверых. И еще много на подозрении, но не сумели доказать.

– Четверых, – набычился Шепель. – Что доказали, то мое.

Внезапно он упал перед Лыковым на колени:

– Ваше высокородие! Ей-ей, не вру! Забыл уже, как людей душить… Давно было, по молодости. Тогда ни себя не жалко, ни других. Я шесть лет в бегах. Каждую минуту ждал, что откроют. Устал бояться, хочу жить как все люди…

– Тебя все равно вернут докончить срок. Да еще пятерку добавят.

– Пускай! Пускай. Отбуду и выйду на поселение. Сейчас можно и в прежнее состояние вернуться, ежели начальство соблаговолит. Я никогда никого больше не казню. Володя это знает, потому и взял в палачи другого. Но теперь новое дознание, по Высочайшему повелению. Как вы про меня там напишете, так суд и решит, я же знаю.

– Верно понимаешь. Договаривай. Ты хочешь помочь?

– Да.

– Если взаправду, я это учту в акте дознания.

– А…

– Никто, кроме меня, не будет знать. Ни Пришельцев, ни Бабыч, никто.

Шепель мял в руках картуз, никак не решался.

– Где нам найти Шкуропата?

– Его надо ловить на деньги. Жаден очень он до денег.

– Так-так… И что?

Кучер оглянулся на дверь.

– Мы одни, говори.

– Так что, ваше высокородие, он служит Асьминкину. Тут вы правильно догадались.

– Это не новость, ты лучше что важное сообщи.

– Сей секунд. Асьминкин тот торгует табаком. И хочет учредить Общество взаимного кредита. Это как банк. Чтобы взаймы давать кому надо под процент.

– Я знаю про общество, – ответил Алексей Николаевич, и вдруг его осенило: – Табачник собирается ограбить свой собственный банк, который он учредил. Ты это хотел сказать?

– Так точно… – растерялся беглый каторжник. – Вы уж сами узнали?

– Не то чтобы знал, но догадывался. Когда это произойдет?

– Со дня на день. Уставный капитал уже собран, оборотный тоже. Как ремонт в помещении закончат, вскорости и того…

– Иван. Ты уже полмесяца в тюрьме. Но в курсе таких событий, как ремонт, сбор капитала, нападение… У вас есть связь с волей?

– В каждой цинтовке есть почта. Платишь деньги, и все в ажуре. Тюремщики везде продажные.

– Даже из одиночки?

– Чуток дороже, а так то же самое. Деньги у Володи есть, он целый этаж кредитует. По ночам.

– Ладно, убедил. Будет тебе послабление. Но сам понимаешь…

– Плесом бить?[64] Согласный. Куда деваться…

– Пиши обязательство. И про банк табаководов сразу агентурную записку. Будет что прокурору показать.

– Ага!

Шепель накатал согласие на сотрудничество и первую «шкурку». Вручил сыщику и умоляюще посмотрел ему в глаза. Тот понял и ответил на незаданный вопрос:

– Отправлю тебя в Иркутск, как только закончу здесь. Обязательство перешлю в каторгу в запечатанном конверте с шифром «секретно». Никто не узнает. А там наладишь сотрудничество. И на поселение раньше выйдешь, и домой вернешься.

– Спасибо, Богу буду за вас молиться.

Уже уходя, Шепель вспомнил:

– Да, ваше высокородие! Володя послал сообщение Асьминкину. Про вас.

– Хм. И что в том сообщении, знаешь?

– Там сказано, что вы очень умный. Надобно вас поэтому убить.

Питерца словно обдало холодным душем. Давно не устраивали на него охоту…

– Такой сговорчивый был твой Володя. Столь добросовестно помогал найти Шкуропата. А сам ножик на меня точит, двуличная душа.

– Он с детства кривой, – сказал в оправдание двоюродного брата каторжник. – Конфекты завсегда делил так, что ему больше доставалось, а мне меньше. А драться там или кого наряхать – меня посылал.

Расстроенный сыщик отправился в город. Опять перед тюрьмой не оказалось извозчика, и пришлось идти пешком. На этот раз командированный дошел аж до Черноморской. Калоши перепачкал – дальше некуда. Жадина Роккель, что же ты всю набережную не замостил!

В сыскном отделении царило напряженное ожидание. Когда придет депеша из Романовского хутора? И что в ней будет? За начальника остался Тимошенко. Он нервничал и плохо слушал Лыкова. Тот вынужден был проявить свою власть:

– Господин неимеющий чина! Извольте отвечать на вопрос.

– Виноват, – очнулся от дурных предчувствий надзиратель. – Прошу повторить, мимо ушей пролетело.

– Повторяю: когда у нас открытие общества взаимного кредита табаководов?

– Не могу знать, ваше высокородие…

– Выясните и доложите. Срок – нынешний вечер.

– Слушаюсь. А однако, Алексей Николаевич, – пошто нам табаководы? Вроде мы теперь к нефти принюхиваемся, а не к самосаду…

Лыков рассказал наличным надзирателям, что ему сообщил Иван Шепель. И добавил, что Азвестопуло-старый высказывал ту же самую догадку Азвестопуло-молодому.

Жуковский сразу заявил:

– Вполне в духе этой сволочи. Чтобы он пятнадцать тысяч кому-то отдал? Только если потом обратно забрать, вместе со шкурой. Пойду.

– Куда?

– На помещение посмотрю. Банк табаководов, о котором вы спрашивали, откроется завтра. Сначала торжественный молебен, потом заранее заготовлен первый клиент, вечером торжественный ужин. Как бы, пока я хожу, не ограбили, ха-ха!

– А где, где помещение? – кинулся к плану города Лыков.

– Вот. Красная улица, дом Бейма. Это где львы – помните?

– Какие львы? Ах, те четыре?

– Именно. Здание шикарное, там и без того два банка обосновались: Русско-Азиатский и Волжско-Камский. На первом этаже мануфактурный магазин Шоршоровых и податное присутствие. Табачники сняли три комнаты с угла, второй этаж над магазином.

– Надо поехать туда и осмотреться, – решил Лыков. – Если мы правы и будет налет, это очень опасно. В таком месте завсегда многолюдно. Варивода народ жалеть не привык.

Лыков с Жуковским отправились на Красную. Чтобы не привлекать внимания (вдруг бандиты тоже ходят, осматривают подступы), они переоделись телеграфистами и загримировались. Но даже в таком виде сыщики не могли успеть все. Внутрь их не пустили – там спешно доделывали ремонт. Удалось осмотреть здание, включая двор с флигелями. Оказалось, что там находятся два банковских склада с табаком. В Екатеринодаре курево было излюбленным залогом, и кредитные учреждения держали собственные склады для его хранения. Еще полицейские изучили предполагаемые пути отхода налетчиков. У тех не было особого выбора. Красная улица самая оживленная, прийти и уйти можно только дворами: или на поперечные Екатерининскую и Штабную, или на продольную Бурсаковскую. «Телеграфисты» облазили все службы внутри тридцать седьмого квартала, якобы в поисках запившего товарища. И нашли хорошее место для засады в дровяном сарае.

Когда они вернулись, Жуковский с порога объявил:

– Днем нападение невозможно.

Тимошенко даже привстал:

– Ну? Подробнее, Ваня. Обоснуй.

– От Вани слышу. Сам рассуди.

Надзиратель сел, схватил карандаш с бумагой и стал рисовать:

– Помещение удобное для кредита и плохое для налета. Напротив – городская управа, фараон у входа. Банки в доме Бейма тоже имеют собственную охрану…

– Которая тотчас же запрется у себя и на помощь не прибежит, – возразил исправляющий должность начальника.

– Но сразу телефонирует в полицию. Дальше. На Штабной, в трех шагах, областное правление, там еще один городовой. А по соседству, на Графской, – контора Государственного банка, там отделение солдат с ружьями. И главное, некуда бежать, если напали средь бела дня. Центральные улицы, все на виду. Им бы в Сады шмыгнуть, так до них еще доехать надо. Пока прорываются, мы их перебьем.

Тимошенко упрямо возразил:

– А ты вспомни, как они в Новороссийске поступили? Там тоже была центральная улица. Средь бела дня и налетели. Засыпали все вокруг свинцом: кто не спрятался, я не виноват!

Оба надзирателя одновременно поглядели на Лыкова, ища у него поддержки. Тот рассудительно сказал:

– Вы оба правы.

– Это как? – съязвил Жуковский.

– Вы, Иван Павлович, исходите из разумных причин. Разум должен подсказать Вариводе, что грабить кассу надо ночью. Так легче уйти.

– Вот! – обратился надзиратель к товарищу. Но тот махнул: дай дослушать. Питерец продолжил:

– А Иван Иваныч прав в другом. В голову разбойнику мы залезть не можем. А он отчаянный и способен действовать парадоксально.

– В каком смысле? – не понял Тимошенко. Жуковский пояснил:

– Неожиданно, как никто не предполагает.

– А… Этот может. И как же нам быть?

– Приготовиться к обоим вариантам, – выдал статский советник. – Так и так засаду надо прятать во дворах. Просто сделаем ее круглосуточной.

– А куда ходить нужду справлять? – сразу спросил Жуковский.

В засадах всегда есть такая проблема. Если люди сидят в ней несколько часов, они могут потерпеть. А если сутки? И вокруг ходят обыватели? Кухарки попросят дворника принести охапку дров из сарая, а там…

Сыщики стали судить и рядить. Дворник должен быть сообщником полицейских и никого в сарай не пускать. Туда заранее поставят ведро, запасут воду, бумагу, холодную закуску. Расчистят проход, если кому-то захочется размять ноги. А от долгого сидения, конечно, захочется.

Далее. В самом банке следует поместить опытного человека. Сторож там будет, но на него надежды мало, если явятся десять головорезов. Сигнализация запаздывает, ее проведут лишь через два дня. А деньги, триста тысяч, уже завтра поместят в хранилище. Бандиты, скорее всего, и нападут в эти часы, когда нет сигнализации. Опытный человек дал бы им открыть дверь, но не войти. Иначе они убьют полицейского со сторожем и захватят сумму. Как только дверь откроется, сразу надо стрелять – на звук. Главное будет не попасть, а напугать. Налетчики бросятся обратно во двор и угодят на засаду.

Лыков по-хозяйски сказал, что сам сядет внутри и другие варианты рассматривать не будет. Два Ивана покачали головами, но спорить не стали.

Тут с улицы вошел сильно раздраженный Азвестопуло. Он громко бранился срамными греческими словами, многие из которых статский советник слышал впервые.

– Кто тебя так обидел, сын Зевеса? – поинтересовался шеф.

– Ваше высокородие, разрешите доложить: ваше приказание невыполнимо!

– Ты насчет охраны нефтяного городка? Но почему невыполнимо?

– А вот сами рассудите, – коллежский асессор ткнул пальцем в план. – Как защитить такую площадь, если «кубанский огонь» летит на сто саженей. Не убережем, сил не хватит. Разве только выставить сплошное оцепление на неопределенный срок.

– Надо будет – выставим, – заявил Жуковский.

– Ах, Иван Палыч, – воздел руки к потолку Сергей. – Вы на карту-то посмотрите! Слева огороды, справа за Кубанью кустарник. Листва уже на деревьях, ничего не разглядеть. Где угодно могут они поставить свой пламенемет. Или спрятать на площадке Дробязкина. Или подплыть на лодке. Или посуху с того берега. Или приехать из Дубинки. Кто их в темноте увидит? Оружие переносное, готовится к бою в течение нескольких минут. Цель огромная, промахнуться трудно. Рябоконь ночью в горах попал всеми тремя выстрелами в сарай. А тут… И какое оцепление поможет? С факелами будут ходить казаки Мищенко от заката до рассвета?

Все, кто был в комнате, столпились около плана. И вынуждены были согласиться с греком. Наиболее вероятным представлялось нападение с реки. Нефтяной городок ночью освещен, он весь как на ладони. Лодка подплывет на нужное расстояние, с нее обстреляют баки – и прочь оттуда. Все займет считаные минуты. Мишень слишком большая и слишком удобно расположена. Как быть?

Лыков вернул разговор к исходной теме:

– Сначала они постараются взять Общество взаимного кредита, пока в нем нет сигнализации. Поймаем их там – и на охрану нефтепровода можно время не тратить.

– Какое общество? – поинтересовался Сергей. Ему рассказали новости, и он сразу вспомнил:

– Мой пятиюродный дядя на это же намекал. Значит, табаководы открывают свой банк завтра? Зер гут!

Разговор продолжили уже вчетвером. Пришельцев с Коржем отсутствовали, и когда они вернутся, никто не знал. В отделении осталось в наличии трое городовых и два надзирателя. И никто их от текущей службы не освобождал. Сколько людей возьмет с собой Варивода – загадка. Опыт показывал, что в негодяях он дефицита не испытывал. Значит, сыщиков хватит на одну засаду, и ошибиться с местом нельзя.

Начались приготовления. Дворника дома Бейма вызвали в участок по вопросу прописки, а там его ждали сыскные. Они в два счета договорились с обладателем метлы. Вечером тот долго шуршал в сарае: расчистил место на четверых, поставил поганое ведро. В пять утра пришел опытный Тимошенко и доделал все остальное. Он раздвинул поленницы так, чтобы можно было наблюдать на обе стороны, а с улицы засада оставалась бы незаметной.

Днем контора Общества взаимного кредита табаководов торжественно открылась. Сначала на глазах учредителей исполнительный директор пересчитал деньги в депозитарии. Потом отслужили молебен, вытолкали вперед складчика Капитанаки и под аплодисменты выдали ему первый займ. После чего всей гурьбой отправились в ресторан Бадурова на Штабной пить шампанское.

Вечером в помещение общества пришел Лыков. Сторож, которому телефонировал лично полицмейстер Захаров, открыл дверь и впустил сыщика. Алексей Николаевич усадил бедолагу, сам сел напротив и стал готовить его к предстоящему испытанию.

Мужик оказался из робкого десятка. Нет бы взяли бывшего солдата! Видимо, кандидатуру подбирал Асьминкин, и с умыслом. Узнав, что ночью на контору нападут, сторож размяк и попросил его отпустить…

– Как же я тебя отпущу? За банком, скорее всего, уже наблюдают. Сядь в депозитарии, за стальную дверь, и не вылезай, пока не кончится.

В одиннадцать часов в дровник прошмыгнули четверо сыщиков. Одновременно в конторе Государственного банка укрылся наряд полиции из Первой части, во главе с приставом Персияновым. А в доме Фомина, на этаже, занимаемом телефонной станцией, сел к окну Азвестопуло с маузером на коленях. Дом Фомина находился напротив дома Бейма, и коллежский асессор имел хороший обзор.

Мышеловку насторожили и стали ждать.

К полуночи сторож напился пьян (Лыков вручил ему целую бутылку чихиря) и уснул в депозитарии. Алексей Николаевич осмотрел его винтовку и отложил. Старая разболтанная берданка мало годилась для боя. Сыщик извлек свой маузер, выложил его на стол и постарался унять страх. Позиция его надежная, никакой бандит не попрет грудью на выстрелы, а скорее постарается удрать. Но если их явится много? Алексей Николаевич приготовил еще и браунинг. Отобьемся! Надо продержаться три минуты. Хорошие шансы, чего там… Он долго боролся с соблазном тоже выпить, как караульщик. Не удержался и сделал несколько глотков из предусмотрительно захваченной фляги. Стало легче.

