Кира Шарм

Безбашенный

Глава 1

АНТОН

* * *

— Ого, какая цыпочка — нет, вы только гляньте! — Андрюха, облокотившись на капот своей машины, громко и беззастенчиво присвистывает. — Жаль, не блондинка…

Я таки вытащил себя из угара, привел в порядок и добрался до универа.

— Самых красивых блондинок уже мы с Буриным разобрали, — смеется Глеб, что вовсе не мешает проводить взглядом девушку, на которую указал Карин и тоже присвистнуть.

— Эй, ты, кажется, уже глубоко и прочно женат! — Эд с хохотом толкает Глеба в плечо.

— Ага, уже поздно вам засматриваться, — подмигивает Карин, доставая из кармана свою неизменную монетку и начиная ее подбрасывать. — Все теперь — мое, — мечтательно закатывает глаза. — Ну, и немножко Тохи. Немножко, и лучшие девушки, все равно — мне!!!

— Лучшие уже у нас, — хохочет Эд, запрокинув голову. — Так что вы можете обломиться! Как говорится, кто первый встал — того и тапки. Извините, друзья, при всем к вам уважении, вам осталось только то, что мы еще не разобрали.

— Да можно вот подумать, — прищуривается Карин, бросая свою монетку. — Ты вон посмотри на нее! Уммммм! Это же персик!

Эд, ухмыляясь поворачивается, и как-то очень быстро даже ржать перестает. А потом тоже присвистывает, да так красочно, что я, если б не знал, насколько сильно он любит свою Дину, уже был бы уверен, что ломанется охмурять девчонку.

— А ты чего? — толкает меня под ребра Бурин. — Даже не посмотришь, а, Тоха? Неужели свершилось самое страшное, и ты со своей артистической богемой на мальчиков перешел? Хм…

— Не, — машет рукой Андрюха. — Ни хрена вы не понимаете! Дольский не поэтому на девчонку даже головы не поворачивает! Просто он знает, что рядом со мной у него нет никаких шансов! Правда, Антон?

Вот же зараза — еще и подмигивает.

— Я тебя умоляю! — с хохотом закатываю глаза. — Ты рядом со мной вообще младенец! Да я любую так заболтаю, что она уже через пять минут пойдет со мной…хм…кофе пить… Домой ко мне, естественно!

И это, кстати, — принципиально. Еще с первого курса, когда кофе мы пить пошли не ко мне, а к девушке, — даже не помню, как ее звали — с нашего потока, кажется, была. А вот лицо ее папаши, который явился в самый ответственный момент, — ооо, вот его я прекрасно помню, до конца жизни не забуду, это уж точно и наверняка! И особенно то, как я вылетел в одних носках из квартиры на лестничную клетку, ловя полетевшую мне вслед одежду и натягивая трусы на ходу…

Под пристальным взглядом так не вовремя решившей выйти на шум старушки-соседки… Н-да… Так что с тех пор — только ко мне!!! Чтобы в самый разгар чаепития не подавиться!

— Ну конечно, конечно, — скалится Андрюха. — Заболтаешь — я вот почему-то и не сомневаюсь! Только вот ты еще не знаешь, милый мой друг Тоха, что с девушками мы знакомимся не для болтовни! А самые интересные вещи происходят как раз таки и в тишине, даааааа! И, блин, когда она устанет уже через пять минут от твоих бесконечных разговоров, сама ко мне в объятия бросится! Потому что я, в отличие от тебя, — не по этим делам, не по болтовне! Я — к делу сразу перехожу, — и скажу тебе, друг, без ложной скромности, в этом деле я не просто мастер, а вот вообще чемпион! Да если бы за это на доску почета вешали, я бы один висел на всех досках мира! Причем — не просто один, а с кучей собственных фоток, на которые бы лили слезы те, кто уже стал пройденным этапом и те, до кого я решил не снисходить!

— От жалости к тебе, что ли? — теперь приходит очередь Андрюхи получать в плечо. — Или от тоски из-за потерянного с тобой времени?

— Ох, можно подумать! — снова ржет, закатывая глаза. — Так что? Вызов принят? Наперегонки к барышне, — а там посмотрим, кто кого?

— В смысле — из нас двоих кто кого, что ли, Карин? И вот даже не мечтай, — я тебя не собираюсь, хотя бы и стоило! Но это — без меня и лучше мне потом даже не рассказывай, как все пройдет!

— Забиваемся, — цыпочка уже этим вечером будет в моей постели? — Карин протягивает руку. — На что спорим? Вы все — свидетели, между прочим!

— Да я как-то не очень-то, чтобы хотел, — засовываю руки в карманы.

— Сдулся, — кивает головой Карин. — Ну, — это тоже правильно. Не будешь позориться а после ночью плакать в подушку!

— Да неинтересно мне, — пожимаю плечами, вытягивая из кармана пачку сигарет и смачно прикуривая. Пора уже бросать, так что курить теперь буду намного реже — и затягиваюсь каждой затяжкой как в последний раз. Даже глаза прикрываю, наслаждаясь запахом дыма.

— А вот это ты зря, — авторитетно и совершенно неожиданно заявляет Шиманский, так, что сигарета чуть не выпадает у меня изо рта. Это — он-то? Самый из нас приличный, надежный, как скала, и с недавнего времени — не просто примерный семьянин, а даже отец семейства? Охренеть, — что же там за девчонка такая-то, а? — Будь я на твоем месте, то присмотрелся бы!

Ого! Я окончательно охреневаю, — там точно что-то невероятное быть должно!

— Хотя бы для того, чтобы Карина задвинуть! — ржет Бурин, одобрительно похлопывая меня по плечу. — Блин, да у нас еще ни разу не было, чтобы двое за одну соревновались, а? Даже не знаю, на кого бы вот поставил!

— А ставки делать — обязательно, — радостно кивает Андрюха. — Я от нового байка вот совсем не откажусь! Да еще так на халяву!

— Эх, черти, — да что же там за красавица такая, что всем вам мозги уже перевернула?

Оборачиваюсь, — и замираю.

Ноги приросли к асфальту, а сигарета таки выпадает из моего рта.

Даже глаза обеими руками тру, — потому что надо же убедиться, что это не галлюцинация, не мерещится мне, как было в первые недели!

Но — нет. Все остается на месте. И мир не качается вокруг меня.

Это она.

Те же черные, как смоль, сумасшедшее густые вьющиеся волосы.

Те же синие глаза, огромные, на пол лица.

И сумасшедшие, безумно нереальные алые губы, которым не нужна никакая краска и помада, потому что она просто ярче всех красок от природы.

Рот сразу же будто наполняется тем самым вкусом этих крышесносных, сумасшедших вишневых губ. Вишня с корицей, у меня всю жизнь, наверное, будет рвать крышу от этого запаха и вкуса.

Она. Мира.

Та самая, которую я встретил на Побережье во время отдыха.

С которой провел самую безумную неделю в своей жизни и не мог от нее оторваться даже на секунду.

Которая свела меня с ума так, что сердце болезненно дергалось при одном звуке ее имени и от глаз которой мир поменял краски.

Которая уехала, не сказав мне ни слова. Ни адреса, ни фамилии, ничего. Оставив лишь короткую записку на подушке в моем номере.

«Прости. Ты лучшее, что было в моей жизни, и эти дни я запомню навсегда. Спасибо, что ты есть, что был. Прощай. И не ищи меня. А лучше — забудь. Мира.»

Из-за которой мир покачнулся белым туманом перед глазами — в них будто насыпали битого стекла и я, наверное, с час пялился на этот проклятый клочок бумаги, до сих пор лежащий в кармане моей рубашки как единственное, что от нее осталось. Смятый клочок, хранящий бледный отголосок ее запаха.

.

Который я тысячи раз прижимал к своему лицу, к своим губам, — после того, как облетел, как сумасшедший, все Побережье, так и не найдя ее.

У меня не было ничего! Ни фамилии, ни адреса, да, черт, я даже не знал, из какого она города!

Ничего, кроме щемящей боли внутри, как будто бы из меня вырвали сердце, не забыв миллиард раз прокрутить при этом внутри ножами, этого гребанного клочка бумаги, на который я, блядь, чуть не молился, потому что он хранил частичку тепла ее рук, и сумасшедший ее запах, сводящих меня с ума воспоминаний о той неделе, которую мы провели вместе.

Даже смотреть ни на кого после этого не мог, не то, что не вставляло, а каждая другая казалась каким-то инородным предметом, и находится с ними рядом казалось просто каким-то ненормальным и нелепым.

Блядь, я все равно ведь не терял надежды!

И после того, как вернулся и снова окунулся в водоворот привычной жизни, пользуясь тем, что на радио у меня своя программа, каждое утро начинал с одной и той же фразы, которая голосом и мольбой разлеталась по всей столице.

«Доброе, доброе, доброе утро, — город, дети, влюбленные и разочарованные, занятые и те, кому сегодня никуда не нужно! Пусть ваше утро будет красочным, а день счастливым! Доброе утро, Мира, — самая прекрасная девушка из всех, кто когда-либо отдыхали на Побережье, особенно — этим летом! Я все еще тебя ищу и помню! Набери меня, если ты слышишь!»

Каждое утро, — одни и те же слова.

Каждое утро — одна и та же надежда.

И слишком много вопросов.

Почему?

Ведь то, что я видел в ее глазах, — что угодно, только не маленькая, пустая интрижка! Мне ли не знать, мастеру по мимолетным романам!

А в ее глазах было то… Что заставляло мое сердце вздрагивать и дергаться на ниточках. Она любила — это видишь, когда любишь сам и когда, как в отражение, смотришься в любимые глаза. Это всегда знаешь, и даже говорить не нужно. Потому что даже дышат иначе, когда любят. И даже сердце тогда стучит по-другому.

Глава 2

Или мне — почудилось?

Я, что, блядь, получается? Сам себя, что ли, обманул, так однозначно в это поверив? Выдал желаемое за действительное? Или просто представить не мог, что меня могут не любить?

Бляяяяядь… Ну — нет…

Сердце сбивается, как вспомню, как она задыхалась, извиваясь подо мной, как имя мое выкрикивала, как глаза ее изумленно и счастливо распахивались, когда я в нее входил, — и как засыпала у меня на плече, доверчиво прижавшись, обнимая…

Блядь — ну нет, ну не могло это для нее просто так быть! Не могло! Да и не проводят вместе, не отрываясь, целую неделю, если речь идет только о сексе или приключении! Не проводят, не застывают так друг в друге, как будто муха, что в янтарь врезалась!

Я же… Я же в одном ее дыхании все слышал, все чувствовал!

Но, блядь, не могла тогда она ни о чем не знать!

Мы с парнями в универе — личности известные, — еще бы, — чемпион — боксер, чемпион-гонщик, умный Глеб, с которым носится весь универ, как с гением, и мы с Эдом — пусть не известные на мировом уровне артисты, а все — таки, как для универа — очень даже звезды, — и это, блядь — без ложной скромности! Да девки сами нам на шеи вешаются, — и ни хера я поверю, что она о нас не слышала или не видела ни разу, и не важно, какой у нее факультет! И радио программу мою уж точно все слушают и каждый день обсуждают! Ну — не могла она ни разу даже не услышать!

А, значит, — в курсе и кто я и где меня искать! И что я сам ищу ее, как одержимый! Знает, — но ей просто тупо наплевать!

Пелена молочная перед глазами, и ноги, будто деревянные, — вот ни сдвинуться, ни пошевелиться, вообще, на хрен, не могу. Реально — как будто весь мир в одночасье на меня сверху рухнул и придавил всем своим весом — так, что ушам даже больно, как под водой заложило и виски сжало до одури.

Хотя…

Нет, ни хера, нечего вот так стоять на месте и раздумывать!

Я, мать вашу, в конце концов, заслужил хотя бы нормальный разговор!

Пусть в глаза мне посмотрит и скажет всю правду — ты, Антоха, мне на хер не нужен и плыви куда-нибудь подальше от моей пристани!

А то — что это за херня «спасибо, прощай, не ищи….»

Если «спасибо», — то какого хрена вот так сбегать? Значит, все было не так уж и херово!

А если не ищи — то к чему вообще записки оставлять? Так и скажи — гуд бай, ты, Тоха — герой не моего романа!

— Эй, Дольский, если ты такими темпами будешь со мной наперегонки за ней бегать, то, извини, можешь даже не дергаться, улитка ты моя бесценная, — сквозь гул в ушах где-то на заднем плане слышу Андрюхин голос. — Мог бы даже и не спорить, — только зря позоришься…

Только вот — поздно я рванул вперед.

Мое видение, моя Мира, — уже успела скрыться за толпой стационарников, — у них как раз пары закончились и все дружно ломанулись домой.

Хоть мне уже по хер, и я тоже ломлюсь, матерясь, расталкивая, не обращая ни на кого внимания, — и, да, Мира — моя, пока не скажет мне, чтобы шел на хер, — все равно моя!!!

Но только зря, как угорелый, ношусь по всему универскому двору и по стоянке.

Потому что ловлю только воздух, и то, кажется, совсем уже схожу с ума — все вокруг кажется мне наполненным ее запахом спелой, горячей от солнца вишни и корицы, и, блядь, просто задыхаюсь, останавливаясь и тяжело опираясь руками на бедра — реально, носился, как угорелый.

— Ты чего, Антон? — они все смотрят на меня как на ненормального, да и в этом есть толика правды, похоже, я совсем свихнулся.

— Ты что, всерьез что ли мои слова принял? — лицо Карина такое же вытянутое сейчас, как и у остальных.

Все смотрят на меня слишком напряженно.

— Тоха! Да что, мать твою, случилось, можешь ты мне сказать? — Андрюха прямо встряхивает меня, в буквальном смысле слова, словив за барки. — Ну не психанул же ты от того, что я сказал!

— Или… — его лицо тут же меняется, — теперь он смотрит на меня сочувственно. Как на тяжело больного. — Это что была она?

О, да.

Все они в курсе о том, что я умудрился влюбиться, да и кто бы тут не был бы в курсе! Только вот, в отличие от них, — неаккуратно и, как теперь понимаю, совершенно безответно. Когда мы все ржали над тем, что и мы с Андрюхой рано или поздно узнаем, с какой стороны у нас сердце и влюбимся, как-то не представлялось, что не взаимно, даже не думалось! В ванильку только превратиться, как они, боялись и ржали над ними, на что Шиманский неизменно заявлял, что любовь — не ванилька, а совершенно новый уровень ответственности, и что мы «вырастем-поймем».

Только киваю. Уже отдышался и даже выпрямился, только, блядь, ком какой-то в горле — такой паршивый, что и сказать почему-то ни хрена не могу.

Прикуриваю и чувствую, как будто иглы прожигают горло.

— Тоха… — Эд хлопает меня по плечу, так и оставляя на нем свою руку. — Ты… Это… Да не расстраивайся ты так, ну! Сколько ты ее искал, а вот теперь нашел же! Ты сейчас радоваться должен, а не психовать! Она в универе нашем учится, это уже стопудово! Имя у девушки твоей редкое, без проблем вообще вычислим! Ну, сам подумай, сколько может быть у нас здесь Мир?

— Встретитесь, поговорите, все выясните, — тут же подхватывет Андрюха, опуская руку на второе плечо. — Тох, ну она же просто не сможет устоять! Обещаю, я даже обаяние свое подключать не буду! А, кроме меня ни у кого просто нет шансов тебе в этом деле дорогу перейти! Была же она с тобой там, на море!

Киваю, — я благодарен друзьям, конечно, за поддержку.

Только вот по их каменным лицам и напряженным глазам прекрасно вижу — они думают ровно о том же, что и я в те несколько секунд промедления, из-за которых я так и упустил Миру. Прекрасно она знает, кто я. И программу тоже слышала. Сама не захотела со мной встречаться. А, значит…

— Кстати, а где девчонки? — перевожу тему, сам не узнавая собственного голоса — глухого, как будто из бочки говорю.

Они тоже, вместе с нами на заочку перевелись, — Ксана и Лера по причине семейного положения, ну, а Полли — уже за компанию, чтобы одной не оставаться.

— А я знаю? — пожимает плечами Бурин, — на удивление спокойно, — вот нам и новый шок. Это как это он так просто Лерочку свою отпустил? — Секретничают, наверное, где-то, — устали от нас и друг по дружке соскучились — теперь наговориться за весь день не смогут.

Ну, да. Леру Бурин, кажется, вообще все это время из дому не выпускал, вот же ревнивец! Ну, или, может, им было чем наедине заняться, как и Ксане с ее мужем.

— Лера беременна, — наклонив голову, почти шепотом сообщает Бурин и тут же начинает просто светиться. — Только — тссссс! Это большая тайна! Которой, я думаю, она сейчас с девчонками и делится! Но я вам — ничего не говорил!

Все, кроме Глеба, начинаем смотреть на него, как на восьмое чудо света, — никак не можем мы привыкнуть, что еще совсем недавно все вместе таскались до рассвета по кабакам и развлекались с девочками, а теперь трое из нас не просто семейные люди, а еще и второй из друзей отцом станет! Только Шиманский гордо выпрямляется, — ну да, он же у нас и здесь первый!

— Поздравляем! — шумим запоздалой реакцией, хлопая Бурина по плечам.

— Тшшшшш, — шипит Славка, делая страшные глаза. — Лера меня убьет, если узнает, что я вам рассказал!

Глава 3

Слегка охреневшие, мы все ползем на пары, — первую-то уже безнадежно пропустили, но, думаю, нам простят — по старой памяти.

Пока не понимаю, врубиться не могу, что и еще один из нас станет отцом — просто нереальные ощущения, как будто мы потихоньку переходим в какую-то совершенно новую реальность!

Блин, — это ж — Славка, — вечный балагур и гуляка! Ладно еще, пока только Лера у него была, но…

Представить себе не могу, что теперь, вместо боев и ночников с пьянками до утра, толпами девиц, которые нас оседают и с которыми мы после неизменно поднимаемся наверх, в отдельные ВИП комнаты, он теперь будет с пеленками и распашонками возиться! Это, блядь — полный взрыв мозга!!!

А еще — сердце колотится, как ненормальное, прямо-таки вылетая из груди.

Мира…

Она здесь…

Я еще нашел!

Черт, — да мне кажется, что даже стены пропитаны здесь ею, как и весь воздух — ее солнечной улыбкой, этими глазами ее, так сумасшедше сияющими и запахом вишни, который уже въелся мне под кожу!

И сейчас мне по хер на все остальное, — на то, что она почему-то не хочет меня видеть, на то, что, может, даже и увидела меня, но почему-то сбежала, — а ведь и так могло быть, это я понимаю, — на все теперь плевать!

Она — здесь, и уже очень скоро я все о ней узнаю, — и адрес и где именно учится, — все!

И очень скоро мы с ней встретимся и поговорим, — и уж от этого ей теперь никак не отвертеться!

Мира

Я неслась, как сумасшедшая, не разбирая дороги, ничего перед собой не видя.

Мне сигналили вслед машины, когда я, так и не глянув на светофор, бежала вперед.

И только когда университетский двор остался позади, а я — почти полностью пронеслась через парк, рухнула, наконец, на ближайшую лавочку.

Сердце выскакивает из груди, забившись где-то в районе горла, а щеки, — да все лицо, вся кожа — просто горят, как будто обгорела на солнце и получила самый настоящий солнечный удар!

Голова даже кружится, и все расплывается перед глазами, — люди, дома, деревья — да абсолютно все!

Кроме одного, — высокой фигуры, разворота крутых мощных плеч и… его лица с этими сумасшедшими, пронзительными глазами, которые как будто насквозь прожигают, впиваются прямо вовнутрь! Так и стоит перед глазами, застилая собой все остальное, всю окружающую действительность, да всю мою жизнь — и прошлую и будущую, — всю!

Черт, — и вот надо было мне переводиться в другой университет!

Так бы забыла и жила бы себе спокойно дальше, а теперь…

Теперь мне жизни не будет!

И без того было так тяжело, так плохо, ведь его забыть совершенно, абсолютно невозможно!

Каждую ночь — только его глаза, его лицо, его улыбка, — до самого пробуждения, до утра меня прожигают.

Каждое утро нащупываю его, ставшие таким уже необходимыми, будто воздух, руки, — и просыпаюсь, потому что ловлю одну лишь пустоту. Ставшую ледяной, вымораживающую меня насквозь ударом в сердце!

Все это нужно забыть, иначе я просто сойду с ума!

Но — как теперь, если он постоянно будет находиться перед глазами, в доступной близости, на расстоянии шага, слова, поцелуя…

Черт! Ну вот что мне теперь со всем этим делать? Как принять все то, что должно случиться? И без того тяжело было, а теперь — в тысячи раз тяжелее!!!

Дыши, Мира, дыши, — напоминаю себе, прижимая руки к груди — нет, реально, ощущение такое, как будто сердце сейчас просто вылетит, и его нужно удерживать обеими руками.

Может, все еще не так и страшно.

Может, он вообще меня даже и не заметил!

И не обязательно же он тоже учится здесь! Кто его знает, в гости к кому-то пришел, к знакомым каким-то… Или… Или, может, даже и к девушке, — при этой мысли сердце рвано сбивается и оглушительно, больно летит куда-то вниз.

Нет, — ну а чего я хотела?

Антон очень видный, красавец — вот настоящей, мужской красотой! И фигура у него — сногсшибательная просто! А какой он… Какой он был со мной…

И я же прекрасно видела, как на него девушки на Побережье засматривались! Не просто засматривались, а и оборачивались нам вслед, только что шеи не выкручивали! А я, глядя на них, ловила столько ненависти во взглядах! Как будто прямо вот у каждой из них Антона увела!

Ну, — разве такой может оставаться один? Конечно нет!

Глава 4

Кто я для него — приключение, роман курортный короткий… Да и сама же записку оставила, сама написала, чтобы не искал, что больше ничего не будет и мы не встретимся! Ну, — так чему я удивляюсь, с чего решила, что он помнит и страдает так же, как и я?

Конечно, жизнь у такого, как он бьет ключом, и уж точно не останавливается на единственном романе!

Может, он даже и имени моего не помнит, может, и не узнал бы даже, если бы мы встретились…

Это для меня летняя наша неделя всю жизнь перевернула, — и он, его руки, его запах, наши сумасшедшие ночи — они так и останутся со мной, во мне — на всю жизнь, до самой старости! А для него… Так, мимолетный эпизод приключение!

И, уж если положа руку на сердце, так было бы и лучше, — если бы он меня забыл и даже не узнал!

Но…

Почему мне кажется, что я просто умру, если так все и выйдет?

Да нет, — встряхиваю головой, пытаясь вернуться в настоящую реальность. Скорее всего, мы на самом деле больше не увидимся. Ну, вряд ли Антон учится, в самом же деле! Он выглядит слишком взрослым и слишком мужественным для того, чтобы быть студентом! Значит наверняка просто к кому-то приходил!

А если… — сердце снова начинает стучать, как ненормальное… Если у него там девушка учится и он будет на ней заходить каждый день, то…

То мне придется аккуратно проскальзывать мимо, чтобы не дать нам ни малейшего шанса встретиться.

Потому что — я просто не переживу, если он меня не узнает! Пусть лучше буду думать, что и для него все то, что было между нами, останется ярким кусочком жизни где-то в памяти! Пусть даже он уже пошел и дальше, вперед, к другим ярким кусочкам!

И…

И еще — я просто не могу сопротивляться собственным чувствам, если он меня не забыл и узнает! Это невозможно!

Но я — должна.

У меня есть обязательства, которых никак нельзя нарушить. Поэтому — я должна взять себя в руки и справиться с этим со всем! С самой собой, — и его горящими черными глазами, которые снова вспыхивают передо мной, как и в каждом моем сне! Должна! Потому что у меня — просто нет выбора!

Все еще покачиваясь, на ватных ногах поднимаюсь. Шатаясь, подхожу к питьевому фонтанчику, бесконечно прижимая мокрые от ледяной воды руки к щекам.

Я должна — гудит в голове, сбивая безудержный ритм сердца. У меня — нет выхода. Боже! Если бы только у меня был выход! Но его — просто нет!

Глава 5

* * *

Антон

Пары проходят, как в дурмане.

Хотя, — не один я не врубаюсь ни в единое слово, которые произносит лектор.

Наше появление на заочке произвело фурор, — и первая половина лекции прошла под свист и громкие вопли, особенно девушек.

Ну, да. Мы за это лето многое успели. Карин стал чемпионом по гонкам, Славка от него ни разу не отстал, получив свой совершенно заслуженный золотой пояс по боксу, ну, а мы с Эдом — успели неслабо раскрутиться на концертах!

Теперь наша компашка — не просто звезды и любимчики университета, мы еще и в телеке успели засветиться, и то — очень даже неслабо, — так что нас теперь каждая собака знает в лицо!

Глеб Шиманский взял какое-то золото на каком-то юридичесом конкурсе, международном, так что — тоже звезда, пусть и другого плана! Не из тех, у кого, конечно, просят автографы на нежную женскую грудь, но, если откровенно, то его успех — самый крутой и улетный, потому как открывает перед ним большое будущее.

Ну, а еще — слух о том, что именно благодаря нам из универа ушел Шимов, который приставал ко всем девчонкам, вынуждая их к близости, тоже добавил немало очков в нашу пользу… Так что… Все, в принципе — не так уж и неожиданно.

— Молодые люди, вы учиться будете, или на своих одногруппников новых любоваться? — Таисия Романовна, профессор по финансовому праву и наша завкафедрой, недовольно поправляет очки, стуча указкой по столу. — Вы сюда учиться пришли, и от этого зависит ваше будущее, — а не от того, сколько раз в вашу сторону посмотрит звезда! Не забываем об этом!

Но гул ни хрена не стихает, и нас не перестают заваливать записками, — со всем, — и с предложениями сходить на свидания, и с очень нецеломудренными описаниями того, на что девушки готовы пойти этой ночью с одним из нас, и просто с кучей сердечек.

Парни отмахиваются, — правда, все равно улыбаются, как сытые довольные коты, которых в десять рук чешут за ушком и по пузику, — и только Глеб, как всегда, сосредоточенно и раздраженно хмурится на все эти проявления народной любви, — которые мы, как ни крути, — а все же заслужили.

Но сегодня я — на стороне Глеба.

И, как бы ни была приятна заслуженная слава, — а с Таисией мне еще разговаривать после занятий. По важному делу — и нужно, чтобы она на меня не драконилась из-за сорванных лекций!

.

— Ну вот куда ты денешься от собственной харизмы, — усмехается Андрюха, когда после кое-как завершенной лекции, нас снова облепляют девчонки.

Ощущение такое, что с Побережья мы так и не уезжали, ну, или как будто из «Эйфории» не вылазили — та же толпа обожающих и млеющих женских глаз, те же протянутые маркеры и оголенные части тела, на которых девушки, млея и восторженно хлопая ресницами, просят нас поставить свои автографы.

Всех, кроме Глеба — ну да, он звезда совсем другого плана.

Но и он — вовсе не остается в стороне!

Стайка девушек тоже не кисло окружила его, вот прямо с самым несчастным видом умоляя помочь разобраться в тяжелых, просто невыносимых хитросплетениях юриспруденции.

— А ты правда работаешь в адвокатской фирме? — доносятся восторженные голоса. — А расскажи о делах, а? Практика — это же так вааажно! Ой, Глеб, а ты не мог бы как-нибудь взять меня с собой?

И почему-то вот это «взять» ни разу никого не наталкивает на мысли про работу! Потому что слишком лукаво горят глаза, слишком странно задираются вдруг юбки, а девичьи нежные пальчики слишком как бы случайно проводят по могучей груди Шиманского.

И, — надо сказать, — что его стайка из девчонок даже побольше, чем наши кучки!

Хах, — решили, видимо, что Глебушка у нас — заучка и ботаник, и его окрутить будет легче, чем нас! Знали бы, что этот ботаник в свое время в «Искре» вытворял! Да из тех кабинок, в которых он уединялся в барышнями, разве что дым не валил, — это вот да! Классные добрые времена, которых уже не вернешь в виду появившихся на безымянных пальцах колец у троих из нас! Эххххххх!

Глеб красноречиво подымает руку, демонстрируя девушкам этот самый палец с новеньким сияющим кольцом, — но, похоже, это их ни разу не смущает. Наоборот, — на лицах появляются хищные улыбки, а голоса становятся еще более томными

«Жена — не стена» — читается в их ядовито- самоуверенных змеиных улыбочках и призывных взглядах.

— Ох, да, Глеб, я что-то такое слышала, — самая решительная подхватывает его под руку и, скромно опустив глаза, поглаживает по плечу. — Случайно забеременела от тебя, да… А ты, как честный человек, женился… Но это — ничего… Не страшно… Хотя я так восхищаюсь твоим поступком…

Принципиальный Глеб прикусывает губу, чтобы не послать предприимчивую барышню туда, куда ей по всем раскладам положено отправляться, зато Андрюха ржет просто во все горло, не стесняясь, наблюдая этот высший пилотаж актерского мастерства.

— Я по любви женился, — гордо оглашает Глеб, отстраняя огромной своей ручищей барышню в сторону. — А заниматься, девочки — идите к преподавателям, если вам так сложно и все вот непонятно. Они для этого здесь и работают.

Его пронзают такие злющие глаза, что, наверное, в Глебушку нашего уже успели повтыкать миллиард иголок, — и еще неслабо их там провернуть, для надежности.

Эд с Буриным точно так же терпеливо поясняют, что ни на выступления, ни на бои вот просто совсем не могут их взять с собой, — правда, о своих женах особенно не распространяются, — и тут я их прекрасно понимаю. Этим девчонкам лучше с их возлюбленными не пересекаться, — мало ли, какую еще гадость могут подстроить!

Зато Карин, — ооо, этот чувствует себя просто в родной стихии.

Ни капельки не заморачиваясь, ставит свои автографы на бедрах, аккуратно и надежно перетаскивая к себе всю толпу поклонниц.

Да. И на гонки он их, конечно же, проведет, — а еще у него всегда забронирована кабинка в «Эйфории» и он даже готов провести экскурсию по старой части столицы, в которой находится его квартира, и в ней, кстати, тоже очень немало интересного, — такая экскурсия вообще будет незабываемой! А еще… Еще его приятелю принадлежит шикарная гостиница в самом центре! И уж конечно, там такие номерааааааааа……

— Ну что? — подмигивает Карин, когда мы все-таки пробираемся на выход. — Я тебя, Дольский — уделал! Пять! — он фыркает, закатывая глаза. — Пять — это ты, Тоха — младенец! У меня их штук десять сегодня будет — вот не меньше! А, может, даже и больше, — Андрюха задумчиво чешет затылок. Хотя…. Может, начну все-таки с семи….

— Не справиться боишься? — ржет Бурин, от души хлопая Андрюху по плечу.

— Ой, можно подумать, — Карин закатывает глаза. — У тебя и пяти-то никогда не было!

— Дурак ты, Андрюха, — ржет Эд, хлопая его по второму плечу, — и вот так же смачно. — Ты наутро их имен не вспомнишь, а нам, между прочим, еще два года в этом змеюшнике учиться! Оно тебе надо — девки же или липнуть или мстить тебе начнут! Лучше бы пасся на других угодьях, — там, где без последствий!

— Что-то я как-то не подумал — озадаченно чешет репу Карин. — Ну, да ладно — разберусь как-нибудь по ходу дела!

— Ох, смотри, как бы поздно не было! — хохочет Бурин, запрокинув голову. — А то очнуться не успеешь и даже имени узнать, как окажешься окольцованным по залету! И не факт, что ребенок, Андрюха, будет от тебя! Ой, не фааааакт!

— Черт, а ты прав, — Карин, кажется, только сейчас понял что и такой вариант — не исключение. Любая же защита может дать сбой, хоть ты целых три презерватива на себя натяни!

— А тесты ДНК, скандалы — блин, вот оно реально не стоит тех пары минут удовольствия! — теперь уже я бью Андрюху по плечу.

— Это у тебя пара минут, — расплывается в котярской ухмылке Карин. — Нууууу, Антон, тогда понятно, как ты сразу с пятью, — кривится и победоносно начинает сверкать глазами. — Если с каждой по паре минут, — тогда даааа… Тогда искренне сочувствую! Я-то обычно всю ночь им передохнуть не даю!

— Хватит дурковать, — прерывает нас как всегда серьезный и ответственный Шиманский. — И вообще, Андрей, нам с тобой еще в офис.

— Не-не, ни хера, — хмурится Карин. — Какой, Глеб, офис — мы ж сегодня прибавление в семье Славки отмечаем! Или ты зажал?

— Тихо! — рявкает на весь двор универа Бурин. — Отмечать будем, когда Лера решит, что вам можно сказать! Через месяц, не раньше!

— Вот не понимаю, — закатывает глаза Карин. — Из вас кто за кого замуж вышел вообще, а? Куда делся Славка, которого мы всю жизнь знаем? Все Лера решает…

Эд с Глебом снисходительно улыбаются, глядя на Андрюху, а он — только закатывает глаза.

