Жорж Сименон

«Стан-убийца»

1

Заложив руки за спину и попыхивая трубкой, Мегрэ медленно шел, с трудом продвигая свое грузное тело в сутолоке улицы Сент-Антуан, которая жила своей обычной утренней жизнью: солнце заливало потоками света, струящегося с ясного неба, нагруженные фруктами и овощами тележки и заполонившие чуть ли не весь тротуар лотки.

Это было время домашних хозяек, артишоков, которые они взвешивают на руке, вишен, которые пробуют, эскалопов и антрекотов, сменяющих друг друга на тарелках весов.

— Вот прекрасная спаржа по пять франков за большой пучок!..

— Свежие мерланы!.. Торопитесь, их только что привезли!..

Продавцы в белых фартуках, мясники в спецовках из ткани в мелкую клетку, запах сыров у молочной лавки, а дальше — аромат свежеподжаренного кофе; эта улица — оживленный рынок продуктов для стола, по ней движется бесконечный поток недоверчивых домашних хозяек, слышатся звон кассовых аппаратов и пыхтение автобусов…

Никто не подозревал, что в толпе тяжело шагает комиссар Мегрэ и что он занят одним из самых мучительных дел, какое можно себе представить.

Почти напротив улицы Бираг располагалось маленькое кафе «Тоннеле-Бургиньон» с крохотной террасой всего на три столика. За один из них и уселся Мегрэ с видом усталого гуляющего. Он даже не взглянул на длинного тощего официанта, который подошел к нему и остановился в ожидании заказа.

— Маленький стаканчик белого вина… — буркнул комиссар.

Кто бы мог подумать, что неловкий официант «Тоннеле-Бургиньона» не кто иной, как инспектор Жанвье?

Он вернулся, неся на подносе стакан вина в состоянии неустойчивого равновесия. Салфеткой сомнительной чистоты он вытер стол, уронив при этом на пол клочок бумаги, который Мегрэ подобрал немного погодя.

«Женщина вышла за покупками. Одноглазого не видел. Бородач ушел рано утром. Трое остальных должны быть в гостинице».

В десять утра толкотня усилилась. Рядом с кафе бакалейная лавка проводила рекламную распродажу, и зазывалы останавливали прохожих, предлагая им на пробу печенье по два франка за большую коробку.

Как раз на углу улицы Бираг виднелась вывеска захудалой гостиницы, одной из тех, где можно снять комнату «на месяц, на неделю или на один день», заплатив вперед. Для этой гостиницы, наверное, в насмешку, выбрали название «Босежур»[1].

Мегрэ смаковал свое сухое вино, и его взгляд вроде бы не искал ничего особенного в пестрой толпе, кишащей под весенним солнцем. Однако вскоре его глаза задержались на окне во втором этаже одного дома на улице Бираг, расположенного напротив гостиницы. У этого окна сидел старичок перед клеткой канарейки, и казалось, нет у него других забот, как греться на солнышке, пока Господь дарует ему жизнь.

Это был Люка, сержант Люка, ловко состарившийся лет на двадцать, который, хоть и засек Мегрэ на террасе кафе, не подал виду.

Все это составляло то, что на языке полицейских принято называть «засадой». Она продолжалась уже шесть дней, и комиссар не менее двух раз в день приходил сюда за новостями. А по ночам его людей сменяли сержант охраны порядка, на самом деле бывший инспектором полиции, и «ночная бабочка», слонявшаяся в окрестностях гостиницы, избегая встреч с настырными клиентами.

Новости от Люка Мегрэ должен был узнать вскорости, когда его позовут к телефону в кафе. Скорее всего, они будут не более сенсационными, чем новости от Жанвье.

Людской поток двигался так близко от крохотной террасы, что комиссару то и дело приходилось убирать ноги под стул.

И вдруг, как гром среди ясного неба, к столику Мегрэ подсел тщедушный рыжеволосый субъект со скорбным лицом циркового клоуна.

— Опять вы? — буркнул сквозь зубы комиссар.

— Прошу прощения, господин Мегрэт, но я верю, что в конце концов вы меня поймете и дадите согласие на то, что я предлагаю… — Потом к Жанвье, приближавшемуся к ним аллюром бывалого официанта: — Мне то же, что и моему другу…

Он говорил с заметным польским акцентом. Наверное, у него было слабое горло, так как он не выпускал изо рта эрзац-сигару, что придавало ему еще более шутовской вид.

— Вы начинаете мне докучать! — раздраженно сказал комиссар. — Может, скажете, как вы узнали, что сегодня утром я буду здесь?

— Я этого не знал.

— Тогда как вы здесь оказались? Не станете же вы уверять, что увидели меня случайно?

— Нет!

Его реакции были замедленными, как у гимнастов мюзик-холла, именующих себя акробатами-флегматиками. Он смотрел прямо перед собой своими желтыми глазами так, как смотрят в пустоту. И говорил монотонным печальным голосом, словно произнося бесконечные слова соболезнования:

— Вы злитесь на меня, господин Мегрэт…

— Это не ответ на мой вопрос. Как это получилось, что вы оказались сейчас здесь?

— Я шел за вами следом!

— От самой уголовной полиции?

— Нет, еще раньше… От самого вашего дома…

— Значит, вы сознаетесь в том, что шпионите за мной?

— Я не шпионю, господин Мегрэт. Я слишком вас уважаю и даже восхищаюсь вами! Я же сказал вам однажды, что буду вашим сотрудником…

И он тоскливо вздохнул, рассматривая свою эрзацсигару, раскрашенную на конце под пепел.

Газеты не писали об этом деле, за исключением одной, которая, получив информацию Бог весть откуда, чрезвычайно осложняла задачу комиссара.

«У полиции есть все основания полагать, что польские бандиты, включая Стана-убийцу, находятся сейчас в Париже».

Так оно и было, но лучше бы об этом молчали. Некая польская банда, о которой почти ничего не было известно, за четыре года совершила пять разбойных нападений на фермы на севере страны, причем действовала она всегда одинаково.

Прежде всего всякий раз речь шла об удаленных фермах, принадлежавших старикам. Кроме того, нападения неизменно совершались в один из вечеров во время ярмарки, когда у фермеров была кругленькая сумма наличных денег после продажи скота.

Ничего «научного» не было в этом методе. Просто зверское нападение, какие бывали во времена бандитов с большой дороги. И совершенное презрение к человеческой жизни.

Поляки убивали! Убивали всех, кого находили на фермах, даже детей, зная, что только так им удастся остаться неопознанными.

Сколько их было — двое, пятеро или восьмеро?

Во всех случаях люди замечали грузовичок. А один мальчуган двенадцати лет клялся, что видел среди них одноглазого мужчину.

Кое-кто утверждал, что на лицах у бандитов были черные маски.

Одно было очевидно: фермеров убивали ножами, точнее, им перерезали горло.

Это дело не касалось Парижа. Им занималось множество мобильных бригад.