Статский советник чуть не уснул от этой проклятой водки. Во всяком случае, он не услышал, как подошли налетчики. Лишь когда начали ломать дверь кувалдой, сыщик схватил пистолеты. Позицию он продумал заранее. Встал на колени за дубовый стол директора, прицелился. Дождался, чтобы дверь поддалась. И открыл огонь.

Лыков заранее долго решал, как именно ему стрелять: над головами бандитов или на поражение? И выбрал второе, хотя его могли потом за это наказать. Опыт говорил, что Варивода соберет большую шайку. И лучше сразу нанести по ней серьезный удар, а не рисковать жизнями полицейских. Злодеи знают, что внутри караульщик – они кричали из-за двери: «Открой, сука, не то хуже будет!» Станут его убивать, это очевидно. И чего жалеть дрянь?

Алексей Николаевич стрелял с двух рук, чтобы сильнее напугать. Пусть думают, что внутри много полицейских. До цели было всего шесть шагов. Страх внутри, как это всегда с Лыковым бывало прежде, сменился холодной злостью. Ну, получите!

Он выпустил по три заряда из каждого пистолета, целясь на уровне корпуса. Там мишень всех шире, пуле легче ее найти. Мгновенно раздались ответные выстрелы, но они прошли высоко. Ответ на главный вопрос – побегут или нет налетчики, – он получил уже через секунды. За дверью испуганно вскрикнули, кто-то тяжело упал на пол, а затем послышался топот. В обычной ситуации Лыков кинулся бы их преследовать. Но сейчас за его спиной находились триста тысяч рублей и пьяный в зюзю сторож, которого сыщик сам же напоил. Пришлось сидеть и ждать дальнейшего развития событий. Он мог только смотреть в окно и гадать, что там происходит.

Между тем пальба снаружи только усилилась. Лыков увидел, как двое в черном выскочили на Красную улицу. Их тут же стал расстреливать Азвестопуло из дома напротив. Одного свалил, а второго загнал обратно в подъезд. Но в ответ ему ударили так, что мало не покажется. Самое неприятное, что лупили из карабинов. Неужели это те армяне, которые громили банк в Новороссийске и которых до сих пор не поймали?

Слева появились городовые под командой пристава. Но они не успели сделать и нескольких шагов, как огонь из карабинов ударил по ним. Передний зашатался, его подхватили под руки и увели в подворотню. Остальные спрятались за угол дома генерала Назарова и стали стрелять оттуда из револьверов, не нанося бандитам никакого ущерба.

Черт! Где же сыскные? Чего они тянут, а не ударят злодеям в тыл? Алексей Николаевич соскочил с подоконника, готовый выйти в коридор. Это его спасло. Наполовину выломанная дверь покачнулась, показалось напряженное лицо. Шкуропат! Из щели полыхнуло, и лишь в последнюю секунду сыщик успел рухнуть на пол. Он сразу же встал на четвереньки и бабахнул в ответ не глядя. И снова услышал удаляющийся топот. Атаман решил украсть деньги, пока его банда связывает огнем полицию. Ловко… Но налетел на Лыкова и задал стрекача.

Статский советник едва не кинулся за ним следом. Однако опять удержался. Его не пускали капиталы, которые остались бы без надзора. Трудно предположить, что, получив отпор, негодяй придет за добычей во второй раз. Точнее, даже в третий. Но вдруг?

Питерец вернулся к окну и осторожно выглянул. На пустой улице одиноко лежал сраженный налетчик. Его товарищи, укрывшиеся в подъезде, стали целить в фонари, и скоро сделалось темно. Вот-вот они пойдут на прорыв. Тут наконец внизу разгорелась частая револьверная стрельба, послышались ругань и стоны. Засада ударила бандитам в тыл. В тот же миг Лыков увидел, как из дома Фомина бежит через улицу Азвестопуло. Вот дурак! Но помощник действовал решительно. Он подскочил к распахнутым дверям подъезда и в упор открыл огонь из маузера. Через секунду внизу все стихло. Еще чуть позже на лестнице раздались громкие шаги. Из коридора донесся голос Сергея:

– Алексей Николаевич, это я! Могу зайти? Не пристрелите помощничка? У вас все в порядке?

– Заходи! – ответил Лыков и пошел к дверям. Ногой вынес их в коридор и увидел лежащие крест-накрест тела.

– Значит, я все-таки попал.

– Двоих сбили, – одобрительно прокомментировал Азвестопуло. Он перевернул бандитов, на всякий случай держа маузер наготове. Вдруг ребята притворились? Но оба оказались мертвы. Пули статского советника угодили одному в сердце, а другому в голову.

Через десять минут весь этаж был заполнен публикой. Примчались Захаров и его помощник Полнер, полицейский врач, судебный следователь, какие-то военные, газетчики и несколько учредителей Общества взаимного кредита. Асьминкина среди них не было.

На улице перед домом Бейма сложили убитых налетчиков. Пару свалил Лыков в первые секунды. Еще двоих записал на свой счет Азвестопуло. Пятерых добавили сыскные из засады. Всего насчитали девятерых бандитов, в том числе, действительно, трех армян с карабинами. Живым не сдался никто. Шкуропата среди покойников не обнаружили. Получив отпор от статского советника, он вылез на крышу и ушел дворами, пока засада сражалась с его людьми. Только бросил свой карабин. Последний, четырнадцатый, из тех, что унесли из казачьего полка. С карабином по крышам лазить неудобно…

У правоохранителей был тяжело ранен один городовой и легко – трое. В том числе досталось Тимошенко: ему прострелили щеку. Он едва не захлебнулся кровью. Помог, как обычно, Лыков. Он перевязал надзирателя и отправил в городскую больницу вместе с другими пострадавшими. Главное, все были живы, девять бандитов убиты наповал, и деньги табаководов уцелели. Когда примчавшийся на авто Бабыч узнал о результатах операции, то долго тряс руку Лыкову с помощником. А подчиненным обещал посильно вознаградить их за смелость.

Наутро в сыскном отделении собрались участники ночного боя. Тимошенко отлежался и выглядел почти здоровым. Ему повезло: пуля каким-то чудом не задела ни зубы, ни язык. Азвестопуло обнаружил у себя очередную царапину на боку. Лыков ушибся, когда падал на пол, уворачиваясь от зарядов атамана, и едва владел левой рукой. Легко отделались! Все понимали это и были в приподнятом настроении.

Город шумел, взволнованный неслыханно дерзким нападением. На главной улице, через дорогу от управы… Девять трупов, спасенные триста тысяч, вся мостовая в битом стекле… Из городской картинной галереи пришел знаменитый Коваленко и пожаловался, что два заряда залетели в окно и повредили холст работы Маковского. Лыков узнал об этом и лично отправился туда.

Он давно хотел познакомиться с собирателем, слышал о нем только хорошие отзывы. Федор Акимович происходил из крестьян Тамбовской губернии, имел два класса образования, но дослужился до кассира в большом магазине. Все свои средства он тратил на коллекционирование живописи. Ходил в поношенной одежде, скудно питался, но собрал в конце концов такую галерею, что впору позавидовать и миллионщику. В 1903 году Коваленко подарил свое собрание городу Екатеринодару, с условием, что галерея будет носить его имя. Сам стал почетным пожизненным попечителем музея. Он продолжил дело, которому посвятил себя без отдачи: накапливал и улучшал фонды. Коваленко состоял в переписке с Академией художеств, Обществом художников имени Куинджи, творческими союзами и многими мастерами. Дважды в год он организовывал периодические выставки, гремевшие по всему Югу. Четыре года назад управа арендовала для размещения галереи часть второго этажа особняка кабардинского князя Шарданова. Лыков неоднократно проходил мимо этого дома и все не находил времени познакомиться с галереей и ее создателем.

Среднего роста, худощавый, одетый в скромную конфекционную пару, Коваленко встретил питерца словами:

– Я все понимаю. Вы спасали деньги. Но картины… Знали бы вы, чего мне стоило заполучить эту работу Владимира Егоровича. Нельзя ли убедить господ табаководов пожертвовать хоть двадцать рублей из спасенной суммы на реставрацию картины?

Алексей Николаевич тут же вручил попечителю четвертной билет:

– Примите от меня вот это в качестве извинения за вчерашнее. А табаководы пусть сами решают.

– О! Чин полиции и не чужд искусства. Приятно: такие не часто встречаются. Желаете посмотреть собрание?

– Почту за честь сделать это при вашем участии.

Чуть не в обнимку сыщик и попечитель обошли галерею. Оказалось, что это еще не все: Коваленко передал в дар городу и другие экспонаты, собранные в литературно-археологическом отделе. Лыков едва вырвался наружу, совершенно очарованный личностью кассира-собирателя.

Когда он вернулся на Посполитакинскую, выяснилось, что сыщика давно разыскивает начальник области. Алексей Николаевич помчался к Бабычу. В приемной нервничал Азвестопуло.

– Шеф! На складе Вишиу загорелся огонь, еле потушили. Явный поджог.

Питерцы зашли к генералу, тот был еще более взволнован:

– Дождались, лоп-перелоп! Чуть не спалили весь нефтяной городок. Спасибо, конечно, вам за вчерашнее, но дайте мне уже результат с Вариводой! Он что, невидимка?

– Нет, Михаил Павлович, я вчера с ним даже лично познакомился. Когда летел на пол, увертываясь от пуль.

Начальник области сел в кресло и потребовал:

– Расскажите.

– По приметам точно он. Долговязый, лицо широкое, уши номер шесть, глаза карие, навыкате, красные мосластые руки, кисти очень крупные. Рожа, если описывать одним словом, зловещая.

– Что же вы за ним не погнались? От вас он бы не ушел.

– А триста тысяч? Как их бросишь?

Генерал-лейтенант ругнулся, но признал:

– Да, верно.

Он рассказал сыщикам, что час назад на складе нефтепродуктов Вишиу вспыхнул пожар. Загорелся корпус масел, и все было на волоске от большой беды: могли взорваться пары нефти и керосина. Герои-кладовщики с риском для жизни затушили огонь кошмой. На месте пожара уже обнаружены чьи-то рукавицы и фитиль.

– Это не Варивода, – сказал Лыков. – Может быть, кто-то из его банды устроил, чтобы отвлечь нас от поисков атамана. Но ничего общего с действием «кубанского огня» нет.

– Слава богу, что нет, – согласился Бабыч. – А завтра?

– Завтра будем искать, Михаил Павлович. Все равно поймаем, никуда не денется. Счет идет на дни, может, даже на часы. Он теперь как ящерица, которой оторвали хвост. Третью банду его ликвидируем! Скоро Шкуропат не сможет вербовать новых людей. Будут говорить: ну тебя к чумам, с тобой пропадешь…

Бабыч слушал и вздыхал. В глазах его читалось: твоими бы устами да мед пить.

– А как с этим… с Рыжим? Тоже уходит, будто вода меж пальцев?

– Я жду возвращения Пришельцева, – пояснил статский советник. – Он уехал в Романовский хутор. Где-то там притон Вариводы. Ясно, что они разминулись: Александр Петрович туда, а атаман сюда. Но Рыжий, конечно, не участвовал в нападении на банк. Он для разбойников важнейшая фигура, поскольку один умеет управляться с бомбометом. Его берегут для последнего часа. Вдруг Пришельцев и поймает Рыжего на хуторе? Тогда у нас с вами гора с плеч.

– Алексей Николаевич, – генерал-лейтенант встал, – очень прошу. Я на вас надеюсь. Не подведите меня! Берегите нефтяной городок как зеницу ока. Туда вложены миллионы, от трубы зависит благосостояние Екатеринодара на много лет вперед.

Лыков понял, что настал удобный момент для давно назревшего разговора:

– Михаил Павлович! Вы помните, я знакомил вас с капитаном Проданом?

– Из Военного министерства? Да, и что? Он ведь придан вам, чтобы сыскать «кубанский огонь».

– Точно так. Но у Игоря Алексеевича есть еще одно задание, тоже секретное.

Бабыч сразу почуял неладное:

– Насчет моего управления областью? Что не так?

– Вопрос звучит иначе: развитие Майкопского нефтеносного участка. Там слишком много иностранного капитала. А точнее, британского.

– Много, не спорю. Но это же не от хорошей жизни. Алексей Николаевич, вы тоже, что ли, из этих? Которые всюду видят шпионаж и вражескую руку?

Лыкову пришлось защищаться:

– Я за взвешенный подход.

– Так и я за него! Если русских денег недостаточно, разве не разумно будет пригласить иностранный капитал?

– Разумно. Но вот данные областного инженера Юшкина. Англичане сегодня арендуют девяносто процентов всех пущенных в оборот участков. Михаил Павлович! Девяносто!

Бабыч нахмурился:

– Хм. Цифра для меня новая, давно не смотрел отчетов. Многовато, конечно. Но куда деваться? Пусть качают, перерабатывают, торгуют. Развивают русскую промышленность, которой все больше нужно топлива.

– Беда в том, что, кажется, они нефть не качают. Не для того захватили землю.

И Лыков рассказал начальнику области о наблюдениях Продана. Которые подтверждает горный инженер.

– Лишь девять обществ из шестидесяти шести добывают нефть? – поразился Бабыч. – Почему так мало? И куда смотрит Юшкин? Наказывать! Отбирать участки!

– В условиях[65] об этом нет ни слова. На каком основании вы их расторгнете?

Бабыч задумался. Он долго стоял у окна, смотрел на площадь с памятником Екатерине, на купола Воскресенской церкви. Потом спросил, не оборачиваясь:

– Типовые условия ведь выработаны в Петербурге?

– Да, в Министерстве промышленности и торговли.

– Так пусть они же их и поменяют. Дадут мне право контролировать ход буровых работ и нефтедобычи. Если за год ничего не вложено – предупреждение. На второй год то же самое – рву договор и выставляю участок на повторные торги.

Статский советник одобрительно кивнул:

– Правильный ход мыслей. Почему бы вам не обратиться с соответствующим предложением к Тимашеву?[66] И еще…

Бабыч резко повернулся к собеседнику.

– Вы, – продолжил тот, – можете послать аналогичное отношение военному министру. Коему подчинены как наказный атаман Кубанского казачьего войска. Сухомлинов в глазах государя намного более сильная фигура, чем Тимашев. Именно он послал сюда капитана Продана. Военный министр обеспокоен засильем англичан в русской нефтяной промышленности. Продан сейчас объезжает Майкопский отдел, собирает сведения, смотрит настроения казаков. Когда вернется, заслушайте его.

– Алексей Николаевич, что такого плохого в англичанах? У нас с ними дипломатическое соглашение. Газеты пишут, что, может статься, они присоединятся к нашему военному союзу с Францией. Я потому и поощрял, собственно говоря…

– Союз возможен, – подтвердил Лыков. – Британцы – большие любители воевать чужими руками. А с Германией у них все хуже и хуже.

– А я о чем?! – обрадовался генерал.

– Но девяносто процентов! Капитан Продан убежден, что островитяне хапнули так много не для того, чтобы качать нефть. Они хотят заморозить майкопскую нефтедобычу.