— Только не говорите, мамочки вы мои, что сам пойму, когда дорасту! У меня все по-другому вообще будет! Я — главный, и вообще — мужчина в доме хозяин! Как решу — так и будет, — и попробует она со мной поспорить, — если, конечно, я все-таки решусь на какой-то одной остановиться. Хотя, — это вряд ли….

Не слушая дальше их перепалок, тихонько проскальзываю в сторону, на выход через узкую калитку. У меня еще дела, — и совсем не хочется посвящать в них остальных, — пусть даже они и мои лучшие друзья.

Глава 6

* * *

Стайка девчонок, что тут же облепляет меня, стоит только появиться во дворе университета, кажется мне просто какой-то смазанной тенью из ароматов разной сладости и звона голосов, что переходит в гул.

Машинально, не различая даже лиц, — тем более, не слыша их имен, что девушки выкрикивают звонкими или томными, голосами, подписываю несколько открыток и блокнотов и прохожу мимо, вперед, надеясь, что это море как-нибудь расступиться, рассеянно и, наверно, невпопад, что-то кому-то отвечая.

Не нужно было выходить первым — но кто ж думал, что и в этом незаметном, почти крошечном проходике, девчонки додумаются караулить?

Ныряю в дворик за широкими деревьями, обещая, что завтра непременно пообщаюсь поближе с барышнями, а вот прямо сейчас у меня — срочные дела, — и тяжело опускаюсь на лавочку, закуривая очередную сигарету. Нужно переждать, пока эта толпа рассеется, а еще — безумно колотится снова сердце, потому что она так и стоит перед глазами, — мое наваждение, та, ради которой я, кажется, и способен делать каждый очередной выдох и вдох!

Мира…

Пальцы сжимаются в кулаки до боли, пока я жадно, судорожно затягиваюсь.

И что я буду делать потом, когда ее найду, когда смогу к ней подойти?

Она совсем не выглядела потерянной, явно, в отличие от меня, не превратилась в бледную тень, одно воспоминание себя прежней. И, кажется, была вполне довольна жизнью.

Блядь — никогда бы не подумал, что сам когда-то окажусь для кого-нибудь просто мимолетным романом, о котором и не вспоминают, — приключением, и ничего более!

Вытаскиваю из кармана затертую глазами до дыр смятую записку, разглаживаю, снова, как идиот, пялюсь на расплывающиеся перед глазами буквы, выведенные ее рукой

А после решительно подымаюсь и иду туда, куда и собирался — к цветочному магазинчику на углу.

На автомате беру огромный букет розовых лилий, — единственные цветы, которые я когда-либо покупал. Естественно, для нее, все только для нее одной, — и вовсе не затем, чтобы ухаживать, нет, мы тогда уже были вместе! Причем так, что мне казалось, будто намертво впечатались — и телами и всеми чувствами, каждым вздохом, — казалось, навсегда, и уже — не разъединить…

Ее любимый запах, ее любымые цветы, как и латте с корицей и круассаны с вишней — еще горячий, с хрустящей корочкой — ее любимый завтрак. За всем этим я каждое утро спускался из нашего номера в маленький магазинчик на одной из извилистых улочек на побережья. Просто ради того, чтобы сделать ей приятно. Старался успеть до того, как она проснется, воруя у самого себя те сладкие минуты, когда мог любоваться ею, спящей. Ради того, чтобы разбудить ее любимыми ароматами, гладя чувствительную, горячую со сна кожу лепестками.

До сих пор ощущаю ее кожу под ладонями.

До сих пор так и вижу, как она вдыхает этот будоражащий аромат, чуть морщит носик, еще не проснувшись, а после — резко распахивает глаза, в которых горит восхищение, удивление, и, — чистое, неподдельное счастье! Да мне самому этот запах давно уже снится!

Блядь, Мира, — что же ты с нами сделала? И, — главное, — почему? Зачем?

Сказала бы мне еще тогда все бы в глаза, объяснилась бы!

Я бы, блядь, — пережил! Пусть тяжело, пусть непросто и не сразу бы принял, — но знал бы, что все кончено, что я оказался тебе не нужен, — ну, или увлеклась, а после поняла, что все прошло! Так нет же, — эта дурацкая записка, эти идиотские буквы о том, что я был лучшим в твоей жизни, — именно они превратили меня в сумасшедшее привидение, которое просто шатается по жизни, но не живет. И вперед идти не может, потому что не оторвать своего сердца от наших ночей, нашего Побережья, от тебя… И слов этих блядских!

Потому что не поставила ты этой запиской точку, Мира! Нет, не поставила. Только загадку и щемящую боль с обреченной на страдание надеждой.

Поворачиваю в соседний магазин, чуть поколебавшись между коньяком и шампанском, останавливаюсь все-таки на последнем. Выбираю самую огромную коробку конфет, и, попросив упаковать, выхожу на улицу.

Со вздохом представляю себе, как сейчас буду проходить через шеренгу щебечущих дурочек, придумавших себе, что вот так запросто можно завязать отношения с тем, кто нравится.

Не понимают они — все это их призывное хлопанье ресницами, облизывание губ и подкатывание юбок, чтобы чуть ли не трусики было видно — ни хрена ни на что не влияют.

Миру я увидел впервые без всего этого — тихо сидящую в углу кафешки на Побережье, не накрашенную, без уложенных волос, запухшую от слез, — а все равно сердце пропустило удар и даже остановилось, при первом же взгляде.

И просыпаясь рядом с ней — растрепанной, даже с поплывшим макияжем, который с вечера не стерла, с припухшими ото сна и от того, что сон был очень, очень недолгим и недостаточным, веками, — любил ее еще сильнее, каждый раз понимая, что заново, с новой силой, с новой волной какой-то огромной, десятибалльной, это чувство на меня накатывает, — хотя казалось, что сильнее уже — невозможно!

Разве сердцу интересны все эти открытые упругие полушария груди и открытые ноги? Блядь, — да я бы Миру любил даже если бы она на себя нацепила пыльный и грязный мешок! И даже тогда, наверное, только впервые увидев, был бы готов тащиться за ней хоть на край света!

Закуриваю, заранее настраиваясь на то, как буду сейчас проходить через всю эту толпу, окидывая дворик универа усталым взглядом. Пусть многие и мечтают о том, чтобы девчонки от них с ума сходили и чтоб отбоя не было — но, когда это все получаешь, оказывается, что эта сторона славы скорее напрягает.

Глава 7. Мира

Мира.

Вода из фонтанчика совсем не помогает, — чувствую, что лицо горит не хуже, чем если бы снова вернулась на морской берег и начисто обгорела, а ноги подкашиваются, как будто вдобавок ко всему еще и солнечный удар у меня случился! И голова кругом, и все вокруг — как будто рябью подернуто!

И так было тяжело, как будто сердце свое собственное в ту записку завернула и оставила на подушке рядом с его лицом, замирая, слушая его дыхание, дрожащими руками в последний раз пробегаясь по его чуть заросшей щеке, — но даже и представить не могла, что мы с Антоном еще когда-то встретимся!

Не думала, что это будет так больно — снова его увидеть. И, кажется, я к этому не привыкну никогда! Пусть даже и сработал сейчас эффект неожиданности, но…

Но теперь, зная, что он живет тоже, как и я, в столице, понимая, что могу где-нибудь столкнуться с ним — совсем не легче. Даже наоборот — только хуже.

Черт!

Трясу головой, снова и снова брызгая в лицо ледяной водой.

Я же должна была сегодня дооформить документы в деканате!

Но, увидев его, — забыла обо всем на свете и понеслась прочь, как перепуганный заяц!

— Ладно, Мира, — говорю сама себе вслух, чтобы себя дисциплинировать, строгим и уверенным голосом, — обычно мне помогает. — Возьми себя в руки и иди в университет.

Только как же нелегко это сделать, кто бы знал!

Однако, заставляю себя все-таки подняться, с ужасом глядя на свои, трясущиеся, как у наркоманки, руки, и на ватных ногах прямо-таки ползу к университету, — вот как на заклание, ей-Богу! Потому что точно знаю, — не смогу! Просто не выдержу, если столкнусь с ним, если загляну в его сумасшедшие темно-карие глаза! Тогда будет еще больнее, еще ужаснее, — тогда я просто умру, потому что мое сердце вылетит окончательно!

Заставляю себя переключиться — на что угодно, — лишь бы вытряхнуть из головы это лицо, эти его глаза — чуть прищуренные, когда затягивается и выпускает дым, видение его рук, — длинных и одновременно сильных пальцев, которыми так любила любоваться, которые умели быть такими нежными и настойчивыми одновременно. Думаю о чем угодно, — вслушиваюсь в щебетание птиц, вспоминаю расписание пар за завтра, фамилии и имена новых одногруппников в новом университете, внешность преподавателей.

И, хоть надежды было мало, — а все-таки действует!

К тому времени, как я дохожу до калитки парка, ноги перестают подкашиваться, а руки дрожать, да и жар изнутри опаляет уже не настолько сильно. И сам Антон… Начинает казаться просто видением.

Может, — и правда, не было его там?

Может, — мне просто показалось?

А ведь так оно и могло быть! — понимаю, уже шагая с облегченным воодушевлением.

Черт, — сколько ведь раз он мне мерещился, особенно, поначалу?

Виделся в толпе, когда мне казалось, что я заметила знакомую, до слез родную, походку? Да даже голос его мерещился! Иногда так и застывала, особенно в метро или в маршрутках, — мне казалось, что даже из радио, что слушает водитель, слышится его голос!

Да, я будто с ума сошла с тех пор, как мы расстались! Везде видела его. Наверное, и сейчас вот так же вышло! Ну, — могла же я ошибиться, разве нет? Заметила высокого стройного черноволосого парня, — вот и показалось…

Выдохнув, я уже совсем вернула уверенность в себе и решительным шагом направилась ко двору университета. До тех пор…

Пока не увидела ЕГО снова.

Облепленный стайкой девчонок, он возвышался над всеми — кажется, даже над самим университетом, как какое-то удивительное видение или божество.

Это был он, — даже ноги подкосились, когда так отчетливо рассмотрела его прищуренные от яркого солнца глаза, изгибающиеся в улыбке губы, — и это солнце, лучи в его волосах, от которых он кажется таким сумасшедшее красивым и нереальным, что можно просто ослепнуть!

Ноги снова подкосились, — благо, позади меня оказалась лавочка, иначе наверняка бы свалилась прямо на асфальт.

Так и уселась, прижимая руки к бешено колотящемуся сердцу, которое наверняка сейчас просто выпрыгнет наружу, так бьется!

Затаив дыхание, наблюдая за тем, как улыбчиво разговаривает он с девушками, что чуть из трусов не выпрыгивают рядом с ним, и каждая же пытается прикоснуться, и, черт, — потереться об него, — и совсем, между прочим, не целомудренно!

Вот прямо какой-то массовый стриптиз или помешательство, — им что, сразу вот вдруг стало бесконечно жарко под скупым осенним солнцем? Как бы еще иначе объяснить, отчего вдруг так приподымаются юбки и опускаются декольте, практически ничего не оставляя прикрытым? И эти бедра, что прижимаются к его ногам, и груди, которые пытаются задеть его пальцы?

А он…

Он только улыбается, ослепительный, безупречный, безумно красивый и сексуальный и уверенный в себе и что-то говорит им…

И я даже будто слышу его бархатный, удивительный голос, — с легким потрескиванием хрипотцы, каким он бывал в моменты страсти… Голос, от одного которого можно сойти с ума, даже и не видя его лица…

Сама до конца не верю в то, что все это — реальность.

Так и сижу, глядя перед собой, — а образы прошлого и настоящего перемешиваются, сливаются в одно…

Даже чувствую прикосновение его пальцев к моей щеке, как они медленно сползают вниз, заставляя меня дрожать и заливаться краской, — каждый раз, как будто в первый, опускаются к губам, — и пристальный, темнеющий взгляд, когда Антон медленно наклоняется ко мне, чтобы вместо пальцев прикоснуться уже легким, медленным, тягучим поцелуем…

Как он перерастает с безумие, а его губы уже жадно и настойчиво сминают мои, заставляя дыхание срываться, а руки опускаются ниже, сжимая грудь, скользя по дрогнувшему животу, — и еще ниже, проникая между трепещущих складочек, прижимая, раздвигая их, — и вот наш поцелуй уже наполняется стоном, который сливается в наш общий…

— Ты весь мой мир, — хрипло шепчет он, с трудом отрываясь и бегая по моему лицу темным, лихорадочным, безумным взглядом. — Ты для меня всегда будешь единственной, Мира. Ни одной женщины, никогда для меня не будет существовать больше. Никогда…

— И ты — весь мой мир, — шепчу, — задыхаясь, дрожа и плавясь под его руками, опаленная жарким дыханием и его горячей кожей, что прижимается уже к моему оголенному телу.

И вот сейчас обжигающие слезы слепят глаза.

Как же быстро он успел меня забыть, наслаждаясь обществом девиц, что его окружают! Тогда, на Побережье, я совсем не задумывалась об этом, как и о том, насколько Антон выделяется на фоне остальных молодых мужчин своей удивительной, одновременно и мужественной и изящной красотой, губами вот этими чувственными, — да всем! От всей души желала ему счастья, — но ни разу даже в мыслях не представляла себе с другой!

И искренне верила каждому его слову, каждому прикосновению, — как и своему сердцу, которое забилось по-настоящему, кажется, лишь после того, как мы однажды встретились глазами в полумраке кафе!

А теперь понимаю… Наверное, — напрасно.

И переживала о том, как он проснется, не застав меня в номере — тоже зря.

Сама себя измучила, — думая, что в этой вынужденной разлуке страдаем мы оба, — от меня как будто огромный кусок самой себя оторвали, а он…

Он, может, говорил все те же слова каждой, — вон, сколько их вокруг него, и всем он улыбается, всем вон явно рад. Зря я, наверное, так испугалась и сбежала, — еще неизвестно, помнит ли он мое имя и узнает ли при встрече…

Это — конец света, это — поезд, который сбивает тебя на всем ходу, еще и размазывая по рельсам, — изощренной пыткой, — понимать, что для него, единственного, кто действительно, на самом деле стал всем моим миром, — я оказалась просто одной из многих. Очередным вагоном, что пронесся мимо, едва зацепив взгляд.

А я… Я была уверена, твердо знала, — свои воспоминания о нем бережно сохраню в сердце, как и самого Антона — на всю жизнь. И даже в старости меня будет греть воспоминание о его горящих глазах, — увы, тогда казалось, что это все, что мне осталось!

А теперь… Теперь понимаю, что нет даже и этого. Его любовь, его слова, — все ложь. Я для него — лишь мимолетный роман, о котором быстро и надежно забыли.

И слезы — обжигают, струясь по щекам, как кислота, что разъедает душу.

Конечно, — все он позабыл, и жизнь для него продолжается, — новыми встречами, новыми ласками, новыми сплетениями тел и ног в его постели. И новыми словами о том, что кто-то для него — весь мир. Словами, что ничего не значат.

И мир расплывается перед глазами, — исчезает все, — и он, и девчонки вокруг него, — и даже звуки. Само время, кажется, замирает вместе со мной, пока я сижу вот так, ослепшая, ничего не видя, даже не утирая слез, — сколько? Час или пять минут? Не знаю. Когда боль захлестывает так сильно, секунда кажется всей жизнью.

Но… Стоит мне стереть эту кислоту с лица, как будто снова в сердце забивают ледяной осколок, — Антон проходит мимо, в нескольких шагах мимо меня, а в его руках…

В его руках букет розовых лилий, — тех самых, что приносил когда-то мне каждое утро после сумасшедшей, лихорадочной и такой сладостной ночи.

В его руках пакет — и даже особенно присматриваться не нужно, чтобы понять, что в нем, — конфеты и шампанское. Ну, да, — круассан и латте — это как-то слишком мелко…

И только в очередной раз убеждаюсь, — мне бояться нечего.

Этот человек, втянувший в себя всю мою жизнь, наверняка меня не узнает при встрече, — да и о чем это я? Вот у него сколько таких! А если и узнает, то вряд ли она будет для него что-то означать!

Антон возвращается ко двору университета, — наверняка его пассия там, ждет, восторженно предвкушая продолжение дня. А мою грудь как будто раздирают тысячи взбесившихся кошек огромными когтями.

Кажется, сегодня о том, чтобы дооформить документы — и речи нет. Мне бы хоть с лавочки этой подняться. И домой доплестись. Радует единственное, что хоть недалеко. Но и появляться дома в таком виде не лучший вариант. Хотя… Похоже, я не смогу встать отсюда до самого вечера, — тело совсем меня не слушается, как чужое…

Глава 8. Антон

Антон.

— Дольский, это уже слишком!

Таисия Романовна, наша завкафедрой, кажется, ни разу не купилась ни на цветы, ни на шампанское с конфетами. По крайней мере, сейчас расхаживала передо мной все багровая и явно почти в бешенстве, — так быстро, что, кажется, меня обдувает ветер нарастающего шторма, когда она проходит мимо меня по своему немаленькому кабинету, обдавая возмущением и шлейфом слегка горчащих духов.

.

— Мало того, что вы лекции со своими дружками срываете, что девчонки и так вместо чего-то полезного, только о вас и думают, — и еще что? Решил, что я тебе сводней тут буду работать? Не для этого, Дольский, вообще, университеты созданы! Только вот ты и твои друзья, кажется, этого вообще не понимаете!

— Таисия Романовна! — изо всех сил изображаю из себя кота из мультика про Шрека. А что? Обычно это производит впечатление! На Славку, по крайней мере, действует вообще безотказно, когда Лера так делает!

— По-хорошему, я уже жалею, что вы под мое начало перевелись, — устав расхаживать, Таисия грузно усаживается за свой стол и сурово смотрит на меня, приопустив очки. — Вам вообще, кажется, дистанционно нужно учиться, а иначе и сами ничему толком не научитесь, и в общем весь учебный процесс мне сорвете!

— Таисия Романовна! — второй раз, надеюсь, котик получится у меня лучше, — хотя, какой, на хрен, из меня котик, когда я уже готов грубо отодвинуть ее и отобрать списки учащихся, — черт, вариант с кражей ночью никто же не отменял, да? — Вы даже представить себе не можете, насколько все серьезно! Любовь у меня, понимаете! Вот любовь всей жизни, — а найти ее не могу! Я ведь не просто так, не развлечения ради. И вообще, что бы вы о нас с парнями не думали, а трое из них, между прочим — примерные семьянины! И не зазвездились мы вовсе, наоборот, — каждый из нас усердно работает!

— Я тебе не сводня, Дольский, — поджимает губы, — но я-то вижу — уже скала пошатнулась.

— А хотите, мы с Эдом вечер в универе устроим? Настоящий концерт, полноценный! Да даже программу специально для этого новую напишем! Хотите, а? А еще — обещаю, — никаких срывов учебного процесса! Будем на каждую пару ходить, ничего не пропуская! Заодно и посещаемость повысим!

— Концерт, говоришь… — Таисия явно задумалась…

— Самый лучший, на все сто выложимся! — киваю я. — И Апполло подключим! Совершенно бесплатно!

— Ладно, Дольский, — тяжело вздыхает Таисия, перебирая бумаги. — Что ж я, молодой, что ли не была… Эх, если бы меня в свое время так добивались!

Скольжу глазами по руке, — обручального кольца на ней все же нет.

И только сильнее сжимаю кулаки под столом.

Миру я собираюсь добиваться, чего бы мне это не стоило! А то, похоже, из-за того, что кто-то оказался не слишком настойчив, сама Таисия так замуж и не вышла. И я просто не могу себе позволить совершить такую ошибку! Нет, — как бы все не повернулось, а я должен знать, что сделал все, что мог!

— Новенькая с редким именем Мира… — бормочет Таисия себе под нос… — Так… Вот, есть. Самойлова Мира Анатольевна, факультет дизайна.

— Спасибо! — на миг забываю, как дышать, — ну, ведь я не был уверен, что она и в самом деле здесь учится, — мало ли, может, к друзьям зашла или вообще мимо проходила, — всякое бывает! А теперь уже взлетаю, чувствуя, что мир таки наполняется самыми настоящими яркими красками! Черт, — даже дышится совершенно по-другому, — настолько, что я готов зацеловать Таисию и пуститься с ней в танец!

Но теперь нельзя терять ни минуты, — нужно подготовиться, узнать расписание и… И что-нибудь придумать такое, особенное, — чтобы она все-таки согласилась хотя бы на встречу, на разговор, — а ведь Мира, по всему, явно не очень на это настроена, иначе мы давно бы уже встретились! Но это все — неважно, главное, — я теперь знаю, что она, — здесь, в нашем городе, в моем университете, что я дышу с ней одним воздухом, и… И обязательно встречусь, иначе — я — не я! А жизнь-то налаживается!

— Про концерт не забудь, — летит мне вслед голос Таисии, и я так и вижу, как она покачивает головой, сидя за своим столом.

— Не забуду! — бросаю, уже вылетая. Господи, какая же замечательная сегодня погода, какое просто таки сказочное солнце, — и как я всего этого не замечал?

Глава 9

визуализаци

Глава 10

Мира.

Вечер прошел, как в дурмане.

Не слыша никого и ничего, я чувствовала, как будто все во мне омертвело.

Вот как затекают ноги, когда долго сидишь в одной позе, — все чувствовать перестаешь, хоть иголками коли — так произошло и со мной, причем, не только во всем теле, но и изнутри.

Но я даже где-то наслаждалась этим временем бесчувственности. Потому что прекрасно знаю, — стоит только начать двигаться, как боль остро пронзит каждую клеточку.

Так и у меня.

С рвано бьющимся сердцем проснулась наутро.

Прикусываю до крови губы и гадаю, кто же та счастливица, которой вчера Антон нес цветы?

И… Чем закончился их вечер? Если, конечно, закончился, а не плавно перешел в бурную ночь, полную страсти и такое же утро?

Он шептал ей те же слова, что и мне? Ну, а что, — если даже цветы такие же купил…

Так же будил ее сегодня, как и меня, — нежными, но превращающимися в напористые, ласками? Так же ласкал, спящую, доводя до исступления, дразня клитор, прикусывая его, чуть дуя, отстраняясь, — пока она не начнет, как и я, срывающимся голосом, умолять, чтобы взял по-настоящему, комкая простыни руками?

Черт!

Все это так и стоит перед глазами, и отмахнуться нет никакого шанса!

Зачем я только его встретила? Зачем увидела все это?

Лучше бы мы и вовсе никогда и не повстречались больше после нашего отдыха на море! Тогда воспоминания остались бы священной драгоценностью, которую я бы бережно всю жизнь хранила в шкатулке моей души!

Всю ночь задыхаюсь, балансируя где-то между бредом и воспоминаниями, — душной обжигающей волной накрывают ощущения его ласк, его прикосновений, будто на самом деле ощущаю, как он прикасается ко мне, ласково и нежно прижимая к себе, будто слыша его дыхание и ощущая всей кожей его тепло вместе с одуряющим, терпким мужским запахом, от которого неизменно так кружилась голова.

Но в эти сны вплетается другое, — его руки вдруг начинают перед глазами скользить по чужому телу, шептать невозможные, сумасшедшие слова в чужие губы, — и я подскакиваю над кроватью, чувствуя, как все тело пронзает льдом, — острыми осколками, впивающимися прямо в сердце. Сейчас он там, — где-то на другом краю моей вселенной. С другой. Ее целует и ее ласкает, забыв обо мне.

И эти взгляды…

Вчерашние взгляды университетских красавиц, — то, как они буквально пожирали Антона глазами, облизывая в нетерпении губы, совершенно не дают мне ни единого повода усомниться в том, что так оно и есть. Черт! Да они же просто из трусов выпрыгивали рядом с ним! А если он еще и потрудился осчастливить кого-нибудь из них букетом и шампанским с конфетами, — то уж тут-то точно о продолжении вечера даже гадать ненужно!

Поднялась совершенно разбитой, хмуро глядя на такое же хмурое осеннее небо.

Не чувствуя тела, кое-как собралась, ни на кого не глядя и поплелась в университет, точно зная, что, если увижу светящуюся от счастья там дурочку, — но непременно, конечно же, красавицу, на других Антон вряд ли бы даже и посмотрел, — то буду знать, что это именно она.

Даже осматриваюсь по сторонам, выискивая в толпе ту, что светится от счастья, — потому что разве с ним может быть иначе?

Ни на одной лекции не могу сосредоточиться, все мысли — только об этом, о ночи, которую он провел не со мной.

Ну, — не глупо ли, а?

Ведь наверняка это для него — совсем не первая такая ночь с тех пор, как мы расстались!

Только вот… Почему-то я раньше совсем об этом не думала, — а сейчас просто разрывает всю изнутри от этого понимания!

— Мира Самойлова? — вздрагиваю и таращусь на подошедшего ко мне парня.

Не сразу даже понимаю, где я и того, что лекции, оказывается, уже, судя по всему, давно закончились, — а я сижу одна в совершенно пустой аудитории.

Парень мне незнаком, — ну да это и неудивительно, я еще почти ни с кем и не успела здесь познакомиться, только с некоторыми девчонками, вместе с которыми сидели. Странно даже, что они хотя бы не толкнули меня в бок, когда все расходились, — на удивление быстро у нас сложились неплохие отношения.

— Да, — киваю, глядя на хмурый осенний дождь за окном мимо него.

Наверное, из деканата прислали, я ведь вчера так и не закончила с документами.

— Тебе просили передать, — как фокусник, вытаскивает из-за спины огромный, — просто невероятно огромный букет розовых лилий, — а я поражаюсь, как его можно было не заметить.

И запах этот… Мне уже начало казаться, будто он мне просто мерещится после всего.

Парень уходит, а ноги сами опускаются обратно на сидение.

Как ненормальная, сижу и таращусь на этот злосчастный букет.

Даже окликать его и спрашивать не нужно, кто передал — и без того все ясно.

Непонятно лишь одно — зачем?

Осторожно прикасаюсь к нежным лепесткам, — так, будто бы они способны меня обжечь или укусить, подобно ядовитой змее, — лишь для того, чтобы вытащить запутавшийся в них клочок золотистой бумаги.

По-хорошему, не нужно бы делать и этого. Если бы сразу поняла, от кого пришел ко мне незнакомый паренек, — даже и разговаривать бы не стала, сразу бы ушла, даже не передав ничего на словах тому, кто его послал.

«Дай нам шанс, — буквы расплываются перед глазами — от слез и от того, как дрожат мои руки, — кажется, даже этой записки в них не удержать. Нам необходимо встретится, Мира. Я буду ждать, — в девять, в «Эйфории». Если неудобно, назови свое место и время. Я люблю тебя. Антон».

Комкаю записку в руках, чувствуя, как плечи начинают содрогаться.

«Люблю».

Что для него значит это слово?

Если бы не видела вчера, как он с таким же букетом куда-то шел, может быть, сердце бы и забилось от счастья.

Но теперь оно лишь глухо, болезненно сжимается.

Ровным счетом ничего это для него не значит, — даже цветы каждой из нас покупает те же самые.

А той, вчерашней, — тоже через кого-то передавал или сам удостоил чести вручить?

Там тоже была записка? Или шептал это, ничего не значащее для него слово ей прямо в губы, как мне когда-то?

Даже странно, что одними цветами ограничился, — на джентельменский набор с шампанским и конфетами я, видимо, не дотянула по его шкале «любви».

Черт!

Как же все это мерзко, как противно и отвратительно, — понимать, что на самом деле он — вот такой! Или я все себе придумала, — в том числе и его, такого идеального?

Говорят, мы склонны идеализировать свою первую любовь, что она кажется всем совершенством, — похоже, и со мной случилось то же самое! И Антон — вовсе не такой, как я думала… А мне-то казалось, что я не просто его знаю, что чувствую его — насквозь, полностью, как саму себя! Что ж. Похоже, я обманулась, — и от этого мне сейчас еще больнее, чем от вчерашней встречи!

Аккуратно беру букет вместе с заложенной в него обратно запиской за бумагу, в которую он завернут — и почти пулей вылетаю из аудитории, очень надеюсь, что этот ловелас не стоит где-нибудь рядышком, чтобы проверить, как я тут летаю от счастья, что он вспомнил обо мне и оказал такое прямо вот совсем эксклюзивное внимание.

Но — нет, я снова думаю о нем намного лучше, чем он, похоже, того заслуживает, — пары у стационара уже закончились, заочка и вечерники еще не пришли, и коридоры университета совершенно пустынны.

Швыряю цветы в урну и почти бегом покидаю территорию университета.

Черт, — опять не закончила все вопросы с оформлением, — понимаю, уже когда почти выхожу из парка за универом. Но сегодня мне уж точно не до этого, — не хочу шарахаться от каждого шага, что раздается в коридоре.

А еще — меньше всего на свете хочу разреветься перед Антоном, если его встречу.

Пусть не думает, что для меня все это так уж важно!

Хотя… Этой встречи уже, скорее, всего, не избежать, раз уж он меня каким-то непостижимым образом нашел. Это я уже понимаю. Но все равно. Не сейчас. Сейчас я к этому совершенно не готова. Да я даже думать о нем спокойно не могу!

Но, судя по всему, его это особенно не огорчит, и долго пытаться со мной увидеться он не будет, — утешится с одной из тех многочисленных девчонок, которых я видела рядом с ним. Вообще непонятно, — с чего вдруг решил оказать мне такие знаки внимания? Или я просто задела его самолюбие тем, что не он меня бросил, а я сама уехала с Побережья, распрощавшись с ним? Жалеет, что не он поставил последнюю точку и хочет это исправить?

Глава 11

Антон

Сердце колотилось, как бешеное, — и я с трудом удержал себя от того, чтобы не помчаться с самого утра в универ, чтобы встретится с Мирой еще перед занятиями.

По-хорошему, я бы и под домом ее бы караулил, — только вот адреса ее, естественно, мне никто не дал — и тут уже никакие подкупы и упрашивания не срабатывали.

Но это вопрос времени, — теперь узнать, где живет центр моей вселенной ничего не стоит.

С самого утра дергался, о сне речи тоже, естественно не было, каждую секунду бросая взгляд на часы и матеря время, которое, похоже, застыло и превратилось в унылую улитку.

Мы с Эдом встретились рано, — сразу после моей радио программы, чтобы засесть за придумывание сценария для нового концерта, — раз уж обещал, слово нужно держать. Лагин, правда, сильно поморщился, — дел и без того невпроворот, но после решил, что это все же не самая плохая идея, — в конце концов, родной универ, так почему бы и не сделать что-нибудь для альма-матер?

Он потрясающее быстро включился, тут же начав выдавать кучу идей, а мне вот оставалось только сдерживать и одергивать себя, — потому что лично мои идеи все сводились только к одному, — к Мире.

К глазам ее сумасшедшим, густым волосам, в которые хочется зарыться, к тому, что я, блядь, наконец-то, после всех этих немыслимо долгих дней, которые тянулись целую вечность и никак не меньше, наконец — то смогу увидеть ее, прикоснуться к вечно алеющим щекам, прижать, в конце концов, к себе! И раз и навсегда выяснить, что заставило ее от меня сбежать, — вот так, даже не попрощавшись, даже не произнеся мне в глаза каких-то самых важных слов!

Я выясню все, скоро все узнаю!

Я, блядь, если делал что-то не так, был с ней не таким, задел ее чем-то — все обязательно исправлю!

Потому что не сомневаюсь, — наше расставание, то, что она сбежала, — какая-то идиотская, нелепая, смертельная ошибка!

Хрен его знает, что там могло произойти!

Может, на Побережье были какие-нибудь из моих мимолетных девчонок? Которые, кроме не запомнившегося даже секса для меня ровным счетом ничего не означали и даже не отложились в памяти?

Такое вполне могло случиться, — и, может, кто-то наговорил там чего-то Мире, из-за чего она сбежала?

Чем больше я думал, тем больше склонялся именно к этому варианту, — ну, просто не могло быть других! Я ведь ничем ее не обидел, — да я, блядь, пылинки с Миры сдувал, не видя ничего, кроме нее! Да даже ни разу не матерился в ее присутствии!

А, значит, вариант, что я чем-нибудь ее обидел — отпадает.

Оставался еще один — самый неприятный, — тот, в котором Мира просто поняла, что увлеклась, а не полюбила, как я ее — и увлечение прошло.

Этим тоже вполне объяснялось полнейшее отсутствие желания объясняться со мной и вообще разговаривать о чем бы то ни было, — любые разговоры принесли бы только одну неловкость, — и я, блядь, прекрасно это понимаю, как и то, насколько тяжело смотреть в глаза тому, кто цепляется за тебя со всем пылкостью, а ты ничего не чувствуешь.

Этот вариант разрывал меня изнутри, — и только это не давало мне подняться и ринуться к ней, — сразу же, без даже секундного промедления!

Меньше всего мне бы хотелось это от нее услышать, — но, блядь, так продолжаться дальше уже просто не может!

Пусть даже так, — но пусть она скажет мне это в лицо!

Будет безумно, бесконечно больно, — но тогда я как-нибудь переживу. Сдохну вначале, конечно, — но со временем сумею принять и пойти дальше, зная, что позади, там, где я и Мира поставлена окончательная и жирная точка.