В течение двух лет тайна оставалась нераскрытой, и это волновало жителей сельской местности.

И вот из окрестностей Лилля, где поселки — настоящие польские анклавы на французской земле, поступило неопределенное сообщение, источник которого не удалось установить.

— Поляки утверждают, что это банда Стана-убийцы…

Но когда стали допрашивать по одному жителей поселков, большинство которых не говорило по-французски, они либо ничего не знали, либо бормотали:

— Мне так сказали…

— Кто сказал?

— Не знаю… Забыл…

И вот во время совершения одного из преступлений недалеко от Реймса удалось спастись одной служанке, спавшей на антресолях, о которой бандиты ничего не знали. Она слышала, что убийцы говорили на каком-то языке, похожем на польский. И заметила еще, что на лицах у всех маски из черной ткани, что один мужчина кривой, а у другого, гиганта почти двухметрового роста, все лицо заросло бородой.

Тогда в полицейской среде их стали именовать по кличкам: Стан-убийца… Бородач… Одноглазый…

Шли месяцы, никаких новостей не было до того дня, как один инспектор сделал открытие. В его ведении был квартал Сент-Антуан, кишащий поляками.

Он обратил внимание в гостинице на улице Бираг на подозрительную группу, в которой были и одноглазый мужчина, и гигант с лицом, до глаз заросшим волосами.

По виду это были бедные люди. Бородатый гигант с женой снимал комнату понедельно и почти каждую ночь он давал приют нескольким соотечественникам — когда двоим, а когда пятерым. Зачастую другие поляки снимали соседний номер.

— Не заняться ли вам этим делом, Мегрэ? — предложил директор уголовной полиции.

А назавтра, когда дело держалось еще в тайне, газета опубликовала сообщение!

Через день Мегрэ обнаружил в своей почте коряво написанное почти детским почерком и со множеством ошибок письмо на скверной бумаге, какую продают в бакалейных лавках.

«Стан так просто не сдастся. Будьте осторожны.

Пока вы его обезвредите, он успеет убить несколько человек».

Разумеется, тогда еще не знали, кто такой Стан-убийца, но были все основания полагать, что информация об улице Бираг была правильной, поскольку убийца потрудился прислать письмо с угрозами.

И это письмо не было шуткой, Мегрэ был уверен. А он, как сам говорил, «чуял» правду: у нее особый привкус мерзости.

— Будьте осторожны, старина! — посоветовал ему шеф. — Избегайте поспешных задержаний. Человек, перерезавший горло шестнадцати себе подобным, не раздумывая разрядит барабан своего револьвера в тех, кто будет рядом, когда его загонят в угол.

Вот почему Жанвье пришлось стать официантом в кафе напротив гостиницы «Босежур», а Люка превратился в немощного старика, дни напролет греющегося на солнышке у окна.

В квартале, как обычно, бурлила жизнь, и никто не подозревал, что в любую минуту затравленный полицией человек мог открыть пальбу вокруг себя.

— Господин Мегрэт, я пришел сказать вам…

И перед ним возник Мишель Озеп…

Его первая встреча с Мегрэ состоялась четыре дня назад. Он пришел в уголовную полицию и настаивал на том, чтобы комиссар лично принял его. Мегрэ продержал его в приемной более двух часов, но того это нисколько не смутило.

Войдя в кабинет, он щелкнул каблучками и согнулся в поклоне, протягивая комиссару руку.

— Мишель Озеп, бывший польский офицер, сейчас преподаватель гимнастики в Париже…

— Садитесь, я вас слушаю.

Поляк говорил с сильным акцентом и такой скороговоркой, что порой было трудно уследить за ходом его мыслей. Он объяснял, что родом он из очень хорошей семьи, что уехал из Польши по причине интимного характера — намекая на то, что был любовником жены своего полковника! — и что пребывает в отчаянии, так как не может привыкнуть к полунищенской жизни.

— Вы меня понимаете, господин Мегрэт (он так и произносил — Мегрэт)… Я дворянин… А здесь я даю уроки гимнастики некультурным и невоспитанным людям… Я беден… И я решил покончить с собой…

Сначала Мегрэ подумал: «Сумасшедший!»

Ведь на набережной Орфевр привыкли к посетителям такого рода: немало свихнувшихся испытывает потребность приходить сюда поведать свою тайну.

— Три недели назад я было попытался… Я бросился в Сену с Аустерлицкого моста, но агенты речной полиции меня заметили и вытащили из воды…

Под каким-то предлогом Мегрэ отлучился в соседнюю комнату, позвонил в речную полицию и удостоверился, что это правда.

— Потом неделю спустя я решил отравиться осветительным газом, но пришел почтальон с письмом и открыл дверь…

Еще звонок в комиссариат по месту жительства. И это оказалось правдой!

— Я в самом деле не хочу жить, понимаете? Мое существование теперь бессмысленно. Дворянин не может смириться с полуголодным существованием. Вот я и подумал, что, возможно, пригожусь вам…

— Для какой цели?

— Помочь вам арестовать Стана-убийцу.

Мегрэ нахмурил брови.

— Вы его знаете?

— Нет… Я только слышал о нем… Как поляк, я возмущен тем, что мой соотечественник так попирает законы гостеприимства… Я хочу, чтобы Стан и его банда были арестованы… Мне известно, что он решил яростно защищаться. Значит, кто-то из людей, которые будут его брать, наверняка погибнет. Так лучше пусть это буду я, все равно я хочу умереть… Скажите мне, где Стан, я пойду к нему и разоружу его… Если надо, я раню его, чтобы обезопасить…

Мегрэ ответил традиционной формулой:

— Оставьте свой адрес… Я вам напишу…

Мишель Озеп жил в меблированных комнатах на улице Турнель, как раз недалеко от улицы Бираг. Один из инспекторов занялся наведением справок, и его ответ был в пользу Озепа. В самом деле он был подпоручиком польской армии со времени ее создания. Потом его след терялся и вновь появлялся уже в Париже, где он пытался давать уроки гимнастики детям мелких торговцев.

Его попытки покончить с собой не были выдумкой.

Несмотря на это, Мегрэ по согласованию с шефом направил Озепу официальное письмо, которое заканчивалось так:

«…к большому сожалению, я не могу воспользоваться Вашим великодушным предложением, за которое я Вам благодарен…»

С тех пор Озеп дважды приходил на набережную Орфевр и настаивал на встрече с комиссаром. Во второй раз он отказался уходить, заявив, что будет ждать столько, сколько потребуется, и несколько часов просидел в зеленом бархатном кресле в приемной.

И вот сейчас Озеп сидел за одним столиком с Мегрэ на террасе кафе «Тоннеле-Бургиньон».