– Но с какой целью? Вложили огромные деньги, чтобы зарыть их тут? Алексей Николаевич, это фантазии военных. Вы зачем им верите?

– Георг Твиди, с которым вы недавно открывали нефтепровод, занимается не только Майкопом. И даже не столько Майкопом. Еще он бурит в Плоешти, это Румыния, и в Южной Персии. Возможно, ему выгодно придержать развитие вашего края, чтобы он не составлял конкуренцию другим месторождениям. За такое можно и заплатить.

Тут Азвестопуло не удержался и впервые вступил в разговор:

– Ваше превосходительство, есть косвенные подтверждения этой версии. Мы подозреваем в желании сжечь нефтяной городок промышленника Асьминкина. Известно, что он связан с британскими добытчиками. Именно они покупают его участки, причем с большой для Конона Провича выгодой. Откуда такая щедрость? Нет ли тут сговора? Асьминкин сжигает русский нефтепровод в Екатеринодаре, и остается только британский, в Туапсе. Монополия!

– Чушь! – взорвался Бабыч. – Вы забыли, коллежский асессор, что трубу к нам тянуло Майкопское трубопроводное и транспортное общество. В которое, помимо братьев Гукасовых, входят и англичане. Они партнеры Гукасовых по этому проекту. По-вашему, англичане станут жечь сами себя? Стыдитесь повторять всякую чушь…

Не решаясь кричать на статского советника, выполняющего личное поручение государя, генерал выместил раздражение на его помощнике.

– Шпиономания и поиски закулисы, вот что это такое. Вы бы еще приплели сюда евреев с масонами. Кубанский край стремится к прогрессу, покрывается буровыми установками, заводами, рельсовыми путями и трубопроводами. А вы хотите, чтобы мы снова садили джубэк[67].

Лыков был раздосадован. Разговор не получился, теперь начальник области будет предубежден по отношению к Продану и его заданию. Купили его сыны Альбиона, что ли? Нет, Бабыч – честный человек, про него всякий это скажет. А вот дал волю «иностранному капиталу». Павел Гукасов на открытии вентиля поднял особый тост за русских в нефтяном деле. Бабыч пропустил его мимо ушей. Да, есть такое мнение, что заграничной угрозой пугают обывателя те, кто сам ничего не смог. Уступил иностранцам в честной конкуренции и давай их полоскать с обиды. Спасите, мол, от немецкого, или английского, или французского засилья. Объегорил Джон Буль русского человека. Надо ему помочь только за то, что он русский. Условия смягчить, гарантию казенную дать. Где здесь истина? Лыков сыщик, а не промышленник. Военные иногда действительно из-за деревьев не видят леса. Но шпионаж на самом деле существует. Спроси, Бабыч, хоть у Николки, хоть у Павлуки. Вот только они не ответят его превосходительству. Тайна.

В результате питерцы ушли, после разговора у них остался неприятный осадок. Алексей Николаевич отбил депешу приставу хутора Романовского: где там Пришельцев, когда он вернется в Екатеринодар? Получил ответ, что коллежский асессор выехал час назад. С пленными или без, в телеграмме не указывалось.

Лыков с Азвестопуло поспешили в сыскное. Удалось ли Александру Петровичу что-нибудь узнать? Хорошо бы вечером увидеть Рыжего в наручниках и облегченно выдохнуть. Один Варивода без «кубанского огня» не опасен.

Глава 18

В хуторе Романовском

От Романовского до Екатеринодара по железной дороге сто двадцать семь верст. Пришельцев с Коржем появились в отделении в девятом часу вечера. Первым вошел надзиратель, увидел перевязанную щеку товарища и взревел:

– Кто Ванятку обидел? Стоило уехать на два дня…

– Сквозное пулевое, – лаконично сообщил Азвестопуло.

Корж так и сел. Вошедший за ним Пришельцев осмотрел подчиненного, убедился, что ничего страшного, и приказал:

– Докладывай.

Тимошенко мог говорить с трудом, и доклад о ночной перестрелке на Красной улице сделал за него Жуковский. Начальник отделения резюмировал:

– Как говорят в игре «футбол», девять-ноль в нашу пользу. Молодцы, ребята.

– Это не мы, а они, – надзиратель указал на питерцев. – Алексей Николаевич все продумал и сам сел в денежном хранилище. Он даже атамана видал! Едва мы его не сцапали. Деньги нельзя было оставить, триста тыщ, а то бы…

– Варивода был здесь, пока вы искали его на хуторе, – констатировал Лыков. – Может, хотя бы укрытие его нашли?

– Нашли, – кивнул Пришельцев. – А правда, что вы видели атамана самолично?

– Да, когда он в меня целил. Едва успел на пол броситься, левая рука до сих пор плохо двигается – неудачно упал.

– Эх! Не вовремя мы уехали! Еще два тертых человека – тогда бы Варивода точно не сбежал.

– Александр Петрович, давайте про вашу поездку. Что удалось, есть ли подсказки? И отчего у Степана Матвеевича на скуле синяк?

Все дружно покосились на Коржа. Городовой сыскного отделения Иван Кутья поскреб пальцем желтое пятно на щеке надзирателя и одобрительно сообщил:

– Хорошо врезали.

Пришельцев, вместо того чтобы начать доклад, стал ругаться:

– Чертово место, вот что хошь с ним делай!

– Это вы про Романовский хутор?

– Да. Шибенник на шибеннике. Железка все портит.

– Александр Петрович, при чем тут железка? Начинайте уже.

– Слушаюсь.

Пришельцев стал рассказывать о поисках. Железная дорога, пройдя через маленький поселок, сделала из него крупный населенный пункт. В Романовском проживало двадцать шесть тысяч жителей! Не во всяком уездном городе столько найдешь. Триста с лишним торговых заведений и почти сорок заводов, паровозное и вагонное депо, клуб, железнодорожное училище. Отделения двух банков. И всем этим заправляет хуторское правление. Есть полицейский пристав и пять городовых. Понятно, надзора никакого, и в поселке творится черт знает что… Хутор официально считается частью казачьей станицы Кавказской, но казаков в нем нет, только иногородние. Это обстоятельство и послужило причиной того, что Корж получил фингал.

На этих словах слушатели оживились. Степан Матвеевич, почувствовав себя героем дня, перехватил рассказ:

– Вот-вот. Сейчас кишки порвете со смеху! Как приехали, послал меня Александр Петрович в пивную «Табачок» на Ивановскую улицу. Самое, говорит, бандитское место. Сходи и разнюхай, не пахнет ли там Прокопием Шкуропатом. Не мне, говорит, тебя учить. Я и пошел. Сунул в один карман смит, в другой вессон, а за голяшку нож. Надел черкеску с газырями польского серебра и штаны со светло-синим лампасом, будто бы я из терских казаков. Три пятерки денег у меня было, одна своя и две казенных. И заперся в «Табачок». Как вошел – в глазах зарябило. Человек тридцать там всякой дряни, рожи она другой страшнее, и все, матери вашей черт, в железнодорожных шинелях! Один я в газырях… Тут понятно мне стало, что надо менять легенду, пока не дали дуксы[68].

Разбил я бивак у стойки, говорю: милости просим копеек на восемь. Араки, и закусить. Стою, прихлебываю, жду, что дальше будет. Подошел сперва ко мне самый мелкий заморух, по плечо примерно росточком. В каждом шланбое есть такой, он драку начинает… И говорит: казак, а казак! Дай мне в морду Христа ради. Куда деваться? Не дашь – самому отвесят. Получить, так уж за дело.

– Дал? – оживленно спросил Жуковский, весь дрожа от предвкушения.

– А то! Кверху чоботами улетел.

– И что публика?

– Публика одобрила и пошла мне мусалы драить. Впереди бугайло ростом с голубятню. Сердитый! Вынул тут я нож, спросил, не хочет ли он в геенну. Запнулся юноша, но другие стали меня обходить по флангам. Я дрожу, но фасон держу. Выдал им на блатном языке все, что думаю. Дошло до цапов[69], что казаки таких слов не ведают, и начались тогда переговоры.

– То есть не надраили? – разочарованно спросил Жуковский. – А синяк откуда?

– Ты слушай, что дальше было. – Корж осторожно дотронулся до скулы и поморщился. – Назвался я Ларькой[70] Вутаком. Отошел в сторону с двумя наиболее сообразительными и спел им свою песню. Ищу атамана, Прошку Булькатого, иначе ему кличка Варивода. Знаю, что он где-то здесь сидит в куширях[71]. С самого Новороссийска не видались, он мне долю зажилил, из того, что в банке взяли, хочу, чтоб отдал.

Надзиратель подкрутил ус и продолжил с сожалением:

– Что-то, видать, во мне ребятам не понравилось. Не пойму, в чем была ошибка. Но… Короче если говорить, повели они меня на квартиру. Там, мол, Васька Кабурдык, он все про всех знает, пусть поможет. Довели до самой окраины. Чую – пахнет смоленым волком[72]. Руку тяну в карман, где смит-вессон, сам шаг ускоряю. Мы уж почти бежим. До них дошло, что я догадался, и как мне один в скулу задвинет! Я полетел на спину, но револьвер успел вытянуть. И обоих в упор стрельнул. Целил в ноги, но тому, который меня ударил, не повезло. Попал я ему в артерию, кровь фонтаном, страшно смотреть… Помер через десять минут. Второму угодило в мякоть, и его я захватил. Уф!

Корж откинулся на спинку стула, и стало понятно, как сильно он переживает из-за случившегося. За надзирателя продолжил начальник отделения:

– По счастью, мимо шел железнодорожный жандарм. Он помог Степану доставить бандитов в полицию. Покойник был мне незнаком, а вот второй, живой, оказался старым приятелем. Я ведь начинал приставом в хуторе Романовском и всю тамошнюю голоту знал поименно. Коржу необыкновенно повезло: он захватил Федора Турчина. Заметная в хуторе фигура, вор-рецидивист, кличка – Турок. Вот с ним у нас и вышла обстоятельная беседа. Турок как увидел меня, чуть не обделался. Строгость мою помнил, как я весь хутор в кулаке держал. Опять же, Федька по характеру самое то, что нам было нужно. Лезет в волки, а хвост поросячий! Нету в нем настоящей жилы, как в порядочном уголовном. Слабый на уторы[73], и душонка мелкая. Только с виду роскошный. И стал я его колоть.

Тут опять влез Корж:

– Вы не обольщайтесь раньше времени. Я так вообще считаю, что пустой номер, жареное долото. Александр Петрович другого мнения. Он полагает, что мы нашли след Рыжего.

– Тут пожалуйте с подробностями, – оживился Лыков.

Пришельцев вытащил блокнот:

– Варивода и правда прятался в Романовском. И где бы вы думали? В зимней половине частной церковно-приходской школы Бондаревского. Очень ловко придумано, никому и в голову бы не пришло там его искать. Вместе с ним проживал местный уроженец Евдоксий Рудь. Сам я его не знал, но пленник, Федька Турчин, дал характеристику. И очень похоже, что Рудь и есть наш Рыжий.

– Докажите.

– Все улики косвенные, но складываются в одно. Рудь и Рыжий – одно и то же слово. Далее. Евдоксий сбежал из хутора десять лет назад, с тех пор иногда заглядывал в родные пенаты, но всегда с новым паспортом. В последний раз велел называть себя Павлом!

– Павел Вячеславович Остриков, – тут же напомнил Азестопуло.

– Именно. Далее, именно Евдоксий привез в Романовский Шкуропата и помогал ему там прятаться. И наконец, он таскал при себе тяжелый мешок, в котором звякало железо. Вор предположил, что это машинка для печатания денег. А я думаю – наш бомбомет. И наконец, Рудь в последний приезд перекрасил волосы, из шатена стал блондином.

– Да, все доказательства косвенные, – подытожил Лыков. – Но хоть какая-то версия. Однако что она нам дает? Пока вы ездили в Романовский, Варивода грабил здесь банк. А где в это время был Остриков-Рыжий?

– Отсиживался там, где его спрятал Асьминкин, – рубанул начальник отделения. – Мы нашли, так сказать, загородное укрытие разбойников. А у них есть еще нора, и она находится в самом Екатеринодаре. Думаю, где-то в угодьях Конона Провича.

– Обыскивать угодья нам никто не позволит, – напомнил питерский сыщик кубанскому. – А там домовое хозяйство, табачный склад и два садовых участка.

– Плюс некоторое количество нефтяных, – дополнил Сергей. – Мы даже не знаем, сколько их и где они: столбопромышленник постоянно спекулирует землей. Кроме того, если в деле заинтересованы англичане, следует проверить и их участки тоже. А это вряд ли возможно.

В разговоре повисла пауза. В самом деле, если разбойники скрываются у британцев, искать их там бесполезно. Полицию они, конечно, пустят. Но сначала спрячут все концы. Могут перебрасывать двух негодяев с буровой на буровую хоть до Рождества. А те, улучив момент, пустят в действие «кубанский огонь».

– Ладно, новость все равно дает нам шанс, – заявил Пришельцев. – У Рудя в городе живет сестра по имени Одарка. То есть Дарья. Надо ее найти и осторожно взять под наблюдение. А вдруг?

– Сестра замужем? – спросил Жуковский.

– Скорее всего, да. Мы знаем, что ей тридцать лет, она родом из хутора Романовского. Найдем!

– У меня идея, – сказал Алексей Николаевич. – Я давно зуб точу на табачный склад Асьминкина. Если где и прячутся наши два героя, то вряд ли в доме Конона. Более вероятно, что на складе.

– Сами же сказали: следователь нам ордер не даст, – недовольно напомнил Пришельцев.

– Мы зайдем с другого конца. У склада общий забор с маслобойным заводом Аведовых. Надо договориться с управляющим, чтобы пустил нас в завод. Будто бы он подозревает, что масло утекает, ворует его кто-то. И через дыру в заборе тащит на табачный склад…

– Не годится, – перебил статского советника главный кубанский сыщик. – Ну, дыра… Для обыска склада потребуется тот же ордер, а следователь запросит письменное заявление от управляющего Аведовых. Мы человеку официально предложим наврать судебным инстанциям?

– Тогда так: он вызвал сыскную полицию, чтобы отыскала вора масла. Вдруг в самый разгар подозреваемый сигает через забор к Асьминкину, – быстро переориентировался питерец. – Что в таком случае должна сделать полиция?

– Преследовать подозреваемого, – хлопнул в ладоши Корж. – Справная мысль, Алексей Николаич! Мы ломимся на склад без ордера, поскольку ситуация не терпит промедления. Так? И обыскиваем угодья сверху донизу.

– А кто же станет через забор сигать? – удивился Азвестопуло. – Нельзя же просто так вломиться.

– Вот ты и перелезешь, изобразишь воришку, – обрадовал помощника Лыков.

– Всегда мне самые мелкие роли выпадают. Нет бы генерала какого или тайного советника.

Идею Лыкова стали обсуждать все вместе и пришли к выводу, что она удачная. Вокруг склада нужно заранее выставить оцепление, чтобы злыдни, увидев полицию, не сбежали.

Впору было расходиться, но Корж вдруг вспомнил:

– А мы там такого парня встретили! Александр Петрович, можно я расскажу?

– Валяй, он того стоит, – разрешил Пришельцев.