Так что — да. Этот разговор мне нужен — в любом случае и в любом его варианте!

Правда, что я буду делать, если услышу о нелюбви, я пока не решил.

Вряд ли отступлюсь так просто — постараюсь хотя бы попытаться завоевать ее!

Но… Мне ли не знать, — если нет чувств, то никакие, даже самые красивые ухаживания, не помогут…

Блядь, — надо поменьше обо всем этом думать!

Встретимся, поговорим, — а там уже и буду что-нибудь решать!

Я прихожу в универ, будто в дурмане, — никого и ничего не видя, с сумасшедшими глазами, которые сканируют все вокруг, — как наркоману, мне бы ее хотя бы увидеть, пусть даже и издалека, — время разговоров будет вечером.

Но стационарники давно ушли, и Мира тоже не исключение, — в коридорах пусто, хоть и пришел все равно раньше, чем нужно, надеясь ее еще застать.

Сердце жадно стучит о ребра, предвкушая вечернюю встречу.

Считаю минуты, — они, как и весь день, ползут невероятно медленно, но сейчас, кажется, замедлились тысячекратно.

И замираю, подойдя к аудитории.

Меня просто скрючивает, — так, что перестаю видеть, — все вокруг становится одним сплошным туманом, и хочется схватиться за стену, чтобы не упасть.

Потому что в урне брошены те самые лилии, которые я передал ей. Для нее. Не только букет, — с самого верху лежит скомканная и надорванная записка.

И мне даже выталкивать ее не нужно, чтобы понять, — та самая. Слово «люблю», выведенное моим почерком, как раз видно издалека.

Блядь!

Все мог представить, — но не такое!

Она ведь не цветы, она сейчас меня вместе со всей этой моей любовью, что ни жить, ни дышать мне не дает, в мусорку выбросила!

Блядь, Мира, — похоже, я совсем тебя не знаю!

Потому что — каким бы ужасным, самым мерзким не был бы человек, — с ним так нельзя! Вот так, вот этими нежными пальчиками, которые я зацеловывал до сумасшествия, которые сжимал каждый раз, когда мы выходили из номера, никак не желая отпускать, — и которые отвечали мягким пожатием мне в ответ, — ты так просто взяла и вышвырнула мои чувства на помойку? Блядь, — это даже для меня, бессердечного блядуна и бабника — запредельно! Все мог представить, — да, блядь, все, что угодно, — но только не это!

Глава 12

— Антон, — мне на плечи с двух сторон ложатся крепкие руки, — и это, блядь, очень своевременно, потому что ни хрена перед глазами не вижу! Все с туман белый, бесконечно плотный превратилось, — так, что моргаю часто, — а пелена все равно никуда не исчезает, только наоборот, кажется, еще сильнее становится. И, блядь, чувствую, как ноги просто держать перестают! Кажется, так бы и рухнул сейчас на хрен на пол, если бы ни Эд с Андрюхой, обступившие с двух сторон.

По тому, как их руки напрягаются, уже знаю, — все они поняли, догадались, почему я впал в ступор, таращась на торчащий из урны букет.

А по тяжелому шумному дыханию догадываюсь, что даже у лучших друзей, всегда таких находчивых, сейчас просто нет ни единого слова. Да, блядь, — очень тяжело его найти при таком-то раскладе! А у самого…

Не то, что слова нет, — судорога одна сплошная и сквозная рана в области сердца.

И ладно бы, блядь, настоящая, огнестрел вон, как у Эда когда-то — хрен бы с ним, — вырубиться сейчас и больше никогда не приходить в себя! Так нет, — она болит, кровоточит, так, что выть хочется и уши закладывает, — и ни хера это не пройдет, — не в ближайшее время, — так уж точно!

— Только не натвори сейчас глупостей, — как издалека слышу придушенный голос Эда, который обхватывает меня еще сильнее.

Молча киваю, — хотя, о каких глупостях может идти речь, если меня, блядь, только что, кажется, совсем убили. Трупу может повредить какая-то идиотская выходка?

— Пошли, — вторит ему хриплый голос Андрюхи. — Хватит тут коридором любоваться.

Встряхиваю головой, — как будто от этого все то, что я увидел просто исчезнет, — или я хотя бы смогу придти в себя — реально, даже тела собственного не чувствую, и, кажется, шагу не смогу сейчас ступить, — как будто и ходить, и двигаться и говорить в одно мгновение разучился.

— Пошли, Антон, правда, на воздух, — поддерживает Эд и я просто чувствую, как меня, подхватив под руки, тащат о коридору. Блядь, да я даже смертельно пьяным так себя ни разу не чувствовал!

Прихожу в себя только оказываясь на лавочке за универским двориком с прикуренной сигаретой в руке.

Легкие выжигает так, как будто в них вечность не было кислорода, а дым даже не чувствуется, как и сигарета в окаменевших руках, — ее начинаю ощущать только когда она истлевает до того, что начинает прожигать пальцы.

Эд молча прикуривает новую и вставляет мне в руку.

— Антон? — блядь, в жизни не видел Андрюху таким перепуганным, даже когда операция в «Эйфории» намечалась.

— Нормально все, — осенний холодный дождь пронзительными иголками впивается под кожу. Ложится на губы, — и это, блядь, слегка отрезвляет. — Пошли на пары, парни. Я Таисии обещал, что мы срывать лекции не будем. Слово держать нужно.

Да, блядь. Слово нужно держать. Только не так я себе представлял то, ради чего давал это слово. Не так.

Блядь, наверное, я никогда так не слушал лекцию, как сейчас.

Кажется, четкие нудные слова вытаскивали меня из какой-то бешено ледяной воронки, в которой я тону и задыхаюсь.

Парни с тревогой и опаской смотрели на меня все лекции, гипнотизирую глазами и явно готовые в любую секунду подорваться, и… И — что? Вытащить меня? Только, блядь, из этого не вытащишь, — это, блядь, не физический мост, с которого ты спрыгнул, это все внутри и гораздо хуже. Только вот, похоже, именно этого они и опасаются, — что я реально пойду и сигану с какого-то моста, ну, или выброшу что-то в этом роде. Даже смешно, блядь.

— Да успокойтесь вы, — бормочу, когда пары заканчиваются и мы все дружно выходим из универа. Вены резать я себе не собираюсь, — я что, совсем слабак или клинический идиот, что ли? Хреново же вы, друзья, обо мне думаете!

Славка открывает было рот, — но, через пару секунд снова захлопывает его, только качая головой.

Знаю. Знаю я все, что он хотел мне сказать, как и Эд. Что и у него с Лерой было не все так просто, — вон, он ее даже за любовницу Артура когда-то принимал, хозяина «Искры», в которой она работала. Только вот, блядь, — Лера его, как и Дина Эда, практически на его глазах ему изменившая в свое время, их не вышвыривали в мусорку и по чувствам не топтались. Их любовь была сложной, не простой, — никто не спорит, но, блядь, она была взаимной! И даже во время самых больших сложностей каждый из них знал, что есть шанс!

Андрюха тоже порывается что-то сказать, но так же замолкает.

Понимает, что и его слова — все не те.

И что он скажет, я тоже знаю, — что-то вроде того, что девчонок много и выбирай любую, не хрен зацикливаться на одной.

Только вот все мы понимаем, что в моем случае это не сработает.

Потому что я, блядь, — уже давно зациклился. И другие мне сейчас не то, что не помогут, а наоборот, только отвращение вызовут. И станет, скорей всего, только хуже, — потому что не смогу я сейчас забыться ни в одной постели, пусть секс будет и самым жарким.

Ее глаза будут стоять передо мной, и, блядь, только дорву себя на последние лоскутки. Не выход. Однозначно.

— Тох, может, в «Искру»? — каким-то совсем безнадежным голосом спрашивает Андрей, взъерошивая волосы, — и, блядь, понимаю, что реально, впервые в жизни вижу его растерянным.

Блядь — да я и сам потерян так, что хуже просто невозможно! Эх, как бы я хотел, чтобы мне повезло так же, как Глебу, Славке и Эду в свое время. Чтобы увидеть в лицах друзей в тяжелый момент уверенность и поддержку и услышать что-то вроде «не кипишуй, прорвемся».

Но, блядь, — нет. У меня совсем не та ситуация. И даже ни один из них не верит в счастливый конец моей, самой херовой на свете сказки.

— Почему в «Искру»? — вскидывается Эд. — Ко мне, в «Эйфорию» давайте! Там Лена про тебя еще с утра спрашивала. Как и каждый день, по тысячу раз. Нет, я все понимаю, брат, но ты все-таки подумай. Лена — девушка хорошая. И никогда тебя не поведет. Да и своя, — сколько нам с концертами и со всем остальным помогает! Всегда рядом, — и понимает нас с тобой обоих с полуслова! Вот — положа руку на сердце, — если бы не Дина, то я бы для себя лучшего варианта и представить не мог!

— Вот поэтому я и предлагаю в «Искру», а не к тебе, — бурчит Андрюха. — Там девочки есть, — совсем другого пошиба, чем твоя Лена. Такие, — он красноречиво, но, блядь, совсем неубедительно закатывает глаза, — с которыми все на свете забудешь! Лично я за одну ночь вообще забыл как меня зовут! Прямо в рай попал, вот честное слово! Едем, Тоха, а? Заодно, может, и Милку выцепим! Кстати, — а это идея… Тоже… Может, вам с ней… Ну… Как-то общий язык найти, м? Под шумок даже и Артуру за нее морду набить можно!

— Да ну на хрен, — уверенно отказываюсь, уже самостоятельно втыкая в рот хрен знает какую по счету сигарету. Не сегодня, так точно. Про баб на эту ночь я собираюсь вообще забыть!

— Э-э, ты меня так не пугай! Я не переживу, если мой друг перейдет на темную сторону Апполло и тоже заделается сладким геем! — хохочет Карин. — Вместе будете петь, дуэтом! Хотя… За то бабло, что он получает… Все равно нет, — ну его на хрен!

— Может, в казино тогда? — оживляется Эд. — В Асколовскую «Золотую Лихорадку»? Казино Асколова — самое крутое, между прочим, в столице! А нам с тобой туда, кстати, даже есть возможность пройти! Асколов мне недавно эксклюзивный концерт заказал, там денег столько, что поедем с тобой после него новые квартиры покупать! Не говорил раньше, пока еще не окончательно было! А пока на парах сидели, мне его юрист подтверждение заказа прислал! Охренеть там у него вечеринка будет — на пять тысяч человек! День рождение с помолвкой совместить хочет! Ну, и программа там такая, полусемейная, — про него и его девушку в основном всякие шутки хочет.

— В смысле — не везет в любви, так в деньгах должно повезти, да? — криво ухмыляюсь. — Прости, брат, мне это бабло, даже если выиграть нам дадут, поперек горла станет сейчас. И на работу я переключиться не могу, тоже прости.

— Может, погоняем тогда? — уже совсем уныло пытается что-нибудь придумать Андрюха. — Или к Славке можно поехать, грушу полупить, — он всегда так пар выпускает, говорит, — самый действенный способ!

.

— Нет, парни, спасибо вам за все, но мне нужно побыть одному. Что-то я устал. Смертельно просто, — выдыхаю, прижимая переносицу двумя пальцами.

И даже не вру, — на меня на самом деле накатывает как-то в один момент вот прямо смертельная усталость.

Как будто все мои бессонные ночи — начиная еще со счастливых с ней на Побережье, а после — те, в которых я по нему метался в поисках Миры, бесконечный круговорот концертов, поисков и пьяных отрывов до утра после возвращения, — вдруг все, в один момент просто нахлынуло, накрыло жуткой, будто смертельной усталостью, — как будто внутри меня просто тупо в один миг сели все батарейки, на которых я держался.

— Домой пойду.

— Антон? — две пары глаз недоверчиво и тревожно сканируют меня, — кажется, парни решили рентгеном просветить всего насквозь.

— Да правда, не переживайте. Реально — просто высплюсь. Сто лет, кажется, не спал.

— Я с тобой, — в один голос, сжимая челюсти и так решительно глядя на меня, как будто оба готовы выстоять даже драку ради этого.

— Перестаньте. Все со мной будет в порядке, — машу рукой, подымаясь с лавочки. — Завтра увидимся.

— Эй, твоя тачка в другой стороне, — голос Андрюхи звучит совсем испуганно.

— Боюсь, что просто усну за рулем. Да и пройтись хочется. По воздуху.

— Под ледяным дождем? — прищуривается Карин.

Блядь, — да кто в такие моменты замечает какой-то там дождь? Плевать, — мне сейчас просто реально необходим воздух. Потому что я, кажется, сто лет им не дышал, а за последние минуты он весь просто испарился из моих легких.

— Закаляться полезно, — усмехаюсь. — Да не переживай. Подхватить воспаление легких чтобы от него сдохнуть в мои планы точно не входит.

— Дай ему побыть одному, — Эд дергает за руку уже ринувшегося за мной Андрюху. — По себе знаю, — такие моменты лучше пережить в одиночестве.

Воспаление мне точно не грозит, — не так уж далеко моя квартира от университета. А с ледяным осенним дождем, который вдруг так неожиданно пришел на смену вчерашнему осеннему солнцу мы очень даже сейчас созвучны. На душе то же самое, что и в природе. Да и отрезвляет, реально.

Глава 13

— Мила? — пелена воды застилает глаза, вокруг все, как в тумане, а прохожих я вижу просто разноцветными плывущими перед глазами пятнами.

Но не могу не узнать Милу, скукожившуюся на одной из лавочек в арке за универом. Своих, наверное, узнаешь на каком-то запредельном, интуитивном уровне.

— Ты чего здесь мокнешь?

— Я… — всхлипывает, обняв себя руками, — и я, блядь, сам себе не верю, — неужели я и в самом деле вижу ее такой, — это же Милка, наша красавица, вечно жизнерадостная и веселая! — Я от Артура ушла, Антон.

Блядь, оказывается, это все-таки правда, — все те разговоры о том, что у нее роман с хозяином «Искры», женатым тридцатилетним Артуром, у которого Мила давно уже стала ведущей танцовщицей. Слухи ходили уже хрен знает сколько времени, но никто по-настоящему их вместе никогда не видел. А Славка в свое время даже ревновал Леру к нему, решив, что именно у его любимой с Артуром роман. А в слухи я не верю, — мало ли, чье имя на языках трепать могут, особенно из зависти.! Мила реально потрясающая танцовщица и невероятная просто красавица, тут есть, чему завидовать! Да и в личную жизнь, если тебе о ней не рассказывают, лезть как-то совсем некомильфо, — ее уважать нужно, что мы и делаем.

— Сука, — сам не замечаю, как со всей дури впечатываю кулаком в лавку.

Блядь, этот урод таки, кажется, сломал девочку, — такой потерянной я ее в жизни не то, что не видел, даже представить себе не мог.

— Хочешь, я ему морду начищу? От души, а, Мил?

— Не надо, не хочу. Ничего не хочу, Антон, — всхлипывает, еще крепче обхватив себя руками. — Сама виновата. Поверила ему. Во все то, что он рассказывал. Что с женой вообще на разных квартирах давно живут и месяцами не видятся, что брак их был чисто фиктивным с самого начала, и что… В общем, я поняла, что так все и останется. Кроме участи тайной любовницы мне с ним, похоже, ничего не светит. Никогда он с ней не разведется, да и я уже совсем не уверена, что их брак на самом деле только на бумаге, — иначе он бы так себя не вел и мы бы не прятались постоянно, да ведь?

Вскидывает на меня свои невозможные, огромные глаза цвета осеннего неба, — и у меня все внутри сжимается от этого безнадежного отчаяния, которое светится у нее в глазах даже сквозь плотный поток дождя.

Мила так впивается в меня глазами, как будто ждет от меня правильного ответа, как будто вот от него сейчас зависит все, что будет с ней дальше, ее окончательное решение, которого она явно все еще не приняла.

Мне ли не знать, как иногда дверь вроде и закрывается, захлопывается за тобой или за другим человеком, — а ты все ищешь какую-то щелочку в этой захлопнувшейся двери, и веришь, что обратный шаг еще существует, что все еще не закончено, не потеряно окончательно, и, блядь, просто не знаешь, как поступить.

Потому что есть решения, от которых зависит вся дальнейшая жизнь, вся судьба. Вот например тот самый ухажер Таисии. Его решением было отступить, — хрен знает, из-за чего так вышло, — и вот результат, — она так и осталась одна. А ведь, судя по следам былой красоты, в юности она была красавицей! Наверняка ведь были и другие, — но, увы, когда рядом не тот человек, это на самом деле в сотни, в тясячи раз больнее, чем полное одиночество.

Я знаю. Потому что пробовал. Потому что будто ножом режет, когда вбиваешься в чужое тело, а перед глазами, — лицо той, которую любишь. И так отвратно в этот момент становится, что хочется нажраться в хлам и света, блядь, белого, не видеть!

Только вот — нет у меня правильных ответов, Мила.

Ни для тебя, ни для себя, — ты уж прости. Знал бы, — не бродил бы сейчас под дождем, чувствуя, как ледяная влага струиться за воротник.

— Пошли, — протягиваю ей руку, помогая подняться с лавочки. — Нечего здесь сидеть. Заболеешь для полного счастья.

— Не могу, — качает головой, а губы кривятся от нового потока слез. — Куда мне идти? Дома, на квартире, — Полина, а я меньше всего хочу сейчас с кем-то разговаривать, особенно с подругами. Она же и остальных позовет, утешать меня начнут, а мне… Мне сейчас одной побыть хочется, — судорожно всхлипывает, когда прижимаю ее к себе, гладя по промокшим уже волосам. — Никого видеть не могу. Просто не могу, понимаешь?!

Эх, Мила, если бы ты знала, как сильно я сейчас тебя понимаю! Мы с тобой — просто два одиночества, заблудившиеся под этим проливным дождем! И не то, что от других, — от самих себя, от жизни собственной — убежать хочется на хрен, затеряться, — лишь бы не чувствовать этой дыры в сердце! Вообще не чувствовать, — хоть бы на время! А еще лучше — проснуться и понять, что все это — не с тобой, что все — приснилось.

— Ко мне пойдем, — шепчу, чувствуя, как тянется ко мне, цепляясь оледеневшими руками за воротник легкой куртки. — Ванная и вторая спальня в твоем распоряжении. И разговорами обещаю не донимать.

Кивает, — и выглядит сейчас, блядь, вот совсем как маленький потерянный ребенок.

Что же ты с нами, сука, делаешь, эта любовь, а? Как и я, — еще недавно казался себе таким уверенным, знал, что все в жизни только от меня и от моей пахоты зависит, — а теперь понимаешь, — ни хрена вот от тебя не зависит, — вот просто ни хрена, ни разу! Будто, блядь, ты пылинка, которую растоптать, — не хрен этой жизни делать!

— Идем, — Мила вкладывает свою закоченевшую ладошку в мою, а я приобнимаю ее за плечи.

Так и бредем под дождем, два потерянных на хрен одиночества.

Молча бросаю ключи на тумбочку в коридоре, рукой указывая Миле, где она может принять ванну.

— Полотенца в шкафчике там же, бухло, если захочешь, на кухне. Там и еда еще, наверное, есть. Вон та комната — в твоем распоряжении, — тыкаю пальцем на вечно запертую дверь. Мне в основном одной комнаты хватает, а туда я почти не вхожу, разве что раз в полгода пыль вытереть. — Травы еще какие-то для чая есть, — вспоминаю, — да, были девчонки, которые после первой же и единственной ночи пытались у меня обосноваться и притаскивали всякую хрень, — тапочки, кремы свои разные, травы и варенья. В основном все это улетало, конечно, в мусорную корзину, но что-то и осталось — просто руки не дошли выбросить. — Может и косметику какую-то найдешь. И… Вот еще, — протягиваю Миле теплый махровый халат, — новенький, в упаковке еще магазинной и с бирочками.

В каком-то помутнении, не иначе, его когда-то покупал, — для Миры. Когда приехал, когда еще был уверен, что обязательно ее найду и все у нас проясниться. Представлял, как останется у меня, — а утром к завтраку надеть ей будет нечего. Купил, блядь, тогда, идиот, — халат, тапочки мягкие и даже комплект белья. Дебил.

— Спасибо, Антон, — Мила кивает и шлепает в ванну, оставляя по себе мокрые следы от ног.

А я — тупо захожу к себе, запирая дверь и просто на пол сбрасываю одежду.

Коньяка в стакан, — на половинку, так только, в медицинских целях, — ну, и еще немножко для того, чтобы внутри всего так не обжигало.

Усаживаюсь в кресло, понимая, что в голове не осталось ни единой мысли.

И что реально устал — как-то вот просто смертельно.

Бахаю еще один стаканчик, — перед тем, как просто рухнуть на кровать и отрубиться. Надеюсь, Мила и сама разберется со всем, что ей нужно. Херовый из меня сегодня хозяин. А утешитель — и вовсе никакой.

Глава 14

визуализаци

Глава 15

Мира.

Я вылетала из универа так, как будто бы за мной кто-то гнался.

Боялась наткнуться на него, повернуть голову и встретиться глазами, — гулко бьющееся сердце орало мне о том, что Антон где-то совсем рядом, и от этого меня пробивала дрожь такая, как будто я оказалась в легкой одежде на Северном Полюсе.

Теребя сумку, неслась прочь от этого места, а в голове роились сумасшедшие мысли.

И самой главное из них была одна — зачем?

Зачем он прислал мне эти цветы, к чему была эта записка со словом, что огнем горело меня перед глазами до сих пор, что горело в моей груди, срывая сердцебиение до состояния галопа.

«Люблю».

Отбивалось в висках, пока я задыхалась от бешеной ходьбы и нахлынувших чувств с воспоминаниями.

Но…

Я ведь видела все собственными глазами, — и Антон явно не скучал за время нашего расставания, — да что там, он даже не грустил и очень быстро нашел мне замену!

А что если…

Если это было — просто насмешкой, его задетым самолюбием? Может, для этого он и послал мне эти цветы с запиской?

Знал, что я не устою, не смогу устоять перед ним, — и растаю, особенно от этого слова.

И что потом?

С кривой усмешкой сказал бы о том, что я ему не нужна? После того, как бы мы с ним встретились, а, может, он рассчитывал и на то, что мы вместе проведем эту ночь?

Способен ли Антон на такое, на такую месть за то, что его отвергли?

Раньше ни за что бы не поверила, но теперь…

Эти его девчонки, этот повтор букета, все то, что я увидела говорят мне о том, что я совсем его не знаю!

А все же…

Перед глазами встает его счастливый взгляд, его улыбка — там, на Побережье, когда мы были вместе, — и это «люблю» сквозит в каждом его взгляде, — так сильно, так явственно, что просто невозможно ему не верить!

И — нет.

Я боюсь сейчас не его, — я сама себя боюсь.

Потому что предательское сердце прекрасно знает, — каким бы он ни был, как бы сейчас не поступил, — а я не смогу перед ним устоять.

Даже если он задумал так, как я подозреваю, — все равно не смогу.

Черт, — да я даже согласилась бы провести с ним пусть даже единственную ночь, — лишь бы снова, пусть ненадолго, быть с ним вместе!

Это сумасшествие!

Меня тянет к нему с такой безумной силой, что я даже чувствую отчаяние.

Хоть снова переводись в другой университет, — но, увы, не так-то просто это сделать, тем более, что я и здесь еще не успела до конца оформиться.

Да и — станет ли это решением?

Ведь теперь, когда он меня нашел, сможет найти еще и не раз!

Адрес узнать вообще не проблема, ведь теперь ему известна моя фамилия!

Черт! Что же мне делать, а?

Если бы была возможность хоть с кем-нибудь поговорить, но…

Но я и сама знаю единственно правильный ответ.

Бежать. Бежать от него как можно дальше, — потому что второго расставания с ним я просто не переживу, не выдержу! Мне и одного уже хватило так, что белый свет померк!

Бежать и при встрече, если она случиться, даже не смотреть ему в глаза. И не разговаривать. Ни в коем случае! Один его голос способен меня заставить забыть обо всем на свете!

Бежать от него, как от огня.

Потому что у меня просто нет другого выхода.

Потому что шанс ни себе, ни ему я дать просто не могу!

И все равно, вернувшись домой, лихорадочно несусь к ноутбуку, дрожащими руками вбивая в поисковик «Эйфорию».

Зачем?

Тысяча же процентов, что я туда не пойду ни на какую встречу!

А все равно проверяю по картам, где находится этот клуб, зачем-то прикидываю, как до него лучше добираться, почему-то радуюсь, что почти совсем недалеко, и как-то совсем уж по-идиотски перебираю весь свой гардероб, до тех пор, пока не нахожу то самое платье, которое сидит идеально именно почему-то для такой вот встречи.

Глупо представляю, как бы мы встретились.

Как бы впервые посмотрели друг другу в глаза после такой долгой разлуки.

Как бы изменилось его лицо, когда он меня увидит вот такой, — в коралловом платье, что облегает, как вторая кожа, но при этом целомудренно закрывает колени, с распущенными волосами, слегка завитыми на кончиках, с легким макияжем, который как-то незаметно уже успела нанести.

Понравится ли ему? Вспыхнут его глаза так, как вспыхивали каждый раз при встрече там, у моря? Или он просто мазнет по мне ничего не значащим взглядом, потому что за это время я давно уже перестала быть для него кем-то особенным?

Боже, ну о чем я только думаю!

Так и хочется дать себе пощечину или засунуть голову вместе с этой самой уже уложенной прической под холодный кран, чтобы очнуться! Совсем с ума сошла, — только хуже и себе сделаю!

Отгоняю предательские мысли о том, чтобы сходить туда все-таки — и просто посмотреть на него через окно, так и не заходя в сам клуб.

Самые глупые мысли, самый идиотский самообман, — конечно, я не выдержу, не сдержусь и войду, если его увижу!

Только…

Только вот так хочется понять, что он чувствует ко мне на самом деле!

А ведь это будет видно по тому, как он будет меня ждать…

— Так, хватит! — громко приказываю сама себе. — Раз уж собралась, схожу — ка лучше в деканат решить наконец вопросы с этими документами! И никакой «Эйфории»!

Как назло, все в универе затягивается слишком надолго, — черт, вот ровно настолько, что, как только выхожу, понимаю, — ровно к девяти как раз и попаду в этот самый клуб, если отправлюсь отсюда, не заходя домой.

Закусываю губы до крови, заставляя себя не думать об этом и вообще выбросить все эти мысли про Антона из головы.

Даже хорошо, что пошел дождь, — в этом мое спасение от самой себя, потому что и прическа и макияж теперь просто безнадежно испорчены, и в таком виде, да еще и без зонта — только одна дорога, — домой, причем — обязательно бегом. Дождь слишком холодный, а на мне — легкий плащик и туфли. А я мерзлячка, мама вечно смеется, что стоит ветерку подуть, как я сразу же обязательно слягу с простудой.

Выдыхаю, — сама природа не дала мне совершить ошибку!

И…

Замираю, как вкопанная, натыкаясь глазами на НЕГО!!!

Глава 16

Смотрю, как он подходит к сидящей под проливным дождем на лавочке девушке, рывком подымая ее, как прижимает к себе, гладя по мокрым волосам и что-то нашептывая на ухо, — и уже ничего не чувствую, — ни заледеневших ног, ни бьющих как будто иголками льда холодных капель, которые текут по лицу, ничего! Кажется, даже тело перестает дышать, — просто забывает, как это делается.

Обнявшись, они уходят, — а я, будто в бреду, зачем-то иду за ними на несгибающихся в коленках ногах.

Как робот, как закаменевшее существо, — ничего не ощущая, кроме огромной льдины внутри, что распирает грудь так больно, так ненасытно жадно, как будто сейчас просто разорвет меня насквозь.

Они доходят до дома, заходят внутрь.

А я, задыхаясь, так и смотрю, как они подымаются наверх, все так же обнявшись — их видно через окна лестничных пролетов.

Зажигается свет в квартире, — а я все так же стою и смотрю, парализованная, неспособная двинуться.

Уже даже не различая их очертаний сквозь горящие окна.

Свет гаснет, — а я так и остаюсь стоять на улице, не мигая глядя на эти окна. Уже ничего не видя, — ледяной дождь смешивается со слезами в глазах так, что в них одна водная пелена.

Даже не представляю, сколько проходит времени, прежде, чем я, развернувшись, медленно бреду прочь, к собственному дому. Так до конца и не отмерев. Слыша только хлюпающий звук воды в туфлях, — он гудит у меня в голове пронзительными всхлипами. И ожог в области сердца, — разрывающий меня окончательно.

Он даже не собирался идти на нашу встречу. Но даже об этом я не могу сейчас думать, — все вытесняет вид их объятий и резко погасший к квартире свет — как щелчок выстрела.

Глава 17

Антон.

* * *

… Я целую нежную кожу, с ума сходя от ее запаха, который охватывает меня, будто шлейфом.

Она лежит подо мной, — все раскрытая, распластанная, раскинув руки в стороны и вздрагивая всем телом от каждого, даже самого легкого прикосновения, — и это срывает крышу, опьяняет до одури, как и ее широко распахнутые глаза.

Скольжу руками по коже, подымаясь от изгиба бедер вверх, до груди, накрывая ее ладонью, — и буквально пью ее стон, — изумленный, чуть испуганный, такой сладкий…

Я бы разорвался, — мне хочется быть с ней везде, — губами, пальцами, ладонями, ласкать каждый миллиметр, — но, увы, у меня только одни губы и две руки.

Наклоняюсь над ее лицом, — даже ресницы и те подрагивают, и это сводит с ума еще сильнее, — и накрываю ртом ее губы, одновременно спускаясь рукой по животу ниже, возбуждаясь до прострела тока по всему позвоночнику, ощущая ее вибрации под своей рукой, добираясь до самого сокровенного.

— Ах, — тихий выдох мне в губы, когда я пальцами раздвигаю подрагивающие складочки, — и, блядь, от этого стона, который проглатываю, я уже готов сто раз кончить.

Еле сдерживаюсь, — такое со мной вообще впервые. Но ее хочется ласкать, — долго, одурительно долго, а не тупо ворваться в ее тело и трахать.

Меня разрывает так, что даже в висках чувствую эти безумные взрывы, разряды тока, не говоря уже о члене, который готов тысячу раз взорваться, — но я продолжаю собственную пытку, доводя ее до наивысшей грани удовольствия, — почему-то оно сейчас для меня в тысячи раз важнее, чем собственное.

Проникаю пальцем вовнутрь, — аккуратно, медленно, почти, блядь, нежно, — и дурею от того, какая она там горячая и узкая.

— Да, о, да, Антон, — еле слышно, чуть хрипло выдыхает мне в губы, закатывая глаза, непроизвольно прикусывая мой язык, — легко, но от этого меня просто прошибает, — насквозь, по позвоночнику, по мошонке, которая сейчас, кажется, сейчас точно разорвется!

Скольжу пальцем вовнутрь и наружу, выходя почти полностью, — ни хрена уже не соображаю, лихорадочно и жадно толкаясь в нее языком, — только ее сладкий вкус, только ее сумасшедшее рваное дыхание, перемешанное с всхлипами, — единственное, что для меня сейчас способно существовать, что наполняет меня всего, полностью, пропитывая без остатка.

Придавливаю ее ноги своими, — она уже извивается, пытаясь убежать от слишком сильного наслаждения, — и одновременно подставляет под мои пальцы свои складочки, скользя по ним. Сама не осознает, как начинает насаживаться на мой палец, хрипло выдыхая мне в рот.

Но я удержу, нет, милая, тебе не вырваться, — ты пропитаешься этим наслаждением, ты прочувствуешь и проживешь его сполна!

Добавляю второй палец, прислушиваясь к тому, как одурительно звучит под моими движениями ее влажность, прижимаю ее клитор уже почти на полную силу, слегка царапнув его ногтем, — и ее глаза тут же распахиваются так широко, что в них способен утонуть, глядя на меня с изумлением и почему-то с каким-то страхом.

Но тут же закатываются, а руки начинают раздирать мою спину.

Она кричит.

Уже не пытаясь сдерживаться, широко раскрыв ртом, бьется под моими руками, под моим телом в судорогах, — а у меня окончательно сносит крышу он того, как сильно, как мощно сжимает она своими стенками мои пальцы.

Такая страстная. Такая чувствительная. Такая невозможная…

Черт…

Я в жизни никогда такого кайфа не чувствовал!

Очень похоже на то, что это ее первый в жизни оргазм, — ничего удивительного, некоторые представители нашего пола бывают, блядь, таким криворукими, что не способны подарить девушке наслаждение, — но, блядь, — и для меня такое впервые!

Впервые в жизни я сам дрожу и чувствую, как меня начинает трясти, — от ее оргазма от ее хриплых выдохов, от того, как бьется подо мной ее такое нежное и такое жаркое тело…

— Бляяяя, — выдыхаю, прижимаясь к ней, все ее дрожащей, так сильно, как только возможно, чтобы ее не задавить, ловя каждое новое вздрагивание этой ее сумасшедшей лихорадки.