— Я хочу доказать вам, господин Мегрэт, что на что-то гожусь и что вы можете на меня рассчитывать. Уже три дня я хожу за вами следом и могу рассказать все, что вы в это время делали. Я знаю и то, что официант, который меня только что обслужил, — один из ваших инспекторов, а другой сотрудник сидит напротив нас у окна перед клеткой с канарейкой…

Мегрэ яростно кусал чубук трубки, стараясь не смотреть на собеседника, который не переставал говорить монотонным голосом:

— Я понимаю: когда незнакомый человек говорит вам: «Я бывший офицер польской армии и хочу свести счеты с жизнью…», вы думаете: «Этого не может быть…» Но вы же проверяли то, что я вам сказал… И теперь знаете, что я не опускался до вранья…

Он говорил как заведенный, быстро, сбивчиво и утомительно для слуха, тем более что из-за акцента слова искажались настолько, что нужно было напрягать внимание, чтобы понять смысл.

— Вы не поляк, господин Мегрэт и не понимаете наш образ мыслей… Вы не говорите на нашем языке… А я действительно хочу вам помочь, потому что не могу допустить, чтобы ходила дурная слава о моей стране…

Комиссар уже задыхался от ярости. А его собеседник, который должен был это заметить, все не унимался:

— Если вы попытаетесь схватить Стана, что он будет делать? У него в карманах, может, два, а то и три револьвера… Он станет стрелять во всех… И кто знает, при этом могут пострадать дети и женщины… Тогда люди станут говорить, что полиция…

— Может, вы замолчите?

— А я хочу умереть… Никто не будет оплакивать бедного Озепа… Скажите мне: «Стан там!» И я пойду за ним следом, как ходил за вами… Я выжду удобный момент, когда вокруг никого не будет, и скажу ему: «Ты Стан-убийца!» Тогда он выстрелит в меня, а я выстрелю ему по ногам… Когда он выстрелит в меня, вы поймете, что это Стан, и не наделаете глупостей… А поскольку он будет ранен…

Никакая сила не могла его остановить! Он был готов говорить и говорить наперекор всему белу свету.

— А что, если я посажу вас за решетку?

— Но почему?

— Чтобы вы оставили меня в покое!

— А как вы это объясните? Что сделал бедный Озеп в нарушение французских законов, которые он, напротив, хочет защитить и ради этого готов пожертвовать собственной жизнью?

— Заткнитесь!

— Что вы сказали? Вы согласны?

— Ни в коем случае!

В этот момент мимо прошла белокурая бледнолицая женщина, увидев которую любой житель квартала сказал бы, что это иностранка. Она несла хозяйственную сумку и направлялась в мясной магазин.

Мегрэ, провожавший ее взглядом, обратил внимание, что его собеседнику вдруг понадобилось высморкаться и он закрыл почти все лицо носовым платком.

— Это любовница Стана, правда? — сказал он, когда женщина скрылась из виду.

— Вы меня оставите наконец в покое?

— Вы уверены, что это любовница Стана, но вы не знаете, кто из них Стан!.. Вы думаете, что это бородач… А бородача зовут Борис… А одноглазого — Саша… И он не поляк, а русский… Если расследование будете вести вы, то ничего не узнаете, потому что в гостинице живут одни поляки, а они не будут отвечать на ваши вопросы или будут врать… А если я…

Ни одной домашней хозяйке в сутолоке улицы Сент-Антуан не могло прийти в голову, о чем идет разговор на маленькой террасе кафе «Тоннеле-Бургиньон». Бледнолицая женщина с белокурыми волосами торговалась с мясником, покупая у него отбивные котлеты, и у нее во взгляде была такая же тоска, как у Мишеля Озепа.

— Вы, наверное, боитесь, что от вас потребуют объяснений, если меня убьют? Но, во-первых, у меня нет семьи… А кроме того, я написал письмо, в котором заявляю, что я сам, без всякого принуждения, искал смерти…

На пороге маялся бедняга Жанвье, не зная, как дать понять Мегрэ, что для него получено сообщение по телефону. Мегрэ заметил старания Жанвье, но не сводил глаз с поляка, попыхивая трубкой.

— Послушайте, Озеп…

— Да, господин Мегрэт…

— Если вас заметят вблизи улицы Сент-Антуан, я засажу вас за решетку!

— Но я живу…

— Придется жить в другом месте!

— Значит, вы отвергаете мое предложение…

— Убирайтесь!

— Но…

— Убирайтесь или я вас арестую!

Поляк встал, на прощанье щелкнул каблуками, отвесил поклон и с достоинством удалился. Мегрэ подозвал одного из своих инспекторов, оказавшегося поблизости, и велел ему идти следом за чудаковатым преподавателем гимнастики.

Жанвье смог наконец подойти к нему.

— Только что звонил Люка… Он заметил оружие в той комнате, а пятеро поляков ночевали в соседней комнате, некоторые спали на полу, дверь между комнатами оставалась всю ночь приоткрытой… А что это был за тип?

— Ничего… Сколько с меня?

Жанвье вернулся к своей роли и показал на стакан Озепа.

— Вы заплатите за то, что выпил тот господин? Тогда два раза по одному франку двадцать, всего два сорок.

Мегрэ отправился в уголовную полицию на такси.

У двери своего кабинета он встретил инспектора, которому поручил следить за Озепом.

— Ты его упустил? — буркнул он. — И тебе не стыдно? Я дал тебе детское задание, а…

— Я его не упустил, — виновато пробормотал инспектор, который был новичком.

— Где же он?

— Здесь.

— Ты его сюда привел?

— Нет, он сам.

В самом деле, Озеп отправился прямиком в уголовную полицию и, как ни в чем не бывало, устроился в кресле с сандвичем в руке, заявив сначала, что у него встреча с комиссаром Мегрэтом.

2

Занятие, конечно, не очень достойное, но тем не менее необходимое: Мегрэ своим крупным почерком, скрипя пером по бумаге, писал отчет о сведениях, полученных по поводу банды поляков за полмесяца слежки.

Изложив их по порядку на бумаге, можно было оценить, насколько они скудны, ведь даже число участников банды точно установить не удалось.

По полученной ранее информации от людей, которые либо видели, либо полагали, что видели, бандитов во время нападений, их было четверо или пятеро, но могли быть еще и сообщники, следившие за фермами и посещавшие рынки.

В таком случае их число составляло шесть или семь человек, примерно столько народу и кружило вокруг гнезда на улице Бираг.

Постоянных жильцов там было всего трое, и они регулярно заполняли карточки и предъявляли настоящие паспорта:

1. Борис Сафт, которого полицейские называли Бородач, состоявший, по-видимому, в брачных отношениях с бледнолицей белокурой женщиной;

2. Ольга Церевски, двадцати восьми лет, уроженка Вильно;

3. Саша Воронцов, по прозвищу Одноглазый.

Это трио служило основой для проводившегося расследования, оно же, похоже, и составляло ядро банды.

Борис Бородач и Ольга занимали одну из комнат.

Саша Одноглазый жил в смежной комнате, а дверь между ними всегда была открыта.

По утрам женщина отправлялась за покупками, потом готовила еду на спиртовке.