– Зовут Александр Кушнарев. Двадцать четыре года. На вид самый обычный. И обратился к приставу Романовского хутора с прошением взять его кандидатом на полицейскую должность.

Тут коллежский асессор не удержался и тоже влез с рассказом:

– Когда я из тамошних приставов перевелся сюда, вместо меня поставили Свистуна-Ждановича. Действительно свистун, он всю службу в хуторе и развалил. Жданович решил кандидата испытать. И сообщил Кушнареву, что ночью на станции должен появиться сам Михаил Хахладжев. Пристав узнал от агентуры, что бандит хочет ограбить почту на станции Казанской, для чего купит здесь билет. Представляете? Вместо того чтобы вызвать из Екатеринодара десяток полицейских в подмогу, Свистун поручает взять атамана парню двадцати четырех лет. Кандидату на должность. В одиночку. Идиот… Пропал бы мальчишка ни за кацапову душу, ан нет!

Видя, что питерцы не понимают интриги, Корж закричал:

– Это же Сашка Персюк! Знаменитый разбойник, его еще называли у нас вторым Савицким.

Питерцы поняли, но удивились:

– Вы же его арестовали!

– Арестовали, да он три недели назад сбежал, – пояснил Корж и снова перехватил у начальства инициативу: – Так вот. Парень пришел на станцию, как было велено, к одиннадцати часам ночи. Ходит по платформе, смотрит. Увидел мужчину, похожего по приметам, а подойти не решается. Молодой еще, неопытный! Потом подвалил-таки и попросил прикурить. Тот спичку зажег, и кандидат на должность убедился, что огонь ему подносит сам Сашка Персюк. На котором только у нас три убийства и еще невесть сколько в Воронеже. Забодай тебя блоха! Бандит, поняв, что его узнали, тут же выхватил револьвер и давай в Кушнарева палить в упор. Три заряда пустил и ни разу не попал. Кандидат проявил такие смелость и хладнокровие, что позавидуешь. Он вступил с Персюком в борьбу, вырвал оружие и повалил на землю. Тут подбежал наконец станционный жандарм и помог. Вот такие в хуторе Романовском кандидаты на полицейскую должность!

Сыскари, и кубанцы и питерцы, одобрили поведение Кушнарева. Есть еще на Руси смельчаки, не все перевелись… Лыков спросил Пришельцева:

– Надо полагать, его теперь возьмут на службу без задержки?

– Да я к начальнику области пойду, если что не так. Принял бы к себе молодца, жалко нет вакансии. Но в хуторе Романовском такому самое место: скучно не будет.

– А бандит?

– Персюк? Сволочь не хуже Вариводы. Откуда они берутся, да в таких количествах? Его сейчас везут в Воронежскую тюрьму, на дознание. Он начал убивать там. У нас Хахладжеву дали двенадцать лет каторги, да видите, он сбежал. Оно и к лучшему. Пока бегал, открылись его подвиги в Воронеже, и там они тянут на виселицу. Надеюсь, вздернут нелюдя. А Кушнарев молодец! Парень-гвоздь!

Уже в темноте питерцы отправились в «Центральную». Кубанские сыщики остались. Нужно было составить сводку происшествий, проверить ход открытых дознаний. Никто ведь не освобождал их от текущих дел. Отделение вело нераскрытое убийство содержателя галантерейного магазина Калюжного. Его нашли в феврале в собственной квартире с пулей в голове. Вокруг следы разгула: бутылки с вином, закуска. Калюжный приехал в Екатеринодар прошлой осенью и сразу заявил о себе кутежами. Держал шикарный магазин в доме № 98 на Красной улице. Молодой, красивый, богатый холостяк охотно давал в долг под баснословные проценты. Водился с темными людьми. И вот результат… Сначала полиция подозревала его любовницу Медведеву, но та сумела доказать свое инобытие. Кроме того, уже мертвому магазинщику разнесли череп сильным ударом полена. Рука была не женская.

За два дня в отсутствие начальника отделения накопились и другие дела. В номерах «Полтава» на Бурсаковской открыли непотребство. Ограбили казака в железнодорожном тоннеле в конце Почтовой улицы. На Серебряковской арестовали четырнадцатилетнюю проститутку. А возле дома Эллинского благотворительного общества городовой Ступаченко взял с поличным атамана шайки квартирных воров Григория Любина. Стотысячный город жил своей жизнью.

Глава 19

В последний момент

Лыков с Азвестопуло разошлись по номерам и вскоре уснули. А в садовом квартале № 44 шло другое секретное совещание. Один из участков там был куплен Асьминкиным на имя своего конторщика Голуба. Двадцать десятин засадили фруктовыми деревьями, которые летом давали обильный урожай. В глубине прятался дом со службами, вполне пригодный для жизни в теплое время года. Дом стал укрытием для бандита Шкуропата и бомбометчика Рыжего. Остриков-Рудь уже спал. В гостиной за столом сидели табаковод с атаманом, пили чихирь и разговаривали.

– Слушай, отдай мне Лыкова, – потребовал захмелевший Варивода.

– Да забирай. Для хорошего человека дряни не жалко. Но как ты его?

– На мотузке[74] удавлю.

– Ха! А если он тебя? Прокопий, ты не зарывайся. Из банка еле ноги унес, а всех твоих в ряд по мостовой разложили.

– А ты меня не сатани! Там была засада. Они откуда-то знали.

Асьминкин с досадой хрустнул костяшками пальцев:

– Знали и ждали! Где-то рядом со мной измена. Найду кто, в яму зарою живьем. Но с Лыковым надо по-другому.

– Как? – озлился бандит. – Научи!

– Думать надо. Я говорил с Захаровым. Полицмейстер сказал, что питерский гость в семи водах вареный, вся грудь в крестах. Вон как он с твоими управился.

– Да я чуть его не подстрелил в хранилище!

– А вот не подстрелил же. Думаешь, случайно? Нет, иначе как-то подберись. Откуда Лыков не ждет. С ним еще помощник ходит, родственник нашего Азвестопуло. Свалился на мою голову! Двоих тем более не взять.

– Ладно, уйму я их высокородие, – оскалился Варивода. – Есть мыслишка.

– Какая?

– Прочтешь в газетах. Только мне личность сменить надо. Привез?

Асьминкин пододвинул ногой портфель:

– Вот. Паспорт, билет ратника, сберегательная книжка. И парик с бородой – Рыжий тебе поможет приладить. Как он? Мне показалось, нервничает?

– Евдоксий долго не протянет, – вздохнул атаман. – Пугливый стал. Быстрее бы закончить, и дёру. А? Мы можем хоть завтра в ночь. Чего тянем-то?

– Нельзя, рано еще, – объяснил табаковод. – В три бака только закачивают. А их там шестнадцать. Если сейчас взорвем, мало проку. Быстренько восстановят, и второй раз уже не подберешься.

– Чего так долго? Им обороты нужны, или как?

Асьминкин стал рассказывать со знанием дела:

– Гукасов требует за прокачку через свою трубу пять копеек с пуда. Многие считают, что это денной грабеж. Светлейший князь Салтыков отказался наотрез, и теперь его ямы полны нефтью, а девать ее некуда. Вот баки и стоят пока пустые. Некрасов с Тарновским, Майкопский соединенный синдикат, Трифонов-Мордовцев – все торгуются. Но Гукасов скоро их сломает, в их баки тоже пустят нефть, и тогда набежит столько, сколько нам нужно. Потерпите еще неделю.

– Я другое не пойму, – осторожно заговорил бандит. – Ну, спалим мы баки Гукасова с Морингом, которые сейчас зальют. Но ведь завод Андрейса только строится. Там пока нечему гореть, еще ямы роют… Он уцелеет и будет торчать между тобой и трубопроводом. Почему не дождаться, когда его пустят? Накачают нефть, и мы сразу всех… одной бомбой. А?

– Никто нам теперь ждать не позволит, – рассердился табаковод. – И все из-за тебя! Зачем в Новороссийске нашумел? Тридцать тысяч взял и хвост себе на хурту[75] приделал. А сейчас в этот хвост вцепился зубами Лыков, от такого не отвяжешься. Надо быстро спалить то, что успеем, и концы в воду! А с Андрейсом и его заводом я позже разберусь.

Шкуропат насупился, но промолчал.

– Чего глядишь, как середа на пятницу? – еще пуще распалился Асьминкин. – Правда глаза колет? Взять хороший куш без всякой пальбы – вот это, я понимаю, дело. Кинул бомбу-другую, все подумают, что само загорелось… А ты забрал всего-ничего. С налетом средь бела дня, с пальбой, с покойниками. Весь Кавказ взбаламутил. Зачем? Не можешь без крови? Терпения не хватает? Подождал бы, как я тебя просил, до большого пожара, а потом делал бы что хочешь. Теперь из-за твоей жадности да глупости прислали сюда сыщиков аж из Петербурга. Ты вот что. Сам вляпался, сам и подчищай за собой. Займись срочно Лыковым.

– Займусь, он у меня попляшет. Что еще Захаров рассказал?

– Что я у сыскных первый на подозрении. Они пытаются следить, да плохо выходит. Все же надо вам менять квартиру. Завтра перебирайтесь в другое место, в шестьдесят шестой квартал.

– Опять мортиру на себе тащить…

– А ты хочешь, чтобы я тебе своего кучера дал? – озлился Асьминкин. – Когда за ним следят.

– Ладно. В каком номере поселился питерский?

– На втором этаже, шестой номер. Грек его в другом конце коридора.

– Отвлечь грека можно? – Варивода начал прикидывать: – Лучше с утра. Лыков пойдет в сыскное. Бояться он не привык, мы и воспользуемся.

– Отвлечь грека… Попробую. Завтра поутру? Я коридорному плачу, пускай придумает. Денег у меня выманил – прорву. А ты триста тысяч упустил!

– Никак нельзя было, – стал оправдываться бандит. – Лыков хитрый, он меня там дожидался. Я думал, он пойдет своих выручать, ан нет. Ладно я ноги унес. А за пожар-то нам хорошо заплатят? Ты щас намекнул на хороший куш. Хороший – это сколько? Гляди, Конон, не вздумай меня дурить. С-под земли достану.

– Не боись, там кошель толстый, какой нам и не снился. Англичане за пожар полмиллиона дают! Хватит вам с Рыжим до конца жизни.

Два негодяя выпили еще по стакану, и табаковод щелкнул крышкой золотых часов:

– Ну, мне пора. Грека я завтра отодвину. Смотри, не осрамись другим разом.

Утром, когда Лыков ждал помощника к завтраку, вместо него пришел коридорный Анисим и начал скулить. Он гладил брюки Азвестопуло, его отвлекли с самоваром, и единственные штаны сгорели. Точнее, на них теперь большое пятно, постоялец бранится и посылает виновного в магазин за новыми портками.

Алексей Николаевич позавтракал в одиночестве, навестил помощника – тот опять ругался по-гречески – и пошел в сыскное. Выйдя на Красную, он стал пропускать идущий слева трамвай. Вдруг кто-то сильно толкнул его в спину. Статский советник полетел прямо под колеса. В последний момент он успел выставить вперед руки. Сильно ударился головой о метельник и потерял сознание…

Очнулся он не скоро и обнаружил себя полураздетым, лежащим в кровати. Слышались знакомые голоса. Пришельцев негромко спросил:

– Сергей Манолович, вы можете себе представить, чтобы Лыков зазевался и попал под трамвай по своей воле?

– Никогда! Более того, если это случится, то скорее пострадает трамвай, чем Алексей Николаевич. Его толкнули, это очевидно.

– Да, свидетели то же говорят. Высокий, черная борода и черные длинные волосы. Клешни как у рака. Варивода, кто же еще…

Лыков открыл глаза и сказал тихо:

– Я видел его на выходе и не узнал.

– Алексей Николаевич, как вы себя чувствуете? – налетели на него сыскные. – Где болит?

Питерец стал осторожно шевелить руками и ногами: вроде бы двигаются.

– Голову ушиб, и правая рука мозжит во всех местах, – сообщил он результаты осмотра. – Обе руки теперь пораненные. А что с трамваем?

– Слетел с рельсов, и метельник у него погнулся, – весело сообщил Азвестопуло. – Здорово вы его!

Пришельцев счел нужным сказать:

– У нас и без статских советников трамваи то и дело сходят с рельсов. Так что…

Лыков медленно спустил ноги на пол и попробовал встать. Получилось неплохо. Но когда он сделал несколько шагов, перед глазами все поплыло. Сергей поймал шефа около пола и водрузил обратно на койку.

– Не спешите с беготней, отдохните сегодня. До утра чтобы как бревно!

Командированный лежал с закрытыми глазами минут пять, ждал, пока утихнет шум в ушах, потом потребовал:

– Доложите, что нового.

Пришельцев возмущенно начал:

– Прибыли пятьдесят армян-маузеристов, все обвешанные оружием и патронами. Гукасов прислал из Баку.

– Что за маузеристы?

– Охрана его буровых. Разрешение на оружие у всех есть. Явились колонной в нефтяной городок, перекрыли все входы-выходы, караулят не знамо чего. Как будто это убережет от бомбовой атаки!

– А как он додумался? – чуть не шепотом спросил Лыков, поскольку каждое слово отдавалось в голове.

– Бабыч ему телеграфировал.

Понятно… Начальник области то ли не смог донести до «нефтяного короля» сведения о настоящей опасности, то ли не захотел. Теперь, если нефтепровод сгорит, он скажет: ведь я предупреждал! И сделал все, что в моих силах. А вот Лыков опростоволосился. Подвел государя, отвлек всю полицию Екатеринодара на поиск террористов, и что? Эх, казак…

– Его превосходительство свою шкуру спасает, – желчно констатировал кубанец. – Теперь, ежели что, виноваты будем мы с вами.

– Так всегда было, Александр Петрович; ничего нового. Чем выше чин, тем меньше с него спросишь. Вот сделаюсь генералом, так же начну поступать. Скажите лучше, что с сестрой Рыжего?

– Нашли. Она теперь Грамматикопуло, проживает в доме мужа на Гривенской.

– Дворника опросили?

– В первую очередь. Вроде бы он сказал правду. Ни разу не сбился.

– И?

– Рудя-Острикова не знает, в дом к сестре тот якобы не ходит. И разговоров о нем никогда не слышал. Очень удивился, узнав от меня, что у хозяйки есть брат.

– Понятно, – сквозь зубы пробормотал статский советник. – Установить наблюдение, дворника проверить через агентуру…

– Слушаюсь.

– Готовьте обыск на табачном складе, как договаривались.

– Все готово, Алексей Николаевич, – встрял Азвестопуло. – Я даже штаны себе купил новые, специально, чтобы лезть через забор.

– Тогда вперед, с барабаном и дудками. И вообще…

Все притихли. Лыков жестко заявил:

– Все дальнейшие действия только с моей санкции!

– Вы с койки будете руководить операцией? – попробовал возмутиться грек. А Пришельцев промолчал. Он понял, что статский советник хочет его прикрыть. Случись беда, кубанцы могут сказать: мы выполняли приказы питерца. С него и спрашивайте…

Лыков провел в постели, в своем номере, два дня. От скуки он читал газеты. Как всегда в последнее время, новости не радовали.

В Одессе из скарлатиозного отделения Старой городской больницы выписали шестилетнюю девочку, зараженную гонореей. Оказалось, что больно все отделение поголовно – заразили санитарки.