Резко вхожу, — больше сдерживаться я просто не способен, — да и кто бы смог на моем месте продлить эту пытку хотя бы на минуту, — и замираю, наткнувшись на преграду, — одновременно с ее резким вскриком.

— Надо же было сказать, — шепчу с каким-то почти отчаянием, покрывая все ее лицо поцелуями, — мелкими, нежными, ласковыми, пытаясь успокоить, ловя губами бусинки слезинок, что потекли уже из ее глаз. — Я был бы осторожнее…

Черт! Ну, — разве я мог хотя бы представить себе, подумать, что она может оказаться девственницей? Даже и близко такого предположения не было!

— Прости, малыш, — зарываюсь пальцами в волосы, массирую кожу ее головы, впиваясь взглядом в ее глаза. — Прости… — провожу по щеке пальцами, стирая новые слезы. — Очень больно?

Да, черт, у меня совсем не тот размер, чтобы первый раз прошел безболезненно, это я прекрасно понимаю!

И, в конце концов, — с любой бы даже заморачиваться по этому поводу не стал, — сама согласилась, сама оказалась в моей постели, по доброй воле, — и, блядь, сама виновата, что не предупредила!

Но с ней…

С ней, черт возьми, — все по-другому!

И я сам себе в челюсть зарядить готов за то, что причинил ей боль.

Особенно сейчас, глядя в ее безумно прекрасные глаза, полные этой самой боли и недоумения, — после изумленного блаженства это, блядь, тот еще контраст!

— Все хорошо, — всхлипывает, но я ведь, блядь, вижу, что ни хрена не хорошо, что больно ей, и вся сжалась подо мной.

— Теперь лучше уже не останавливаться, малышка, — шепчу ей в губы, снова гладя ее лицо.

Блядь, — если бы я только мог сделать так, чтобы эта боль прошла, чтобы не чувствовалась! Но здесь ни хера, увы, от меня не зависит.

— Потерпи, ладно? — легко провожу по ее губам своими, осторожно раздвигая их и аккуратно проталкиваясь языком. — Потом будет хорошо. В следующий раз.

И, да, я, блядь, сделаю все, чтобы в следующий раз ты извивалась только от удовольствия!

— Все в порядке, — выдыхает она.

И я, со свистом выдыхая через сжатые зубы, продолжаю, — так аккуратно, так медленно, как только способен, накрывая ее грудь одной рукой, поглаживая уже набухший, твердый, как камушек сосок, чуть придавливая его вершинку ногтем, а второй опускаюсь ниже, протискивая между нашими телами, придавив клитор.

— О, Боже, Антон! — взрывается ее крик, — и у меня чуть отлегает, — хотя бы смог добавить наслаждения к этой боли.

Но она никуда не девается, — пока я двигаюсь в ней, она до крови прикусывает мою губу.

Резко выталкиваюсь, выплескиваясь ей на живот, пачкая ее спермой и кровью, — и сам чувствую себя каким-то вандалом, глядя на свой окровавленный член.

— Все, малыш, теперь уже все, — ее тело снова все дрожит.

Притягиваю к себе, обхватив ее лицо руками и баюкаю, поглаживая по волосам, целуя по всему лицу, глаза, прикрытые веки, — до тех пор, пока она не перестает дрожать.

А после, подхватив на руки, бережно несу в душ, смывая кровь и сперму так аккуратно, как будто ей должно быть больно даже от легкого прикосновения.

— Перестань, — она слабо улыбается, глядя на меня. — Все через это проходят и еще никто не умирал.

— Это все… Как — то неправильно, — ерошу волосы, целуя ее плечо. — Ты должна была сказать. Почему молчала? Разве ты хотела, чтобы все вышло вот так? Чтобы твой первый раз был с таким, как я?

Глава 18

— Да, — ее ноги все еще подгибаются, но ответ звучит твердо, — она уверенно смотрит мне в глаза, и я, к своему облегчению, не вижу в них ни капли сожаления. — Я хотела, чтобы все вышло именно так, Антон. Вот так, — здесь и сейчас. С тобой.

Я этого не понимаю, — но знаю точно, — мне уже от нее не оторваться, — от этих губ ее сумасшедших, что свели меня с ума, от глаз, от ее кожи, к которой хочется прикасаться все время, постоянно, не прекращая.

— Завтра. Завтра все будет совершенно по-другому. Ты почувствуешь все грани наслаждения! Все, которые сможет только пережить твое хрупкое и нежное тело, — заявляю, решительно глядя ей в глаза.

Чувствуя при этом просто бешенное напряжение, — что она ответит?

Она вполне способна сказать, что это был лишь единственный раз. Но я уже понимаю, что мне одного раза — мало. Я хочу ее всю. До зуда в сжатых челюстях хочу. И, мать вашу, не окажись она девственницей, я бы трое суток как минимум от нее не отрывался!

— Или послезавтра. Когда все заживет, — провожу пальцем по губам, тут же распахнувшимся мне навстречу, скольжу вниз, обводя ареолы груди, спускаюсь по тут же задрожавшему животу, ниже, еще ниже… Пока резко не накрываю ее клитор, тут же прижав ее к себе всем телом.

— Но и до этого есть куча возможностей получить удовольствие, — шепчу, снова с пол оборота заводясь от того, как она дернулась и застонала. — Ты будешь умолять меня о пощаде. Но я буду беспощаден и не поддамся ни на одну твою мольбу.

— Хорошо. Я согласна, — выдыхает с дрожью в голосе, впиваясь ногтями в мои плечи, — и меня всего начинает так колотить, как будто это не я только что кончил, а сам с женщиной не был лет сто, — такой стояк, что даже мошонка начинает дергаться.

— Ты даже представить себе не можешь, во что ввязалась, — шепчу, прикусывая мочку ее уха и снова ловя своим телом ее волну дрожи, от которой уже дурею, как от наркотика. — Не представляешь. Я не выпущу тебя из своей постели до скончания веков.

Ее вскрик служит мне ответом.

Черт! Я ведь только слегка ласкаю, а она уже бьется в оргазме, уткнувшись головой в мое плечо и впившись ногтями в спину.

И я понимаю, что это — самый большой кайф в моей жизни, — видеть ее оргазм, ловить его каждой собственной клеточкой.

Пусть даже так. Пусть даже с бешеным стояком и дергающейся без разрядки головкой. Даже так.

… Свет резанул по глазам так, как будто я самый настоящий вампир.

Блядь, — проспал, — но после таких снов ни хера не хочется ни просыпаться, ни возвращаться в реальность.

Давно мне она не снилась, — но теперь, стоило только ее увидеть, как эти сны вернулись снова.

Блядь!

Хронический, непрекращающийся мазохизм, — что в реальности, что по ночам!

Мила уже проснулась — стало понятно по звукам из кухни и ароматам чего-то очень даже съедобного, — так, что даже слюнки потекли, а желудок тут же жалобно сжался, напоминая мне о том, что я хрен знает сколько времени уже нормально не ел.

И я, блядь, понимаю, — все бы отдал за то, чтобы Мира вот так бы хозяйничала на моей кухне.

Нет, не на правах моей постоянной девушки. На правах хозяйки этого дома. С которой я засыпал и просыпался бы всю свою жизнь.

Пиздец. Кажется, и меня накрыло тем же, чем и друзей.

А ведь раньше я об этом даже не задумывался, — и даже еще тогда, когда она уехала, а я искал ее повсюду, как ненормальный!

А вот теперь четко понимаю, — не хочу больше ни гулянок, ни кабаков с девчонками, ни пьянок этих всех бесконечных, — вот ни хера. Тихого спокойного вечера рядом с ней, — пусть даже валяясь на диване и смотря какой-нибудь сопливый девчачий фильм, зато, умостив ее ноги себе на колени и поглаживая их с полным и абсолютным на это правом. И такого же спокойного утра, в котором кто-то из нас возится на кухне, чтобы приготовить второму завтрак. Вот оно, блядь, где, оказывается, счастье!

Хотя горячих ночей, естественно, никто не отменял!

Блядь, да я бы даже в выходные с ней из квартиры бы не выходил, — даже по парку прогуляться, не то что на какие-то там вечеринки до утра!

Да….

Кто бы мог подумать, что вот так меня развернет на сто восемьдесят градусов, а?

И вот теперь понимаю, — у меня с самого начала не было ни единого шанса.

С нашего самого первого поцелуя.

С той самой первой ночи, — даже с момента, когда просто подошел к ней в кафе, глядя в ее одурительные глаза и ничего, кроме них, больше вокруг не видя.

Не говоря уже о том, что я забрал ее девственность.

Ни одного шанса быть с кем-то другим, не с ней. Ни единого.

Ну, — кто бы мог знать, что один несчастный взгляд на девушку, что сидела в кафе у стенки вот так полностью изменит всю мою жизнь, а? Блядь, — может, тогда никуда бы и не пошел, — потому что сам себя не узнаю теперь!

— Привет, — силюсь улыбнуться Миле, добираясь до кухни, — черт, ведь же старалась с этим завтраком, хотя и сама не в лучшем сейчас, чем я, состоянии, да и подбодрить ее хоть чем-нибудь нужно, — но ни хрена не получается. Погода за окнами изменилась, еще вчера мрачная осень снова подмигнула своим редким солнышком, только внутри все осталось пропитанным ледяным и хмурым дождем. И попасть сейчас с природой в одно русло — ну никак не получается. Как и выдавить из себя улыбку для Милы и какие-то обнадеживающие слова, — потому что ни хера у меня их нет, и сказать ей, что все наладится, — язык не поворачивается.

Глава 19

визуализаци

Глава 20

Блядь, — ну вот что еще мудаку этому ее нужно? Красавица, танцует так, что вообще улет, — хоть сейчас либо к нашему самому крутому певцу Апполло на подтанцовку, либо — с сольной программой, выступать и колесить по всему миру! Уверен, — успех при правильной раскрутке был бы просто колоссальным! И ведь умница же — на психолога учится, понимает, что танцами всю жизнь заниматься — не вариант! И, в отличие от всех остальных девчонок, что в «Искре» танцуют — никогда себе богатого папика не искала и на дополнительные услуги для богатых мужиков не шла! С девчонками нашими вон все это время квартиру в складчину снимает, — а ведь с того же Артура бабки могла тянуть — и на квартиру даже собственную в том числе, не говоря уже про оплату учебы, тряпки там всякие с украшениями и дорогие курорты! Да еще и, блядь, — хозяйственная! И характер — просто ангельский! Ну, — это каким же надо быть мудаком, чтобы этого всего не рассмотреть и не оценить! Да еще и так страдать девчонку заставить!

— Мил, предложение набить Артуру морду сильно, как никогда, — хрипло сообщаю, усаживаюсь за стол.

Аромат от еды — просто непередаваемый! А как она умудрилась что-то такое обалденно вкусное из той фигни, что у меня в холодильнике было, наколдовать? Идеальная просто женщина, — да я и сам, блядь, как-то раньше этого не понимал и не замечал! Ну, хотя — да, раньше у меня приоритеты другие были — доступность, умения в постели и незаменимая ценность не напрягать после нее! А теперь вот — совсем другими глазами на все смотрю!

— И что это изменит? — грустно ухмыляется Мила, усаживаясь напротив и разбивая своим аппетитом мои представления о том, что танцовщицы с обалденными фигурами питаются одним листиком салата в день. — Легче мне от этого точно не станет.

— Добрая ты просто, Мил. Даже слишком. Девяноста процентам других стало бы легче — хотя бы от морального удовлетворения. Кстати, еще вариант есть, — мы с Эдом можем весь персонал из

«Искры» перекупить и к себе утащить. Представляешь, что с Артуром будет, когда он поймет, что его ночной клуб — совсем пустой! А ведь новых людей еще научить нужно, не только подобрать. И сработаться тоже еще — не ближний свет! По результатам выйдет то же самое, что этот клуб на хрен подорвать! Хотя, если б сгорел, страховка и люди все равно бы остались. А так — убытков однозначно побольше получится!

— Не думала, что ты такой кровожадный, Антон, — Мила все-таки улыбается, пусть ее улыбка и имеет довольно бледный вид.

И- да. Я кровожадный. А кто, блядь, сказал, что я обязан быть добрым, а?

— Есть такие, Мил, люди, которых просто необходимо ткнуть носом в дерьмо, чтобы они почувствовали, каково это. Иначе никак. Иначе они других всю жизнь в него окунать будут, считая, что так и надо.

И — да. Реально. Это — моя жизненная позиция.

Потому что идея о том, чтобы подставить вторую щеку — бред чистой воды. По этому принципу всякая мразь тебя всю жизнь ломать и ноги вытирать так и будет, пока щеки не закончатся. А идея о прощении, — тоже мало смахивает на разумную. Прощать, как по мне, это просто не отравлять себя ядом ненависти и обид на весь мир или на обидчиков, внутри себя дерьма всего этого не носить. Но если при этом не давать обратку, каждый урод почувствует свою вседозволенность. Поэтому — да. Забыть и забить. Но в морду зафигачить нужно обязательно. Испытывая при этом полное спокойствие. Я прав. Хоть некоторые меня, конечно, и не поймут.

— Не надо, Антон. Даже не хочу об этом думать. Сейчас — так точно, — Мила передергивает плечами.

— А чего хочешь? — закуриваю, протягивая ей через стол уже прикуренную сигарету. И сейчас я готов исполнить большую часть ее желаний, — в пределах, естественно, разумного, — хоть неразумное вряд ли придет ей в голову. Даже если они не будут связаны с жестокой расправой над ее уродом.

— Знаешь… Сегодня — я просто хочу пережить этот день. Завтра. И дальше — день за днем, неделя за неделей. До тех пор, пока не приду в себя и не забуду его окончательно. Тогда, наверное, у меня появятся какие-то реальные желания, — Мила сутуло наклоняется над столом, выглядя такой потерянной, что меня самого полосует изнутри.

Нет, это очень херовая идея, — вот так сидеть и вариться в своей боли, — как, блядь, овощ в собственном соку! Реально — только сильнее затянет, — так, что вообще, блядь, жить не захочется! Понимаю, конечно, — кому ж, как не мне, понимать, что само по себе ни хера все не пройдет и никуда не денется.

Переключиться на что-то — обязательно нужно, вот просто жизненно необходимо! По себе знаю, — блядь, да если бы не радио и не наши с Эдом выступления, я просто бы свернулся калачиком на своем диване и медленно подыхал бы, пока не сдох окончательно!

— Кстати, Мил, а ведь Апполло — это идея! — я таки загораюсь, понимая, что хоть чем-то реально могу помочь! — Ты ведь не только от Артура ушла, но и из его клуба, я же правильно понимаю? А заниматься чем тогда будешь? Ну, только учиться — это же вообще не вариант! Да и зарабатывать на чем-то нужно!

— Антон, ну перестань, — Мила отмахивается, с тоской глядя в окно. — Ну, — где я, а где он? Апполло же скоро величиной на всю страну станет!

— Нет, дорогая. Это ты перестань, — я решительно подымаюсь, давя окурок в пепельнице и делая большой, как всегда, глоток кофе. — Перестань принижать себя, Мила! Да ты, блядь, цены же себе не понимаешь! Или ты что думаешь, — если бы Апполло так о себе думал, то хоть чего-нибудь бы достиг? Успех не приходит просто так, дорогая, и для него не нужно родиться каким-нибудь вот совершенно особенным гением! Нужно просто пахать — 27 часов в сутки! И перестать думать, что ты — просто обыкновенный человек, у которого ни хрена не получится достать до звезд! Давай. Собирайся. Поедем прямо к нему и поговорим.

— Да ну… — Мила опускает голову и краснеет, — и, блядь, я понимаю, что нашел самый правильный вариант, — потому что на самом деле переключиться на что угодно в такой, как у нас с ней ситуации — не получится. Тут именно на важное, на то, о чем мечтаешь, нужно лупить — и по полной программе! Только оно способно отвлечь и увлечь по-настоящему, да и, блядь, — только оно на самом деле чего-то стоит! А просто от всяких занятий, тупо чтобы отвлечься, как и от баб других — только еще херовее станет! — Ну, Антон — как ты себе это представляешь? Я же понимаю его режим жизни! Только человек спать лег, а мы тут к нему заваливаемся!

— А по-другому его и не словишь, Мил, — я подмигиваю, радуясь, что все-таки попал в точку. — К тому же — спать — это зря тратить святое время жизни! Сон для слабаков! — ооо, да, эта фраза давным — давно уже стала нашим с парнями девизом! Жрешь жизнь огромной ложкой — до тех пор, пока тупо не свалишься и не проваляешься в отключке целые сутки, а иногда даже и больше. Чтобы потом подняться и снова — все сначала! Да каждая минута жизни бесценна!

— Все, не спорь с мужчиной, женщина! Собирайся! — ставлю последнюю и жирную точку в нашем разговоре.

Мы с Апполло одной крови, — ну, кроме того, естественно, что он по мужикам, — а в остальном он потрясающий парень, хоть и звезда. Но в образе жизни мы прекрасно друг друга понимаем!

— Но… — Мила мнется, переступая с ноги на ногу.

— Не спорь, сказал!

— Но Антон… У меня даже одежды нет приличной… И я… Черт, да я даже косметики с собой не взяла! Как я вообще теперь из дому выйду? Не говоря о том, чтобы ехать к Апполло?

Вот просто пиздец проблема. Я той косметики на Миле никогда и не видел, — и сто раз можете меня убеждать в том, что наивысшее мастерство в том и состоит, чтобы косметика была незаметна — тогда на кой черт она вообще нужна?

А по поводу одежды, — блядь, девчонки, как же вы не поймете, что мы все равно ее никогда не разглядываем?! Если нас что-то и заинтересовало, то гораздо интереснее думать о том, что там, именно под одеждой, — а сама она не имеет никакого значения в принципе, — ну, кроме, конечно, мыслей о том, как ее снять! И, между прочим, какой-нибудь просто, блядь, мешок с горловиной вместо платья, возбуждает даже гораздо больше, — потому что вот в этом случае нет никаких проблем — стянул через голову — и все! Как же вы все любите усложнять, это пиздец какой-то просто! Не вопрос, красоту, конечно же, ни под какой косметикой не спрячешь, — но некоторые, блядь, очень даже умудряются это сделать!

Лена, вон, о которой мне Эд уже давно все уши прожужжал, так малевалась, что приходилось от нее шарахаться! А когда после первого настоящего концерта у нее сил не хватило накраситься, чуть не обомлел, какой красавицей она оказалась! Даже не признал поначалу, подкатил познакомиться, — вот же смеху было, когда у нее от шока отвисла челюсть!

Ну, и продолжения «знакомству» тоже, конечно, не было, когда разобрались, что к чему…

Глава 21

— Пойдем, одиночество, — тяжело подымаюсь из-за стола, бросая взгляд на часы.

Да, проспали мы с Милкой, конечно, безбожно!

Но, слава Богу, сегодня у меня выходной на радио и отдувается за меня Элька, да и, в конце концов, надо же в этой жизни хотя бы раз в год по-человечески выспаться! А то я как та сова из интернета, которая на вопрос когда ты высыпаешься, отвечает «куда высыпаюсь»?! Да и Милка, похоже, тоже этой роскоши себе не особенно часто позволяет!

Поэтому сегодня побуду-ка я просто почти обыкновенным студентом, — поучусь спокойно, без всяких ранних подъемов. До вечера, конечно, только, — а дальше нас опять накроет кутерьма новых программ с Эдом. Да и с Апполло обязательно сегодня поговорю, — надо Милку таки пристроить и как можно удачнее. Ну, в крайнем случае, к Эду пойдет, в «Эйфорию» — тоже неплохой, в конце концов вариант, — не хер ей больше рядом с тем идиотом делать!

Даже стены в универе, кажется, пахнут Мирой, — тем самым зубодробильным ароматом, который сводит меня с ума даже, блядь, в моих снах.

Шарахаюсь от каждой появляющейся на горизонте девчонки, — потому что, блядь, встречаться с ней, — вот пусть даже так, случайно, в коридорах, — это просто мазохизм! Одно сплошное проворачивание ножа в сердце — снова и снова. Нет, блядь, лучше вообще — забыть и не видеться! Даже и не вспоминать!

А все равно сердце каждый раз жадно бьется, стоит только издалека увидеть копну черных волос.

Я, блядь, наверное, и правда, мазохист, потому что при всем нежелании с ней встретиться, в глубине души именно на это и надеюсь, и, блядь, до скрежета челюстей, до зуда в сжатых крепко пальцев в кулаки таки хочу ее увидеть!

Это пиздец. Полный.

Благо, я на нее таки не натыкаюсь.

И вечером выхожу из универа с каким-то болезненным облегчением. В конце концов, у заочки и стационара разное время пар, да и наша сессия скоро закончится. Возможно, есть даже шанс, что мы вообще больше никогда не пересечемся, пусть даже и будем ходить по одним и тем же коридорам и аудиториям. Осталось только перестать так маниакально прислушиваться к ароматам, и перестать думать о том, что вот на этом месте, на которое я сажусь, может быть, с утра сидела Мира. Иначе я просто свихнусь — окончательно и бесповоротно!

* * *

— Принимай новенькую! — делаю морду кирпичом, когда в «Эйфории» вечером таки появляется Апполо со своей свитой, выталкивая вперед мнущуюся Милу.

— Это в каком смысле? — хмурится звезда попсы, окидывая нашу подругу с головы до ног уничижительным взглядом.

— В том, что она — ценный и совершенно незаменимый кадр для каждой звезды, Лех! Ты всю жизнь мне благодарен будешь за такой бриллиант!

— Да? — Леха вскидывает бровь и морщится, прикуривая. — Знаешь, какой-то странный у нас с вами блат получается. Я вам в вашем ночнике концерты свои делаю, в ущерб собственному времени, между прочим, кассу вам и популярность подымаю, еще, сам, блядь, не понимаю, каким чудом вы развели меня на этот идиотский концерт для студентов, а теперь ты мне в труппу еще и девочку свою впариваешь! Не перебор, Тох, нет? Может, скоро я за тебя и программу твою на радио вести буду? Или ты мне графики гастролей начнешь составлять? Ну, в Тьмутаракань какую-нибудь, например, потому что там живет твоя мама или сестра или тетка или кошка твоей тетки, и им очень хочется меня послушать?

— Ну, Лех, — я ржу, а Мила сникает, опуская голову. — Во-первых, ты тоже имеешь неплохую прибыль с нашей кассы в «Эйфории». А то, что клуб подымается, — да, не вопрос, и твоя заслуга тоже — так мы с Эдом часть клуба тебе предлагали — ты ж сам отказываешься. Предложение, между прочим, все еще в силе! А студенты, — блядь, да мы ж тебе аудиторию нарабатываем! Бесплатный концерт, — а дальше они за тобой по всем гастролям ездить начнут! А Мила — это вообще самородок! Я вот вчера с огромным трудом ее переманил из очень крутого клуба — и если ты пропустишь такую потрясающую возможность, сам же локти потом кусать будешь! Ну? Ты посмотри хотя бы на то, что она умеет!

— Пока я вижу только, что твоя девочка умеет полы волосами подметать, — бурчит Апполло. — А в шоу-бизнесе смущаться и глаза опускать в пол — плохая примета! Не пробьешься тут ты со скромностью, сколько бы талантов у тебя не было!

— Леха, девочка просто ослеплена встречей со звездой такого уровня, — уверенно заявляю, подмигивая Миле и хватая ее за локоть. — Тут бы каждая на ее месте так вообще бы в обморок упала! А она — молодец! Держится!

Толкая Милку в бок, — она ошарашенно кивает.

— Ладно, Дольский, — ржет Апполло. — С твоим подвешенным языком ты даже снег эскимосу способен впарить. Ты в продакт менеджеры идти не думал? Сорвешь джетпот, это точно!

— Вот сделаю Миле сольную программу и в продюсеры к ней пойду, — усмехаюсь. — А ты будешь локти, Леха, кусать, что такую девочку упустил!

— Ладно. Давай. Показывай, что ты там умеешь.

Мила подымает на меня ошалевший взгляд, похоже, так и не веря, что сам Апполло все-таки решил ее посмотреть. Кажется, она до последнего не верила в хороший исход нашей с ним встречи. Да, по нему так и не скажешь, что нормальный парень, — имидж звезды обязывает его держать лицо и носить маску высокомерного ублюдка. Но мы-то знаем, как он от этого устает и какой Леха на самом деле!

— Давай, — киваю, одобрительно подмигивая и подталкивая на пустующую еще пока сцену. — Ты его поразишь, я знаю!

Кивнув, Мила медленно подымается на возвышение. Музыку мы не подготовили, и она, закрыв глаза, настраивается на свой особенный мотив, звучащий у нее внутри.

— Если ты всех своих любовниц ко мне проталкивать будешь, мне полстолицы пересмотреть придется, — бурчит Леха.

Но по мере того, как Мила танцует, отвлекаться по сторонам перестает, а после и вовсе замирает с открытым ртом, даже не замечая, как из него выпадает сигарета.

Теперь и я могу полюбоваться танцем, — до этого для меня была важнее его реакция. И, блядь, пока Мила дотанцовывает, впадаю в ступор точно так же, как и наша звезда. Потому что это — охренительно. Нет. Не так. Это просто ОФИГЕННО!!! Я никогда в жизни такого не видел, — аж до мурашек самого пробрало! А меня пробирает вообще редко, да что там, — вообще-то никогда! До сегодняшнего момента!

— Знаешь, Леша, я передумал, — как завороженный, не свожу взгляда со сцены, хотя Мила уже закончила и замерла в финальной фигуре. — Я ее реально сам раскручивать буду.

— Ни хера, ни хера, — Апполло отмирает и прикуривает новую сигарету. — Поздно, Дольский. Предложениями просто так не разбрасываются. Ты ж юрист, сам понимать должен — при таких раскладах у меня есть законное время подумать и только после его истечения ты можешь сам теперь ей что-то предлагать.

— Как юрист скажу тебе, что это полная фигня, — предложение не было в письменном виде, так что…

— Так что ты пролетел, Дольский, — Апполло вытаскивает из папочки какие-то бумаги. — Стандартный контракт, — поясняет, уже направляясь к Миле. Всегда с собой ношу — на случай, если повстречается такой вот самородок. Чтобы подумать у него времени не было. Я так Майка, гитариста нашего, между прочим, нашел. В одном из никому не известных клубов! И лучше чем он никого еще не встречал!

Охренев, смотрю, как Апполло протягивает ошалевшей Миле контракт, а она, слегка пробежав по нему глазами, тут же подписывает.

— Может, ты еще и петь умеешь, — Леха наклоняет голову вбок. — Хотя… Два таланта — это уже перебор, так не бывает.

Улыбнувшись, Мила прикрывает глаза и начинает напевать.

И я снова охреневаю, — идеальной чистоты голос! А ведь она нигде же не училась этому!

Да из нее можно вылепить шикарную певицу, если хорошенько постараться!

Апполло заграбастывает ее в свои объятия, показывая мне фигу.

— Все. Ты теперь — моя, — шепчет так, что становится слышно за весь зал. — Даже не думай, Дольский. Моя — с потрохами.

А я — и не думаю. Только пожимаю плечами. Апполло для нее — наилучший из всех возможных шанс стать известной и реально, по-настоящему прорваться. И я несказанно рад тому, что так все вышло! Ну, а в сумасшедшей кутерьме, которая сейчас начнется в жизни Милы, она очень скоро позабудет о своем уроде!

— Начнем с этого концерта для универа, — Апполло быстро берет все в свои руки. — Выступим вместе, а там посмотрим, как пойдет. Кстати, тут реклама будет просто охренительная! Так что наутро ты, девочка, проснешься звездой! Никуда не уходи, у нас с тобой теперь вагон работы! И перестань уже опускать глаза, — ты должна научиться гордо и высоко держать голову с таким-то талантищем!

Я радуюсь за Милу и внутри злорадно ликую.

Никто не знает пока, но этот концерт прокрутят потом по всем каналам. Пусть Артур там на говно изойдет, глядя на ту, которую безвозвратно потерял! Пусть слюной захлебнется, когда увидит Милу, когда она раскроется и засияет так, чтоб глазам стало больно!

Да, я такой. И мое злорадство он заслужил.

— Антон? — даже не замечаю, как рядом оказывается Лена, грустно протягивая мне огромную чашку кофе. — Эд тебя зовет. Твоя девушка, да, — она печально окидывает Милу взглядом. — Красивая.

Вот у нее — ни капли злорадства или зависти. Может, Эд все-таки ошибся, когда решил, что Ленка в меня влюблена? Просто она все время рядом, — то бумаги подает нужные в нужный момент, то вот как сейчас, кофе. Настолько рядом, что я даже замечать ее перестал уже давно, — что-то вроде привычки уже.

— Ты молодец, — тянет Лена, опуская взгляд, как и раньше Милка. — Устроил ей будущее. Только… Теперь ведь вам не так просто станет быть вместе, да? Не боишься, что потеряешь ее?

— Лена? — пытаюсь понять, что стоит за этим странным разговором, обхватывая ее подбородок и вскидывая вверх, — так, чтобы заглянуть в глаза. — Это имеет для тебя значение? Или — просто так, для поддержания беседы?

— Просто знай, что я всегда рядом, — перед тем, как это выдохнуть, Лена набирает побольше воздуха и видно, что ей понадобилось много решимости для того, чтобы произнести эти слова. — Всегда, Антон. И всегда готова тебя… выслушать. Если ты, конечно, захочешь.

Черт его знает, ни хрена вот сейчас не пойму — она это по дружбе, или реально — что-то большее?

Блядь, — неприятно, если так! Лена прекрасный человек и мне совсем не хочется, чтобы она становилась страдающим влюбленным привидением, которое будет следовать за мной по пятам и ждать, когда я осчастливлю ее своим именно мужским вниманием. Не хочется делать девочку несчастной. Фанатки всякие, которые на одну ночь — это другое. Те сами из трусов выпрыгивают, и на большее, кроме секса, не рассчитывают, — да и о чувствах здесь речи идти не может, — чувства, это когда знаешь именно человека, а те…

Те в картинку влюбляются, в образ, в популярность, ну, во внешность, на худой конец. Так, глупо и мимолетно. Здесь же… Здесь же явно другое…

Разглядываю Лену так, как будто в первый раз увидел. Нет, ну глупость, — красавица умница, ну, не может она вот так тупо сохнуть по мне, — сколько времени же вместе работаем, а я все это время ее реально просто и не замечал, как девушку, да даже и не смотрел никогда в этом смысле в ее сторону!

— Лен? — делаю большой глоток из поданной ею чашки, обжигаясь кофе. — А у тебя самой-то как на личном фронте? Парень есть, или ты так, как все современные умные девушки сначала состояться хочешь в карьере, а только потом создавать серьезные отношения и семью?

Почему-то даже напрягаясь, ожидая ее ответа. Трудно нам будет работать вместе, если Эд прав. Лично мне, по крайней мере — так точно. Очень не хочется причинять девочке боль, — а каково это, когда тебя игнорят и не воспринимают, я уже понял. Но и не выгонять же ее из-за этого!

— Я… — Лена запинается и краснеет. — Я люблю… одного … человека… И — да, всерьез его люблю.

Пожимаю плечами. Кажется, мои опасения подтверждаются. Но решаю не усугублять, продолжая эти откровения.

Лена молчит, и я, больше уже ни о чем не спрашивая, отправляюсь в кабинет к Эду. Работы у нас — реально, просто тьма. А об этом я подумаю, пожалуй, потом.

Глава 22

Мира

— Марин, ну какая вечеринка? Какой концерт? — я устало выдыхаю, — все только и говорят, что о завтрашнем вечере, на котором должно быть что-то невообразимое! Вот и Маринка, с которой мы успели почти подружиться — видимо, от того, что и она, как и я, тоже только что перевелась сюда из другого универа, мне уже с самого утра все уши прожужжала, раз сто пятьдесят уже сказала о том, как все будет чудесно и что я просто не могу не прийти. Ну, не то, чтобы мы стали уж очень прямо близкими подругами, но, насколько это возможно за такое короткое время…

Хотя… Как подсказывает практика, полюбить так, чтобы насквозь — тоже много времени не нужно. Пара минут — и можно по-настоящему, прямо вот на всю жизнь пропасть!

— Мне еще разницу досдать нужно — да, много часов разницы, между прочим, по сравнению с моим универом. А некоторых предметов у нас же вообще не было — и мне их нужно сдать с нуля! Да и после болезни еще не отошла… Какие мне сейчас концерты и вечеринки, ну?

— Вот как раз это для тебя — самое сейчас то! — хохочет Маринка, а я, как и с самого утра, нервно озираюсь по сторонам.

Только сегодня вышла после болезни, — тот дождь так и не прошел для меня даром, и я три дня просто провалялась в отключке с высоченной температурой, периодически выныривая в реальность и снова уплывая в полусон-полубред.

Так даже и лучше, — потому что не представляю, как бы могла на следующий день появиться в универе…

А если бы… если бы наткнулась на них где-то в коридоре… Даже не знаю, чтобы тогда было и как бы я это пережила!