Бородач выходил редко, большую часть дня он проводил лежа на железной кровати и читая польские газеты, которые покупали ему в киоске на площади Бастилии.

Одноглазый выходил несколько раз, и всегда за ним следовал кто-нибудь из инспекторов. Догадывался ли он об этом? Во всяком случае, он водил полицейских по Парижу, заходил в различные кафе, чтобы пропустить стаканчик, ни с кем не заговаривая.

Остальные, по определению Люка, были «залетные птицы». Эти люди, всегда одни и те же, приходили и уходили, Ольга давала им поесть, и иногда они оставались ночевать на полу в одной из комнат, а наутро уходили.

По поводу «залетных птиц» у Мегрэ были кое-какие заметки:

«1. Химик, которого прозвали так, потому что он дважды заходил на биржу труда в поисках места на каком-нибудь химическом заводе. На нем была очень поношенная одежда, но довольно хорошего покроя. Часами он ходил по улицам Парижа в поисках заработка, и чаще всего его нанимали в качестве человека-рекламы;

2. Шпинат, прозванный так за невообразимую шляпу цвета зеленого шпината, которая особенно бросалась в глаза из-за его рубашки блекло-розового цвета. Шпинат обычно выходил по вечерам, и его видели открывающим дверцы автомобилей у какого-нибудь ночного заведения на Монмартре.

3. Гомик, маленький, страдающий одышкой толстячок, одетый лучше других, хотя туфли на нем были непарные».

Двое других приходили на улицу Бираг от случая к случаю, и было трудно сказать, принадлежат они к банде или нет.

Под этим перечнем Мегрэ приписал:

«Все эти люди производят впечатление безденежных иностранцев, ищущих какого-нибудь заработка. Хотя у них всегда есть водка, а иногда по вечерам они устраивают настоящие пиршества.

Невозможно установить, не ведут ли себя эти люди таким образом, чтобы сбить с толку полицию, зная, что за ними ведется слежка.

С другой стороны, если один из них действительно Стан-убийца, то это, скорее всего, Одноглазый или Бородач. Но это всего лишь предположение».

Без всякого воодушевления он понес отчет своему начальнику.

— Ничего нового?

— Ничего определенного. Готов поклясться, что эти парни засекли каждого из наших людей и теперь забавляются, учащая свои невинные хождения туда-сюда. Они полагают, что мы не сможем бесконечно мобилизовывать часть сил уголовной полиции для наблюдения за ними. У них есть время… И оно работает на них…

— Вы наметили какой-нибудь план?

— Вы же знаете, шеф, что мысли и я давно уже не в ладу. Я хожу туда-сюда, я вынюхиваю. Кое-кто думает, что я ожидаю вдохновения, но это ерунда. Чего я действительно жду, так это какого-то значимого события, которое всегда непременно происходит. И главное — это оказаться на месте, когда оно случится…

— Значит, вы ждете небольшого события? — с улыбкой сказал шеф, хорошо знавший своего сотрудника.

— Я убежден, что мы имеем дело с бандой поляков. Из-за этого идиота журналиста, который по-прежнему шляется по нашим коридорам и, наверное, подслушал какой-нибудь разговор, люди из банды переполошились. Далее, почему Стан написал мне письмо? Этот вопрос я все время себе задаю. Может быть, потому, что он знает, что полиция всегда раздумывает, прежде чем приступить к задержанию силой? А может, что самое вероятное, просто из бравады. У убийц есть своя гордость, я бы сказал, профессиональная гордость… Который из них Стан? Откуда это уменьшительное имя, скорее американское, чем польское? Вы знаете, я трачу много времени на выработку своего мнения… Так вот, оно на подходе. Уже два или три дня мне кажется, что я проник в психологию этих людей, очень отличную от психологии французских убийц. Деньги им нужны не на то, чтобы наслаждаться природой в деревне, не на кутежи в ночных кафе, не на поездку за границу, а просто чтобы жить в свое удовольствие, то есть ничего не делать, есть, пить и спать, целыми днями валяться в постели, пусть и грязной, курить сигареты и осушать бутылки водки… Еще у них есть желание собираться вместе, мечтать вместе, болтать вместе, а иногда по вечерам петь вместе… По-моему, после первого преступления они так и жили, пока деньги не кончились, потом подготовили новый налет. Когда средства у них на исходе, они начинают все сначала, хладнокровно, без угрызений совести, без всякой жалости к старикам, сбережения которых они проедают за несколько недель или несколько месяцев… И теперь, когда я это понял, я жду…

— Да, знаю! Небольшого события… — пошутил начальник полиции.

— Вы можете иронизировать сколько угодно! А это небольшое событие, возможно, уже здесь…

— Где?

— В приемной… Это человек, который называет меня «Мегрэт» и изо всех сил старается оказать мне помощь в задержании банды… даже ценой собственной шкуры… Он утверждает, что это тоже один из способов покончить с собой…

— Он сумасшедший?

— Возможно! Или же сообщник Стана, решивший таким способом узнавать о моих намерениях. Тут допустимо любое предположение, что делает этого человека тем более интересным. Почему бы, скажем, не предположить, что это и есть Стан?

И Мегрэ стал выколачивать трубку о подоконник, хотя пепел из нее полетел на набережную и, возможно, попал на шляпу какому-нибудь прохожему.

— Вы собираетесь использовать этого человека?

— Думаю, что да.

После этого комиссар направился к двери, чтобы не сказать лишнего.

— Вот увидите, шеф! Будет странно, если слежка еще будет нужна после воскресенья.

Этот разговор состоялся в четверг пополудни.

— Садись! Тебе не противно сосать целый день эту дурацкую сигару?

— Нет, господин Мегрэт.

— Ты начинаешь выводить меня из себя своим «Мегрэт»… Ну ладно! Поговорим серьезно… Ты еще не передумал умирать?

— Нет, господин Мегрэт.

— И ты все еще хочешь, чтобы тебе поручили опасное задание?

— Я хочу помочь вам арестовать Стана-убийцу.

— Значит, если я скажу тебе, чтобы ты подошел к Одноглазому и выстрелил из револьвера ему по ногам, ты это сделаешь?

— Да, господин Мегрэт. Но для этого дайте мне револьвер. Я очень беден и…

— Теперь предположим, что я попрошу тебя подойти к Бородачу или к Одноглазому и сказать, что тебе известно о том, что полиция вскоре придет их арестовывать…

— Согласен, господин Мегрэт. Я дождусь, когда Одноглазый выйдет на улицу, и передам ему сообщение.

Комиссар не отводил тяжелого взгляда от тщедушного поляка, которого это не раздражало и не беспокоило.

Мегрэ редко приходилось видеть в человеке столько уверенности и столько спокойствия. Он чувствовал себя в своей тарелке и на террасе кафе на улице Сент-Антуан, и в здании уголовной полиции.

— Ты не знаком ни с тем, ни с другим?

— Нет, господин Мегрэт.