В Москве, в Тюфелевой роще, убит и ограблен артельщик Силин. Собрал деньги с покупателей, возвращался вместе с дочерью домой и угодил в засаду. Артельщика свалили наповал, а четырнадцатилетняя девушка умерла спустя несколько дней от пяти пулевых ранений.

В Лодзи в спину расстреляли патруль городовых, трое убиты.

В Тифлисе полиция обнаружила «красную комнату», прямо напротив Первой мужской гимназии. В ней гимназисты занимались свальным грехом с гимназистками. Всего в непотребстве участвовало восемь девиц, все из лучших семей. А верховодила дочка попечителя Кавказского учебного округа.

В Риге из конторы Меберга похищен денежный шкап весом восемнадцать пудов. Его нашли за городом взломанным, хранившиеся в нем триста тысяч рублей исчезли. Ай да богатыря подобрали ребята!

Япония продала Абиссинии огромные запасы русских винтовок с патронами, захваченные в Порт-Артуре.

Судебный следователь Архидиаконский, ведущий дело об убийстве семьи Тартаковеров в Ростове-на-Дону, заболел сильным нервным расстройством. Это следствие потрясения, которое он испытал, увидев страшную картину зверской расправы над женщинами и детьми… Там, видать, свой Варивода; сколько же их по России?

В Австрии схвачен бывший начальник сыскного отделения города Сувалки Пыжальский. Он попал под суд за избиения арестованных, был выпущен под залог на время следствия и бежал.

А в московской гостинице «Россия» сыщики поймали бывшего судебного пристава Сацкевича-Стецкевича, растратившего пять тысяч рублей и тоже ударившегося в бега. При нем обнаружены бумаги, доказывающие существование особой тайной организации. Она намеренно задерживала в пути скоропортящиеся грузы, а потом получала от железных дорог крупные суммы штрафов. Кого набирают в правоохранители?

Из Новороссийска отправили арестантский вагон, прицепив его к пассажирскому поезду. Среди двадцати двух заключенных один не был закован в кандалы. Их охраняли девять конвоиров. После станции Гайдук поезд сбавил ход. Младший кондуктор заметил, что из тюремного вагона спрыгивают и бегут в лес арестанты. Состав остановили, поездная бригада бросилась к вагону и нашла команду обезоруженной. Один конвойный был убит, все остальные ранены. Командовал побегом имеретинский князь, тот единственный, кого не заковали в железо. Пущенная погоня схватила шестнадцать беглецов, остальным, в том числе и князю, удалось уйти.

«Кубанский курьер» передавал местные новости. Конторщик и развозчик колбасной фабрики Артемьева, подчищая конторские книги, присвоили шестьдесят пудов колбасы. На постоялом дворе Чхеизе у персидско-подданного Курам-Мамед-оглы украли обезьяну. В банях Лихацкого в десятикопеечном отделении сгнил и провалился пол…

От такого чтива голова статского советника только пуще разболелась. Как все глупо! Он много раз бывал под пулями, весь передырявлен. Но угодить под трамвай – это уже перебор. То-то на Фонтанке посмеются. Вместо того чтобы ловить террористов, Лыков вынужден лежать с компрессом на голове и ждать новостей.

Первые известия пришли после обеда. Сыскная полиция проникла на маслобойный завод Аведовых. Скрытый среди городовых, Азвестопуло добрался до склада маслосемян. Тихо выскользнул из толпы, оглянулся. За ним, не подавая виду, наблюдал помощник пристава Второй части Кулешов. Коллежский асессор дал знак и приблизился к забору. Кулешов напрягся. Одним махом грек подтянулся наверх и свесил ноги на ту сторону.

– Держи вора! – заорал помощник пристава. – Вот, вот он! На заборе сидит. А и сиганул!

Заранее предупрежденные городовые, как стая гончих, кинулись к забору. Сергей спрыгнул и натолкнулся на мастерового в драном картузе.

– Ты чаво это, сволочь, делаешь? – взвился мастеровой. – Табак воровать?

Грек толкнул защитника хозяйских запасов и бросился прочь. Он заскочил в огромный высокий сарай и ахнул. Тот весь до стропил был заставлен ящиками. Между рядами сновали работницы, одна краше другой, удивленно глядя на незнакомца. И пахло так густо и ароматно, что кружилась голова… Не тратя ни секунды, сыщик побежал по рядам, тщательно осматриваясь.

В это время доски в заборе затрещали, и в большую дыру полезли со стороны маслозавода городовые.

– Где он, куда побежал? – спросил у рабочего помощник пристава.

– В главный склад залез, паскудник.

– За мной!

Городовые ринулись в распахнутые двери склада. Следующие за ними сыщики стали обтекать корпус снаружи с обеих сторон. Тимошенко взял мастерового за рукав, развернул к свету и душевно поинтересовался:

– А скажи мне, мармызя[76], посторонние у вас бывают?

Тут изнутри послышался выстрел. Надзиратель бросил мужика и побежал в склад. Там он скоро отыскал Азвестопуло. Питерец стоял в узком проходе с маузером в руках.

– Что случилось, Сергей Манолович? В кого вы палили?

– Вы только гляньте сюда, Иван Иваныч, – ткнул стволом себе под ноги коллежский асессор.

Там лежал большой длинный ящик со сбитой крышкой. В нем двумя рядами были уложены какие-то странные веретенообразные головки. Они были надеты на палки длиной в десять вершков, каждая с оперением на конце.

– Бомбы нашлись. Вот и славно…

После этого можно было уже не маскироваться. Полиция арестовала всех, кто был на складе. Приехал судебный следователь, запротоколировал обнаруженные снаряды и открыл дело. Пришельцев собрал работниц в одной комнате, а управляющего с кассиром посадил в другую. Их начали допрашивать очень жестко, с угрозами. Вопросы задавали одни и те же: чьи бомбы и где сейчас их хозяева?

Работницы сразу открылись. Ходили два молодца, вели себя нагло, приставали и щипались. Их пускал директор. Велел исполнять все приказания жуликов и помалкивать. Ничего особенного те не просили, так, выделить местечко на складе подальше от прохода. Бабы думали, что у них в ящиках контрабанда. Дело обычное, все табачники связаны с нею. Хозяин тоже оскоромился? Ну, ему виднее… Такие дела, больше добавить нечего.

– Сколько всего было ящиков? – начал уточнять Азвестопуло.

– Три, – ответил его приятель в драном картузе. – Один тяже-е-лый. А тут, гля, один всего.

Прибыли саперы, вывинтили взрыватели и увезли находки на анализ. Вскоре они телефонировали, что бомбы находились в боевом положении. Пять гранат и пять осколочных.

Зажигательных бомб на табачном складе не было.

Лыков, лишь только получил сведения о находке, тут же приказал арестовать кучера личного выезда Асьминкина. И устроить ему очную ставку с туземцем Кайтлесовым. Результат получился ожидаемый: Цук узнал в нем того человека, который возил их на поджог буровой около станицы Ширванской.

Сыскные навалились на кучера так крепко, как только могли. Но мужик оказался кремень и хозяина не сдал. Про слова черкеса заявил, что это оговор. У доносителя девятой клепки не хватает… Предъявить арестованному больше было нечего. Трезвого поведения, ни в чем предосудительном не замечен, хоругвь таскает во время крестного хода. Полицмейстер приказал его отпустить, и Лыков махнул рукой.

Итак, у террористов остались только зажигательные снаряды. Они-то и нужны для поджога нефтяного городка. Что еще могла сделать сыскная полиция? За Асьминкиным теперь неотлучно ходил филер. Его почтовую корреспонденцию перехватывали и читали. Сам Конон Прович явился на допрос по поводу найденных гранат и держался вполне уверенно. Какие такие гранаты? Мое дело – торговать табаком. Кто-то пролез на склад, вы и поймайте жулика. Двух жуликов? И мой управляющий их впустил? В первый раз слышу. Уволю, если докажете. Слова глупых баб, конечно, доказательством не считаются. И вообще, я гласный думы, член Биржевого комитета, вы давайте аккуратнее…

Дознание опять уперлось в стену.

Бабыч вызвал статского советника и ознакомил его со своим рапортом Воронцову-Дашкову. В нем начальник области сообщал, что чиновник особых поручений Лыков, выполняя Высочайшее повеление, встретил с его стороны полную поддержку. Все силы были брошены ему на помощь. Однако результат нулевой: террористы на свободе, оружие при них и в любой момент можно ожидать катастрофы с многомиллионными убытками. Бабыч просил наместника заменить Лыкова чинами жандармерии, поскольку тот не справляется.

– Вы своим бездействием вынудили меня довести до сведения высшей администрации, – сообщил генерал-лейтенант. – Я-то думал: прислали волкодава, а тут… Чем английские происки выдумывать, занялись бы лучше делом!

Алексей Николаевич стерпел. Куда деваться? Вокруг чужие люди, каждый норовит спасти собственную шкуру. Между тем в воздухе витало напряжение. Инженер Юшкин сообщил питерцу: в Новороссийск ушли первые две цистерны с нефтью. Всего парк цистерн на станции Екатеринодар составляет сто пятьдесят единиц. Скоро их начнут грузить десятками. Семь баков из шестнадцати заполнены доверху. Топливо качают из нефтепровода еще в пять баков. Через три-четыре дня уровень опасности станет предельным…

Общее напряжение подействовало и на Азвестопуло. Две ночи подряд он отсутствовал в номере. Видимо, решил сам отыскать бандитов, доверившись интуиции. В результате греку начистили физиономию в притоне на Слободской улице и отобрали маузер. Хорошо, что не зарезали… Оружие потом Пришельцев вернул, а Сергей получил урок.

Лыков старался держать себя в руках и напряженно думал. Когда у него созрел план, статский советник собрал в кабинете полицмейстера совещание. Там он потребовал от Захарова провести единовременно гигантскую облаву, какой Екатеринодар никогда прежде не видел. Казаки Мищенко должны были запереть все выходы из города. А полиция при помощи войск гарнизона – обыскать постоялые дворы, пивные, биллиардные, номера с дурной репутацией и особенно сады.

Начальник сыскного отделения возразил: подготовку к такой масштабной облаве не удастся сохранить в тайне. Уголовные узнают заранее и разбегутся. Питерец приказал: делайте, что велено, и не рассуждайте.

Когда участники совещания расходились, Лыков услышал, как Захаров сказал Полнеру:

– Все, песенка столичного гостя спета. Не сегодня завтра его пнут ногой под зад. А такой важный приехал!

Пришельцев обиделся на выговор питерца и перешел на официальный тон. Когда они остались в кабинете один на один, статский советник сказал:

– Так надо, Александр Петрович. Вот увидите, завтра будет результат.

Кубанец хотел спросить какой, но Лыков прижал палец к губам:

– Не обижайтесь только. Ваш Захаров большой балабол, что и требуется.

Ночью Лыков пришел в номер к помощнику и приказал:

– Возьми оружие и оденься во все темное.

– У меня банный халат фиолетовый, можно, я в него облачусь?

– Смотри маузер снова не потеряй, – срезал шутника начальник. – Привяжи к руке веревочкой, как дети варежку.

В коридоре первого этажа сыщики вылезли через окно во двор, прокрались на Гоголевскую. Новый базар бурлил в темноте, там сновали какие-то люди, таскали узлы и пересвистывались.

– К облаве готовятся, – указал на них Лыков. – Ну, давай в обход, через Кирпичную.

Они обогнули базар, свернули налево, вышли на Гривенскую и двинулись по ней в обратную сторону. Тут коллежский асессор догадался:

– Скоро дом Грамматикопуло. Мы туда целим?

– Угу.

– Думаете, разбойники испугаются облавы и попросятся к сестрице Рыжего на ночлег?

– Есть шансы.

Они шли по пустым улицам, обходя фонари. Тут и там встречались кучки людей самого непритязательного вида. Городская шушера разбегалась. Кто-то сказал в спину сыщикам, приняв их за своих:

– Ломись шибче, ребята, утром поздно будет.

Дом Грамматикопуло стоял на углу с Карасунской, возле Троицкой церкви. Двухэтажный уютный особнячок, с вазонами и большими зеркальными окнами. Окна был темны.

Алексей Николаевич перешел улицу, приблизился к дому напротив. Осмотрел калитку, примерился, навалился – и своротил засов. Тихо приоткрыл ее. Из темноты вылетела огромная собака и раскрыла пасть, чтобы залаять. Но принюхалась и исчезла вмиг, будто ее и не было.

– Заходи, – позвал помощника статский советник.

Сыщики укрылись во дворе и стали наблюдать через щель в калитке. Так они стояли два часа, не шевелясь и не разговаривая. Точнее, два часа стоял Лыков. Азвестопуло выдержал лишь сорок минут, отошел в сторону и сел на траву.

Наконец на улице звякнула о булыжник железная подковка. Сергей бесшумно поднялся и прильнул к щели. Уже понемногу светало. Питерцы увидели, как высокий человек с мешком за плечами стукнул в ворота. Сбоку тут же открылась калитка, и он прошмыгнул внутрь. А через секунду в одном из окон зажгли керосиновую лампу.

– А ведь в доме электричество, – обратил внимание помощника Алексей Николаевич. – Боится зажигать. Ждала она братца, ждала.

Сыщики затаились еще на целый час. Стало совсем светло, вот-вот на двор могли выйти хозяева.

– Пора, – констатировал Лыков.

Они быстро перебежали улицу, Азвестопуло ловко перелез через забор и открыл калитку с той стороны. Счет шел на секунды. Лыков пер тараном и вышибал двери. Когда сыщики ворвались в гостиную, им навстречу выступил долговязый мужик с белесыми волосами. Он поднял над головой какую-то округлую штуку и крикнул:

– Не подходи! Брошу – от вас только угли останутся!

Сергей вынырнул из-за плеча шефа и спросил, поигрывая маузером:

– Куда лучше, Алексей Николаевич: в пузо или в бомбу?

– Если в бомбу, то он сам же от нее и сгорит, – рассудительно, будто они ничем не рисковали в этот момент, ответил Лыков. – А нужен живой. Опять же…

Он шагнул вперед и ткнул пальцем Рыжему в лоб:

– Сестренкин дом спалишь. Это за ее-то доброту. Он точно застрахован?

И террорист осторожно опустил снаряд на пол:

– Сдаюсь.

Сыщики обыскали самого пленника и комнату, в которой он прятался. В платяном шкафу нашли еще две бомбы.

– Это все?

Рудь съежился:

– Две последних у Прокопия.

– Где он сам?

В этот момент из своих комнат осторожно высунулись хозяева. Полная женщина в пеньюаре не успела сказать ни слова, как брат ее остановил:

– Прости, Одарка. Я им все скажу, лишь бы вас с мужем не тронули. Господа, они не знали, кто я. Помогали по-родственному. Моя вина во всем, а их вины нету.

– Евдоксий, отвечай на вопрос! – повысил голос Лыков. – Где Шкуропат?

– В Садах прячется. А может, и утек, как я, облавы испугамшись.

– Куда утек?

Поджигатель попросил жалобно:

– Ваши благородия, уведите меня отсюда. Стыдно перед семейством, которое меня приютило. Я там все скажу, у вас.