В любом случае, бродила бы хуже самого распоследнего бледного привидения с чернющими синяками под глазами — а мне совсем не хотелось появляться в таком виде. Вот такой убитой.

Так что болезнь дала мне время, которое было просто необходимо — хотя бы на то, чтобы просто отдышаться и посмотреть правде в глаза, смирившись с ней окончательно, — его записка и цветы были на самом деле просто насмешкой, а, может, жестокой местью за то, что вот так бросила его тогда, не попрощавшись.

В любом случае, его сердце явно занято и он наверняка прочно с другой. Ведь, если она у него ночует, значит, у них все достаточно серьезно.

В бреду в снах я снова возвращалась туда, на Побережье, в самые счастливые мгновения моей жизни.

Туда, где на меня смотрели любимые и любящие глаза. В его руки, — такие огромные, сильные и такие нежные, из кольца которых так не хотелось выбираться!

В запах его кожи, который вдыхала, зажмурившись — такой по-настоящему мужской, чуть терпкий, немного горький, но от которого кружилась голова и которым каждый раз не могла надышаться….

У меня было достаточно времени подумать.

И я поняла — это ведь даже и хорошо, что я все поняла и все увидела.

Антон — он просто останется для меня на том Побережье. В том нашем с ним номере, в нашей постели, в наших бесконечных прогулках по пляжу под яркими звездами, в любви, которая казалась более мощной и более безграничной чем огромное море…

И все, что было между нами — оно тоже останется там.

А здесь…

Здесь мы будто незнакомцы, каждый — со своей жизнью.

Вот так — разграничить и отрезать.

Просто не воспринимать его, того, которого могу встретить здесь, как того же человека, с которым были вместе. Вот так провести черту, как будто это вовсе и не он. Потому что… Потому что тот Антон — никогда бы так со мной не поступил! Не насмехался бы так жестоко! Он просто на такое не способен!

От этого решения мне стало легче, как будто небо над моей жизнью прояснилось.

Но…

Но мне все равно безумно страшно было с ним случайно повстречаться, столкнуться где-нибудь, и…

И в глубине души я почему-то как-то совсем отчаянно надеялась на это.

Конечно, о том, чтобы поговорить или даже поздороваться — не было и речи.

Я сбежала бы, как заяц, если бы увидела его.

Но глупому сердцу все равно хотелось заглянуть в его лицо, в его глаза, увидеть его расслабленную и одновременно такую сильную, пружинящую походку, поймать его улыбку — пусть адресованную другой и издалека.

И, скажем прямо, все это совсем не придавало мне сил после болезни, — но выйти было нужно, потому что потом все эти хвосты я просто не успею подтянуть.

— Во-первых, выглядишь ты реально хуже привидения, — продолжала вещать очевидное Маринка. — А, во-вторых, от того, что ты занырнула во всю эту учебу, ничего ты не выучишь, только каши в голове больше станет! Все надо делать постепенно, а если не отдыхать и не расслабляться, тем более — после болезни, совсем себя загонишь! И разницу не сдашь и еще сильнее можешь заболеть! А вечеринка! Концерт! Это ж сколько адреналина и позитивных эмоций! А на них, — это всем известно, как на крыльях потом все, за что берешься, легко получается!

— Марин… — вздыхаю, пытаясь ее остановить. Черт, ну и так же трудно сосредоточится на учебе, а она еще и отвлекает постоянно!

— И это, между прочим, самый лучший способ со всеми познакомиться! — довершает свою речь подруга. — Не сидеть же нам до самого окончания вот так, на отшибе, никого здесь толком и не зная! А так, на концерте, — посмеемся вместе, потанцуем, покуражимся! И все — почти своими сразу станут! Вольемся, так сказать, в новый коллектив!

— Марин… — блин, вот опять напутала с тестом, — переписывать теперь придется!

— Да ты хоть понимаешь, кто там будет? Сам Апполло! А еще — Дольский с Лагиным, ну, юмористы! Да на их концерты же билетов днем с огнем не достать! Это я еще о ценах не говорю! А тут — все нам на блюдечке, все бесплатно! Ну, Миррррр!!! Ну я же одна, без тебя не пойду! Я ж белой вороной буду, совсем одна!

Да, тут я с подругой согласна, — по одиночке на такие вечеринки не ходят, это факт, особенно когда почти никого не знаешь…

Черт, а эта идея начинает меня таки по-настоящему увлекать!

Может, и правда — развеяться, повеселиться, переключиться со своих совсем невеселых дум и переживаний, в конце концов! Да и с одногруппниками сдружиться — это и правда самый удачный вариант!

— Ладно, Марин, уболтала, — улыбаюсь, глядя на то, как она расцветает. — Если получится, обязательно пойдем.

— Уррррааааа! — Маринка бросается меня обнимать, так беззаботно радуясь, что мне даже в глубине души становится завидно. Эх, мне бы снова научиться так радоваться! А ведь еще совсем недавно я умела! И тоже была такой же беззаботной, как она!

Глава 23

* * *

— Мир, ну, — какой концерт, какая вечеринка? — мама устало вздыхает и смотрит на меня так, как будто я сказала, что срочно улетаю на Луну. — Сейчас совсем не время для такого, ты же прекрасно понимаешь.

— А когда будет время, мам? — грустно выдыхаю я. — Когда я выйду замуж и у меня будет трое детей?

Черт, вот не хотела же поначалу идти, а теперь чуть не плачу.

Почему я не имею права ни на что??? Ну, — почему вот так? Я же, в конце концов, ни в чем не виновата!

— Ну, ну, доча, не надо, — мама тут же срывается и обнимает меня, гладя по волосам. — Вечеринка — это, конечно, неплохо, да… Но… Ты же только после болезни, — даже еще и не вычухалась окончательно, моя бы воля, я б тебя недельку в постели продержала. Да и догонять по учебе тебе так многое нужно! И Вадим же завтра должен приехать…

— Мам! — я вскидываюсь. — Я ведь живой человек! Мне хочется просто переключиться, повеселиться, познакомиться со всеми, в конце концов!

— Ну, ладно, — мама грустно вздыхает, отводя глаза к окну. — Раз тебе так сильно хочется… Иди, конечно….

Врываюсь в свою комнату, защелкивая дверь на замок и падая на постель.

Ну, — почему она все время так все выворачивает, чтобы я почувствовала какую-то вину? За то, что хочу вон повеселиться даже!

Хочется разреветься — очень непростыми стали в последнее время отношения с родителями, но воспоминания про отдых на Побережье затмевали этот неприятный факт. Да, я просто убегала в воспоминания, которые согревали не хуже морского солнца! А теперь…

Нет, — и теперь я не собираюсь закиснуть и реветь! — встряхиваю головой, решительно поднимаясь и распахивая шкаф. Я собираюсь просто не думать об этом! И — да! По-настоящему повеселиться на этой вечеринке! Выбросив все грустные воспоминания из головы!

* * *

— Мир, ну ты скоро уже? Опаздываем ведь! — звонкий голос Маринки сочиться счастьем и волнением из трубки, а я до сих ор так и стою над грудой своих нарядов, никак не определившись, что же надеть.

— Кстати, танцуй! Я выбила нам самый шикарный столик! Пятый номер, почти у самой сцены! Идеальное просто место! Греметь не будет, как в первом ряду, но зато все будет видно лучше, чем остальным! И бар там рядышком, а сбоку танцпол!

— Как тебе удалось? — блин, я еще как-то и не настроилась окончательно на вечеринку — ну да, все потому, что не хватало вот ее голоса — ну, в смысле компании на вечер. Эх, в прежнем универе все было иначе… И мы бы уже целой стайкой сидели бы над нарядами с девчонками!

— Ну… Ловкость рук и никакого мошенничества! — хохочет Марина. — Потупила глазки, постонала, что мы новенькие и никого не знаем, и вот оно — счастье! Только, Мир! Надо же вовремя приехать, а то, если опоздаем, столик пустовать не будет! И нам придется жаться где-нибудь у дальней стеночки, и мы оттуда ничего вообще не рассмотрим! Так что давай! Собирайся там в темпе! Лучше вообще бы пораньше приехать!

— Оооо, Марин… — растерянно смотрю на часы и понимаю — ну, никак пораньше точно не успеть! — Давай ты меня не жди! А то реально столик профукаем! Занимай места, а я уже подъеду.

— Только не говори, что у тебя проблемы и тебя не отпускают! — так и слышу, как падает шкала восторга и настроения в голосе. — Тебе не пять лет, в конце концов, и даже не шестнадцать! Или у тебя парень ревнивый? Тогда бери его с собой, — думаю, никто и не заметит и его пропустят с нами!

— Да нет, Марин, все нормально, — усмехаюсь, почему-то представляя, как бы пришла на вечеринку с Антоном. Хотя… если бы мы были вместе, то сильно сомневаюсь, что захотелось бы куда-то идти в людное место, — мы даже на море никуда не выбирались, все никак надышаться друг другом не могли. А счастье требует интима и не терпит чужих глаз, да…..

Черт, — ну вот зачем я снова вспоминаю?! Решила же — прошлое должно там и остаться! Но все равно — душу скребут противные кошки….

— Я просто не успеваю! Но буду обязательно! Все, Марин, езжай, пока не поздно!!! Чем дольше мы с тобой болтаем, тем меньше у меня времени на сборы!

— Тогда не отвлекаю! Все! Пока!

Слышу, как стучат Маринкины каблуки, пока она не отключилась и так и представляю, как она носится по комнате, наводя последний марафет.

Черт! Надо было спросить, что она надела, тогда, наверное, определиться было бы проще!

В конце концов, решаю не заморачиваться — не на прием же идем и не в театр! Так что, наверное, кожаные шортики короткие и блузка им в тон, кремовая, полупрозрачная, — будет просто идеальным вариантом!

Достаю из глубины шкафа еще запечатанный обалденно красивый набор белья, — все лежал у меня в ожидании какого-то своего особенного часа, которого, похоже, так и не наступит, любуюсь собой, повертевшись в нем перед зеркалом, и, одевшись, подымаю волосы в высокий хвост.

Особенно играться с макияжем уже и некогда, так что просто наспех рисую летящие стрелки, подкрашиваю ресницы, освежаю губы почти прозрачным блеском — и вылетаю на улицу, набросив плащ подлинее, — в таких шортиках уж точно без ничего, что бы их прикрывало, по улице ходить я бы не решилась — ну, разве что была бы не одна, а то иначе и до университета не доберусь!

Черт, я таки опаздываю, — когда взлетаю по ступенькам при входе, уже доносится музыка и какое-то не совсем стройное пение.

Странно, — Марина же говорила, что Апполло будет выступать и юмористы какие-то? Может, напутала, или специально меня так соблазнить пыталась? Но, судя по тому, что я слышу, это больше похоже на караоке в исполнении наших же студентов!

В пустынных коридорах мои каблуки звучат так гулко, что даже как-то не по себе становится.

А ведь я не спросила у Маринки, в каком из залов будет проходить концерт!

Их здесь целых три, — и что же мне теперь? Бродить по коридорам, выясняя, где именно?

Не так просто, — коридоры петляют, несколько раз нужно выйти во дворик, пройти через подвалы и попасть в соседний корпус. Блин, а я ведь толком еще здесь и не освоилась, так что вполне могу и заблудиться и проблуждать весь концерт вот так одна!

Набираю Марину, но она не берет ни с пятого раза, ни с десятого, — ну, конечно, скорее всего, просто не слышит, — все заглушает музыка!

А я уже практически в отчаянии — уже в который раз сворачиваю не туда, утыкаясь в тупик или заколоченные двери. Черт! Кажется, я так и не попаду на эту вечеринку!

— Простите! — буквально несусь за двумя девушками, вдруг неожиданно показавшимися впереди, — хорошо же, что не я одна такая опоздунка!

Странные они, — идут, держась за руки, а у одной половина волос ярко-синего цвета, а вторая — светящегося розового! Ну, да ладно, — мне же только спросить…

— Не подскажите, в каком зале концерт? И… Как туда добраться? — да, смущаюсь, но — что поделать? Я вообще, в трех соснах на самом деле заблудиться способна, не то, что в этих замысловатых коридорах, которые построили, наверное, для развития навыков выживания в трудных ситуациях.

Но вместо ответа они почему-то долго меня изучают, рассматривая так пристально, как будто сканируют каждый миллиметр моего тела и лица. Я что — как-то не так все-таки оделась? Хотя, на них простенькие короткие платья, так что уж особо не выделяюсь на их фоне. Да что не так?

— Я новенькая, — поясняю после уж слишком затянувшейся паузы. — Не разобралась тут еще.

— А ты хоть знаешь, кто там выступать будет? — как-то совсем уж изумленно, — или мне это просто кажется, спрашивает блондинка.

Хотя… Может, там не один концерт будет, а несколько, в разных залах? Тогда понятно, почему я какие-то странные песнопения слышала… А, может, я все-таки все перепутала и Маринка ждет меня в другом корпусе универа? Черт, — ну почему я не уточнила? Это ж почти на другом краю города! Да и были у нас там занятия всего один раз, так что просто как-то и не подумала о нем! Маринка точно на меня обидится, вот просто смертельно! Решит, что я специально ее подвела! А так не хочется терять единственную здесь подругу!

— Апполло. И комики какие-то еще, — черт, я ведь даже фамилий из не запомнила. Ну, хотя, думаю, достаточно и певца назвать — его-то точно вся столица знает!

— Комики? Какие-то? — блондинка вдергивает бровь, а разноцветная начинает так смеяться, что никак остановиться прям не может, даже вон слезы утирает.

Может, они мажорки местные, и решили поиздеваться надо мной? Кто их знает, — в прежнем универе такие были, все над приезжими измывались.

Если так, тогда понятно, — никто мне никакой дороги показывать и не собирается.

— Ладно, понятно все. Сама как-нибудь найду, — бормочу, представляя себе еще несколько часов бесконечных блужданий. Ну, хотя остается, конечно, еще шанс, что Маринка меня все-таки услышит!

Глава 24

— Нет, нет, в порядке все, — разноцветная утирает слезы хохота. — Мы сами туда идем, так что и подскажем и покажем. Ну… То есть — почти туда, но по дороге все равно.

Блондинка наконец отворачивается от меня, перестав сканировать и изумленно смотрит на подругу. Кажется, я таки была права, — они с самого начала и не собирались подсказать, но эта почему-то, видимо, вдруг передумала. Хотя… Не факт, что не стоит ожидать от них какого-то подвоха типа подвала или еще какой-нибудь пакости. Но ничего, я буду начеку.

— Странно просто, что ты не знаешь, кто эти… Комики… — сквозь новый приступ смеха говорит разноцветная. — Чего, — реально, не знаешь?

— Ну… Я не очень интересуюсь, если честно, таким, — пожимаю плечами. Может, фанатки какие-то, вот они и в шоке, что я их кумиров не запомнила даже по фамилиям? — Меня подруга вообще-то прийти сюда подбила. Ну, а Апполло, — его же все обожают! Ради его концерта можно и комиков потерпеть, даже если и не понравится…

Ох, наверное, я это зря сказала…

— Капец, — бросает блондинка, а разноцветная ей кивает в ответ.

— Ладно, пошли, — берет меня вдруг за руку и чуть ли не бегом тащит за собой, — так, что я чуть каблуки не сбиваю, тут же вспомнив огромного питбуля, что был когда-то у моего соседа. С ним было точно так же — выйду с собачкой прогуляться, а собачка эта как сиганет, — и я просто еду за ней на каблуках, уцепившись за поводок.

Хотя… Мы ведь и правда опаздываем.

Зато я точно знаю, что никакого подвоха нет, — звуки становятся все громче и ближе. Ну, по крайней мере, меня тащат туда, куда и нужно.

— Все, — разноцветная тормозит так же резко, как и дернулась вперед, наконец отпуская мою руку.

— Пришли. Вот в те двери заходишь, а через подсобку уже и в зал.

— Спасибо, — нет, все-таки, странные они какие-то, однозначно. — А вы?

— А нам… — она неопределенно машет рукой в сторону. — Нам еще автографы взять надо, вот. Так что мы — туда, а потом — тоже в зал, сразу за тобой, — разноцветная как-то странно мне подмигивает и тут же утаскивает подругу за руку за ближайший угол.

Ладно, мало ли у кого какие тараканы, — решаю, пожав плечами и захожу в невзрачную дверь. Вот никогда бы не подумала, что вход в зал через нее! Ну, — точно бы заблудилась!

* * *

Лера

— Лер, а ты уверена, что это она?

Только что в коридоре, как всегда, опаздывая, мы замечаем эту девушку. Что-то я в последнее время стала совсем рассеянной и собраться вовремя для меня — самый настоящий подвиг! Которого, к счастью, Славка от меня не ждет и совсем не возмущается из-за моих теперь уже ставших постоянными опозданий! Только улыбается какой-то безумно счастливой улыбкой каждый раз, когда я пытаюсь извиниться и притягивает к себе, гладя по животу, по которому еще совсем ничего не видно! Ну вот ни капельки! Но Слава убеждает меня в том, что он чувствует нашего малыша, а я решила с ним не спорить, — ну зачем, если он так от этого счастлив?

— Уверена, — шиплю Полинке так, чтобы она не услышала — в этих пустынных коридорах, когда никого нет, такое эхо, что даже если про себя говоришь, и то тебя на другом конце корпуса слышно. — Мне Слава ее показывал. Она когда еще букет Антона выбросила, парни потом свое шпионское расследование провели и узнали, кому приносили букет. Это точно она.

— Стерва, — шипит Полли, взмахивая руками. — Может, прижмем ее тут к стеночке, а? Никто и знать не будет!

— И что, Поль? Расчленим и уйдем? — я уже хохочу, прикрывая рот ладошкой. — Отомстим за Антона нашего?

— Даже прям и не знаю… А что, у тебя с собой нож есть?

Ну, Полли, конечно, как всегда!

Хотя, если честно, то даже я бы несколько раз ее за хвост дернула бы, — а ведь мне такие разборки никогда не были по душе!

Но ведь и так же с живым человеком нельзя!

Даже если бы не знала Антона, — да будь просто любой, пусть даже самый противный и захудалый парень, — разве так можно, — взять и вышвырнуть его цветы и признания? Тем более, — Антон! Да он же потрясающий! И уж точно никогда и ничем эту девицу не обидел! А как из-за нее страдал! Как метался по всему Побережью. А после и по столице, разыскивая ее! Каждое утро к ней по радио обращался, надеясь, что она его услышит! А она с ним — вот так….

— Были бы ножницы… — мечтательно закатывает глаза Полли. — Я бы ей хоть волосы эти обкромсала… Не то, конечно, чего она заслуживает, но хоть что-то…

А ведь я с ней солидарна, — с ужасом понимаю, нащупывая в сумочке маленькие маникюрные ножнички.

Блин, — нет, ну нет, ну вот что я делаю, о чем думаю?

— Пошли отсюда, — хватаю Полинку за руку. — Сами разберутся как-нибудь, без нас. Давай не лезть в это во все.

Ведь все равно это Антону ничем не поможет. Эх, лучше бы мы его с какой-нибудь приличной девушкой познакомили, а то жалко на него смотреть, особенно в последние дни! Но ему нужно время, чтобы забыть эту бессердечную стерву. Хотя, — надо признать, — красавица она редкая. И даже не скажешь по милому личику, что вот так способна не просто разбить сердце, а еще и каблуком по нему потоптаться, чтобы для надежности!

— Ладно, — вздыхает Полинка. — ты права, пойдем. А то дел сейчас наворотим.

И мы бы ушли, — но она сама нас догоняет.

Блин, — так и чешутся руки схватить за хвост и потянуть вниз. Сами просто дергаются. Чтобы вот — до слез из глаз ей больно стало.

Когда она спрашивает про концерт, это желание становится просто нестерпимым, — нет, ну, надо же, какая наглость! Еще и на концерт Антона собралась! Это звездец просто!

Глава 25

Мы с Полинкой впадаем в одновременный ступор, — вот уж такого точно никто не ожидал! Но, видимо, у некоторых нет совершенно никаких планок! И наглость их просто безгранична! Не знаю, как насчет маникюрных ножниц, но вот перца с горчицей я бы ей точно подсыпала! Прямо в нижнее белье, чтобы еще месяц после этого сесть не смогла! Хотя… Это, между прочим, идея! Надо будет узнать, когда у них спорт и зайти в раздевалку! С бельем, конечно, не повезет, но на одежду насыпать можно! Пусть потом у нее все тело волдырями покроется!

А вот когда оказывается, что она понятия не имеет о том, какие там комики выступать будут, я замираю, а у Польки, похоже, начинается просто истерика.

— Ты зачем ее туда отправила? — шиплю, когда мы остаемся вдвоем, сворачивая за угол.

— Знаешь, Лера, — пожимает, как ни в чем ни бывало, плечами Полли, — я решила, что это — судьба…

Смотрю на подругу, и просто не знаю, — смеяться или плакать.

Хотя, наверное, она все же права и все сделала так, как и надо было. Но…

— Полли, — начинаю, но меня уже обнимают крепкие руки любимого, — кажется, врезаться в него у меня стало уже вечной привычной, еще с самого начала наших отношений.

— Снова опаздываешь, — шепчет Слава мне в висок, обхватывая живот и зарываясь в волосы. — Люблю вас.

И, конечно, я теряю нить разговора, а вскоре и вовсе забываю обо всем на свете.

Вот такой он, мой муж.

Только голову с ним и терять. Ох. А что будет, когда еще и маленький появится? Совсем без головы останусь!

Мира.

После ярко освещенных коридоров эта полутемная подсобка кажется совсем утопающей в непроглядной тьме.

По крайней мере, я так совсем ничего не вижу вначале, и даже на миг чувствую, как кружиться голова, — приходится опереться спиной о дверь, в которую вошла, и тут же раздается еле слышный щелчок, — черт, я, кажется, ее захлопнула! Ну, ничего, нужно только проморгаться и, когда смогу нормально видеть, буду с этим разбираться. Надеюсь, что эти девушки все-таки не мажорки, решившие меня где-то запереть, как я было и подумала поначалу.

Но…

Черт!

Стоит мне чуть привыкнуть к темноте, как понимаю, — легче мне от этого не стало, — вот ни на капельку! Да уж лучше бы в самом деле меня заперли в какой-нибудь каморке!

Снова плывет голова, потому что — нет, этот запах, который мне чудится везде с тех пор, как наткнулась на Антона — мне не мерещиться! И его я ни с чем не спутаю, он въелся не только в мою собственную кожу, но и глубоко вовнутрь!

В маленькой комнатушке начинает резко вдруг не хватать воздуха — вернее, он улетучивается, испаряется с какой-то просто безумной скоростью!

Тогда как лицо, склоненное над столом, которое я вижу в профиль, высокая крепкая фигура разрастаются, кажется, до совсем запредельных объемов!

И я — не могу дышать.

Не могу даже пошевелиться, чтобы сбежать отсюда!

Ничего я не могу, кроме того, что бы вот только стоять и смотреть на него.

Вбирать все, что вижу, — вбирать в себя до капли.

Изогнутый уголок рта. Сосредоточенную складочку на лбу. То, как дергается ямочка у него на подбородке, когда он прикусывает карандаш. Сильные руки с оплетенными венами. И запах. Запах, от которого кружится голова и подгибаются ноги. И все пространство вокруг становится наэлектризованным до невозможности!

Глава 26

— Лен? — тихо произносит Антон, не отрывая глаз от стола с какими-то набросками. — Тут подправить еще кое-что надо, — ничего, пока студенты поют и развлекаются, как раз успею. Хорошо мы это придумали — пусть каждый тоже почувствует себя звездой, попоет, покажет, на что способен. Ты кофе принесла? Лен?

Как он услышал, — не понимаю. Я ведь даже не дышу, — не могу, не способна, забыла, как это делать! Разве что удары сердца глухо раздавались в тишине, пока он не заговорил. И, кажется, были такими громкими, что перестучали даже музыку и песни, что доносятся из зала.

— Лен? — как в замедленной съемке смотрю, как подымается вверх его бровь, — медленно, безумно медленно, как он приподымается, разворачивается ко мне… Боже, какой же он красивый, — просто идеальный!

И… Так же замирает, как и я с чуть приоткрытыми губами.

И я — ничего не могу сказать, не могу по-прежнему ни вдохнуть, ни пошевелиться.

Только сжимаю руками сумочку, вот просто впиваюсь в нее пальцами, наблюдая в его глазах такой сумасшедший калейдоскоп — удивления. Неверия, любви, восторга, боли, глядя на то, как его рот сначала дергается в улыбку, а после болезненно кривится…

И меня захлестывает, — окончательно, бесповоротно, насквозь прошибает.

Потому что внутри у меня, — все то же самое и с такой же силой.

Так и стоит, — минуту? Час? Весь вечер?

Замерев, — и только стук уже двух сердец звучит так громко, что, кажется, разорвет сейчас барабанные перепонки.

Зато сколько всего там, в глазах…

Черт! Мне бы развернуться и бежать, — но не могу… Будто приросла я к этому полу!

— Мира, — Антон отмирает первым, делая шаг вперед, а я даже глаза закрываю, утопая в его хриплом голосе.

Как тогда. Как когда-то в минуты нашей страсти. От этой хрипоты его я с ума сходила. Только… Только сейчас она — больная, надтреснутая, и все же… Все же такая одуряющая, такая блаженная, что с моих губ сам по себе слетает нежданный еле слышный стон.

— Мира…

Я по-прежнему не могу пошевелиться, только откидываю голову назад, на дверь за моей спиной, а он — наклоняется, так близко, что наши ресницы сейчас, кажется, переплетутся, проводя пальцами по моей щеке.

Его глаза — не смотрят, они даже не горят — полыхают. Дикой смесью страсти, недоумения, и… да, и любви, — я не могу сейчас ошибиться, это то самое, что я столько раз видела в его глазах — вот та любовь, та же, что переполняет и меня так сильно, что, кажется, внутри не удержать… Только теперь она помножена в тысячи раз, а еще — там, на ее дне, — безумная горечь.

— Мира моя, — руки жадно впиваются мне в волосы, притягивая лицо еще ближе, — так близко, что я вижу отражение собственных зрачков в его глазах.

И…

Все!

Не остается ничего больше, — ни этой комнаты, ни понимания того, где мы, ни здравого смысла, — ничего!

Только одно, — огромное, необъятное, то, что бьется в наших сердцах, сливаясь в единый стук.

— Антон, — выдыхаю прямо в его горячие губы, ловя обжигающее дыхание, сходя с ума окончательно.

— Как же я скучал, — хриплый голос уже скользит по моим губам, поникая вовнутрь, в горло, в самое сердце, отбиваясь внизу живота тяжелым, почти болезненным узлом. — Я не могу без тебя, Мир…

— Я без тебя не живу, — лихорадочно скольжу словами и кожей по его рту, наконец оживая, охватив руками напряженные бицепсы. — Не могу…

Боже, — как же это естественно, как правильно, — быть вот так, с ним, вместе, рядом, обхватив его руками, ощущать его жар, исходящий от кожи и тонуть, тонуть в этих сумасшедших, диких, почерневших глазах… Моих глазах, потому что он — будто продолжение меня, как сиамский близнец, уж точно не меньше.

Я задыхалась? Я не могла дышать, когда оказалась с ним рядом?

Нет! Это без него я не дышала, — совсем, — только сейчас это понимаю!

— Антон…

Глава 27

Его губы накрывают мои с полным безумием, впиваясь так, как будто он хочет вобрать меня в себя всю, без остатка.

Он никогда не целовал так, — но сейчас наши языки схлестываются, а тело просто выгибается натянутой дрожащей струной.

Я плавлюсь, вся превращаясь в пламя под его диким взглядом.

Как феникс — умираю, чтобы снова стать живой в этом безумном, сумасшедшем огне!

Даже воздух вокруг нас, кажется, потрескивает, от переполнившей его электрики и напряжения, которое вот-вот должно взорваться безумным сполохом, не говоря уже о нас самих! Все внутри дрожит и выстреливает, будто лопаются те самые невидимые струны.

Руки Антона, как тиски, сжимают мои бедра, а его сумасшедший, лихорадочный напор — просто сбивает с ног.

Наши языки схлестываются жаром под хриплые полустоны и всхлипы, сама не замечаю, как мои руки начинают лихорадочно скользить по его твердой, будто каменной груди, нырнув под рубашку.

Сердце колотится где-то в горле и даже в глазах темнеет.

И уже плевать.

Плевать на все.

На все, что будет теперь дальше.

Потому что никакая сила не способна оторвать меня от него!

Антон жадно дергает мою блузку, пуговички с грохотом осыпаются на пол, так и не прерывая жадного поцелуя, продолжая таранить меня языком, как будто выплескивая все то же, что и во мне накопилось за все это время, — и одновременно давая почувствовать, как изголодался, будто клеймя, будто прокалывая меня сейчас насвозь.

Он обхватывает мою грудь двумя руками, резко хрипя, раздвигая ноги коленом, — и я поддаюсь, выгибаюсь навстречу таким желанным рукам, ласкам. По которым так истосковалась.

Уже стону вголос, сдергивая рубашку с его плеч вниз, голова безумно кружится от того, как он сжимает мои соски, как отпускает наконец мой истерзанный рот, мелкими, жадными, лихорадочными поцелуями спускаясь вниз по шее, слегка прикусывая кожу, от чего ноги окончательно перестают меня держать.

— Ты моя Мира, — он подымает голову, продолжая выкручивать мои соски, пронзая меня бешенным, безумным, диким взглядом. — Блядь, ты же моя…

— Твоя, — выдыхаю еле слышно, зарываясь руками в его волосы.

Прижимаясь к подбородку губами, чуть приподнявшись на цыпочки.

И нас уносит окончательно.

Безумие рук, которые мечутся по всему телу, его — по моему, моих — по его.

Расстегивает пуговицу на шортах, резко раздвигая складочки пальцами, проникает сразу двумя вовнутрь, прикусывая мой сосок, а я, почти с криком, пытаюсь расстегнуть пояс на его джинсах, лихорадочно потираясь бедром о внушительную выпуклость его каменного члена.

Ничего не получается, пальцы соскальзывают, мне остается лишь со стоном обхватить его рукой сквозь штаны, и он уже рычит мне в грудь, сводя с ума окончательно. Боже, как же мы изголодались друг по другу! Как же это невозможно — не быть с ним!

Я уже почти на пике, тело уже сотрясается под хлесткими толчками его пальцев, а низ живота пронзают тысячи взрывов. Теперь уже сама, как сумасшедшая, впиваюсь в его губы — и не могу, не могу ни надышаться, ни напиться.

Только жадно повторяю его имя, перемешанное с хриплыми стонами, — вот так, прямо в него, прямо ему в рот, — и он вторит мне, дрожа всем телом, — я чувствую каждый его миллиметр.

Распахиваю ноги как можно шире, вся отдаваясь его жадным лихорадочным толчкам, вся желая распахнуться перед ним — на максимум, настежь, без остатка, и уже чувствую, как закатываются глаза и первые судороги внизу сжимают его пальцы так крепко, что даже становится больно.

Впиваюсь ногтями в крепкие плечи, дурея от его терпкого, почти горького сейчас запаха, теряя окончательно ощущение реальности.

— Антон, — раздается вдруг как оглушительный колокол откуда-то голос. — Антон, мать твою, ты где? Только тебя ждем!

— Черт, — я все еще сжимаюсь под его руками, и, как ни пытаюсь сообразить, где мы, — ничего не выходит. Перед глазами все плывет, превратившись в расплывчатую дымку, подмигивающую разноцветными вспышками, — все, кроме его безумно желанных, любимых, таких черных сейчас, глаз. И этот голос, — он кажется чем-то совершенно ненормальным, инородным, — как будто бы все — сон.

— Мирррраааа, — Антон выдыхает мне в губы, а я — прикусываю его, все еще содрогаясь, пытаясь сфокусировать зрение.

— Тоха! — снова прорезает наше пространство на двоих тот же требовательный, слишком громкий голос. — Начинаем!

— Дождись меня, — он рвано, тяжело дыша отстраняется, — и каждый миллиметр назад ему явно дается с невероятным трудом, а я — все еще не понимаю, что происходит, только чувствую какой-то безумный холод, что пробирает насквозь от того, что не ощущаю больше кожей его тело. И его бьющееся сердце рядом с моим. Как будто от меня вдруг кусок отрезали!

— Что? — тянусь к нему руками, ничего не понимая, не в силах даже сделать шаг вперед, к нему, пытаюсь притянуть обратно, обхватив за плечи. — Антон….

— Мне нужно идти… — отвечает так же рвано, хрипло, проводя по моим губам пальцами и снова лихорадочно мечась по моему лицу глазами. — Дождись меня после выступления! Обязательно дождись, Мира!

Я ничего не понимаю.

Куда ему нужно? Почему? Зачем?

Но все эти вопросы так и застревают в груди, тело и губы дрожат и я просто не в состоянии выдохнуть ни единого слова!