— Ладно! Я дам тебе задание. Тем хуже для тебя, если возникнет скандал.

На этот раз Мегрэ полуприкрыл веки, чтобы не выдать напряжения во взгляде.

— Сейчас мы вместе отправимся на улицу Сент-Антуан. Я подожду тебя снаружи. Ты поднимешься в комнату, улучив момент, когда женщина будет одна. Скажешь ей, что ты ее земляк и случайно узнал, что сегодня ночью полиция совершит проверку в гостинице…

Озеп молчал.

— Ты понял?

— Да.

— Договорились?

— Я хочу кое в чем вам признаться, господин Мегрэт.

— Ты сдрейфил?

— Я не то чтобы «сдрейфил», как вы говорите, нет! Просто мне хотелось бы уладить это дело по-другому… Вы, наверное, думаете, что я человек очень смелый… Так это называется?.. Так вот, с женщинами я робок… А женщины, они умные, гораздо умнее мужчин… Значит, она заметит, что я вру… А поскольку я буду знать, что она догадывается, что я вру, то я покраснею… А когда я покраснею…

Мегрэ не шевелился, давая Озепу возможность запутываться в объяснении, столь многословном, сколь и нелепом.

— Я предпочитаю иметь дело с мужчинами… С Бородачом, если хотите, или с тем, которого вы называете Одноглазым, или с кем угодно еще…

Возможно, потому, что косые лучи солнца, проникавшие в кабинет, падали прямо на лицо Мегрэ, он, казалось, дремал, как человек, проводящий в кресле сиесту после очень обильного обеда.

— Это же ровным счетом одно и то же, господин Мегрэт…

Но господин Мегрэт не отвечал, и единственным признаком жизни, который он подавал, была тонкая струйка голубого дыма, вьющаяся над его трубкой.

— Я в отчаянии. Вы можете спрашивать меня о чем угодно, но вы спросили как раз то единственное…

— Заткнись!

— Что вы сказали?

— Я сказал: «Заткнись!» У нас это значит, что ты можешь замолчать… Где ты познакомился с этой женщиной — Ольгой Церевски?

— Я?

— Отвечай!

— Я не понимаю, о чем вы говорите…

— Отвечай!

— Я не знаком с этой женщиной… Если бы я ее знал, то сказал бы вам… Я бывший офицер польской армии, и если бы я не имел несчастья…

— Где ты с ней познакомился?

— Клянусь вам, господин Мегрэт, прахом моей бедной матери и моего бедного отца…

— Где ты с ней познакомился?

— Не понимаю, почему вы на меня так обозлились! Вы мне грубите! Мне, который пришел предложить вам свои услуги, чтобы уберечь от гибели французов…

— Пой, соловушка!

— Что вы сказали?

— Пой, соловушка! У нас это значит «ври дальше, это никого не волнует»…

— Попросите меня о чем угодно…

— Я это и делаю!

— Попросите о чем-нибудь другом — броситься на рельсы метро, выпрыгнуть из окна…

— Я прошу тебя пойти к этой женщине и сказать ей, что этой ночью мы придем арестовывать банду…

— Вы настаиваете на этом?

— Ты волен согласиться или отказаться!

— А если я откажусь?

— Тогда ты сгинешь отсюда!

— Почему сгину?

— Так у нас говорят… В общем, ты постараешься больше никогда не попадаться мне на глаза…

— Вы будете арестовывать банду этой ночью?

— Вероятно.

— А вы разрешите мне помогать вам?

— Возможно… Посмотрим, когда ты выполнишь свое первое задание.

— В котором часу?

— Что, твое задание?

— Нет! В котором часу вы будете их арестовывать?

— Положим, в час ночи.

— Я пойду…

— Куда?

— К той женщине.

— Минутку! Пойдем вместе!

— Лучше я один… Если нас увидят вместе, то поймут, что я помогаю полиции…

Разумеется, как только поляк вышел из кабинета, комиссар послал инспектора следом за ним.

— Мне нужно прятаться? — спросил инспектор.

— Не стоит… Он хитрее тебя и хорошо знает, что пошлю кого-нибудь за ним.

Не теряя ни минуты, Мегрэ спустился на улицу и прыгнул в такси.

— Как можно быстрее на угол улиц Бираг и Сент-Антуан.

День был солнечный, и над витринами магазинов были опущены разноцветные тенты. В тени лежали ошалевшие от жары собаки; казалось, даже автобусы с трудом трогаются с места в плотном воздухе, а их колеса оставляли след на разогретом асфальте.

Мегрэ выскочил из такси перед домом на углу двух улиц, поднялся на третий этаж, открыл дверь, даже не постучав, и увидел сержанта Люка, сидящего перед окном под видом тихого и любопытного старичка.

Комната была бедной и не очень чистой. На столе лежали остатки холодной пищи, которую Люка заказал в одной закусочной.

— Есть новости, комиссар?

— Напротив кто-нибудь есть?

Эта комната была выбрана из-за своего стратегического положения, так как позволяла проникнуть взглядом в две комнаты гостиницы «Босежур», которые занимали поляки.

Из-за жары все окна были открыты, включая окно комнаты, где спала молодая женщина, лишь слегка прикрытая одеждой.

— Надо же! Я вижу, ты здесь не скучаешь.

Лежащий на стуле бинокль доказывал, что Люка делал свое дело добросовестно и хотел видеть все детали.

— Сейчас, — ответил сержант, — они в квартире вдвоем, но скоро женщина останется одна. Мужчина одевается, по своему обыкновению, он все утро провалялся в постели…

— Это Бородач?

— Да. Они пообедали втроем: Бородач, женщина и Одноглазый. Потом Одноглазый сразу ушел. Бородач встал и занялся утренним туалетом… Смотрите! Он надел чистую рубашку, такое бывает не часто.

Мегрэ подошел к окну и тоже посмотрел. Волосатый гигант повязывал галстук поверх рубашки, белизна которой выглядела блестящим пятном внутри серой комнаты.

Когда он смотрелся в зеркало, было видно, как шевелятся его губы. Позади него светловолосая женщина убирала со стола, комкала жирные бумажки, потом потушила спиртовку.

— Знать бы, о чем они говорят! — вздохнул Люка. — Временами я по-настоящему злюсь. Я вижу, как они говорят, говорят без конца, иногда жестикулируют, а мне никак не угадать, о чем идет речь… Теперь я понимаю, какая это мука быть глухим и почему эти люди бывают злыми…

— Ты пока помолчи! Думаешь, женщина никуда не уйдет?

— В это время она не выходит… Если бы она собиралась куда-нибудь, то надела бы серый костюм…

Ольга была одета в темное шерстяное платье, которое было на ней утром, когда она делала покупки. Продолжая свои домашние дела, она не выпускала изо рта сигарету, как заядлый курильщик, с утра до вечера испытывающий потребность в табаке.

— Она совсем не говорит! — заметил Мегрэ.