– Бомбомет неси. И свои вещички. Иначе мы тут все вверх дном перевернем.

Через пять минут сыщики вывели арестованного. Тот тащил на спине удивительное оружие, Азвестопуло нес зажигательные бомбы. Лыков как начальник шел налегке. Он чувствовал странное опустошение. Дело сделано. Вон идет единственный человек, который мог поджечь нефтяные склады. Мортира и бомбы захвачены. Осталось поймать упыря, так это несложно. Сам по себе Варивода не опасен, спичками он трубу не подожжет, маузеристы не дадут. Высочайшее поручение выполнено. А радости от этого нет.

Правда, когда они переступили порог сыскного отделения, настрой у статского советника изменился. Радость так и не пришла, но явилось облегчение. Большое-большое облегчение. А тут еще кубанские коллеги. Когда они увидели Рыжего, бомбы и знаменитую мортиру, то возликовали. Екатеринодар застыл в ожидании ужасного террористического акта. Это был их город, Пришельцев и его люди ночей не спали, чтобы предупредить несчастье. И вот результат! Кубанцы чуть не на головах ходили.

Александр Петрович, несмотря на ранний час, тут же телефонировал начальнику области:

– Ваше превосходительство, докладываю. Стрелок по кличке Рыжий арестован и доставлен в отделение. Оружие и зажигательные снаряды также захвачены. Опасность миновала, Михаил Павлович! Да, да… Так точно. Варивода пока на свободе, но спалить он уже ничего не сможет. Да. Благодарю. Как говорится: не пришлось собаке бубликами торговать, она их тестом поела! Нет, это не моя заслуга. Обнаружил убежище террориста и арестовал его статский советник Лыков. При помощи коллежского асессора Азвестопуло.

Пришельцев долго слушал в трубку, что говорил ему генерал, потом положил ее на рычаги.

– Его превосходительство просил передать вам двоим свою благодарность. Он немедля пошлет экспресс кавказскому наместнику. Э-хе-хе… А не выпить ли нам чифирю? А лучше чего покрепче.

Мгновенно сбоку выдвинулся Корж с бутылкой в руке. Бросил взгляд на питерца, тот махнул: наливай! Все, кто был в комнате, потянулись к столу. Начальник и три надзирателя взяли по стакану. Пришельцев поднял свой и сказал с чувством:

– Спасибо, Алексей Николаевич! Спасибо, Сергей Манолович!

– И вам спасибо, господа кубанцы! – так же проникновенно ответил Лыков. – Служить с вами и удовольствие, и честь. Что бы мы сделали без вас? Так и напишу в рапорте на Высочайшее имя.

Уже через минуту водка была отставлена, сыщики занялись делом. Опасный убийца гулял на свободе. Готовилась беспрецедентно большая облава, которая поднимет с городского дна всякую муть.

Пришельцев больше часа отдавал распоряжения, инструктировал людей, говорил в телефон с приставами и военными. Когда наконец возникла небольшая пауза, он усадил перед собой Рудя и заговорил с ним:

– Ну, главный вопрос: где искать Шкуропата? От того, как ты на него ответишь, зависит твоя судьба.

– Последнее время мы с ним по садам прятались.

– По каким именно?

– Которые нам Конон Прович предоставлял. У него пять, что ли, наделов, на чужие имена записанных. Там можно жить, провизию нам доставляли. До того, в начале апреля, на буровых квартировали, у англичан.

– Напишешь все адреса.

– Слушаюсь.

– И полное признательное показание на Асьминкина!

– Слушаюсь.

Сбоку подсел Лыков:

– Евдоксий, где сейчас Варивода?

– Я адреса не знаю, а показать могу. Это на Базарной, недалеко от угла с Медведовской. Домик в два окна, на них всегда ставни. Серым цветом окрашен. Крылечко такое приметное, литые чугунные ступеньки, счетом шесть штук. Козырек тоже литой, и там цифры: тысяча восемьсот восемьдесят девять.

– Знаю его, – подхватил Жуковский, хищно блеснув золотыми зубами. – Там проживает вдова купца Петюхина. Молодая еще и в соку. Одевается чепуристо. По-моему, она шалашовка[77].

– Любовница Вариводы, – пояснил Рудь. – Самое тайное его прибежище, на крайний случай берег. Как узнали мы про облаву, да еще сады, говорят, все ошарят, то и разбежались. Я к сестре, а он к марухе. Договорились завтра в ночь встретиться. И сжечь нефтяной городок…

В комнате стало слышно, как под потолком летает муха. Помолчав, Александр Петрович продолжил сиплым голосом:

– Это вам Асьминкин такое здание дал?

– Точно так.

– С чего он на городок озлобился?

– А заказали британцы. Им выгоднее нефть через Туапсе качать.

Пришельцев сделал гримасу Лыкову: смотрите, что выясняется. Потом продолжил:

– Это тоже в показания впиши. Деньги за пожар тебе обещали?

– Варивода сказывал: пятьсот тысяч сулили. На двоих!

– Ого! И не жалко тебе, алахарь, людских трудов?! А сколько народу могло погибнуть?

Рыжий только молча понурил голову. Начальник отделения полез в стол, вынул оттуда обшарпанный офицерский самовзвод. Оглянулся на своих, приказал:

– Кутья на телефоне, остальные за мной. Постарайтесь взять живым, к нему много вопросов.

– А если начнет стрелять? – спросил за всех Тимошенко.

– И вы стреляйте. В ноги.

Лыков молча повел плечом и двинулся на выход. Азвестопуло крякнул и пошел следом.

Дом с литыми ступеньками встретил сыщиков наглухо закрытыми ставнями. Кубанцы окружили его с обеих улиц. Городовой Компанец и коллежский асессор Азвестопуло перелезли через забор и блокировали сад. Начальники, держа оружие наготове, подошли к крыльцу. Вдруг дверь распахнулась, и показался Варивода.

– Лыков, лови! – крикнул он и швырнул питерцу под ноги что-то круглое и черное. Бомба! Алексей Николаевич замер. В голове у него пронеслась картина из книги, читанной в молодости. Князь Болконский стоит на позиции, перед ним шипит и крутится вражеский снаряд… Как глупо. Почему Болконский? При чем тут путаник граф Толстой? Погибать тоже глупо, особенно сейчас, когда дело закончено. Ну, почти закончено… Затем сыщик подумал, как именно он будет прощаться с жизнью: в страшных муках от незаживающих ожогов…

Так прошло три или четыре секунды. Наконец испытанный смельчак Лыков осознал, что он стоит столбом, бомба не разорвалась, а из-за забора слышатся крики и выстрелы.

– За мной! – скомандовал он Пришельцеву. Успел отметить про себя, что тот весь белый, а по лбу катятся капли пота. Сам статский советник выглядел, вероятно, не лучше.

Когда они через кухню выбежали в сад, то увидели такого же бледного Азвестопуло. Тот прижался к яблоне и никак не хотел от нее отходить. А смотрел под ноги, на еще один снаряд.

– Где Компанец? – гаркнул Алексей Николаевич. Его помощник очнулся и из бледного быстро стал красным.

– Преследует бандита. Тот побежал в глубь сада. Я…

– Вперед, следом!

Все трое ломанулись через кусты смородины к дальнему краю забора. Сергей виновато тараторил в спину, что ошалел, когда ему под ноги бросили «зажигалку», и уже простился с жизнь, а городовой – человек без фантазии, вот он и смелый поэтому… Лыков его не слушал, а держал браунинг наготове. Шкуропат никуда не денется, квартал оцеплен. Но терять ему нечего, и надо поостеречься.

Из этих соображений статский советник стал притормаживать кубанца. Но тот и сам не хотел поймать пулю, поэтому смотрел в оба.

– Калитка! – крикнул он, вытянув руку вперед, и первый в нее сунулся. Питерцы последовали примеру Александра Петровича и оказались в соседнем саду. Впереди грохнуло, кто-то выругался. Справа и слева трещали ветки – это люди Пришельцева гнались за атаманом. Снова раздались выстрелы, треск выламываемой доски, брань и пыхтение. Сразу несколько сыщиков сгрудились у забора. Компанец дышал как пневмонический больной, хватая воздух ртом.

– Не догнал… – сообщил он товарищам.

Жуковский и Корж одновременно полезли в щель, толкая друг друга. Степан Матвеевич оказался наглее и выскочил первым. Лыков, невзирая на чины, подтянулся и перелез через забор, остальные последовали его примеру.

За поворотом раздавался топот.

– К реке бежит! – крикнул Корж. – Ну, там его и прижмем.

Толпа сыщиков кинулась по Базарной улице к Кубани. Из боковых переулков к ним присоединились городовые, казаки и армейские нижние чины. Орда преследователей с криками и улюлюканьем гнала убийцу. Вскоре он оказался внизу, под берегом. Замер, переводя затравленный взгляд с мутной воды на погоню и обратно. Напротив был длинный каменистый остров, заросший кустами. Если вдруг Варивода доберется до него, сыщикам самим придется лезть в реку… Лыкову этого не хотелось. Он вырвал у ближайшего солдата винтовку, щелкнул затвором и прицелился в бандита. Тут позже других примчался Мищенко. Он тоже вооружился магазинкой и взял атамана на мушку.

– Живьем, – предостерег сыщик подъесаула и громко обратился к Шкуропату: – Ну что? Нырять будешь, как селезень? Тогда пущу тебе пулю в ляжку. Ноги мочить неохота…

– Меня так и так повесят! – крикнул снизу бандит.

– Что посеял, то и пожнешь.

Минуту атаман раздумывал. Все ждали, наведя на него стволы. Наконец Шкуропат бросил револьвер и полез наверх…

Глава 20

Подчищая хвосты

Успех дознания был полный. В руках у полиции оказались все преступники, замышлявшие уничтожение нефтяного городка. А также загадочный бомбомет, снаряды к нему и записи изобретателя. Бумаги Рябоконя выдал сыщикам Евдоксий Рудь. Он сделал полное и чистосердечное признание, чем очень помог следствию. Рассказал даже о своем участии в убийстве подхорунжего. После очной ставки с ним Шкуропат тоже заговорил. Его дела были хуже некуда. Поэтому он выдавал признания в час по чайной ложке, а о многом вообще отказывался говорить. Однако картина преступлений Вариводы и без его откровений тянула на висельный приговор. Так ему заявил и генерал-лейтенант Бабыч. Он захотел взглянуть на негодяя, испортившего ему столько нервов. Но не выдержал спокойного тона, рассердился и топал ногами. Пришлось отпаивать начальника области чаем в маленьком кабинете смотрителя тюрьмы.

Шкуропат рассказал о роли в заговоре табаковода Асьминкина. И о попытке ограбления Общества взаимного кредита, за которой стоял тот же Конон Прович. Всплыли и другие грехи бандита-предпринимателя: шантаж, вымогательство, распространение фальшивых денег, контрабанда табака из Турции, укрывательство шайки разбойников. Асьминкин все отрицал, на очных ставках грозил свидетелям божьим судом и фальшиво их совестил. Несмотря на такую его тактику, следственное дело пухло и становилось, как говорили прокурорские, перспективным.

Об одном не удалось собрать достоверных улик – о связях табаковода с англичанами. Тот лишь смеялся в лицо Рудю и Шкуропату.

– Дураки, – кричал он, – это все я придумал, чтобы вы землю ели от старания. И про пятьсот тыщ придумал. Кто вам, лайдакам, такие деньги заплатит?

Лыков взялся изучать переписку арестованного и сразу понял, что в ней не хватает самого важного. Видимо, в последний момент Асьминкина кто-то предупредил, и он успел сжечь компрометирующие его письма.

Кроме того, сыщик заметил, что «английская» тема вообще непопулярна в Екатеринодаре. Следователь старательно обходил ее стороной. Пришельцев в акте дознания написал: связь с британскими нефтепромышленниками не доказана. Бабыч прямо попросил питерца «не портить радужные планы англо-кубанского сотрудничества».

Когда капитан Продан вернулся из командировки по отделам, то сразу же попытался взять британский след. Он много чего наслушался на местах. Однако уличить табаковода не получилось и у него. Вызванные на допрос добытчики с Туманного Альбиона держались твердо. Асьминкина знали, он продавал им участки. Почему так задорого покупали? А кто сказал, что задорого? Полиция сделала исследование рынка? Как интересно, дайте поглядеть. Ах, так говорят другие добытчики? Это называется конкуренция, не слышали такого слова? И вообще, что бы Россия делала без наших инвестиций… Будете надоедать глупыми вопросами, мы сообщим консулу. Все фамилии приведем, начиная с Лыкова. Тогда увидите, куда вывернет…

Игорю Алексеевичу пришлось довольствоваться трофеями питерцев. Он в присутствии статского советника разглядывал бомбомет Рябоконя, поворачивал его и так, и эдак, цокая языком.

– Какая простая и гениальная идея, – сказал капитан сыщику. – Легкий, примитивный, эффективный. Самое хорошее оружие примитивно, не замечали?

– Современное уже не может быть таким, – возразил Лыков.

– Пусть так, но гляньте, какая красота. Ничего лишнего, и насколько легче мортиры. Рябоконь убрал лафет с колесами, а вместо него установил самую обычную плиту. Которая никогда не сломается, поскольку там нечему ломаться. К плите он приделал ствол. Фактически – обрезок трубы. Для установки вертикального угла подъема использовал подпорки. И навесил простейшие прицельные приспособления. Вот и весь аппарат. Ай, молодец!

– Что с зажигательной смесью? Вы говорили, что она особенная, какой никто еще не изобрел; прожигает все на свете. В записках подхорунжего есть ее состав?

– Увы, нет, – с сожалением признался контрразведчик. – Зато имеем образцы. По ним ученые артиллеристы и восстановят состав.

– Игорь Алексеевич, расскажите, как вы съездили, – отвлек его от бомбомета сыщик. – Что удалось узнать? Ваши подозрения оправдались, британцы в самом деле хотят парализовать нефтедобычу в Майкопе? Признаюсь, это до сих пор кажется мне фантазией…

– Фантазией? – неприятно удивился Продан. – Если бы так. В действительности ситуация с кубанской нефтью очень невеселая. Слушайте, если вам интересно.

Капитан закурил – он вообще дымил каждые десять минут – и начал:

– Помните, я вам говорил про Твиди?

– Да. Я видел его: он приезжал на открытие нефтепровода третьего апреля. Гукасов на мой вопрос насчет британца ответил, что тот действительно хочет контролировать наше месторождение. Как бизнесмен.

– Вы говорили с Гукасовым о Твиди? – удивился контрразведчик. – Но зачем?

– Хотел услышать характеристику из уст русского «нефтяного короля». Вдруг скажет что-то интересное? Но Павел Осипович то ли не пустил меня в душу, то ли правда недооценивает своего британского коллегу. Контроль-де – предел мечтаний островитян, но мы, русские, этого не допустим. Вступаем с ними в союзы, в капиталы компаний, занимаем деньги и чем-то делимся взамен, но это не страшно. Примерно так я его понял.

– Он хоть догадывается, что такое будет нефть в двадцатом веке?

Лыков удивился:

– А что она будет? Про «черное золото» газеты пишут, но это просто фигура речи. Уголь так же называют.