Антон, жадно, тяжело сглатывая, снова пробегает по мне безумным взглядом, приглаживает растрепавшиеся волосы обеими руками, застегивает пуговку на шортах, долго морщиться, глядя на распахнутую блузку с оторванными пуговицами, поправляет чашечки бюстгалтера…

Я, все еще не очнувшись, смотрю вниз, — черт, ну вот и как я теперь выйду отсюда в таком виде?

А после просто завязываю блузку в узел, оставляя вынужденно живот открытым

Антон застегивает рубашку, так и оставляя ее навыпуск, — и я вижу, что его руки дрожат точно так же, как и у меня. Пытается пригладить уже свои волосы, но только взъерошивает их на самом деле еще сильнее, — и я почему-то улыбаюсь, — счастливо и как-то немножечко безумно, — сколько раз я видела этот жест — и во сне и наяву! Кожа на пальцах отзывается покалыванием — так хочется прикоснуться к этим жестким, вечно непослушным волосам, — пальцы все это время помнили их наощупь.

— Здесь тебе оставаться нельзя, — Антон обхватывает мой затылок всей растопыренной пятерней, прижимаясь лбом к моему, не отрывая глаз, снова хрипло выдыхая каждое слово. — Сюда толпа в любой момент налетит — наши и остальные… В зале дождись меня, Мира. Да?

— Да — выдыхаю, понимая, что смысл сказанного им остается для меня где-то на двадцать пятом плане. Самое главное, единственно важное сейчас — это его глаза, его дыхание, то, что наша кожа снова соприкасается, — и больше нет ничего, все остальное — как-то нелепо и совершенно ненужно и неважно…

— Первый поворот направо, — говорит Антон, и я слышу, как он щелкает замком у моей головы, сзади. — Там зал.

— Да, — киваю, на ватных ногах разворачиваясь и, как лунатичка, проходя в распахнутую им дверь.

Черт, — как же это неправильно — вот сейчас уходить, расставаться, — неправильно и совершенно немыслимо!

Но, видимо, так нужно, — хотя я и не могу найти в себе сил просто уйти, — сделав несколько шагов по коридору, все же оборачиваюсь в так и не закрывшуюся за мной дверь.

Антон так и стоит, погрузив руку в волосы и, не мигая, смотрит мне вслед.

И его глаза в этот момент…

Совершенно безумные, переполненные счастьем, изумлением, неверием…

Он пытается мне улыбнуться, но ничего не выходит, — слишком много напряжения сейчас внутри.

А я… Только киваю в ответ, тоже неспособная на улыбку, и двигаюсь дальше, поворачиваю, и тут же натыкаюсь на огромное зеркало, закрепленное на стене.

Черт!

Глаза полыхают таким огнем, что передо мной будто и не я, а самая настоящая ведьма!

Волосы таки растрепались, губы распухли и стали похожими на две раздавленные совсем спелые вишни.

И думать не надо, чтобы догадаться, чем мы только что занимались, — все прямо написано!

Поправляю волосы, критично осматривая преображенную блузку. Слишком открыто, слишком откровенно теперь получилось. Прямо секс в чистом виде, особенно с учетом всего остального и полыхающих щек! Хотя… Сейчас как только не одеваются девчонки, — надеюсь, и полуголых там тоже будет немало! И никто на меня особого внимания не обратит! Ну, в крайнем случае, скажу, что выпила немного вина перед концертом, потому так и раскраснелась! Уверена, что там студенты не только минералку и сок будут пить, хоть это категорически и запрещено!

Глава 28

Лена.

Веселье уже было в самом разгаре, — студенты, напевшись в караоке, были просто счастливы, хотя поначалу все очень робели и Эду приходилось чуть ли не силой вытаскивать их, смущающихся, на сцену! Но разве этим двоим, ему и Дольскому, может кто-то отказать? Конечно, нет!

Начали с девушек, — и, пусть они поначалу краснели и отмахивались, но стоило Лагину самому спуститься со сцены в зал, подойти, взять за руку и сказать пару комплиментов, как они сразу же соглашались и выходили, робко и неуверенно затягивая первые строчки, постепенно смелея, под его одобрительным взглядом и ослепительной улыбкой, чувствуя еще и поддержку своих, которые шумно хлопали.

Парни это потрясающе придумали — теперь их концерт уж точно все здесь запомнят на всю жизнь! А обещание, что все смогут потом спеть и вместе с Апполло вызывало бешеный визг у всех, даже у мальчишек!

Это будет очередной фурор, впрочем, как и каждый их концерт, — уже нет сомнений! Парни даже к бесплатному концерту относятся со всей ответственностью, придумывая множество изюминок! А как их обожают на корпоративах! Ведь каждый они делают особенным и совершенно незабываемым!

И я каждый раз горжусь и даже до конца не верю, что мне посчастливилось стать частью этой всей сумасшедшей потрясающей безумно яркой жизни, — конечно, это ненормальное множество работы, но зато результаты каждый раз превосходят все ожидания!

И сердце каждый раз замирает, когда я смотрю на Антона, вбегающего на сцену! Каждый раз, как в первый! Нет, я все, конечно, понимаю, — он звезда и девчонки уже давно гроздьями вешаются ему на шею, — и прекрасно знаю, что по ночам он ведет далеко не монашеский образ жизни, но…

Но я готова со всем этим мириться, да что там, я об этом забываю каждый раз, когда его вижу!

В конце концов — это все мимолетно, и Эд — наглядное подтверждение тому, что все эти одноразовые девочки для них ровным счетом ничего не значат! Но зато любовь у него одна и на всю жизнь!

И я верю, — когда-нибудь и Антон это поймет.

Наиграется в этих глупых размалеванных дурочек и заметит меня, — пусть и не такую яркую, но ту, которая всегда рядом, как тень, как незаменимая рука, которая всегда поймет и поддержит. Да и общее дело, что ни говори, а сближает гораздо сильнее, чем просто какой-то там секс!

Просто нужно время.

Просто нужно дождаться, когда он наиграется и пресытится всей этой славой и поклонницами. Уверена, — уже очень скоро ему станет неинтересно и Антон захочет чего-то настоящего. А я… А я всегда буду рядом.

Даже странно, что он еще не на сцене.

К чему, к чему, а к выступлениям каждый из них относится крайне ответственно, — разве что придумал что-то опять новенькое и улетел в свое творчество!

Улыбнувшись, так и вижу, как он, поглощенный вдохновением, пишет что-то новое, грызя карандаш. Иногда я просто стою в сторонке и любуюсь им, оставаясь незамеченной. Ставлю рядом с ним на стол кофе, который он может заметить и через полчаса, — правда, если долго не берет чашку, меняю. Приношу новую, с горячим напитком. Он просто вылетает из реальности, когда вот так поглощен своими новыми озарениями. И я, естественно, его не отвлекаю.

Вот и сейчас, взяв стаканчик с черным кофе, без сахара, его любимым, направляюсь в нашу импровизированную гримерку, в которой остался только один Антон. Нужно его позвать. Иначе сам он может позабыть обо всем на свете.

С улыбкой подхожу к двери, радуясь, что смогу перекинуться с ним хотя бы парой лишних слов, дергаю ручку, — дверь оказывается заперта.

Качаю головой и уже заношу было руку, чтобы постучать, — как вдруг из-за двери раздается женский стон.

Сердце пропускает удар, — ему вторит тяжелый, рваный, задыхающийся хрип, — в котором я безошибочно узнаю Антона.

Пальцы сжимают стаканчик с кофе так, что горячая жидкость начинает выливаться, обжигая пальцы, растекаясь на платье, — но я даже не могу пошевелиться, даже не чувствую этого.

Он ведь никогда!

Никогда, при всем их блядстве, не занимался сексом там, где они работают! И уж тем более, перед выступлением, — вот так, еще и задерживая концерт!

Я замираю, чувствуя, что задыхаюсь, — дверь подрагивает, слышны шлепки тела об нее, стоны, вздохи, легкие женские вскрикивания…

А мне хочется зажать уши. А лучше, — понять, что мне это просто сниться — потому что, если Антон такое себе позволил, то та, кто находится по другую сторону двери должна значить для него намного больше, чем просто обычный одноразовый секс!

Как мазохистка, слушаю подтверждение ее наслаждения. Мне бы развернуться и бежать. Да только ноги будто бы приросли к полу!

— Ты моя, Мира, — слышу хриплый, надтреснутый, полный страсти и какого-то безумия голос Антона, и все тело будто пронзает огромная ледяная стрела.

Он никогда так не говорил. Ни с кем. Я знаю. И даже если бы не знала, — сердце, которое сейчас сжимается так больно, говорит мне о том, что каждый звук его голоса содержит в себе намного больше, чем даже эти слова.

— Твоя, — доносится из-за двери женский полустон-полувыдох, а после слышаться звуки сплетенных тел, тяжелой дыхание, новые стоны.

Я будто перед собой вижу напряженное лицо Антона в этот момент, его хриплое дыхание разрывает мне уши.

Как сквозь пелену, слышен голос Эда, — Антона уже давно ждут, зовут на сцену, только вот он, как я понимаю, никак не может оторваться от своей незваной гостьи.

Щелкает замок двери, — и я каким-то немыслимым чудом заставляю себя сорваться наконец с места и занырнуть за поворот, — не хватало еще, чтобы меня здесь вот так вот застукали!

Наблюдаю за девицей, которая меня не замечает, проходя мимо, останавливается возле зеркала, пытается привести себя в порядок, хотя на ней так и написано, чем они только что занимались и, цокая каблуками, уходит прочь.

А я так и остаюсь прижитая к стене. Задыхаясь, прикладываю руку к груди — кажется, мое сердце сейчас просто выскочит. Перед глазами темные круги, стаканчик с кофе выпадает из дрожащих рук, разбрызгивая то, что в нем осталось, прямо мне на ноги. Но это уже не важно. Какое значение это может иметь, если ощущение, будто жизнь моя в один момент просто рухнула?

Глава 29

Мира.

— Ну, где ты пропадашь? — Маринка уже разгоряченная, щеки горят, глаза сияют, — как будто бы она занималась сейчас точно тем же, чем и я.

И все равно, смущаюсь под ее придирчивым взглядом, которым она меня окидывает, — такое ощущение, что только вот зашла, и всем уже предельно ясно, что я делала!

Но подруга только подмигивает и одобрительно кивает, протягивая мне стаканчик с ярко-оранжевой жидкостью.

— Молодец! Оделась как надо! Мирка! Да ты просто супер! Но кто же так опаздывает, а? Тут такое было! Не поверишь! Я три раза на сцену выходила — и сам Лагин меня туда за руку вытаскивал! Ну… Первые два раза-то лично, а потом уже я сама туда летела, чуть не сбивала только каблуки!

Маринка счастливо смеется, а у меня до сих пор перед глазами все плывет.

Отпиваю из стаканчика — до сих пор так жарко, как будто бы вокруг сорок градусов, не меньше. И тут же морщусь, когда горло опаляет.

— Это что, Марин? Алкоголь? Нельзя же! Ну, ты даешь, — хоть бы предупредила! Я же думала, что сок!

По-хорошему, мне бы сейчас что-нибудь ооочень холодное, а лучше вообще лед ко лбу приложить, чтобы в себя прийти! А тут еще и спиртное…

— Ой, перестань, — беспечно отмахивается от меня подруга. — Здесь всем нельзя и все пьют сок с виски. В конце концов, это же вечеринка!

Да… Маринка, я смотрю, уже распалилась до предела! Впрочем, как и остальные!

Вокруг шум, хохот и такие же распаленные лица! Благо, из преподавателей никого нет, — не хотелось бы попасться, тем более, с учетом, что я новенькая!

— Да расслабься, — Маринке уже совсем весело, и она толкает меня локтем в бок. — Я уже, между прочим, успела с кучей народа познакомиться! Вот те парни нас за свой столик даже позвали! Но я честно тебя дожидалась! Эх, жалко, что ты раньше не пришла!

Смотрю туда, куда указывает Маринка, но вижу их довольно смутно. Хорошо, что она к ним не пересела — терпеть сейчас еще и какую-то компанию — выше моих сил.

Только качаю головой, улыбаясь подруге.

Механически подношу стаканчик к губам, и…

Замираю.

Потому что все пространство вокруг разрывает такой родной, такой любимый голос…

— Всем прекрасного вечера! — разливается голос, от которого сердце снова сначала замирает, а после — просто бешено пускается вскачь.

В ответ его приветствуют крики и улюлюкание.

— Я люблю тебя, Антон! — слышны женские выкрики.

А я изумленно таращусь на сцену, где стоит ОН.

Безумно красивый, просто идеальный, — хоть до сих пор с растрепанными волосами, но от этого он еще красивее.

Рубашка навыпуск, полурасстегнута, а через сценическую подсветку мне кажется, что я даже вижу тугие вены, оплетающие его крепкие руки.

Так и замираю с раскрытым ртом, глядя на него.

Зато Маринка визжит за нас двоих, и, сдергивая с шеи платок, начинает им размахивать.

Антон продолжает что-то говорить, а я даже не разбираю слов, — просто сижу и таращусь на него.

— Эй, ты чего, как неживая, а, подруга? — Маринка снова меня толкает. — Так! Тебе срочно нужно что-нибудь горячительное повторить!

— Это кто? — я поворачиваюсь к Маринке.

— Антон? — она хохочет. — Ну ты даешь! Это же — Антон Дольский! Звезда наша! Самая настоящая, да-да! Их концерты с Лагиным даже по телеку крутят! Неужели ни разу не видела? И программа у него на радио, в пять утра идет. Да ты что? Тут все под нее просыпаются и целый день обсуждают! Представляешь, он же еще и в нашем универе учится! На заочке, правда, но все равно… Зве-зда — и так близко, прям как простой смертный, прикинь?

Я прикидываю, и киваю, как китайский болванчик.

А ведь оказывается, я не сошла с ума и его голос по радио мне не чудился… Кто бы мог подумать… Звезда!

Зато теперь становится понятно, почему он был тогда окружен девчонками, которые на него так беззастенчиво вешались. И я с облегчением выдыхаю.

— Э-эй, Мирка! — Маринка машет рукой у моего лица. — Ты что окаменела? Что, влюбилась? Хм… Могу тебя понять, тут каждая вторая бредит этим красавцем! Только вот не обольщайся, — говорят, он ни с кем серьезных отношений не заводит. Ну, его понять очень даже можно, — нагуляться хочется! Хотя вот Лагин, несмотря на молодость, все же женился! И с тех пор все девчонки дружно переключились на Антона!

Мне становится еще жарче, — даже ладони прижимаю к щекам.

Ни с кем, значит, ничего серьезного… Только со мной… Значит… Значит, ничего я не придумала, — и мы для него — это такое же особенное сокровище, как и для меня!

Эх… Наверное, лучше было бы, если б это было не так. Если бы он выбросил меня из головы и забыл, — так для него, конечно, было бы легче. Но… Сердце эгоистично хочет, чтобы он любил меня так же, как и я его. И ничего с этим не поделать!

Глаза Антона лихорадочно шарят по полутемному залу, пока он что-то говорит.

Находят меня, — и на напряженном до сих пор лице я читаю облегчение.

И сердце весело подпрыгивает, ловя его ослепительную улыбку, — я знаю, она — только для меня!

Глава 30

Антон

Впервые в жизни я ненавидел выступление, потому что из-за него мне пришлось оторваться от той, кто стала не просто моей любовью, нет, — моим воздухом, моим кислородом!

Один взгляд — и она завела мое сердце, как будто оно похоже на заводной механизм, не работающий без ключика под названием Мира!

Черт! В один момент я взлетел на небо, а ведь перед этим чувствовал себя так, как будто изгвоздался весь в каком-нибудь болоте, из которого никак не найти выхода, как бы ни тянулся вверх, как бы ни задыхался.

И ни хера, — ничего меня не оживит, не запустит, кроме нее, — это я понял, едва коснувшись ее щеки рукой! Ни любимое дело, даже если я буду заниматься им сто часов в сутки, ни друзья, — никто и ничто. Только она. Стоит ей появиться, — и жизнь начинает током лететь по венам, заставляя ощутить наконец-то ее вкус! Возвращаются запахи и звуки, радость, — да все, чего я был лишен в беспросветном тупом и бесцельном существовании без нее!

Блядь, — она только выходит, а внутри все снова леденеет и замирает.

Чувство, как будто мне дали под дых.

Липкий и ледяной страх, — что снова потерял, что она сейчас раствориться и исчезнет, как видение!

Меня шатает, когда выхожу на сцену, — надеюсь, этого не видно, все-таки, каждое движение отточено до идеала!

На губах до сих пор горит, полыхает жаром ее поцелуй, во рту все еще ее вкус, — самый незабываемый вкус в мире, — а сердце уже глухо бьется от ощущения потери.

Жадно шарю глазами по полутемному залу, — вот как будто бы просто сдохну сейчас, здесь, на этой сцене, если ее не увижу, почти ненавидя в этот момент Эда, который выдернул меня из самого единственного для меня блаженства сжимать ее в своих руках, прижимать ее к собственной раскаленной коже.

И наконец выдыхаю, наткнувшись взглядом на ее невозможно синие огромные глаза.

А дальше…

Дальше уже ничего для меня не существует, — ни людей вокруг, ни стен, ни зала, — ничего!

Только она, — мое единственное сияние, как одинокая, но безумно яркая звездочка на чернильно-черном небе!

Я не помню слов выступления, потому что единственные слова, которые рвутся из меня, — это «я люблю тебя, Мира!» И их я готов сейчас проорать на весь мир, — и орать всю свою жизнь, до дряхлой старости! Потому что точно знаю, — это не изменится уже никогда! Я всегда буду безумно, жадно, лихорадочно любить только ее одну, — и всю жизнь мне ее будет мало, даже если проведу ее, как то время на Побережье, — ни на миг от нее не отрываясь!

Все, что произношу, говорю тупо на автомате. Хорошо, что давно вошло в привычку заучивать текст так, чтобы среди ночи разбудили и, пока еще не пришел в себя и даже имени собственного не вспомнил, сразу могу выдать сценарий на автопилоте. Иначе это был бы самый грандиозный провал!

Но мои глаза орут о главном, — и то, что я вижу в ответ, не оставляет сомнений, — она отвечает мне точно теми же безмолвными словами!

И, блядь, сейяас я самый счастливый человек на земле!

Это сумасшедшее счастье пьянит так, как самый крепкий алкоголь не способен!

Глава 31

Мира.

— А это кто? — даже прикусываю губу, когда Антон за руку выводит на сцену ту самую девушку, которую видела с ним в парке.

Стоило остаться с ним наедине, как все вылетело из головы, остались только чувства, только безграничная любовь, которая заполнила меня всю.

Но теперь…

Теперь перед глазами же всплывает совсем другая картинка…

Даже ощущаю ледяные потоки воды, которые катились мне за воротник, когда я, не мигая, смотрела на погасший свет в окнах и не могла пошевелиться.

— Блин, Мира, ты как будто с другой планеты! — фыркает Маринка, хохоча. — Нет, я понимаю, что они все в этом универе учились, а ты в другом, — но как можно никого не знать? Их же вся столица знает и не только!

— Так кто она? — даже не замечаю, как одним глотком запрокидываю в себя новый коктейль из тех. что притарабанила на наш столик подруга. Теперь их тут целая цепочка, но большинство нам передали от столика тех самых парней, которым Маринка периодически машет рукой и подмигивает.

— Это Мила Аверина, — качает головой Маринка. — Супер-танцовщица, между прочим! Да наши парни специально бегали в «Искру», чтобы только на ее танец посмотреть! Только не говори, что ты и «Искру» не знаешь!

Пожимаю плечами, — увы. Это название мне совершенно ни о чем не говорит. Но можно и самой догадаться — какой-нибудь модный ночной клуб.

Снова закусываю губу, сжимая пальцы в замок.

Ничего не поделать, — приходится признать, что она ему очень даже подходит. Две звезды — юморист и танцовщица, — хорошая пара и даже очень логичная, — они варятся в одной теме, а я… А я вот никакими особенными талантами даже и не обладаю! А еще… Она реально безумно красивая, — и я очень даже понимаю, почему все парни замолкают, когда эта Мила появляется на сцене! Так и жрут ее глазами! Наверное, она и в постели такое умеет…С такой-то пластикой…

— Приветствуйте! — гремит голос Антона, на этот разу неприятно оглушая. — Мила Аверина! Ну, ее-то вы наверняка уже знаете, но! Такого сюрприза точно не ожидали! Сегодня она будет не только танцевать, но и споет в дуэте, — с кем бы вы думали? Нет, даже не со мной и не с Эдом! Сегодня Мила поет с самим Апполло!

Зал взрывается, когда на сцену выходит белокурый красавец, — блин, он вживую даже в сто раз красивее, чем в записях!

Нежно берет Милу за руку, целуя ее, и, приобняв красавицу, они начинают петь что-то безумно нежное и пронзительное. Но я опять не слышу ни единого слова.

— Она его девушка? — спрашиваю у Маринки, которая, похоже, в курсе всего на свете. — Антона?

— Ох, Мир, кажется, совсем ты от парня поплыла… — усмехается Маринка. — Но не переживай, — тут почти все такие… Нет, кажется, у нее был роман с хозяином «Искры» — но точно я не знаю, сама понимаешь, все это сплетни! А с Эдом и Антоном они давно дружат, еще раньше, чем известными стали. Но как пару их никто вместе не видел никогда.

Я выдыхаю, — хотя картинка перед глазами кричит мне о том, что вот так ночевать в одной квартире — не очень-то похоже на дружеские отношения.

Хотя…

Разве все это может иметь значение после того, что только что было?

Его слова до сих пор стучат у меня в висках, и я уверена, все это чистая правда. Те глаза не могли мне соврать.

Да и не стал бы он вот так со мной, если поблизости была его девушка! Ну, — точно бы не стал! А, значит, — ту картинку пора отогнать и перестать об этом думать!

— Пошли танцевать! — я и не замечаю, что уже началась другая песня, — веселая, ритмичная, а на пятачке, вокруг которого расставлены столики, уже танцует куча народу.

Нерешительно оборачиваюсь на сцену — похоже, выступление Антона уже закончилось, и больше всего на свете мне хочется рвануться к нему, в ту самую комнатушку, но он еще здесь.

Поэтому просто позволяю Маринке таки втащить меня в танцующую толпу и пытаюсь тоже как-то дергать телом под музыку, хотя, в отличие от остальных, мне больше всего хочется, чтобы этот концерт таки наконец закончился!

Глава 32

АНТОН

Блядь — сам себя не узнаю!

Смотрю со сцены, как моя малышка танцует, и даже глаза наливаются кровью!

Реально — вот сейчас готов забить на все, спуститься и отшвырнуть каждого, кто приблизился к ней! И вообще, зарядить кулаком по глазам всем, кто на нее пялится!

Блядь, — какая же она невозможно сексуальная, а я, идиот, еще и пуговички на ее блузке, — кстати, и без того прозрачной, оторвал!

И вот теперь ее тело практически ничем не прикрыто, — длинные ноги бросаются в глаза сразу, стоит только посмотреть в зал, как больше ничего и не замечаешь!

И я, блядь, так и чувствую, как они обвивают мои бедра, и даже шею, даже сжимаю руки в кулаки, — настолько яркими становятся ощущения этих ног под моими ладонями!

Эти шортики — просто смех, у других трусы и то больше прикрывают, а эта тряпка — только распаляет желание, — уверен, уже у всех в зале, у кого есть член, он стоит колом и болезненно дергается с каждым ее новым движением, как и у меня!

А прибавить к этому еще и голый живот… Кружевной телесный лифчик, просвечивающийся через ткань…

Блядь, — вишневые горошинки, к которым я совсем недавно прикасался, — такие твердые, такие напряженные, видятся мне даже сквозь эту сраную тряпку!

И моего терпения ни хера не хватает, — насрав на все, и на изумленные лица Апполло и Милы, с которыми мы вместе должны были исполнять следующую песню, я ринулся со сцены в зал.

В конце концов, — могу я тоже потанцевать на празднике! Почему бы и нет!

Ведь на самом деле я сейчас просто свихнусь, если не прижму ее к себе и не вдохну ее одурительного аромата! Мне нужна эта доза, чтобы дотянуть это блядское выступление до конца! Просто жизненно необходима, блядь!

Потому что если сейчас это сделает кто-то другой, наш концерт вполне может закончиться мордобоем. Или даже убийством.

Но, блядь, стоит мне только спуститься со сцену, как я перестаю замечать Миру.

Продолжаю идти вперед, не обращая внимания за цепляющиеся за меня руки, — все хотят тормознуть по дороге, получить автограф или просто дотронуться, и мне приходится тупо рассекать толпу, стараясь никого особо жестко не отшвыривать!

Вхожу в самый центр танцующих, — и ни хера, Мира как сквозь землю провалилась!

Обхожу весь танцпол, — и срать, что на меня косятся с недоумением, уже бесцеремонно расталкивая всех на пути. Нет. Нет, блядь! Таки исчезла!

Сердце снова начинает бешено колотиться, хоть и успокаиваю себя, — ну, мало ли, к бару подошла чего-то выпить или в туалет, в конце концов, вышла!

Возвращаюсь на сцену, — может, просто потерял ее в толпе, а отсюда будет лучше видно.

Но почему-то внутри всего перекручивает знанием, что ее здесь больше нет, что она ушла. Это чувство, блядь, рваной потери я не спутаю теперь уже ни с чем. Такое ощущение, что там живет какое-то особенное знание, которое никогда не ошибается.

Глава 33

Мира

Скольжу взглядом по сцене и понимаю, что Антона там больше нет.

Даже не думаю, возвращаюсь к нашему столику и, схватив сумочку, вылетаю из зала.

Да, я помню, он говорил, что в той комнатушке нам быть нельзя, что туда все придут, — но я ведь не собираюсь с ним там сексом заниматься!

Просто хочу его увидеть, прикоснуться, зарыться в его руки и запах, в его дыхание, спутавшееся в моих волосах… пусть даже на минутку, — а после снова вернусь в зал…

Телефон разрывается трелью звонков, — прямо, кажется, на весь коридор.

Вытаскиваю его из сумочки, замечая 50 пропушенных!

Черт! Конечно, там так все гремело, что я ничего и не могла услышать!

Хотя…

После нашей с ним встречи, и после, когда со сцены лился его голос, я не услышала бы, даже если б телефон разрывался у меня над самым ухом!

— Да, мама, — отвечаю на последний, от нее. — Я же говорила, что на концерте… Там не слышно… И предупредила, что буду поздно.

— Вадим приехал! — мама так кричит в трубку, что приходится отвести ее от уха. — Был у нас! Ты же понимаешь, я не могла ему не сказать, где ты!

— И…? — внутри все опускается, — приходится даже прислониться к стене.

— И он поехал за тобой! Кстати, очень был недоволен! А я ведь говорила!

— Мама, — выдыхаю одними губами, до боли сжимая кулак, так, что ногти рвут кожу на ладони до крови.

— Говорила тебе — продолжает она истерить, не слушая. — Ради какой-то вечеринки все подставить под удар и разозлить его! Как ты могла, Мира!

Мне хочется в этот момент пнуть стену ногой изо всей силы, а еще — впервые наорать на мать.

Но вместо этого я только отключаю вызов, прикрыв глаза и прислонившись головой к стене. Что говорить, если все это без толку.

Хочется разреветься — вот прямо вголос, как маленькому ребенку.

Я ведь только встретила его, только что была так счастлива!

И вот…

Но я не могу даже расплакаться, — новый звонок разрезает тишину, заставляя меня чуть ли не подпрыгнуть.

На экране улыбающееся лицо, — самое ненавистное в мире. И ни одна его улыбка не в состоянии меня обмануть, — этот человек жесток и ему на всех наплевать, кроме себя. Но, увы, я обязана ответить. Особенно сейчас. Потому что не одна я могу попасть под его удар, но и Антон тоже. Я знаю. Я даже в этом не сомневаюсь.

— Привет, я у входа в твой новый универ, — звучит металлический голос. — Выйдешь или предложишь мне присоединиться к вашему студенческому веселью?

— Сейчас буду, — вздыхаю. — Пару минут.

Нашариваю взглядом туалет, влетаю вовнутрь, тяжело облокачивась лбом на холодное зеркало.

Приходится долго брызгать себе в лицо ледяной водой, чтобы очнуться. Теперь это намного сложнее, чем было раньше.

Придирчиво осматриваю себя, — слава Богу, Антон не оставил никаких следов на моей коже!

Пытаюсь выдавить из себя улыбку, — но получается кривой оскал.

Вздыхаю, — лучше все равно не будет, и нужно поспешить, — лучше уж так, чем он сам придет сюда, ведь тогда они с Антоном встретятся! И я уверена, — это встреча спокойно не пройдет! Антон точно не из тех, кто станет делать вид, будто ничего не было!

Выхожу, медленно направляясь к стоящей под самыми ступенями у входа Ауди последней марки и сажусь на переднее сиденье, — передо мной тут же распахивается дверца.

— Привет, любимая, — Вадим улыбается, притягивая меня к себе. — Я соскучился. А ты? Скучала по мне?

Он притягивает меня к своей широкой груди, сжимая так крепко, что, кажется, синяки останутся или затрещат сейчас ребра, даже не обращая внимания на мой протест.

Все, что я могу — это увернуться от поцелуя, — меня просто трясет, особенно сейчас, после совсем других рук и совсем других прикосновений.

— Не надо, Вадим. Пожалуйста — еле выдыхаю, почти лишившись возможности дышать — так крепко он сжимает меня.

Вадим так же стремительно отстраняет мое тело — так резко, что даже голова дергается, будто я тряпичная кукла.

— Опять — не надо? — жестко хрипит он, прожигая меня полыхающим, почерневшим взглядом. — Сколько я уже буду это слушать, Мира? Я устал от твоих вечных «не надо»!

«Вот бы и отстал от меня» — хочется ехидно выплеснуть ему в лицо, но вместо этого я только усаживаюсь нормально на сидении и обхватываю себя руками.

— Ладно. Не будем горячиться. Поехали.

Заводит машину, не дожидаясь, чтобы я пристегнулась — Вадим никогда не настаивает на этой условности, да и сам не пристегивается почти никогда, хоть и любит быструю езду.

— Куда? — я тупо смотрю на дорогу, что проноситься под колесами, пытаясь сдержать слезы.

— Ко мне поедем, малыш. На террасе уже накрыли ужин. Я хочу, чтобы ты сегодня осталась у меня.

— Нет! — вырывается слишком резко.

Не знаю, что сейчас видно в моих глазах, но сама я испытываю просто жуткую панику.

Только не это. Нет! Только не к нему! Не сейчас!

— Опять? — Вадим резко останавливает машину, поворачиваясь ко мне.

И глаза его светятся совсем недобро. Очень недобро.

— Сколько это будет продолжаться, Мира? Я тебе что — пацан? Один из этих твоих студентиков-мальчишек, да, так ты решила? Блядь, я не собираюсь все это выслушивать!

— Я просто устала, — уже совсем беспомощно выдыхаю, обхватывая плечи еще сильнее — как будто это может защитить меня от Вадима и от реальности. — Совсем недавно болела, подозрение на пневмонию было. Только сегодня первый раз на улицу вышла. И мне… Мне нехорошо… Очень, Вадим нехорошо.

— Конечно! — он лупит обеими руками по рулю. — Конечно, блядь, тебе нехорошо, — на хрена бухать, — или ты думала, что я не замечу запаха спиртного? Значит, как по вечеринкам шляться, одетая, как последняя шалава и там отплясывать, бухая, — ты прекрасно себя чувствуешь! А как ко мне поехать, — так, блядь, — сразу тебе нехорошо!

— В новом университете… Вечеринка. Я хотела со всеми познакомиться… Три дня провалялась в постели. Мне это нужно, понимаешь? Они же — мои сверстники! После всего… Мне хочется просто нормальной студенческой жизни! А блузка… Пуговица просто оторвалась, когда я же пришла — ну, и пришлось вот так…

— Ладно малыш, прости, — тяжело, с шумом выдыхает воздух сквозь сжатые зубы. — Я погорячился. Ты у нас девушка тонкая, чувствительная, стресс этот весь для тебя еще не прошел…

— Не прошел, — шепчу, чувствуя, как слезы все-таки начинают катиться по щекам.

— Ну-ну, не нужно, — притягивает меня к себе, снова прижимая к груди — но теперь уже даже пытаясь быть нежным. — И вообще, — не нужно тебе по вечеринкам этим вот всем таскаться. Я тебя куда хочешь отведу, со мной ты прекрасно развеешься.

— Отвези меня сейчас домой. Пожалуйста.

Слышу, как он бурчит что-то неразборчивое сквозь зубы — наверняка ругательства, а рука, что гладила мои волосы напрягается. И сама становлюсь, как натянутая струна. Услышит?

— Мне просто нужно время, Вадим. Нужно. Прошу тебя…

— Ладно, — теперь ни в его лице, ни в голосе — ни единой эмоции. Но я знаю, что он зол. Очень.

Но это сейчас и не важно, — главное, чтобы домой, не к нему…

— Я дам тебе время еще, Мира. Но мое терпение тоже не вечно. Наслаждайся последними днями и будь добра уже настройся на перемены в своей жизни!