— Для этого тоже еще не наступило время. Она говорит в основном по вечерам, когда все собираются вместе. Да еще изредка, когда к ней приходит Шпинат. Может, я ошибаюсь, а может, она в самом деле неравнодушна к Шпинату, самому красивому из всех… Странное бывает ощущение, когда проникаешь взглядом в незнакомую комнату к людям, которых в конце концов узнаешь по самым незначительным жестам.

— Ты становишься до противности консьержем, мой бедный Люка!

— Для этого меня и послали сюда, так ведь? Я даже могу вам сказать, что малышка, сладко спящая в соседней комнате, до трех часов ночи занималась любовью с молодым человеком, носящим галстук наподобие банта, который ушел на рассвете, наверняка чтобы не разбудить спящих родителей… Смотрите! Бородач уже уходит…

— Скажите пожалуйста! Да он почти элегантен.

— Скажете тоже… У него скорее вид ярмарочного борца, чем светского человека.

— Допустим, вид ярмарочного борца, творящего добрые дела! — уступил Мегрэ.

Напротив не было прощальных поцелуев. Мужчина попросту уходил, то есть исчез из той части комнаты, которая была видна с наблюдательного поста полицейских.

Немного погодя он появился на тротуаре и направился к площади Бастилии.

— Дерен пойдет за ним следом… — сказал Люка, который был здесь словно паук посреди паутины. — Но Бородач знает, что за ним следят. Он ограничится прогулкой и, может быть, выпьет стаканчик на террасе кафе…

Женщина тем временем достала из ящика дорожную карту и разложила ее на столе. Мегрэ прикинул, что Озеп наверняка поехал не на такси, а на метро и должен появиться с минуты на минуту.

— Если он вообще придет! — уточнил он.

И он пришел! Они увидели, как он идет нерешительной походкой, потом ходит взад-вперед по тротуару, а следовавший за ним инспектор делает вид, что рассматривает витрину рыбного магазина на улице Сент-Антуан.

Сверху щуплый поляк казался еще щуплее, и Мегрэ даже почувствовал угрызения совести.

Ему показалось, что он слышит голос бедняги, путающегося в трудных объяснениях и бесконечно повторяющего свое пресловутое «господин Мегрэт».

Было видно, что он в нерешительности. Можно было поклясться, что он чего-то боится и смотрит вокруг с нескрываемой тоской.

— Ты знаешь, что он ищет? — спросил комиссар у Люка.

— Нет! Может быть, денег, чтобы войти в гостиницу?

— Он ищет меня… Он знает, что я где-то здесь неподалеку и что если я вдруг передумал…

Слишком поздно! Мишель Озеп вошел и растворился в темноте гостиничного коридора. Теперь за ним можно было следить лишь мысленно. Вот он поднимается по лестнице на третий этаж.

— Он все еще не решается… — произнес Мегрэ.

Ведь дверь уже должна была открыться!

— Он стоит на площадке… Сейчас он постучит… Уже постучал… Смотри!

Действительно, блондинка вздрогнула, инстинктивным движением убрала дорожную карту в шкаф и направилась к двери.

Какой-то момент ничего не было видно. Он и она находились в невидимой части комнаты.

Потом вдруг появилась женщина, в ней что-то изменилось. Она шла быстрой и четкой походкой. Подошла к окну, закрыла его и задернула темные шторы.

Люка повернулся к комиссару с забавной гримасой.

— Ну и дела!..

Но он тут же посерьезнел, заметив, что комиссар выглядит крайне озабоченным.

— Который час, Люка?

— Десять минут четвертого…

— Как, по-твоему, кто-нибудь из мужчин может вскоре вернуться?

— Не думаю… Разве что, как я вам уже говорил, придет Шпинат, если он знает, что Бородач ушел. Вы чем-то обеспокоены?

— Не нравится мне, как закрыли это окно…

— Вы боитесь за своего поляка? — Мегрэ не ответил, а Люка продолжал: — Ничто ведь не говорит о том, что он в комнате. Мы видели, как он вошел в гостиницу, это так. Но он мог пойти в другой номер… А кто-нибудь другой…

— Замолчи! Ты меня утомляешь.

3

— Который час, Люка?

— Двадцать минут четвертого…

— Ты знаешь, что сейчас произойдет?

— Вы хотите пойти посмотреть, что делается напротив?

— Пока нет. Но вполне вероятно, что я выставлю себя на смех. Откуда можно позвонить?

— Из соседней комнаты. Там живет портной-надомник, он работает на один крупный магазин и потому обязан иметь телефон.

— Иди к портному и постарайся сделать так, чтобы он не слышал разговора. Позвони от моего имени шефу и скажи, чтобы он прислал два десятка вооруженных людей. Пусть они рассредоточатся вокруг гостиницы «Босежур» и ждут моего сигнала.

Выражение лица Люка говорило о серьезности этого приказа, столь необычного для Мегрэ, который всегда посмеивался над мобилизациями полицейских сил.

— Вы думаете, случится что-то скверное?

— Да, если уже не случилось…

Он не отводил глаз от окна с грязными стеклами и малиновыми бархатными шторами времен Луи-Филиппа.

Когда Люка возвратился, он застал комиссара на том же месте и с таким же озабоченным лицом.

— Шеф советует вам быть осторожным. На прошлой неделе уже убили одного инспектора, и если это повторится…

— Почему бы тебе не помолчать?

— Вы думаете, что Стан-убийца…

— Я ничего не знаю, старик! Я уже столько размышлял об этом с утра, что у меня болит голова. Теперь я довольствуюсь впечатлениями, и, если ты хочешь знать, впечатление у меня такое, что там происходит или вот-вот произойдет нечто ужасное. Который час?

— Двадцать три минуты…

Как будто по иронии, в соседней комнате все так же спала девушка, приоткрыв рот и поджав под себя ноги.

А выше, на шестом или седьмом этаже, кто-то разучивал мелодию на аккордеоне, то и дело начиная ее сначала и при этом фальшивя.

— Хотите, я пойду туда? — предложил Люка.

Мегрэ жестко посмотрел на него, как будто подчиненный уличил его в недостатке храбрости.

— Что это значит?

— Ничего! Просто я вижу, что вы обеспокоены тем, что там происходит, и предлагаю пойти посмотреть…

— Ты считаешь, что я сам не решился бы туда пойти? Ты забываешь одно: если мы пойдем туда и не обнаружим ничего подозрительного, то уже никогда не узнаем больше ничего о банде… Вот почему я медлю… Если бы эта змея не закрыла окно… — Вдруг он нахмурился. — Скажи, а раньше она никогда не закрывала окно?

— Никогда!

— Значит, она не подозревала о твоем присутствии напротив…

— Наверное, она принимала меня за впавшего в детство старика…

— Тогда это не ей пришла в голову мысль закрыть окно, а тому, кто к ней пришел…

— Озепу?