Продан загасил папиросу о томпаковую пепельницу и заявил:

– Вовсе тут не фигура речи. А главнейшее стратегическое сырье будущего. На заре столетия адмирал Фишер[78], который тогда еще не был Первым лордом британского Адмиралтейства, написал в одной из статей: «Мазутное топливо произведет настоящую революцию в военно-морской стратегии. Это дело чрезвычайной государственной важности». Он же сказал еще жестче: «Кто владеет нефтью, тот правит миром».

Лыков скептически отозвался о словах адмирала:

– Любовь британцев к своему флоту общеизвестна. Она близка к помешательству. Один лишь флот не может выиграть войну, нужна сильная сухопутная армия.

– Нужна, – согласился капитан. – Но для континентальной модели контроля над миром. А островитяне придумали свою модель, морскую. Они насадили базы в узких гирлах морей и океанов: Гибралтар, Суэцкий канал, Кейптаун, Сингапур… В этой модели могучий флот незаменим. Ладно Фишер, он уже уступил свой пост Винстону Черчиллю, восходящей звезде островной политики. Черчилль сразу же подхватил идею адмирала. Буквально месяц назад он объявил в парламенте: «Великобритания должна положить нефть в основу своего господства на море. Господство – вот цена этого предприятия». Как вам, Алексей Николаевич? Гос-под-ство.

Лыков задумался. Сильно выразился какой-то там Черчилль. Неужели опять фигура речи?

Игорь Алексеевич продолжил:

– Упустив в свое время каспийские месторождения, ребята захватили Грозный. И теперь пролезли в Майкоп и вообще в Кубанскую область. Ведь «черное золото» нашли и в Тамани, и в Причерноморье. Если вы смотрели результаты торгов на нефтеносные участки, то победили все те же, кто банкует в Грозном: фирма «Шпиц» и ее производные. Более того, тот же «Шпиц» выкинул из Баку парижских Ротшильдов, которые первыми вложились в русскую нефть. За «Шпицем» стоит корпорация «Шелл», одна из самых могучих компаний в мире на сегодня. Завоевав теперь и Майкоп, она взяла под крыло – вы вдумайтесь – всю российскую нефтедобычу. Без преувеличения, всю!

Контрразведчик вздохнул и полез за новой папиросой.

– Теперь насчет Твиди. Он создал Англо-Майкопскую корпорацию, сокращенно АМК. И очень ловко спрятал в нее контрольные пакеты пятнадцати других компаний, которые бурят здесь землю. Уставный капитал АМК – всего двенадцать тысяч фунтов стерлингов. А управляет она десятками миллионов.

– Это не запрещено, – вставил Лыков.

– Конечно, все по закону. Если смотреть поверхностно. А вы знаете, что наш британский друг бурит также и в Румынии?

– Да, Гукасов упоминал об этом. В Плоешти Твиди тоже влиятельная фигура.

– А то, что нефтепромыслы Румынии финансирует «Дойче банк», Гукасов не сказал?

Сыщик насторожился:

– «Дойче банк»? Германцы?

– Да, наши завтрашние противники на поле боя. Павел Осипович стыдливо умолчал. Не удивляюсь… Гукасов закончил Дрезденский политехнический институт, говорит по-немецки лучше, чем по-русски, и имеет в рейхе свои коммерческие интересы.

– Вы и его сейчас запишете в германские шпионы? – расстроился Лыков. – Если учился там, то уже шпион? Так можно далеко зайти. Ломоносов ведь тоже в Германии образование получал…

– Поймите, Алексей Николаевич! В это трудно поверить, но такова правда. Сильные мира сего, богачи с огромными состояниями – они вне наций. Державы воюют меж собой, а они спокойно договариваются друг с другом. Так же вышло и в Майкопе. Я поездил по отделу, поговорил, залез в архивы. И узнал много нового. Вы в курсе, что в начале века здешнюю нефть прибрали к рукам германцы?

– Нет. Пресса, даже самая русопятая, об этом не писала.

– А все делалось тихо. Взять того же Андрейса, весьма популярную на Кубани личность. Ведь он австриец по происхождению. И начинал как эмиссар германских промышленников. Сейчас Леопольд Луич работает на Твиди. Знаете, почему? Пять лет назад был заключен «Европейский нефтяной союз». Это такой официальный сговор с целью поставить барьер. Немцы, британцы и лжерусские нефтедобытчики объединились, чтобы не пустить на европейские рынки американского гиганта «Стандарт Ойл». Лжерусские участники…

Тут Лыков перебил собеседника:

– Игорь Алексеевич! Кто они такие? Почему «лже»?

– Поясню. Это вожаки бакинской нефтедобычи: Товарищество братьев Нобель и парижский дом Ротшильдов. Согласитесь, что и тем, и другим на Россию наплевать. Но настоящих русских нефтедобытчиков нет…

– А Гукасовы? Манташевы? Лианозовы?

Продан фыркнул:

– Нашли русских… Они те же самые международные акулы, которые договариваются между собой вопреки политике своих правительств. Но наши, признаться, помельче будут. И для того, чтобы большие дяди взяли их в свою компанию, они готовы бегать этим дядям за папиросами. И тот же Гукасов помогает англичанам заморозить майкопские буровые. Потому что его главные поля – в Баку, а не здесь. И вообще…

Капитан посмотрел на сыщика с тоской:

– У кубанской нефтедобычи нет будущего. Она никому не нужна и даже мешает. После договора против американцев германцы отступили. Продали все свои участки британцам, взамен забрав себе Плоешти. А ведь в тысяча девятьсот шестом году у них тоже было девяносто процентов всех здешних участков. Как сейчас у англичан.

Лыков смотрел на контрразведчика и не понимал:

– Германцы уступили все англичанам? Зачем?

– Говорю же: акулы делят Европу как хотят. И там нет национальностей или вероисповеданий. Есть только взаимная выгода. Румынию германцам, Россию британцам. Но если в Плоешти боши наращивают добычу, то у нас островитяне ее замораживают.

– Но почему?

– Потому что на юго-западе Персии открыты богатейшие нефтяные поля. Очень хорошая нефть и залегает неглубоко. Буквально палкой ткни – и ударит фонтан. И конкуренты англичанам не нужны. Принято решение их, конкурентов, удавить. В исполнении плана участвуют и русские крупняки, которым очень хочется быть принятым в международный клуб акул. Поэтому сейчас майкопскую нефтедобычу будут тормозить все: и Твиди, и Гукасов. А русские бурильщики, по-настоящему русские – это заметили власти на местах – занижают добычу, чтобы спастись от поглощений. Потому что если они покажут большие успехи, их тут же сожрут! Какое же будущее ждет Майкопский нефтяной район, если он всем только мешает?

– Игорь Алексеевич, но что же делать? Картина, что вы описали, совершенно безрадостна.

– Такова правда, увы. Помните? Кто владеет нефтью, тот правит миром. И это будем не мы. Скоро начнется война. Лишь тогда, в чрезвычайных условиях, власть вынуждена будет оградить национальные интересы. Спохватятся, когда поздно будет… А сейчас? Я напишу рапорт на имя военного министра. Копию передам в ГУГК[79]. Сухомлинов не ударит пальцем о палец, ибо он сейчас занят исключительно зарабатыванием денег для своей мадам. А Генштаб положит мой доклад на полку и станет ждать войны.

Алексей Николаевич понял прозрачный намек капитана. Он знал от Виктора Таубе, что сейчас творилось в Военном министерстве. Сухомлинов, ученик и выдвиженец Драгомирова, георгиевский кавалер, приехал из Киева в столицу с молодой женой, бывшей в прежнем браке Бутович. Он был старше ее на тридцать два года. Жадная до денег, неразборчивая в связях, Екатерина Викторовна была к тому же еще и больна. Одну почку ей вырезали, вторая еле-еле тянула, и женщине приходилось несколько месяцев в году жить в Египте. Лечение там стоило очень дорого, а ей хотелось еще и блистать. Несчастный министр, потерявший от любви голову, ударился во все тяжкие. Сам он жил на три рубля в день. Завтракал в ресторане Гвардейского экономического общества, получая скидку как военный. Ужинал дома чаем с колбасой. А все наличные средства отсылал жене. Совсем недавно Сухомлинов отправился за каким-то чертом во Владивосток. Ехал туда через всю страну, пробыл в городе несколько часов и махнул обратно. Министр придумал эту командировку ради денег. Как сановнику ему полагались огромные прогоны, а он еще и выклянчил у государя Высочайшее повеление на поездку. Прокатившись взад-вперед, генерал-адъютант положил в карман несколько тысяч рублей. Дела в министерстве в эти две с лишним недели, разумеется, встали. А германцы усиленно готовились к войне…

Сыщик и контрразведчик покручинились немного и разошлись. Лыкову с Азвестопуло пора было возвращаться в Петербург. Василий Иванович Лебедев, шеф Восьмого делопроизводства Департамента полиции и приятель Лыкова, прислал телеграмму. Там была всего одна фраза: «КРОКОДИЛ СОВЕТУЕТ СРОЧНО ДОМОЙ». Крокодил – это Нил Петрович Зуев, директор департамента. Он вызывал подчиненных, причем по неофициальному каналу. Значит, дело совсем табак, если приходится прибегать к таким приемам.

Питерцы сворачивали свои дела в Екатеринодаре. Накануне отъезда в номер к Алексею Николаевичу пришел англичанин. Сухой, жилистый; глядел строго, как на лакея… Он протянул визитную карту и без приглашения сел на стул. Лыков прочитал: «Самуэль Эгнью, исполнительный директор Англо-Майкопской корпорации». Та самая АМК, о всесилии которой говорил Продан!

– Слушаю вас, господин Эгнью.

– Вы ведь собираетесь в Петербург? – на отличном русском языке спросил британец.

– Да, завтра.

– Замечательный город. У меня там много друзей: в правительстве, при Дворе…

– Вы с какой целью мне это сообщаете? – тотчас решил уточнить сыщик.

– Желаете объясниться сразу? Ну хорошо. Мои друзья могущественны, а вы только лишь статский советник. Нам не нравятся ваши разговоры про английские заговоры, замораживание нефтедобычи и прочий бред. Приедете в Петербург – заприте рот на замок. Вам же лучше будет.

Алексей Николаевич был поражен. Эгнью и впрямь говорил с ним как с лакеем. Спокойно, высокомерно, в приказном тоне. И ничего не стеснялся.

– А если я тебя сейчас возьму за пищик и выкину с лестницы? – поднялся со стула номерант.

– Пищик что такое?

– А вот это, – и Лыков крепко прихватил англичанина за ворот пиджака.

– Эй! – собеседник попробовал вырваться. – Я мировому пожалуюсь! Обижать подданного британской короны? Наше правительство этого не потерпит!

Сыщик не обратил внимания на угрозы. Он взял противника под мышки, вынес в коридор и направился к лестнице. Эгнью утих и пытался воззвать к разуму русского:

– Алексей Николаевич, не надо этого делать. Выйдет скандал, по вам же он и ударит. Поставьте меня и дайте спокойно уйти. Вижу, что мы не договорились, так расстанемся как воспитанные люди.

– А где была твоя воспитанность, хам, минуту назад? Ты зачем разговаривал со мной как с холопом? Чувство меры потерял? Сейчас я его тебе верну.

Статский советник дошел до края лестницы, поставил гостя на верхнюю ступеньку, развернул к себе спиной и примерился.

– Не надо, я прошу вас! Примите мои извинения, и я уйду…

– Э-эх!

Лыков дал британцу такого пинка, что тот долетел до самого низа. Черт, не сломал бы себе руку или ногу, запоздало подумал сыщик. Но пригляделся и успокоился. Эгнью вскочил с удивительным проворством и кинулся вон из гостиницы. Цел, собака!

После тревожной телеграммы Лебедева чиновники особых поручений собирались домой с дикой скоростью. Они представились по случаю отъезда Бабычу, выпили в последний раз с сыскарями. Прошлись по набережной Кубани, отужинали в раковарне, прогулялись по главным улицам: Красной, Рашпилевской, Бурсаковской. Навестили обаятельного чудака Коваленко в его удивительной галерее. Сергей через греков даже устроил шефу рыбалку на Карасунских озерах, и Лыков поймал пять силявок. Все. Прощай, Екатеринодар!

Проводить питерцев пришли все свободные от дежурства обитатели дома № 67 по улице Посполитакинской. А еще подъесаул Мищенко, что стало приятной неожиданностью для командированных. Кубанцы подарили Сергею большую коробку турецких папирос, реквизированную со склада Асьминкина. Лыкову достался очередной кинжал.

Когда департаментские садились в поезд Новороссийск – Петербург, увидели, как на дебаркадере толпятся люди в черкесках. У каждого на поясе висела деревянная кобура-приклад с маузером. Это охранники Гукасова возвращались в Баку.

Через семьдесят часов в Петербурге Лыков купил на вокзале свежую газету и прочитал о новом успехе кубанских сыщиков. Возле станицы Нефтяной был ограблен кассир Майкопской нефтепроводной конторы. И очень скоро люди Пришельцева поймали в Екатеринодаре восемь армян, причем со всей похищенной суммой. Сыскное отделение справилось с трудной задачей без помощи командированных…

Эпилог

1911 год был отмечен печальным рекордом по пожарам в Екатеринодаре – 90 пожаров! Власти пребывали в растерянности. В июне полицмейстер Д. С. Захаров не выдержал и перевелся на аналогичную должность в Карс. Его сменил войсковой старшина Д. И. Ходкевич. На место руководителя полиции он перешел из Кубанского Мариинского женского института, в котором управлял хозяйственной частью. Странно в Екатеринодаре выбирали полицмейстеров… Через год генерал Бабыч дал своему подчиненному такую характеристику: «Физически здоров, умственно развит слабо. Характера спячего. Полицейскую службу не вполне освоил». Однако у Пришельцева с Ходкевичем сложились хорошие отношения, тот не лез в сыскные дела, и отделение смогло работать в полную силу.

С. М. Корж в 1912 году был направлен на учебу в Петербург. Он закончил школу дрессировки полицейских собак при Российском обществе поощрения применения собак к полицейской и сторожевой службе принца А. П. Ольденбургского. И вернулся в Екатеринодар с овчаркой.

К сожалению, туда же вернулся и Захаров, опять на прежнюю должность, только уже в чине подполковника. Он сразу обвинил А. П. Пришельцева в сбыте фальшивых банкнот. Тот несколько месяцев выслеживал фальшивомонетчиков, подослал к ним своего секретного осведомителя Н. И. Амирова, установил место распространения подделок – обувной магазин Аргунова на углу Бурсаковской и Екатерининской. И был глупо и бездоказательно обвинен собственным начальником в тяжком преступлении. Он, конечно, оправдался, но талантливому сыщику все это надоело. К тому времени уже надворный советник и кавалер Владимирского креста четвертой степени[80], Пришельцев перевелся полицмейстером в Батум. Начальником сыскного отделения Батума он поставил верного и храброго Коржа.