Ничего не говорю, даже не прощаюсь, почти вываливаясь из его машины, — реально чувствую себя такой измотанной, как будто по мне каток проехал!

— Мира! — не успеваю раскрыть входную дверь, как мама тут же почти наваливается на меня. — Ты почему не позвонила, не сказала, что с Вадимом? Я ведь волнуюсь, места себе не нахожу!

— Мам… — почти протискиваюсь мимо нее на кухню — занавеска одернута, значит, так и выглядывала, что ли, все это время в окно? Ну, увидеть, с кем я приехала она могла только так. И просто безумное раздражение сейчас накатывает, — вот за это, за все, настолько, что видеть ее лица просто не могу!

Завариваю чай, медленно глотая кипяток.

Глава 34

— Совсем обо мне не думаешь, — ворчит мама, усаживаясь за стол напротив.

Черт! Так и хочется сжать кулаки и заорать на нее, но…

— Мам, — я подымаю полные слез глаза. — Неужели нельзя это все… Отменить?

— Ты что! — мать взрывается, ее лицо в одно мгновение становится багровым, — как почти всегда в последнее время, — сердце и давление. — Ты что себе придумала, Мира?! Как ты себе это представляешь?! Вадим же все сделал, он же твоего отца от тюрьмы спас, вытащил — только он, иначе… Иначе отец бы не выдержал, ты же прекрасно знаешь! И так после всего этого ужаса инфаркт перенес! Ты что же хочешь, и это отменить, да? Чтобы отец обратно, под следствие вернулся?

Я только закрываю глаза, шумно выдыхая и пытаясь согреться о горячую кружку. Но тот лед, что у меня внутри — никто не растопит.

— Ты подумай, — мамин голос смягчается, она кладет свою руку поверх моей, чуть сжимая. — Подумай, какой Вадим все же замечательный… Какой он добрый, благородный… Ты вспомни, сколько он за тобой бегал, а? А как красиво ухаживал? С букетами таким, что в двери не вмещались, каждый вечер к тебе приходил! А ты — все нос воротила, смеялась над ним, — думаешь, каждый бы такое забыл? Нет, детка, мужчины — они народ очень самолюбивый! И если их вот так динамить, на всю жизнь потом запомнить могут и гадость даже через десять лет выкинуть! А он… Ты вспомни, Мир, — от нас же все тогда отвернулись! Все! Даже те, кого мы считали самыми близкими друзьями! И только Вадим! Только он — сразу же появился, примчался и протянул руку помощи!

И совсем не безвозмездно, — с горечью думаю я. В обмен на то, что я безоговорочно соглашусь стать его женой.

Добрый… Благородный…

Даже расхохотаться хочется!

Потому что я на дух его не переносила! И на это были причины!

Я видела, как он издевался над другими! Над более слабыми или теми, кто просто не мог ему ответить. Да, богатство его отца играло здесь тоже не последнюю роль, — а он прекрасно это понимал и пользовался, — унижая, вытирая ноги. Я все помню. Потому и гнала его. Всегда. Потому что могла себе позволить, а подкупить меня у него не было шансов, хоть он и очень старался.

Не подкупил, так купил.

Помощью этой своей, кучей денег и связей, благодаря которым дело против отца закрыли и даже почти замяли, — все равно в прессу уже многое успело просочиться и несмываемое пятно успело лечь на нашу семью.

Да, все это правда — именно поэтому мне пришлось и переводиться из своего университета, — там все прекрасно знали, что произошло и тыкали бы в меня пальцами. Поэтому пришлось даже сменить фамилию — и из Самохиной я стала Самойловой, — взяла фамилию бабушки по маминой линий. Родители настояли. Чтобы потом могла нормально жить и работу найти.

Именно поэтому мне и пришлось сбежать от Антона, — вот так, пока он спал, даже не поговорив, не попрощавшись, — я не смогла бы, просто не смогла бы тогда вернуться! Знала, — если не сбегу, дождусь, пока проснется, — с ума сойду, сбегу с ним и вообще никогда не вернусь в столицу!

А ведь тогда отец просто бы погиб!

«Благородный» Вадим с первых слов однозначно дал мне понять, — пальцем не пошевелит, если я не соглашусь выйти за него. А если передумаю, обману его — в любой момент все вернется на круги своя.

— Подумай, Мира, как же он тебя любит, как заботится! Он ведь тогда, когда все это началось, настоял, чтобы ты уехала, чтобы подальше от всего этого была, пока все не успокоиться! А ты не представляешь, что здесь было! Да мы на улицу спокойно выйти не могли — журналисты с утра до ночи караулили! А сколько всяких недовольных было! Яйцами, помидорами закидывали! Это бы просто кошар, Мира!

Теперь уже я сжимаю мамину руку. Да, я все понимаю, все! Но…

— Мам… Но ведь я не люблю его! Не люблю — понимаешь! Да для меня это замужество — все равно, что для отца тюрьма! Это же каторга настоящая! Он же мне… Противен! И всегда был!

— Ты, Мир, не передергивай, — появившиеся было в маминых глазах слезы мгновенно высыхают, голос становится сухим и строгим. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Тоже мне — тюрьма, придумала! Ты настоящей тюрьмы и настоящей беды просто не знаешь! Не любит она! Пфффф! А много, думаешь, браков по любви счастливых? Не много, дочка, не зря говорят, что от любви до ненависти — один шаг! А Вадим… Он тебя любит — вот что главное! Да он же… Он же как с статуэткой, как с вазой фарфоровой с тобой всю жизнь обращаться будет, пылинки сдувать! Он даже разрешил тебе не сразу замуж за него пойти, освоиться с этой мыслью, привыкнуть к ней! Даже уговорила ты его на то, чтобы не переезжать к нему сразу, — он ведь не хотел тебя здесь оставлять, я видела, даже глаза у него сверкали, а челюсти как сжимал! А все равно ведь — прислушался к тебе!

Благодетель просто года, — хочется прошипеть сквозь зубы, особенно вспоминая, как это было унизительно — упрашивать его. Вадим решил, что с самого дня моего согласия я сразу же должна была поселиться у него и каждую ночь раздвигать ноги, ублажать его всеми способами, какими ему захочется. Еле уговорила подождать.

— И со свадьбой тебя не торопит, — продолжает нахваливать жениха мама. — А терпение — редкое качество у мужчин, деточка! Только когда очень любит, его проявить может, — да и то не всегда!

Знаю. Знаю я его терпение. И не пожалел он меня, нет. И не в том даже дело, что просила и плакала, от одной мысли о том, что под одной крышей с ним окажусь, холодея.

Понял просто, что по-человечески тогда не выйдет.

Что это будет самое настоящее изнасилование, — и никак иначе. И что я этого никогда уже не прощу и не забуду.

А он хотел, чтоб я по-настоящему ему женой стала. Чтобы добровольно, приняла его условия. Чтобы сама в постель его легла и ноги раздвинула. Поэтому и дал мне время — настроиться и смириться. Понять, что другого выхода он мне не оставил. И принять это его решение.

— И заживешь ведь, Мира! Ну, ты вот сама подумай! Даже пусть дело не в отце, не в том, что Вадим и его семья его вытащили, и даже не в том, что денег они на это все не пожалели столько, что мы за всю жизнь не расплатимся, даже если все, что у нас есть, до последней золотой цепочки продадим! Что так смотришь? Да, я считала — и половины того, что мы им теперь должны — не наскребется! Ну, отправишь ты отца в тюрьму, а дальше? Вадим же все расходы тогда спросит с нас! Бомжевать пойдешь? Вместе на помойке будем жить, да Мир? Какую я найду работу, если мой диплом с самого твоего рождения в тумбочке валялся? Уборщицей? А ты, без законченного образования? Да на такие зарплаты мы даже захудалой комнатушки на окраине не снимем! А так… Ты войдешь в богатую, успешную семью! Вадик тебя по Парижам и Мальдивам возить будет, ни в чем отказа знать не будешь! Ну? Да этот брак — счастье для тебя, а не приговор! Постой-ка…

Мать подозрительно прищуривает глаза и смотрит на меня так изучающее, что становится совсем неуютно.

— Ты что? Завела там кого-то себе? Влюбилась в другого, пока Вадим вопросы свои по бизнесу решать ездил? Не надо было тебе разрешать у нас оставаться! Вадима уговорила — а мне нужно было тебя просто не принимать! Если так, я немедленно ему звоню, и больше ты здесь не живешь! Сегодня же переезжаешь к будущему мужу!

— Мам, ну ты что… — я опускаю глаза, понимая, что именно так она и поступит!

Неужели она и в самом деле не понимает, что я и близко бы к этому Вадиму не подошла, если бы не эта история с отцом? Правда, на самом деле считает, что этот брак для меня — счастье, которого я, дурочка, понять и оценить просто не могу? Или так сама себя обманывает?

Эх… А ведь я хотела ей все рассказать! Надеялась, что мы сядем сейчас вместе и придумаем какой-то выход!

— Не будь неблагодарной! — уже грохочет мать, по-своему восприняв мое молчание. — Мы с отцом, в конце концов, тебя растили, душу вкладывали, все лучшее всегда — только для Мирочки нашей! А ты… Ты решила с нами — вот так? Даже не думай отказываться, и про любовь никакую там не думай! Мира! Я уже звоню Вадиму!

— Да не влюбилась я, мам, ну что ты, — устало вздыхаю, чувствуя, как будто на меня свалилась тяжелая гора.

Тяжело оказаться в такой ситуации. Но еще труднее, когда понимаешь, — поддержки, даже от самых близких, ты не дождешься.

Глава 35

— Просто… Вадим — он же старше, намного, понимаешь? И… Ну — куда мне замуж? Девятнадцать мне всего! Я погулять хочу! Вот как сегодняшняя вечеринка! Все веселятся, — а я должна уезжать! Даже студенческой жизни не почувствую! Что мне с ним останется? Нарожать детей и сидеть дома с ним рядом? А я, может, с подружками хочу квартиру снимать или в общаге жить! Юность поймать и почувствовать! Понимаешь? Все вот сегодня до утра гулять будут, рассвет договорились к озеру поехать встречать, завтра же выходной! А я… Тут вот… без всякого права!

Уже реву. Но, конечно, — не из-за вечеринки и подружек. А из-за того, что даже этот маленький шанс с любимым упустила. Хоть одну ночь бы еще с ним вместе провести… До того, как мой личный приговор в виде свадьбы приведут в исполнение! И отчаяние такое — беспросветное просто!

— Мир, ты же знаешь… — голос мамы снова смягчается. Ну, хоть Вадиму не звонит, — уже радость. — Если бы отец был бы и правда виноват… Тогда… Тогда не скажу, что тебя бы не просила, но… Но тогда бы, наверное, ты могла бы и подумать, сделать выбор, — хоть и нелегко бы пришлось, если бы его посадили с конфискацией. Но я бы тогда приняла — сам виноват, сам наворотил. А так… Ты ведь знаешь, — он же в жизни ничего не брал! Подставили его и дело сфабриковали! Неужели можно позволить ни в чем неповинному человеку вот так погибнуть? Ты не можешь, Мира! Мы же семья… А семья — это когда своих поддерживают, чего бы это ни стоило…

— Я знаю, мам. Я все понимаю, — тяжело встаю из-за стола и плетусь в свою комнату.

Хочется оградиться от всех, — от всего мира, от реальности.

Прижимаюсь лбом к стеклу окна и просто дышу на него, водя пальцем по запотевшим следам…

Где-то там в этом ночном городе ОН… Ищет меня? Или уехал с кем-то другим? Уже неважно.

— Мир, — мама входит бесшумно, и я вздрагиваю, когда она легко обхватывает меня за плечи. — Я все понимаю. Молодость… Конечно, ты ведь даже и не думала о замужестве, тебе еще погулять хочется…

Я молчу и даже не двигаюсь, — к чему разговоры?

Думаю только об одном сейчас, — о том, как оказалась с Антоном.

Да, «благородный» Вадим настоял, чтобы я тогда уехала подальше от столицы. Ровно после того, как вырвал из меня это ужасное согласие. Отец был ректором того университета, где я училась. У него нашли огромную сумму денег в чемодане в шкафу. Обвинили во взятках. Скандал был страшный. Вадим и правда появился у нас на пороге почти сразу же, как нам стало известно. Отцу грозил реальный и немалый срок…

Я согласилась — разве у меня был выход? Отца просто подсидели, скорее всего, кто-то метил на его место — но доказать что-то было невозможно, нам с мамой это говорили в один голос все, к кому мы обращались. И только Вадим каким-то чудом смог решить этот вопрос, — хотя, — почему чудом? Взятками и связями, естественно. Которых у нас просто не было…

Как же я ненавидела его тогда! За это условие, которое он мне выставил!

И я решилась.

Отчаянно решилась отдать свою девственность другому. Тому, кто мне хотя бы будет нравится! Я не хотела, чтобы Вадим был у меня первым, — пусть воспоминание о моей первой ночи станет чем-то приятным на фоне всех остальных ночей, которые мне придется провести с Вадимом!

И Антон мне понравился. Сразу. Как только я его увидела там, в кафе на Побережье. Кто бы тогда подумал, что все это превратится в такую огромную любовь, что мне просто от того, что его нет рядом — уже становится больно! Хотя… Наверное, это случилось почти сразу, — еще до того, как мы поднялись в номер и оказались в постели.

В тот момент, когда он меня поцеловал, — так жарко, так просто — на лестнице, пока мы подымались… Вот тогда я утонула в его глазах, а сердце затрепыхалось, как раненая бабочка! Уже тогда оно решило, что останется с ним навсегда…

— Мир… Ну, раз такое дело… Иди на свою вечеринку…

Даже встряхиваю головой, — мне это не кажется? Я действительно это слышу от мамы?

— Вадим уже знает, что ты дома и нервничать не будет. А я… Я ему не скажу ничего! Иди, дочка, и правда, погуляй, пока есть еще такая возможность! Но затягивать со свадьбой и переездом все же не стоит. Подумай об этом. Завтра. Когда вернешься. Куда вы там собираетесь встречать рассвет ехать?

— На озеро за городом, — машинально повторяю.

— Свитер потеплей с собой возьми.

— Правда? — я все еще не верю. — Спасибо, мам, я тебя обожаю!

— Давай уже, беги, пока все танцы не закончились!

Мне дважды повторять не нужно, — и вот уже через несколько минут я уже оказываюсь на улице.

Даже не пытаюсь ловить такси, несусь со всех ног к университету, по дороге набирая Маринку, — но она не отвечает.

Задыхаясь, влетаю в зал, и, оперевшись руками на колени, пытаюсь отдышаться.

Никого.

Одна глухая пустота, в которой слышно только мое жадное дыхание.

Черт!

Неужели я все пропустила? Неужели все так быстро закончилось? Это ведь был мой уже последний шанс побыть с Антоном перед тем, как мы с ним останемся в моей жизни лишь воспоминаниями! Кто знает, сколько Вадим будет еще терпеть, — быть может, уже через пару дней я стану его женой!

Снова лихорадочно набираю Маринку — но мне в ответ — только длинные губки.

Буквально падаю спиной на стену позади меня, — нет, так не должно быть! Это так нечестно!

Ну, почему, Господи, почему я хотя бы его номер не спросила!

— Ты что здесь, деточка? — шаркая ногами в зал заходит сторож. — Мне пора уже все закрывать.

— Уже все… разошлись?

Блин, была же еще последняя надежда, что Антон еще здесь — ну, мало ли, реквизит какой-то…надо собрать или еще что-то…

— Все, девонька, — кивает сторож.

— И… Артисты тоже?

— Так они еще раньше уехали, а тут еще танцульки были

— Не знаете, куда?

Бред, конечно, — ну, откуда ему знать? Сторожу уж точно не докладывали!

— Да откуда ж мне знать… Наверное, как это теперь у вас водится. В клуб какой-нибудь… Ох, шумно здесь было… Всей компанией артисты твои уехали, еще и девчонок каких-то с собой прихватили, шампанское прямо из горла хлестали… Да… Артисты — такой народ, девочка. Непостоянный и ветреный. Ты бы и не связывалась лучше.

— Спасибо, — бормочу, медленно выходя из зала.

В темноте мои каблуки, каждый шаг — отдаются гулким одиночеством и пустотой. Праздник жизни закончился, и, кажется, осталось только это.

И все — таки…

С отчаянной надеждой ускоряюсь, почти бегу снова через парк.

Все, что у меня осталось — это его адрес.

Какие шансы, что Антон дома?

Почти такие же, как то, что мне удастся выкрутится из ситуации с Вадимом — нулевые. И все же… Все же я никогда себе не прощу, если хотя бы не попробую поймать свой последний шанс!

Его окна без света, но я все равно влетаю в дом, несусь вверх по ступенькам и начинаю колотить в его дверь так отчаянно, как будто бы от этого сейчас зависит вся моя жизнь.

Но по ту сторону двери лишь тишина и я уже совсем теряю надежду, даже стучать перестаю.

Просто опираюсь рукой о косяк и тяжело дышу, чувствуя, как вытекает последняя надежда.

Уже разворачиваюсь, чтобы уйти, как вдруг за дверью слышится какая-то возня, а после дверь распахивается так сильно, что громко стучит о стену.

Оборачиваюсь и замираю.

Он стоит в дверном проеме, закрывая его почти полностью.

Растрепанный, в одних джинсах, с чуть мутным, как со сна взглядом, который наполняется недоумением, а после… После чем-то диким, невозможным.

Черт! Я никогда не смогу на него смотреть спокойно!

Вот и сейчас сердце начинает бешено колотится, а ноги подкашиваться, как было всегда. Хочется бросится к нему, прикоснуться руками к щекам, прильнуть к широкой груди, но…

Почему он молча стоит в проходе?

— У тебя там… Кто-то есть? — спрашиваю так сипло, что и сама не узнаю собственного голоса.

Глава 36

Кажется, проходит целая вечность, прежде, чем он делает шаг ко мне и сгребает в охапку, прижимая к себе так, что, кажется, сейчас затрещат все ребра. Но это приятная, сумасшедше приятная боль!

— Никого, кроме тебя, Мира, — он гладит мои волосы, зарывается в них руками, жадно целует их, и я вся дрожу. Вот теперь мне снова тепло. По-настоящему.

— Только ты, всегда. Здесь, — прижимает мою ладонь к своему сердцу, и я чувствую, как кружится голова от этого биения, от каждого удара.

— Антон, — тихо выдыхаю, убирая ладонь и целуя его туда, где оно стучит, чувствуя, как волна дрожи охватывает его тело.

Он тут же наклоняется ко мне, подымает пальцами мое лицо и набрасывается на губы сумасшедшим, жадным поцелуем.

Наши языки схлестываются так жадно, так страстно, — нам так многое нужно сказать в этот момент, и они говорят за нас больше всех на свете слов.

С хриплым стоном он подбрасывает меня вверх, и я обвиваю его талию обеими ногами.

Наконец-то можно себя не сдерживать, не останавливаться, — втягиваю его язык, ловлю каждый его толчок внутри меня, зарываюсь пальцами в волосы, скольжу по плечам, возвращаюсь к лицу.

Как же мне этого мало! Как же хочется быть везде, прикоснуться к каждой точке на его теле! Каждым прикосновением кричать о том, как люблю его, — до боли, до безумия, до невозможного счастья быть с ним, вдыхать его запах!

С его руками твориться точно такое же безумие, — он скользит ими везде, по всему лицу, по телу, — как будто до сих пор не верит, что я — здесь, в его руках, как будто ему необходимо убедиться в этом вот так, наощупь, и от каждого касания меня будто простреливает током, — потому что эти прикосновения говорят сейчас мне то же, что так стараюсь в этот момент передать ему я.

Как безумно он скучал и как счастлив. Как не может насытится этим, подобно мне. Оба наших сердца сейчас звучат одинаково, как одно. И я до боли ощущаю его любовь и такую же безумную потребность быть вместе.

Мы забываем, где находимся, — моя блузка летит вниз, под ноги, туда же отправляется и лифчик.

Грудь опаляет его горячее дыхание, и от этого внутри все замирает и разливается невыносимым жаром сильнее, чем от самых откровенных ласк.

Антон подымает на меня полные безумия и дикого счастья глаза, и меня простреливает насквозь от этого взгляда, от той сумасшедшей лавы, которая бурлит там, у него внутри.

— О, Боже, — выдыхаю, откидывая голову назад, впиваясь в его волосы, безотчетно дергая их на себя, — а он уже начинает покрывать мои грудь мелкими, такими горячими, такими безумными поцелуями.

Расстегивает мои шорты, сразу же пронзая меня внутри двумя пальцами, одновременно прикусывая, втягивая в себя сосок, — и я только закусываю губы, чтобы не заорать сейчас от наслаждения, от этого тока, который выстреливает в каждой вене, заставляя меня гореть и плавиться, забывая обо всем на свете.

Боли нет, одно только безумное наслаждение, — внутри у меня давно уже так влажно, что он бы и весь мог войти один рывком.

— Мира, — его поцелуи перемежаются с хриплым выдохом моего имени, и голос царапает меня изнутри, отдаваясь в каждой клеточке. — Мира моя…

— Твоя, — стону, сжимая его волосы еще сильнее, — его пальцы двигаются внутри так быстро, что теперь я уже просто не могу сдерживаться, и вся взрываюсь вскриком.

Судороги оргазма выгибают меня, разрывают изнутри, я выкрикиваю его имя, пытаясь заглушить свои крики рукой, которую прикусываю изо всех сил, — но не выходит, это сильнее меня, сильнее моего сознания и воли.

Наслаждение затапливает, переполняет меня всю насквозь, и сдерживать его просто нет никаких сил!

Всхлипнув в последний раз, я просто обмякаю на нем, обхватив за плечи безвольно повисшими руками, тогда как все тело все еще продолжает подрагивать и содрогаться.

— Черт, прости, — его губы возвращаются в моему лицу, целуя куда попало. — Прости. С ума сошел, совсем соображать перестал, как только тебя увидел. Чуть не взял тебя прямо на лестничной клетке.

— Ты не виноват… Я тоже забываю обо всем на свете, когда ты рядом, — мой голос — легкий шелест, один выдох, совсем нет сил говорить и двигаться, но я сжимаю его плечи так крепко, как только могу, чтобы он понял, почувствовал это, — все то, что бесконечно переполняет меня к нему.

— Мира? — обхватывает мою шею, подымает голову, впиваясь сумасшедшим взглядом мне в глаза. — Скажи, что все это — сознательно. Скажи, что ты хочешь этого.

Его лицо сейчас безумно напряжено, сжатые челюсти, играющие желваки и сумасшедший, дикий взгляд, как будто вся жизнь для него сейчас зависит от моего слова.

— Да, Антон, — обхватываю его скулы ладонью. — Ты… Ты для меня — все, весь мир, вся жизнь…

Его глаза вспыхивают, но напряжение не исчезает еще до конца.

— Скажи. Скажи это, Мира.

— Люблю. Безумно люблю тебя. Так, что самой страшно. Когда мы не вместе, кажется, что солнце погасло и жизни больше просто нет. Люблю так, что саму себя не чувствую.

— Мира, — выдыхает — тяжело, шумно, сквозь зубы, зарываясь лицом мне в волосы, притягивая к себе на максимум, но я успеваю заметить, как дикая радость, безумное счастье загораются в его глазах вместе с облегчением, как будто сто тонн только что на плечах держал, а теперь — сбросил.

— Люблю тебя, — шепчет, занося наконец в квартиру, захлопывая ногой входную дверь. — Если бы только знала, как я тебя люблю, Мира, — снова толкает ногой какую-то дверь, бережно опускает на застеленную постель, рывком сбрасывая на пол покрывало.

— Я же, — нависает надо мной, пронзает своими безумно горящими глазами, — и я млею, ощущая тяжесть его тела на себе, распахиваюсь под этим взглядом так, как никогда и ни перед кем. — Я же почти сдох внутри, когда тебя не было.

Глава 37

И я знаю, что это — правда. Знаю, потому что каждый миг без него чувствовала то же самое.

Мы же…

Мы же как те две половинки, о которых говорят легенды. Просто не можем оставаться живыми, когда не вместе. Как будто сердце вырвали.

— Антон… — тянусь к нему за поцелуем, и на этот раз он прикасается к моим губам бережно, ласково, так нежно, как легким перышком, — исследуя, наслаждаясь, утолив свой первый жадный голод, теперь — так, чтобы прочувствовать каждый миг, каждую секунду.

Я вся — затапливаюсь его нежностью, ощущая напряжение его груди, каждой мышцы, каменную твердость между ногами, которая сквозь джинсы упирается прямо в мое распахнутое естество.

Знаю, как безумно он сейчас сдерживается, поэтому — сама тянусь к брюкам, дергаю пуговицу, расстегиваю молнию под его жадный вздох.

— Возьми меня сейчас, — шепчу, сжимая его дернувшийся пульсирующий под моими руками огромный член, твердый реально, как камень. — Не сдерживайся, возьми так, как ты хочешь.

— Но…

— У нас будет еще время для нежности. Вся эта ночь — наша, Антон.

И все равно, его не отпускает, несмотря на мои слова, на то, как я прижимаю его к себе, притягивая за плечи, как сама тянусь к его губам, сбрасывая ногами с себя трусики и шорты.

Не глядя, он отшвыривает оставшуюся на нем одежду, все так же не отрывая от меня тяжелого, напряженного взгляда и маленькая капелька пота на виске блестит, выдавая, как он напряжен.

— Антон… Я твоя… Верь мне, — шепчу, выдыхая в его губы.

И меня пронзает насквозь, когда он одним рывком входит меня на полную длину, глухо захрипев и только когда я блаженно застонала в ответ, окончательно расслабившись.

— Мира, — он толкается жадно, обхватывая мою грудь руками, выкручивая соски на грани боли, смешанной с наслаждением. — Мирааааааа, — как безумный, лихорадочно повторяет мое имя.

Как будто все еще не веря, что это — на самом деле я, что пришла к нему, что он — во мне. Сминает так жадно, будто боится, что все это — всего лишь сон и он сейчас развеется.

— Я здесь. Я с тобой. Я люблю тебя, Антооооон, — мой голос срывается, каждая буква вылетает из горда рвано.

И это становится какой-то кнопкой для него, спусковым крючком.

Его толчки внутри меня нарастают вместе с громкими, оглушительными хлопками наших бедер. Он срывается просто на безумно бешенный ритм, с каждым мощным толчком внутри меня высекая из глаз искры, — и я обхватываю его бедра ногами изо всех сил, впиваюсь ногтями в спину, чувствуя, как острое, такое сильное наслаждение, которого просто невозможно выдержать невыносимо выкручивает меня, заставляя изгибаться, комкать ногтями его кожу на спине, ослепляет до яркого свечения перед глазами, до пелены, в которую я проваливаюсь, все еще ощущая эти вспышки, эти прострелы, что прошивают меня насквозь.

И новая волна наслаждения прошибает где-то внутри, там, где сердце, когда он, хрипло выдохнув мое имя в последний раз, падает на меня, почти полностью придавив своим телом, а его тело продолжает еще биться в рваных судорогах…

Глава 38

Антон.

Я и правда до конца не верил в то, что она — здесь, со мной, что сама пришла.

До ощущения сорванной кожи боялся, что все это сейчас закончится, окажется сном, — из тысячи тех, которые мне снились все это время, казавшихся такими до невозможности реальными, и каждый раз, каждое пробуждение — как ударом молотка по голове!

Она не со мной, а руки все равно почему-то, не слушая разума, жадно метались по постели, все надеясь на то, что прикоснуться к ней, смогут ощутить ее тепло…

Не верил, — будто безумие на меня накатило.

И…

Блядь — разве она могла вот так сама ко мне прийти?

До разрыва сердца метался, пока искал ее, наплевав на выступление, прямо во время концерта — и после.

Отказавшись поехать со всеми, отправился домой, — это блядское дежавю меня разрывало на части.

Снова. Снова все повторилось. Я опять встретил ее, прикоснулся, — и не удержал!

Блядь, — я что, бесконечно обречен проживать эту пытку снова и снова?

Она на самом деле не хочет быть со мной, — наконец понял, засунув голову под холодный кран, чтобы хоть как-то остудить разрывающие меня чувства.

Хрен знает, что это было в подсобке — может, увидела и поддалась просто моему напору.

А после — пожалела и сбежала.

Да.

Все так и есть — других причин я просто не вижу!

И не хер обольщаться, вспоминая ее горячие поцелуи там, перед выступлением. Это был для нее какой-то странный порыв, а, может, просто моя страсть ей на секунду передалась.

Пора смириться и ставить точку.

И подумал, что совсем уже с ума схожу, когда она оказалась на моем пороге! До галлюцинаций уже дожился!

И даже сейчас, все равно — до конца не верю, хоть и лежу с ней рядом, прижав к себе так крепко, как только могу, утопая в ее сумасшедшем запахе, по которому так изголодался, что даже физически сводит мышцы.

Не верю… Как с ума сошел совсем, окончательно и уже, кажется, бесповоротно!

Не выдерживаю, хоть Мира еще и не отошла от оргазма, но мне, блядь, так ее мало, — и физически и морально, — так мало, что не напиться, не надышаться не могу! Рывком переворачиваю с бока на спину, сжимаю рукой скулы, жадно впитываю глазами все в ней, каждую черточку, каждый новый оттенок, что плещется в ее глазах.

И, блядь, — реально схожу с ума, — потому что в них — то самое безумие, что и у меня внутри! Та самая жажда и раздирающая до мяса любовь, граничащая с безумием!

— Мира, — блядь, я помешался на ее имени, мне хочется произносить его снова и снова, не затыкаясь! Как будто от ее имени мое сердце оживает.

Снова и снова покрываю ее всю поцелуями — теперь уже медленными, короткими, всю кожу ее, весь ее вкус в себя впитать хочу, — мне это, блядь, просто жизненно необходимо, чтобы воскреснуть окончательно!

Скулы, виски, волосы, глаза, прикрытые веки, спускаясь ниже, к подбородку, по шее, по ключицам, — нет, блядь, это не страсть, не секс, это просто мучительная потребность, чувствовать каждую ее клеточку, вбирать, ласкать, касаться, смешивая с собой…

Ее дыхание учащается, сбивается, и я возвращаюсь губами к ее, чтобы впитать и его, чтобы эхом отдавалось внутри у меня, в самом горле и ниже, насквозь, сжимая ее груди руками, спускаясь по плоскому животу вниз, очерчивая выпирающие косточки на бедрах…

Опускаю руку ниже, прикасаясь совсем слегка к ее нежным складочкам, и тут же замираю, чувствуя, как она напрягается.

— Больно? — хрипло выдыхаю, впиваясь в нее глазами.

Да, блядь, я ведь перед этим, идиот, сорвался, — может, теперь у нее там все болит после меня.

— Нет, — выдыхает, обхватывая меня руками. — Мне хорошо, Антооон, Боже, как хорошо, не останавливайся!

И меня накрывает снова, по полной, — как бы теперь опять не сорваться и не наброситься на нее с той же звериной жадностью, которая меня ослепляет, когда она рядом.

Тогда, блядь, я с ней был совсем другим, — на Побережье. Тогда был восторг и нежность, но, блядь, сейчас… Сейчас я как голодная псина, которую спустили с поводка, — настолько изголодавшаяся по Мире, что даже боюсь, как бы не повредить ей что-нибудь внутри!

Глава 39

Хочу ее — до одури, безумно, бешено, снова — но вместо того, чтобы ворваться в подрагивающее тело, просто наклоняюсь над ее полураскрытыми губами.

Трусь о них своими, осторожно раздвигая ее нежные складочки, ловя новый приглушенный стон.

— Люблю тебя, люблю, — шепчет она, мечась головой по подушке, и меня накрывает волной, по всему телу, по легким, выжигая в них остатки кислорода счастьем. Таким блаженством, которого не испытывал даже тогда, когда мы были вместе и все было так безоблачно…

Опускаю вторую руку, надавливая на соски, разминая их, поглаживая, — блядь, эти чувства настолько запредельны, что хочется прикрыть глаза, как от яркого, ослепительного света, — только все это внутри, так сладко, так блаженно, что даже режет! Нужно было расстаться, чтобы понять, что такое истинное счастье! Тогда я и близко этого не знал…

Жадными поцелуями спускаюсь вниз — по животу, еще ниже, до самого сокровенного, чуть прикусываю твердую набухшую горошинку клитора и зализываю, придавливаю языком, с ума сходя от того, как она уже начинает содрогаться, как перемешиваются ее всхлипы с рваными хрипами и стонами…

Ведет от ее вкуса, — такого терпкого, такого охренительного. Ведет так, что член начинает дергаться.

— Войди в меня, Антон, — в ее голосе уже мольба и меня чуть ли всего трясти не начинает. — Хочу тебя… В себе… Так хочу…

Блядь, — ну как мне тут сдержаться?

Даже стону вголос, когда упираюсь в ее тугую плоть — там так влажно и так узко, что, кажется, я кончу сейчас от первого же толчка. Врываюсь до упора, — и на этот раз замираю, давая Мире привыкнуть к себе внутри, сам смакуя каждым миллиметром члена ее туго обхватившую плоть, ее пульсацию вокруг него.