— Ему или кому-то другому… Тому, кто вошел и, прежде чем появиться у нас на виду, сказал женщине, чтобы она закрыла окно…

Он взял со стула свою шляпу, выбил трубку и снова набил ее, прижимая табак указательным пальцем.

— Куда вы, шеф?

— Я жду прибытия наших людей… Смотри! Вон двое на автобусной остановке… И в остановившемся такси я узнаю наших… Если я пробуду там больше пяти минут и не открою окно, ты войдешь туда с людьми…

— «Пушка» у вас с собой?

Вскоре он переходил улицу, и заметивший его инспектор Жанвье перестал вытирать столики на террасе.

Люка лихорадочно сжимал в руке часы, но, как всегда бывает при чрезмерном усердии, он забыл заметить время, когда Мегрэ вошел в гостиницу, и теперь был не в состоянии определить, когда истекут пять минут.

Впрочем, ему не пришлось мучиться по этому поводу, так как через какое-то время, показавшееся Люка необыкновенно коротким, окно открылось, и Мегрэ, хмурый, как никогда, сделал ему знак прийти в комнату.

Люка показалось, что, кроме Мегрэ, в комнате никого не было, но когда он вошел, взобравшись по темной лестнице, где пахло скверной кухней и туалетом, то вздрогнул, увидев у своих ног тело женщины.

Он бросил взгляд на Мегрэ, и тот сказал:

— Мертвая, конечно!

Было видно, что на преступлении как бы поставили подпись: у жертвы было перерезано горло, как и у всех жертв Стана. Кровь была повсюду: на кровати, на паркетном полу, и убийца вытер руки полотенцем, на котором виднелись бурые пятна.

— Это он?

Мегрэ пожал плечами, оставаясь на месте посередине комнаты.

— Я сообщу его приметы нашим людям, чтобы его не выпускали из гостиницы!

— Как хочешь…

— Я бы послал одного инспектора на крышу на случай, если…

— Понятно…

— Сообщить шефу?

— Погоди…

Трудно было разговаривать с Мегрэ, когда у него бывало такое настроение. К тому же Люка ставил себя на место своего начальника, который сам подсказал, что над ним будут смеяться.

На самом деле все будет хуже, чем просто смешно: он мобилизовал крупные силы полиции, когда уже было слишком поздно, а ведь преступление совершалось, можно сказать, на глазах у Мегрэ и с его ведома, ведь это он послал Озепа в гостиницу «Босежур»!

— Если придет кто-нибудь из банды, их арестовывать?

Утвердительный, или скорее безразличный, кивок головой. Люка наконец вышел. Мегрэ остался один посреди комнаты, куда через открытое окно лился яркий свет.

Он вытер пот со лба, машинально раскурил потухшую трубку.

— Который час?..

Тут он вспомнил, что остался один, и вытащил из кармана часы. Было тридцать пять минут четвертого, наверху не унимался аккордеон, а по соседству беззаботно, как кошка, спала девушка.

— Где Мегрэ? — спросил начальник уголовной полиции, выйдя из автомобиля и столкнувшись с Люка.

— Он в комнате.. Это номер девятнадцать на третьем этаже… Люди из гостиницы пока ничего не знают…

Чуть позже шеф полиции застал Мегрэ сидящим на стуле посреди комнаты, в двух шагах от трупа.

Комиссар с выражением упрямства на лице курил трубку. Он не обратил внимания на прибытие высокого начальства.

— Надо же такому быть, старина! Кажется, мы с вами сели в лужу…

В ответ он услышал ничего не значащее ворчание.

— Значит, пресловутым убийцей оказался человечек, приходивший предлагать вам свои услуги!.. Признайтесь, Мегрэ, что вы могли бы с бóльшим недоверием отнестись к нему и что поведение Озепа было по меньшей мере подозрительным…

Лоб Мегрэ пресекала крупная вертикальная морщина, а выдвинутая вперед челюсть придавала ему выражение могущества.

— Вы считаете, что он не мог уйти из гостиницы?

— Я в этом уверен… — ответил комиссар так, словно для него это не имело никакого значения.

— Вы его не искали?

— Пока нет…

— Думаете, его легко будет взять?

Мегрэ отвел взгляд от окна, скосил его на своего начальника, потом тяжело вперил в него. Была некая торжественность в этой медлительности, в сомнениях, в двусмысленности фраз комиссара.

— Если я ошибся, то он постарается уложить несколько человек, прежде чем сдаться. Если же не ошибся, то все произойдет само собой…

— Я вас не понимаю, Мегрэ. Вы сомневаетесь в том, что Стан и ваш Озеп — одно и то же лицо?

— Я убежден, что недавно здесь было два человека, один из них — Стан-убийца…

— Ну и…

— Повторяю, шеф: я, как и все, могу ошибаться. В этом случае я приношу вам свои извинения, потому что будет скандал. Развязка, к которой, похоже, идет эта история, меня не удовлетворяет. Что-то здесь не клеится, я это чувствую. Если бы Озеп был Станом, то не было бы причины, чтобы…

— Договаривайте!

— Это слишком длинно. Который час, шеф?

— Четверть пятого. А что?

— Ничего…

— Вы остаетесь здесь, Мегрэ?

— Да, до нового приказа…

— А я тем временем пойду взглянуть, чем занимаются наши люди.

Они задержали Шпината, который, как и предсказывал Люка, пришел на свидание с молодой женщиной. Поляку сказали, что его землячку убили, он побледнел, но когда заговорили об Озепе, он даже не пошевелился.

— Не может быть, чтобы она умерла! — повторял он, когда его вели в участок.

Когда же об этом задержании сказали Мегрэ, он только буркнул:

— На него мне плевать…

Он по-прежнему сидел в комнате наедине с трупом.

Спустя полчаса пришел Одноглазый и был арестован, едва переступил порог. Он сдался даже глазом не моргнув, но когда ему сказали о смерти женщины, попытался вырваться и побежать наверх.

— Кто это сделал? — кричал он. — Кто ее убил? Это вы, так ведь?

— Это Озеп, иначе Стан-убийца…

Тогда он успокоился и переспросил, хмуря брови:

— Озеп?

— Уж не станешь же ты говорить, что не знаешь своего главаря?

Сам шеф полиции проводил этот поспешный допрос в коридоре, и ему показалось, что легкая улыбка блуждает на губах арестованного.

Потом появился один из второстепенных — Химик, который в ответ на все вопросы только ошалело смотрел, как будто никогда не слышал ни о женщине, ни об Озепе, ни о Стане…

Мегрэ все еще был наверху, решая все ту же задачу в поисках ключа к пониманию сути событий.

— Хорошо! — пробормотал он, когда ему сообщили об аресте Бородача, который сначала неистово сопротивлялся, а потом стал рыдать, как ребенок.

Вдруг он поднял взгляд на Люка, принесшего ему эту новость.

— Ты ни на что не обратил внимания? — спросил он. — Уже арестовали четверых одного за другим, и никто не оказал серьезного сопротивления, а ведь такой человек, как Стан…

— Но ведь Стан — это Озеп…

— Ты его нашел?