Когда читаешь формуляр Степана Матвеевича Коржа, хочется снять шляпу. Арестовал разбойников Белика и Булгаркина, совершивших 16 нападений в Садах… Обоих зараз, отобрав три револьвера! Лично схватил Ензикеева, убившего двух рабочих в хуторе Романовском (Ензикеев получил 15 лет каторги). Опять-таки в одиночку задержал бандита Васильева, убившего в том же запредельно криминальном хуторе трех торговцев (негодяй повешен вместе с подельником Ершовым). Ликвидировал банду душителей, которая возле станций железной дороги удавила веревками 24 человека. Раскрыл убийство агента сыскного отделения Тамашвили. Участвовал в ликвидации шаек Полюндры, Бубыря-Бухановского, «факельщиков». При ликвидации «Степных дьяволов» лично задержал 12 бандитов, причем атаман успел ранить сыщика кинжалом в висок…

После их ухода не захотел оставаться в екатеринодарской полиции и другой храбрец, надзиратель Жуковский. Тот самый, что застрелил двух налетчиков из отобранного у них револьвера. Иван Павлович перевелся на заштатную должность пристава станции Отрадо-Кубанская Владикавказской железной дороги. Состав сыскного отделения сменился почти полностью. На место ушедших пришли другие люди, столь же смелые. Надо отметить, что служба на Кубани требовала от полицейских особого мужества. Редко где в Российской империи она была настолько же опасной.

Возвращаясь к Д. С. Захарову. Он все же выслужился в полковники и в Первую мировую войну командовал 16-м Кубанским пластунским батальоном. Потом в Добровольческой армии возглавил 12-й батальон. Дальнейшие его следы теряются.

Бывший областной горный инженер Е. М. Юшкин уже глубоким стариком был расстрелян в подвалах НКВД.

Другого старика, М. П. Бабыча, зарубили красные в августе 1918 года под Пятигорском…

В ходе красного террора погибли бывший сыскной надзиратель И. И. Тимошенко и начальник областной тюрьмы А. П. Шпилевой.

Завод Гукасовых, который сыщикам удалось тогда отстоять, позже все-таки сгорел. 29 мая 1914 года при перекачке нефти из предохранительного клапана стал выходить газ, который затянуло в топку печи. В одном из баков произошел взрыв, затем начался пожар. Приехавшая на вызов городская пожарная команда отказалась тушить огонь, не стала она также охранять от пламени соседние баки. Заводские насосы сгорели, а свои насосы городские керосинщикам не дали… В результате пожар бушевал двое суток, пока в резервуаре не выгорела вся нефть. В дым превратилось 46 000 пудов, были уничтожены перегонные сооружения вместе с оборудованием. Происшествие списали на несчастный случай.

История взлета и падения Майкопских нефтяных промыслов до сих пор полна загадок. Историки объясняют стагнацию тем, что издержки оказались слишком высоки. Бурение не оправдало ожиданий, агенты растащили уставный капитал на карман, спрос сбалансировался и прочее. И вообще, вся история – очередной лопнувший мыльный пузырь. Будто бы нефтяная горячка была гигантской фондовой спекуляцией. И изначально имела целью нажиться на курсе, а не заработать на нефтедобыче. Акционеры так и не получили прибыли, а их деньги ушли на выплату гигантских окладов директоров… Во многих английских семьях до сих пор хранятся акции тех многочисленных пузырей, имевших в своем названии слово Майкоп.

Но фондовая панама – лишь часть правды. С 1910-го по 1912 год цена на нефть в мире выросла вдвое. В Кубанской области англичанам удалось парализовать усилия русских нефтяников. Накануне Первой мировой войны под контролем АМК находилось 92,6 % всей местной добычи. И насколько выросла эта добыча? Под стать ценам? Увы, нет. Она не прекратилась, конечно. Но темпы сильно отставали от того же Плоешти, где нефть была хуже, а себестоимость выше. В Майкопе с 7,8 миллиона пудов добычу едва подняли до 9,16 миллиона, и она застыла примерно на этой отметке. А в Румынии с 1 миллиона пудов довели до 82 миллионов! Другие месторождения России – Баку и Грозный – бурлили и кипели. Видимо, так решили хозяева скважин: заморозить Кубань, чтобы поддерживать завышенные цены на нефтепродукты. Просто бизнес, ничего личного… В Плоешти англичане наживались вместе с немцами. Вспомним, как долго Румыния выбирала, на чьей стороне ей вступить в мировую схватку. И едва не метнулась к кайзеру. В 1917 году британское правительство подозревало компанию «Шелл» в том, что она поставляет добытую в Плоешти нефть противнику! И экспроприировало британскую часть «Европейского нефтяного союза» из-за преобладания в нем «Дойче банка».

Впрочем, конкуренты-нефтедобытчики всегда были неразборчивы в средствах. Так, знаменитые беспорядки на промыслах в Баку в 1904–1906 годах были инспирированы, судя по всему, из-за рубежа. Фабричный инспектор Батумского округа Д. Я. Сущевский сообщал в докладной записке от 3 апреля 1910 года: «Планомерность организации забастовок в Батуме и Баку, большие денежные средства, которым были снабжены рабочие, указывают на то, что забастовки были организованы людьми с обширными капиталами, интересы которых требовали крушения экспорта русского керосина. Таковыми являются конкуренты последнего на мировом рынке: «Стандарт Ойл», «Европейский нефтяной союз», учрежденный немецкими банками… Им понадобилось ограничить вывоз за границу русского керосина, что и было исполнено».

В 1912 году в Лондоне была создана наконец-то «Русская генеральная нефтяная корпорация» с чисто русским капиталом. Туда помимо Манташева, Гукасовых, Лианозовых вошли крупнейшие петербургские банки. Казалось бы, вот сильный игрок, который оттеснит англичан и разовьет русскую нефтяную отрасль. Но вместо борьбы с островитянами новая корпорация ополчилась против Товарищества братьев Нобель. Такого же, как бы сейчас сказали, резидента российской экономики. Пока свои пихались со своими, британцы без помех скупили все, что хотели…

А самые большие барыши вызревали на нефтяных полях Юго-Западной Персии. Там-то русское топливо, имевшее близкие выходы в Черное (и, значит, Средиземное) море, точно было не нужно. В результате рукотворный пузырь загасил «майкопское чудо». И оставил нас без тамошней нефти.

Когда началась Первая мировая война, кубанская администрация прозрела и послала в Петербург отчаянное письмо. В нем она сообщала: «Майкопский нефтяной район целиком захвачен Англо-Майкопской компанией, во главе которой стоит англичанин Твиди. Он же является крупнейшим нефтепромышленником румынских промыслов, работающих почти исключительно на деньги Немецкого банка. Русская нефть, так необходимая для Черноморского и Балтийского флотов, всеми способами задерживается в ее добывании».

Правительство с запозданием, но извлекло урок из майкопского провала. Когда нашли нефть в Ухте, все берега этой реки тоже были мгновенно уставлены заявочными столбиками. Но Министерство промышленности и торговли обратилось аж в Сенат. Оно задало вопрос: имеют ли право владеть земельными участками компании, чья деятельность в местах добычи «решительно ни в чем не выражается»? Сенат дал подобающее разъяснение, и начавшаяся горячка была потушена. Чуть позже то же произошло и в Терской области.

В 1917 году британский (или германский?) представитель в Екатеринодаре Л. Л. Андрейс был арестован контрразведкой за саботаж. Но в условиях войны правительству так и не удалось вывести нефтедобычу на необходимый армии уровень…

Кубанская область сумела переориентироваться. К революции она стала настоящей житницей России, побив все рекорды по урожайности пшеницы. Выращенный здесь хлеб теснил на международном рынке конкурентов: Аргентину, Канаду, США и набирающую ход Австралию. Специалисты прогнозировали к середине 1920-х годов удвоение урожайности. Но помешала война.

Русское Военное министерство прошляпило много чего, в том числе и минометы. Хотя именно русские первыми применили их в Порт-Артуре, тот опыт был забыт. Страшное оружие ближнего боя, унесшее сотни тысяч жизней, заново изобрели в других странах. Сначала полевые бомбометы[81] были похожи на мортиры, имели тяжелые лафеты и с трудом перемещались расчетом. Лишь в 1915 году британец Стокс создал 81-милиметровый миномет по схеме мнимого треугольника, ставшей затем классической. Русская армия забыла труды своих изобретателей. Она использовала переработанные модификации минометов – немецких 91,4-мм (обозначались буквами Г.Р. – германо-русские) и французских 58,4-мм (Ф.Р. – франко-русские). Эти «полевые бомбометы» весили сотни килограммов… Ближе к концу войны появились и отечественные образцы, но преимущество осталось за иностранными. Кстати, боеприпасы к французскому миномету делали в том числе и на екатеринодарском заводе «Кубаноль».

Еще позже, во время Второй мировой войны, были изобретены напалм и его модификация – пирогель. Металлизированное зажигательное вещество на основе нефтепродуктов создавало при горении температуру до 1600 градусов по Цельсию. Пирогель прожигал тонкие листы железа, его невозможно было потушить.

А нефть по-прежнему остается стратегическим сырьем номер один в мире…

Об авторе

Николай Свечин – автор исторических детективов. Каждый его роман – это глубокое погружение в эпоху вплоть до того, как выглядели денежные знаки той поры и чем сыщики брились по утрам. Дотошный в деталях Свечин тем не менее чертовски увлекателен в плане сюжета.

Про Алексея Лыкова читаешь запоем одну книгу за другой!

Примечания

1

КОЖУ – Кубанское областное жандармское управление. (Здесь и далее примеч. авт.).

2

Архалук – иначе: бешмет.

3

Юрт – низшее административно-территориальное образование на казачьих землях.

4

ОКЖ – Отдельный корпус жандармов.

5

См. книгу «Одесский листок» сообщает».

6

Линейный берег – правый берег реки Кубань.

7

Отдел в Кубанской области являлся аналогом уезда.

8

Кубанскому казачьему войску был присвоен малиновый цвет (лампасы, башлыки, выпушка, погоны, донце папахи и т. п.).

9

На кифаре (древнегреческая разновидность лиры).

10

Официальное название солдатских георгиевских крестов.

11

Вторая Восточная война – Русско-турецкая война 1877–1878 гг.

12

Ширинкин Е. Н., генерал-лейтенант – тогда бывший помощник наместника по полицейской части.

13

Халаш-балаш – пустяки.

14

Указывать ногой – требовать беспрекословного повиновения.

15

Успевать везде.

16

Шахрай – жулик, мошенник.

17

Лыков, будучи в чине пятого класса, получил прогоны за 6 лошадей по 2,5 копейки с версты и лошади. В итоге его прогонные составили 15 копеек с версты. За расстояние до Екатеринодара (2180 верст) ему полагалось 327 рублей в один конец, или 654 рубля в оба конца. При командировках по Высочайшему повелению прогоны удваивались, стало быть Лыкову выдали 1308 рублей. Притом что он отдал за билеты в поезде в первом классе в оба конца 70 рублей.

18

Война 1787–1791 гг.

19

Турлучные дома имеют деревянный каркас, обмазанный глиной с добавлением соломы, камыша и навоза.

20

«Соточка» – 1/100 ведра, или 122 миллилитра.

21

Примерно 180 см.

22

Секретная квартира – подпольный публичный дом.

23

Збирня – банда.

24

Бесписьменный – человек, живущий без прописки и без документов.

25

Самохрапом – самовольно.

26

Байгуш – бродяга, бездомный.

27

Хаджирет – так на Западном Кавказе называли абреков.

28

Костогрыз, гололобый – оскорбительные прозвища, которые казаки давали горцам.

29

Желонка – емкость, которой вычерпывают жидкость и разрушенную породу во время бурения.

30

«Шкурка» – агентурная записка.

31

Бекирка – черкеска на меху.

32

Кызыкнуться – испугаться (кубанск.)

33

Гренадер – грабитель (юж. жаргон).

34

Харцыз – разбойник.

35

Уличник – хулиган.

36

Луэс – сифилис.

37

Дорогильный – шелковый.

38

Коротайка – плюшевый женский жакет.

39

ЖПУЖД – Жандармско-полицейское управление железной дороги.

40

И. Жуковскому так и не дали ордена, отказали со ссылкой на Высочайшее повеление от 11 ноября 1906 г. Согласно ему награды за выдающиеся отличия полиции при проявлении беспорядков были отнесены на общую наградную норму. М. Вольский георгиевскую медаль «За храбрость» 4-й степени получил.

41

Адрес Кубанского областного жандармского управления.

42

Бек – боевик.

43

РОО – районное охранное отделение, межрегиональный орган политического сыска, объединяющий деятельность губернских (областных) охранных отделений.

44

Ажось – вот.

45

Вековуха – одинокая женщина, не бывшая замужем.

46

Панама – здесь: афера.

47

С бусорью – с придурью.

48

Цинтовка – тюрьма.

49

«Блины» – фальшивые деньги.

50

Бебехи – внутренности.

51

Вертухай – легкомысленный человек.

52

Электробиограф – синематограф.

53

ВКЖД – Владикавказская железная дорога.

54

Практические стрельбы – учебные.

55

Шуринец – житель г. Темир-Хан-Шура.

56

Продан имеет в виду резидента в Германии Федора Ратманова-младшего.

57

47 мм.

58

См. книгу «Одесский листок» сообщает».

59

Здесь: фугасный снаряд.

60

Пузанок – вид кубанской селедки.

61

Гопник – беглец, скрывающийся человек.

62

Дурносел – самовольный переселенец.

63

Бздюльня – арестантская камера.

64

Бить плесом – доносить в полицию (жарг.).

65

Условия – договор аренды.

66

С. И. Тимашев – в 1909–1915 годах министр торговли и промышленности.

67

Джубэк – сорт табака.

68

Дать дуксы – побить (жарг.).

69

Цап – козел (жарг.).

70

Ларька – Илларион.

71

Сидеть в куширях – скрываться.

72

Здесь: чуять приближение опасности.

73

Слабый на уторы – болтливый.

74

Мотузок – шнурок.

75

Хурта – зад.

76

Мармызя – рожа, харя (бран.).

77

Шалашовка – женщина легкого поведения.

78

Фишер Д. А. – выдающийся британский адмирал, в 1904–1910 и 1914–1915 годах Первый морской лорд.

79

ГУГК (Главное управление генерал-квартирмейстера) – Генеральный штаб, в который входили в том числе разведка и контрразведка.

80

Награжден за то, что в 1912 году лично, с риском для жизни, задержал троих участников вооруженного нападения на пекарню Обухова.

81

Миномет – чисто русский термин, устоявшийся только в 1926 году. Он отсылает именно к мичману Власьеву, придумавшему швырять из пушки Гочкиса морские шестовые мины.

Content

Николай Свечин
Кубанский огонь

Глава 1 Выстрелы в Новороссийске и что за этим последовало…

Глава 2 Командировка

Глава 3 Знакомство

Глава 4 Город Екатеринодар, март 1911 года

Глава 5 Начнем, благословясь!

Глава 6 Дознание всегда начинается с полного тумана

Глава 7 Обрубленные концы

Глава 8 Шаг за шагом

Глава 9 Лекция про нефтяной промысел

Глава 10 Первый след

Глава 11 Новые обстоятельства

Глава 12 Все тот же туман

Глава 13 Беглые

Глава 14 Вентиль в будущее

Глава 15 Тайна «кубанского огня»

Глава 16 Новые лица

Глава 17 Сражение на Красной улице

Глава 18 В хуторе Романовском

Глава 19 В последний момент

Глава 20 Подчищая хвосты

Эпилог

Об авторе

Примечания