— Пока нет. Нужно было дождаться, когда вернутся все сообщники, а уж потом переворачивать гостиницу вверх дном, не то они издалека почуяли бы неладное и не попали бы в мышеловку. А теперь почти все задержаны, главный начальник объявил осадное положение. Все наши люди сейчас внизу, и они тщательно обыщут все здание от подвала до чердака, если там…

— Послушай, Люка…

Сержант, собиравшийся уходить, задержался, глядя на Мегрэ с чувством, похожим на жалость.

— Я вас слушаю.

— Одноглазый — это не Стан. Шпинат — это не Стан. Бородач — тоже не Стан. И все же я убежден, что Стан жил в этой гостинице, и вокруг него группировались все остальные!

Люка молчал, давая возможность комиссару выговориться.

— Если бы Озеп был Станом, у него не было бы никаких причин приходить сюда и убивать свою сообщницу. Если же он не был Станом… — Вдруг он встал так резко, что сержант вздрогнул. — Посмотри на всякий случай на плечо этой женщины… Да, на левое…

Он наклонился, а Люка отодвинул на плече платье, обнажив очень белое тело, а на нем — знак, которым американцы клеймят женщин-преступниц.

— Ты видишь, Люка?

— Но, начальник…

— Ты так и не понимаешь? Стан — это была она!.. Я читал что-то в этом роде, но не связывал с этим делом — так я был уверен, что Стан — это мужчина… Четыре или пять лет назад в Америке женщина во главе банды преступников совершала нападения на удаленные фермы, точно так, как было здесь… И так же, как здесь, жертвам перерезала горло рука этой женщины, жестокость которой смаковали американские газеты…

— Это она?

— Я почти уверен… Но я точно узнаю это через час, если найду нужные документы. Когда-то я вырезал несколько страниц из одного журнала… Поедешь со мной, Люка?

Мегрэ увлек своего помощника на лестницу. На первом этаже они натолкнулись на своего высокого начальника.

— Вы куда, Мегрэ?

— На набережную Орфевр, шеф… Мне кажется, я нашел… Люка поедет со мной, потом вернется и вам расскажет.

Мегрэ ловил такси и не замечал, что на него странно смотрят со смесью гнева и жалости.

— А Озеп? — спросил Люка, усаживаясь в машину.

— Как раз его я собираюсь искать… То есть я надеюсь найти сведения о нем… Если он убил эту женщину, значит, у него были на то причины… Послушай, Люка, когда я хотел послать его к другим членам банды, он соглашался сразу… И напротив, когда я попросил его пойти с поручением к этой женщине, он отказался, так что мне пришлось потребовать, точнее, пригрозить ему… Иначе говоря, другие его не знали, а женщина знала…

Как и следовало ожидать, потребовалось больше получаса, чтобы отыскать нужное досье, так как порядок не был отличительной чертой Мегрэ, несмотря на все его спокойствие.

— Читай! Только учти склонность американцев к преувеличениям, ведь они пишут то, за что им платят. «Женщина-вампир»… «Роковая полячка»… «Двадцатитрехлетняя женщина во главе банды»…

Стефания Полинская с восемнадцати лет была известна полиции в Варшаве. В это время она встретила мужчину, который женился на ней и старался бороться с ее дурными наклонностями. Она родила от него ребенка, но однажды, когда он вернулся со службы, то обнаружил ребенка с перерезанным горлом. А женщина сбежала, прихватив с собой деньги и драгоценности, которые были в доме…

— Ты догадываешься, кто этот мужчина?

— Озеп?

— Вот его фотография, очень похож! Надо бы знать наизусть криминальные архивы всех стран мира… Теперь понимаешь? Стефания, которую в семье называли Стан, была осуждена в Америке… Как ей удалось избежать тюрьмы в этой стране, не знаю… Ясно одно: она укрывается во Франции, где, как и там, окружив себя несколькими мужчинами, она возобновляет свои подвиги, ничего не меняя в образе действий… Из прессы муж узнает, что она в Париже и что полиция напала на ее след. Хочет ли он еще раз спасти ее? Не думаю… Скорее я склонен считать, что он хотел бы быть уверенным в том, что ненавистная убийца не уйдет от наказания… поэтому он предлагает мне свои услуги… У него не было смелости действовать в одиночку… Это был слабый, безвольный человек. Он хотел, чтобы действовала полиция с его помощью, а сегодня я в какой-то мере подтолкнул его к подвигу. В самом деле, что мог он сделать наедине со своей бывшей женой? Убить ее или быть убитым ею, так как под страхом разоблачения эта женщина, не колеблясь, устранила бы единственного человека, способного на нее донести. Все же он убил! И знаешь, что я тебе скажу? Держу пари, что его найдут в каком-нибудь закутке гостиницы, и он будет ранен; уже дважды он пытался покончить с собой, и оба раза неудачно, будет удивительно, если третья попытка ему удастся. А теперь можешь вернуться туда и сказать шефу…

— Бесполезно! — послышался голос начальника. — Стан-убийца повесился на седьмом этаже в комнате, дверь которой оказалась незапертой… Одним меньше!

— Бедняга! — вздохнул Мегрэ.

— Вы его жалеете…

— Конечно да… Тем более что я в какой-то мере виновен в его смерти… Не знаю, может, я старею, но мне понадобилось немало времени, чтобы найти решение…

— Какое решение? — настороженно глядя на него, спросил начальник уголовной полиции.

— Решение всей задачи! — подхватил Люка, довольный тем, что может встрять в разговор. — Комиссар только что восстановил всю эту историю во всех подробностях, и когда вы вошли, он как раз говорил, что Озепа найдут в каком-нибудь закутке при попытке покончить с собой…

— Это правда, Мегрэ?

— Да, правда… Знаете, когда долго думаешь о каком-то деле… Думаю, еще ни разу в жизни я так не злился… Я чувствовал, что решение здесь, под рукой, что не хватает какой-то мелочи… А вы все жужжали вокруг меня, как крупные мухи, и говорили о каких-то второстепенных персонажах, которые меня совсем не интересовали… но наконец-то…

Он глубоко вдохнул, набил трубку и попросил у Люка спички, так как сжег все свои в течение дня.

— Что скажете, шеф? Уже семь вечера. Не пойти ли нам втроем выпить по кружке свежего пива? Если при этом Люка снимет с себя парик и примет пристойный вид…

Они уже сидели за столом в пивной «У дофины», как вдруг комиссар хлопнул себя по лбу, машинально взглянув на официанта.

— А Жанвье? — спросил он.

— В чем дело?

— Его так и не сняли со своего поста? Бедняга! Подумать только, когда мы сидим здесь и пьем пиво, он до сих пор обречен его подавать!

Примечания

1

прекрасное жилище (фр.)

Content

Жорж Сименон
«Стан-убийца»

1

2

3

Примечания