Приподымаю ее ноги, забрасывая себе на плечи, целуя и прикусывая каждый маленький пальчик, осторожно, но глубоко толкаясь, — так глубоко, что у самого искры из глаз.

Мира обхватывает мою шею ногами, и я опускаюсь вниз, подхватываю ее под ягодицы, врываясь так глубоко, что, кажется, — весь в ней.

Я так и хочу, — заполонить ее, заполнить собой, нами, — насквозь. Чтоб ничего другого внутри нее и не осталось.

Снова впиваюсь в ее губы, с каждым толчком внутри нее ловя стоны, — по нарастающей, все более жадные, дурею от пелены, которая задурманивает ее взгляд, от ногтей, что впиваются мне в кожу, от всхлипов ее, которые пронзают самого насквозь.

Этот оргазм был сумасшедшим.

Как только она забилась в судорогах, закричала мое имя, — тут же будто полоснуло белоснежной вспышкой перед глазами, — все тело выгнуло дугой, как будто и не мои мышцы вовсе и не слушают меня, неподвластны моей воле, — и только одно охренительное наслаждение, по всем внутренностям, по венам, по глазам и ушам, которые в один миг заложило.

И я ору, выплескиваясь в нее, — до срыва, блядь, голоса, вжимая в себя еще сильнее, подхватывая за плечи, — чтобы и миллиметра между нами не осталось, смешивая свой крик с ее…

Мы вместе валимся на постель, так и продолжая вжиматься друг в друга, — Мира сдавила меня с не меньшей силой, обхватив обеими руками.

Дрожим и сказать ни слова невозможно.

Только два одуревших от счастья в конец пьяных взгляда.

И понимание, что мы таки будто по-настоящему слились сейчас в одно….

Глава 40

Мира.

Я боялась даже пошевелиться, — лишь бы не расплескать эту наполненность чувствами.

Мы занимались любовью всю ночь, — падали, обессиленные, после оргазма, — и тут же снова тянулись друг к другу.

И сейчас…

Сейчас — как будто внутри меня светится огромное солнце, — такое удивительное, такое состоящее все полностью из сплетений счастья, что даже хочется зажмуриться и обхватить себя руками, чтобы ни единого лучика его не выпустить, не потерять…

Мы так и не поговорили, — да и никакие слова не сказали бы больше, чем каждое наше прикосновение, каждый взгляд.

И слава Богу, что Антон, так же переполненный, так же распираемый всеми этими ощущениями, так и не задал мне вопросов, ответы на которые не дали бы нам прожить вот так счастливо эту ночь.

Все бы отдала, чтобы продлить еще хоть немножечко это счастье. За то, чтобы проснуться с ним рядом, чтобы он, еще сонный, притянул меня к себе.

Но…

Рассвет уже наступил, и, значит мне нужно подыматься. В запасе есть еще немного времени на то, чтобы якобы встретив рассвет за городом, доехать до дома.

Осторожно освобождаюсь от его рук, целуя его пальцы, просто проводя по ним губами.

Выскальзываю из-под его длинных ног, которыми Антон оплел меня, — как чувствовал, что удержать нужно крепче. Но… Не удержишь, — и это уже раздирает мне грудь.

Перестаю чувствовать на своей его кожу, его дыхание, — и уже чувство гулкой пустоты накатывает на меня.

Теперь она всегда будет со мной, я знаю, этого не изменить. Но… Зато у меня будет эта ночь. Которая навсегда останется внутри!

Как и в прошлый раз, у меня не хватает сил и смелости сказать Антону все в глаза.

«Прости меня, — черкаю на салфетке, которую нашла в кухне огрызком там же найденного карандаша. Больше ничего не будет. Не ищи со мной встреч, пожалуйста. Прощай.»

Оставляю записку на подушке рядом с его лицом, — она еще хранит мое собственное тепло, как тело — его запах.

Еле сдерживаюсь, чтоб не поцеловать на прощанье, — если Антон проснется, мне уже не удастся уйти, совсем, никогда… Но в этом случае… Вадим очень быстро перестанет играть в благородство, мне ли не знать.

Лишь провожу над его лицом рукой, почти соприкасаясь. Антон будто чувствует, — улыбается в ответ сквозь сон. И эту улыбку я запомню навечно.

Боли нет, — слишком я счастлива после этой ночи, этого дара, которого могло бы и не быть.

Тихонько одеваюсь и на цыпочках выскальзываю за дверь, обуваюсь уже на лестничной клетке и все равно спускаюсь вниз, как по стеклу, — как будто он может даже отсюда услышать меня и проснуться.

Заставляю себя не оборачиваться, чтобы посмотреть на его окна в последний раз. И просто медленно иду через парк. На другой конец. В другую жизнь.

Лена.

Никогда не видела Антона таким, — он будто с цепи сорвался!

Как одержимый снова и снова носился по залу, расталкивая танцующих, — благо, они ничего не поняли, наоборот, чуть не пищали от восторга, что могут его остановить и перекинуться парой фраз или даже просто прикоснуться.

Но я видела, как бешено горели его глаза, как он сжимал челюсти, как сидел после в подсобке, отказавшись ехать вместе со всеми нашими, — скрючившись так, как от сильной боли, вцепившись руками в волосы.

Как он шел домой, пошатываясь, будто пьяный, хотя ни грамма не выпил, даже обычные сто коньяка с Эдом.

И я ненавидела ее.

Ту, из-за которой он вот так способен беситься!

Неправильно, я знаю, я никогда в жизни никому зла не желала, — но это было выше моих сил!

Потому что… Он так на нее смотрел, — как никогда и ни на кого, как я даже мечтать не могла, что на меня когда-нибудь посмотрит! Да я даже не представляла, что он вообще способен быть вот таким!

Зато я впервые в жизни сегодня выпила.

По-настоящему, полный стакан виски.

Но это не помогло, — правду говорят, что когда внутри тебя буря, никакой алкоголь не берет, — так и я, ничего не почувствовала, даже жжения в горле, — совсем ничего.

Он даже и не заметил, что я еще оставалась в здании.

А я… Я просто не могла никуда идти.

Так и повалилась на стул, когда и Антон все-таки вышел, наверное, даже повторяя его позу скорченного эмбриона. Даже дышать было трудно, — грудь сдавило тисками.

А после даже не знаю, сколько времени добиралась до своей пустой одинокой квартиры, в которой меня никогда никто не ждал.

И не потому, что не было поклонников, — были. За мной ухаживали многие, — да и мужчин в шоу-бизнесе крутится, хоть отбавляй.

Но мне никто и никогда не был нужен. Никто, кроме него. Только он один.

Даже не пыталась ложиться, — все равно знала, что не уснуть.

Так и просидела всю ночь на кухне, а перед глазами — его пылающий взгляд, полный отчаяния от того, что она ушла.

Вот же идиотка, — как от него вообще можно уйти? Бессердечная стерва, — и за что именно Антону вот такая досталась? Почему именно ее полюбил? Да еще так…

Я решилась уже под утро.

Я знаю, как ему сейчас плохо, потому что у самой внутри то же самое.

Знаю.

И что не нужна я ему — тоже знаю.

Но…

Может, если я сейчас буду рядом, если смогу утешить, — то он обратит наконец на меня внимание?

Все равно эта фифа ничего хорошего ему не принесет, и рано или поздно он сможет оценить мою тихую любовь. Ведь я ради него на все способна! Даже терпеть его загулы и возвращения домой под утро, — лишь бы только ко мне, лишь бы возвращался!

Обомлела и замерла, когда увидела ее, спускающуюся из его квартиры.

Все-таки не ушла она, провела с ним ночь…

Но…

Разве не осталась бы, если бы у них все вышло так уж счастливо и безоблачно?

Сжав кулаки, я все-таки решительно направляюсь вперед.

— Мира! — Антон распахивает дверь, вылетая из нее сразу же, стоит мне только прикоснуться к кнопке звонка.

Взъерошенный, с тем же диким взглядом, что и вчера после выступления, жадно, тяжело дыша.

— Ты? — смотрит на меня, как на непонятную мошку. — Ты здесь зачем?

— Я… Расписание новое Эд передал, — это правда, и я должна была передать его еще вчера, но просто вылетело из головы. А, может, я подсознательно искала предлог, чтобы к нему приехать..

Но Антон не слышит и даже не смотрит на протянутые мной бумаги, — несется вниз по ступенькам, не замечая, что босой, вылетает на улицу и громко, во весь голос орет ее имя.

Через окно я вижу, как он носится взад-вперед вдоль дома, как лохматит волосы, нервно и отчаянно их теребя.

— Ты… Девушку не видела, когда шла ко мне? Такую… Красивую… С густыми черными волосами? — подымается, — и снова совсем потерянный, с надтреснутой болью в глазах.

— Нет, — качаю головой. — Никого не было. Пять утра, Антон. Улицы совсем пусты.

Ничего не говорит, только смотрит на меня так, что у меня снова сжимает грудь до невозможности вдохнуть.

— Ты… Замерз… Осень же, а ты босиком… Давай я чай тебе горячий сделаю, ну и завтрак там… Заболеешь ведь, а у вас с Эдом концерты…

Смотрит на меня так, что становится понятно — ни слова не понял из того, что я ему сказала. Так мой младший брат, точно таким же взглядом на всех смотрел, когда свалился с байка и у него открытый перелом со смещением был. Болевой шок, — и полная неспособность понимать и слышать.

— Антон… Ноги…

Мы так и стоим перед его квартирой на холодном бетоне.

— А? Да…

Будто подменили, — только что бегал, носился, а теперь вот шаркает, как старик, ногами, проходя в кухню.

— Что ты говоришь?

— График, — выкладываю перед ним на стол бумаги. — И чай. Обязательно. У тебя лимон и мед есть?

— Номер телефона опять не взял, идиот, — хрипит Антон и уходит из кухни.

Плетусь за ним, наблюдая, как он перетряхивает всю постель, бормоча что-то о том, что должна быть, наверное, записка, — и в этот момент мне просто становится страшно, — Антон выглядит совершенно неадекватным, будто и в самом деле с ума сошел.

— Нет там ничего, Антон! Успокойся! — мне приходится даже закричать, — не могу выдерживать, глядя на то, как лихорадочно он снова и снова перетряхивает все белье и даже матрас. — Ну ты же сам видишь, что нет, — говорю уже мягко, ласково, — а самой плакать хочется от его боли. — Успокойся. Чай тебе нужен сейчас.

— Нет, кивает головой, наконец останавливаясь. — Раз нет, — значит, она вернется. Может, случилось что-то, может, звонили ей, а я так отрубился, что ничего не слышал…

А я…

Я даже думать не хочу, что было ночью на этой постели, — всю комнату, кажется, насквозь пропитал удушливый запах секса.

— Пойдем на кухню, — снова зову, радуясь тому, что его глаза становятся осмысленными, почти нормальными.

Глава 41

— Тоха? — раздается жизнерадостный, как всегда, даже и в пять утра голос Эда. — У тебя чего двери настежь?

Не дожидаясь приглашения, Лагин заходит, по-хозяйски усаживаясь к столу и забрасывая ноги на соседний стул.

— Ты-то чего спозаранку, — бурчит Антон, снова переставая меня замечать. Ну, как всегда.

— А вы тут… Вдвоем…

Эд прищуривается.

— Я расписание принесла, — черт, — ну вот почему я сразу начинаю оправдываться? Может, лучше бы подумал, что эту ночь мы провели вместе! Мне бы это только на руку — потому что бросить после такого меня Лагин ему так просто бы не дал, — напоминал бы, это как минимум. Ну… И внимания от Антона было бы больше. Может, и начал бы на меня, как на женщину смотреть!

— Ты ж наша рабочая пчелка, — кивает Эд, ослепительно улыбаясь. — А что? Кофе нет еще, что ли? Давай, Лен, там в верхнем шкафчике все возьми.

— Так ты чего спозаранку? — все как всегда, они что-то обсуждают, а я варю кофе. Но ничего, я и так согласна, если бы только с ним…

— Вот, — Эд плюхает на стол стопку бумаги. — Сценарий на послезавтра. На корпоратив у Асколова. Я тут кое-что новое внес, подчистил немножко и твое… Посмотри, в общем. И, да, сегодня все подготовить и вызубрить должны. Универ сегодня отпадает.

— Так завтра же день еще. И целый вечер свободен! — бурчит Антон, — ну да, его явно тянет в универ, чтобы с этой своей встретится!

— Вечер у нас не свободен. Потому что сегодня у нашего друга свадьба.

— Это еще у кого? И только не говори мне, что мы должны еще и на ней выступать. Два концерта подряд — уже перебор.

— Нет! — хохочет Эд, подливая себе новую порцию кофе и закидывая в рот печенье. — На этой свадьбе мы с тобой будем почетными гостями! Ты вот когда просто веселился на свадьбе, а? Главное, чтоб не нажрались, а то корпоратив не вытянем… Хотя, — Эд машет рукой. Все равно нажремся. И не такими вытягивали.

— Да подожди ты! Какой друг, вообще? Нихера не понимаю!

— Самый, Антоха, близкий, — ржет Эд. — Славка наш Бурин!

— Блядь, ну у тебя и шуточки с самого утра! Хоть бы проснуться дал! Тебе вот заняться, что ли, нечем, как такие разводы мне на рассвете устраивать? Я подскажу тебе, человек с обрезанной фантазией, — нормальные люди обычно своим женщинам сюрпризами озадачиваются в это время суток! И совсем не юморными!

Эд закатывает глаза и снова хохочет, притягивая к себе уже всю вазу с печеньем.

— Ни хрена я не шучу! Лера вчера, оказывается, пока они где-то гуляли, в витрине платье свадебное увидела. Расплакалась вдруг прямо на улице — ну, можно понять, у нее гормоны. А Славка заставил пойти и примерить, — и, прикинь, вот как на нее сшитое оказалось. Лерка от счастья снова слезами залилась, — ну, ты же знаешь, она же свадьбу хотела всегда, самого начала, настоящую, чтоб с рестораном и гостями и платье… А не просто роспись и то, что на Побережье было, чисто для своих. Ну, Славка же у нас рыцарь и все для Леры у него! Сказал, — сегодня вечером все будет!

— Охренеть! — Антон опускается наконец на стул, выхватывая из цепких рук Эда вазу с печеньем.

— Ага! У меня всю ночь дым коромыслом, — в «Эйфории» будет торжество! Все носятся, как угорелые, зал наряжают, как Лера любит — в белое и золотое, меню составляем… Короче, работы у нас с тобой — непочатый край! Бля, Тоха, у тебя что-то нормальное пожрать есть вообще?

— А мне почему вчера не сказал? — подымается к холодильнику, достает даже съедобные продукты, бросает яйца и отбивные на сковороду.

Неужели он еще и хозяйственный? Я-то думала, что у него, — как у всех, весь холодильник пивом забит и испорченная какая-нибудь помидорка. А он… Он совершенно идеален!

— Так звонил тебе, ты ж не брал, — Эд хватает холодную отбивную, запихивая ее в рот вместе с печеньем. — Зато вот сразу к тебе, даже дома еще не был.

— Все равно не понимаю — чего срочно-то так? Девушки обычно к свадьбе месяцами готовятся!

— Потому что, во-первых, платье идеально село. Ну, а во-вторых, скоро у Леры будет заметен животик — и уже не то. Ну, и плюс Бурин же у нас — супермен, он, как в сказке, должен ради любимой за то время, что она глазом моргнет, и дворец построить и мост хрустальный организовать! Это ж Славка! Он же не умеет по-другому!

— Это да… Вообще-то, брат, по такому поводу стоило бы выпить, а не жрачкой забрасываться!

— Не переживай, трезвыми точно не останемся. Щас Карин подтянется, — и точно не с пустыми руками!

— Уже без меня празднуете? — тут же гремит от входной двери голос Андрея. — Эх, черти, а еще друзья называется! Вот я без вас — ни-ни! Хотя — ммммм, — у меня по такому случаю такоооой коньяк! Мог сам все выпить, — а ведь вам принес!

— Тащи, — усмехаются в один голос, вытаскивая из шкафа рюмки. — Святое дело!

— Лен, ты с нами? — Антон поворачивается ко мне, вертя четвертую рюмку в руке.

— Я пожалуй пойду.

Меня никто и не пытается останавливать, только кивают.

Кажется, если бы я выскользнула из квартиры, не прощаясь, этого бы даже никто и не заметил, — даже тот же Карин, который обычно флиртует со всеми. Ну — почему всегда с ними — вот так? Хотя… Если бы не Эд и не эта свадьба Бурина, их друга, все, возможно, и вышло бы по-другому…

Глава 42

Лера

До сих пор не могу поверить, что Славка действительно все это сделал для меня!

Нет, я, конечно, всегда мечтала о настоящей свадьбе, которая будет похожа на волшебный, сказочный бал — и он, конечно, знал об этом!

Но…

Вся наша с ним любовь, каждый день нашей жизни вместе — на самом деле одна сплошная сказка! И каждый день, чувствуя, как люблю его все больше и больше, я так и не верю, что мне так повезло, и это счастье, этот самый лучший во всех смыслах и отношениях мужчина — действительно мой муж!!!

Даже не знаю, что на меня вдруг нашло и почему я расплакалась, когда увидела в витрине это платье!

Наверное, все-таки гормоны, — мне вообще в последнее время постоянно хочется реветь — но только от счастья!

Да, это было то самое платье. Идеальное. Вот точно такое, какое я когда-то представляла, мечтая о собственной свадьбе! Но в тот момент, когда на него смотрела, думала о том, что на самом деле все в моей жизни вышло гораздо лучше, чем все мои мечты!

И наша роспись на морском берегу вместе с друзьями — это было настолько прекрасно, что до сих пор улыбаюсь и плачу, когда вспоминаю. И то, как Слава сделал предложение… Такой брутальный, где-то даже жесткий — и придумал тот ливень из лепестков роз… Ну, — разве мне еще что-то нужно, после этого?

Но Слава даже ничего и слушать не захотел.

— Ты же всегда хотела свадьбу, малыш, — решительно привлек меня к себе. — Значит, будет и у нас самая настоящая свадьба. Как ты там говорила? Бал? Значит, — бал.

— Слава…

— И даже не спорь со мной. Жизнь слишком быстротечна, малыш. И откладывать в ней ничего нельзя, тем более — если это мечта! В конце концов, наш маленький когда-то захочет посмотреть свадебные фотографии, — что мы ему покажем?

— Слава… Ну перестать… Это же столько хлопот!

— Лера. Я даже ради такого готов весь вечер провести в костюме, а ты — о каких-то хлопотах мне говоришь! Вот где настоящий подвиг!

— Ну и тем более не надо, — я уже смеюсь. Слава и костюм — то еще сочетание!

— Но я же должен ради тебя совершать подвиги, иначе какой я мужчина, м?

Да. Вот весь он в этом. Свадьбу организовать за день — это для него ерунда, а вот в костюме побыть… Подвиг… Но он действительно готов их совершать, и я от счастья краснею до верхушек ушей.

И снова всхлипываю… Нет, — ну какой он все-таки … Идеальный!

— Э-эй, малыш, ну ты что? — опять это тревога в глазах и огромные медвежьи объятия. Но как нежно он прикасается ко мне, гладя по волосам этими огромными ручищами! Все! Я уже реву в три ручья!

— Ну я же пошутил, ну ты что? Подумала, что я мучиться, что ли, из-за костюма буду? Леееера!!!

— Я так тебя люблю, Славка! — всхлипываю, обвивая его шею руками. — Ты даже не представляешь!

— Ну… Кто же из-за такого плачет, малыш… — Рассеянно водит по моим плечам руками. — Ты правда, из-за этого, что ли?

— Угу, — утыкаюсь носом в его грудь. С тех пор, как забеременела, этот его запах для меня — точно наркотик! Надышаться прямо не могу. — Ты самый лучший. Я… Мне даже кажется, что так не бывает и что ты исчезнешь…

— Никогда я не исчезну! Даже не думай, Лера! Никуда ты, малыш, от меня теперь уже не денешься! ВЫ не денетесь… — гладит мой животик так нежно, будто бабочка порхает крылышками, и я млею еще больше.

— Все, хватит! Я тебе сейчас покажу, что делают, когда любят! — подбрасывает меня на руки, резко подымаясь с кресла так, что я даже ахаю.

— Когда любят, Лер, — его губы втягивают мочку моего уха, слегка прикусывая, — делают совсем другое… — жадные руки начинают скользить по набухшим и до безумия уже чувствительным соскам, и я содрогаюсь от этих мучительно сладостных прикосновений.

Славка бросает меня на постель, нависая и сверкая потемневшими глазами.

— Но… Нам же готовиться надо… Столько дел… Успеть…

— Это важнее, — его рука прижимает мой клитор, и я уже забываю обо всем на свете. — И даже не думай реветь сейчас! Моя жена в моей постели плакать не может!

Это уж точно.

Его жена в его постели может только одно — забывать с ним обо всем на свете!

Глава 43

* * *

— Лерка…. Ты идеальна! — Полинка даже закрывает щеки руками — это для нее высшая степень восхищения.

Да… Три часа в салоне и самое красивое платье на свете, — тут кто угодно будет выглядеть будто с картинки журнала! Но самое главное не в этом, а в том, что я так и сияю от счастья, — со мной тот самый мужчина и ребенок от него у меня в животе! Ну, а о том, как я выгляжу, я уже все прочла в потемневшем взгляде Славы, когда он меня увидел в зале «Эйфории». И в том, каким хриплым стал его голос, как он непроизвольно дернул плечами, будто порываясь тут же избавиться от своего костюма!

— А клуб каким они сделали! Даже не скажешь, что ночник! Как будто роскошный ресторан!

Да, парни постарались на славу, даже мне не вериться, что из зала «Эйфории» можно было такое сделать! Хотя — сильно вот я сомневаюсь, что для Полли это стало сюрпризом! Наверняка и она приложила к этому свои ручки и глаз художницы!

— А он что здесь делает? — шиплю так, чтобы меня никто, кроме Полинки, не услышал, — за ее спиной маячит Роман Углев. — Он-то чего приперся?

— Ну… — Полли опускает глаза. — Вообще-то мое приглашение было на двоих…

— Что? Ты — с Углевым? Полли, это… Это бред вообще какой-то!

Нет, ну реально, — где она, а где он?

Они ж — две разных планеты! Противоположные полюсы просто! Художница с вечными творческими экспериментами и вечно разноцветными яркими волосами, не говоря уже о татушках, — и служащий посольства, будущий политик, у которого все рационально и идеально, — даже вон на пляже, в жару, на отдыхе, он и то только в костюмах ходил! Ну, — как таких можно совместить!? И это не говоря уже о том, как он поступил с нашей Ксанкой!

— Он, в общем, очень даже неплохой, Лер, — Полинка робко подымает на меня глаза, и…

И они так сияют, как я еще у нее никогда не видела! Неужели свершилось — и Полли таки влюбилась, всерьез?

— Он прекрасно осознает, что был неправ с Ксаной… Ну и, в конце концов, он ведь тоже ее спасал, когда Ксану похитили! Всех своих людей подключил!

— Как вы только встретились? Или — еще тогда?

— Нет, — уже смеется. — Тогда я даже и не думала, — ты же знаешь, совсем не мой типаж! Но мы недавно встретились на одной выставке… Там и мои картины тоже были. Представляешь, Роман, оказывается, просто повернут на картинах! Мы разговорились, он предложил найти мне галерею и организовать собственную выставку… ну, и…

— Ксана и Дэн в курсе?

Ох, не хотелось бы мне на собственной свадьбе мордобоя! И не надо говорить, что какая ж свадьба и без драки! Моя! А драк мне и Славкиных на ринге хватает! До сих пор так и не ушел! И он ведь тоже в стороне стоять не будет, если что-то начнется! А Дэн — парень горячий и может, не разбираясь, со старта дать Углеву по зубам! Не хватало только международного скандала!

— В курсе. И они не против.

— Ох, Полли… Не буду тебе читать, конечно, мораль, но… Будь аккуратнее с ним.

Когда ты счастлив, как же хочется, чтобы и остальные тоже были счастливы! Особенно — самые близкие!

Краем глаза замечаю Дэна и Ксану, — они как раз заходят. И уже не уверена, что все так спокойно, — судя по сжавшимся челюстям Дэна, как только он замечает Углева. Ох, буду надеяться, что все обойдется!

— Вы только подальше где-нибудь от них сядьте. И особенно не пересекайтесь. К Эду подойди, скажи, чтобы вас рассадили, — а то я места нам определила вместе!

Полинка кивает, а я — снова пытаюсь не разреветься.

Потому что в зал входят родители Славы.

А ведь они с того самого вечера, как я впервые оказалась в его квартире, больше и не виделись, даже не разговаривали. Ну да, его отец выставил жесткий ультиматум, а еще — я была не той невестой, которую они для него выбрали. До последнего боялась, что они не придут.

Славка молчит, а когда я завожу о них разговор, всегда переводит тему. Но я ведь знаю, как для него это важно! Хоть бы помирились!

Смотрю на его вспыхнувшие глаза, на то, как начинает подыматься его грудь, когда он их видит, — и снова глаза на мокром месте. Он быстро справляется и уже через пару секунд по нем и не скажешь, насколько он взволнован, — но я очень надеюсь, что и его родители это поймут.

Мои на свадьбу так и не приехали, отказались. Но главное, чтобы он был счастлив, — а мне вполне хватает и любимого мужчины рядом! Потому что он способен заменить мне весь мир!

Антон.

— Охренеть, — а она что здесь делает?

Дергаю Андрюху за рукав, указывая взглядом на топчущуюся позади родителей Славки Ирму.

— Блондинка? — ооооо, это же его слабость, ну да, как же я не подумал! Карин вскидывается и начинает хищно сканировать все прелести, какие у нее там есть, — а там есть, на что посмотреть, надо признать! Все, как положено, — и ноги от ушей и бюст такой… Внушительный такой бюст. И, главное, все эти прелести ей даже в голову не пришло как-то спрятать!

— Але, Карин, Земля вызывает Юпитер! Это не просто блондинка! Это ж Ирма! Ну! Невеста Славкина, которую ему родаки сватали! Она ж тогда с ними вместе к Бурину пришлепала, когда он Леру к себе домой первый раз привел! Из-за того, что Славка отказался на ней жениться они и отношения разорвали! Ну, и из-за бокса, конечно, тоже… И из-за юрфака, который Славка вопреки родителям выбрал… Но из-за нее в первую очередь!

— Точно! А я и не узнал, — но Карину, похоже, вся эта лирика по фиг, — он уже встрепенулся и принял стойку. Инстинкт охотника, бля, у него! — Тох, да че ты паришься? Ну, пришла и пришла, — может, она мазохистка и ей нравится смотреть, как он на другой женится! Натуральная блондинка, чего с нее взять? Главное, что женится-то он на Лере!

— Родители его условие поставили, чтобы и она была на свадьбе, — шепчет подошедший Эд. — Иначе не пришли бы. Я и так их еле уболтал. Она дочь их самых близких друзей, но с тех пор, как те погибли, они, в общем, девчонку опекают. Хотя… Поражаюсь ей, в самом деле! Могла бы в последний момент и диарею какую-нибудь придумать!

— Может, догадается до диареи еще. Ну, типа показалась — и ладно. И- реально, поражаюсь то ли глупости ее, то ли наглости. — А то — хрен вообще еще знает, что выкинет. Вдруг сейчас истерики закатывать начнет типа, что Лера — это временно, и он все равно к ней вернется? Лера-то хоть знает про это условие?

— Лера просила привести родителей любой ценой, — пожимает плечами Эд. — Ну… Про цену я ей так и не сказал, естественно. Не хотел, чтобы она разволновалась.

— Пиздец ты молодец, — кривлюсь. — Типа вот сейчас она не разволнуется! Так бы хоть настроилась!

— Спокойно! — скалится Андрюха, уже взбивая густую челку. — Эту красавицу я беру на себя! Компенсирую ей, так сказать, брачную ночь, которая не сложилась!

— Дурак, — ржем мы с Эдом в один голос, но уже — в спину Карина, который решительно рассекает толпу приглашенных, направляясь к блондинке. Неужели мы впервые увидим, как его отшивают? Вряд ли барышня с душевной травмой согласиться на одноразовый секс в качестве утешения!

Но он так и не успевает, — она вместе с родителями подходит к молодым раньше. Бляяяяяя….

Родители поздравляют Славку довольно сухо, почти официально, бросив на Леру всего один взгляд. Мать, правда, со слезами на глазах, пытается задержаться и даже тянется к Лере, но отец, взяв за руку, решительно отводит ее в сторону.

Блядь, — вот копия Бурин, если что решил, но уже не прошибить!

Оба напрягаются, когда к молодым подходит Ирма.

А она и правда — очень даже ничего, и как я в прошлый раз не заметил? Надо было еще тогда взяться за ее утешение, — глядишь, сегодня здесь бы и не появилась!

Глава 44

— Поздравляю! — на удивление, голос Ирмы звучит довольно звонко и жизнерадостно. — По секрету скажу тебе, Слав, я никогда не хотела за тебя замуж! Это все наши родители придумали, и я только о том и думала, как бы с этого спрыгнуть. Ты уж прости, но… Ты для меня скорее друг, почти как брат, но не более…

— Могла бы давно сказать, — облегченно выдыхает Славка, искренне ее обнимая. — Я ж, блин, не знал, как в глаза тебе смотреть. Выросли вместе, еще малышней бегали с тобой, а тут…

— Ты тоже мог бы и сказать, — надувает смешливо губы. — А то я боялась ранить твои нежные чувства! Я, Слав, пытаюсь уговорить твоих родителей помириться… Может, вы с Лерой как-то в гости ко мне заедите, я и их приглашу…

— Не представляешь, как отлегло, — улыбается Бурин, сгребая Ирму в охапку. — Блядь, я думал, ты меня ненавидишь…

— Я тебя обожаю, Бурин! Ты же взял весь удар на себя!

Они уже втроем хохочут, а Лера сквозь смех утирает слезы…

Ох, бля, мокрая у нас будет свадьба! Но зато обошлось, — и у нас с Эдом отлегло…

— Только Дэна с Углевым надо будет подстраховать, — выдыхаю с облегчением. — Ну, с этим, Эд, я думаю, мы справимся!

— А Карин-то все равно пошел блондинку утешать, хоть ей никаких утешений и не требуется! — ржет Эд. — Ты посмотри-ка, как хвост распушил!

Да… Придется кому-то отбиваться от нашего настойчивого мачо!

Весело, и рад за них безумно, а все равно душа не на месте.

Весь день, пока летали и суетились, чтобы все организовать — только о Мире и думал.

Как же было бы здорово, если бы она была здесь, со мной рядом на этом празднике! Так и не смог в универ заехать, хоть изо всех сил старался разгрузиться побыстрее! И завтра не получится — потому что к корпоративу надо готовиться, а мы с Эдом сегодня, естественно, вот совсем по нему ни хрена не успели сделать!

Блядь, — ну какой же я идиот! Как можно было не взять ее номер!

Что теперь Мира подумает, — что пропал после такой ночи?

От воспоминаний сердце дергается, и у самого расплывается такая блаженная улыбка, что Эд все спрашивает, где та сметана, от которой меня так прет.

Ничего, всего один день еще, а там…

Там я уже смогу обнять любимую!

— Это был просто обалденный бой! — мы все сидим за отдельным от остальных гостей столом, — молодые, родители Славы и наша компашка, — ну, кроме Улева, на которого Дэн бросает угрюмые взгляды, все, можно сказать, свои. И Ирма еще, да. От которой мачо-Карин так и не отлипает.

Родители Славы молчат, уткнувшись в тарелку. Мать что-то пробует сказать, но отец каждый раз сжимает под столом ее руку и она замолкает.

Зато все наперебой стараемся расхвалить Славку, — может тогда их сердца все-таки смягчатся?

Правда, от щебета Полинки о боях, на лице его отца только все сильнее ходят желваки.

— Да, Славой все восхищаются! — поддерживают Ксана с Дэном. — Он же чемпион! Сколько боев выиграл! Да это же рекорд!

— Это не профессия, — наконец мрачно выплевывает его отец, отбрасывая вилку и сжимая челюсти. — О чем вы все говорите? Это же — крах! Пару лет славы и денег — и все! Ничего больше не остается! Пшик один! И сломанные кости, которые будут потом всю жизнь давать о себе знать!

— Ну… — Лера смело подымает на него взгляд. — Слава же не только спортом занимается! — да, она в первых рядах тех, кто против его бокса, потому что каждый раз за него боится так, что даже бой смотреть не может! Но сейчас готова защищать изо всех сил! — Он же и учится еще!

Славка сжимает зубы, — блядь, похоже ничего не вышло в этим примирением, потому что отец только неодобрительно качает головой.

— Если всю учебу на рингах кулаками махать, то это бесполезно, — резко отвечает он, даже не глядя на Леру.

— Святослав с начала месяца работает в посольстве, — вдруг огорошивает всех Углев, после чего за нашим столиком такая тишина воцаряется, что даже мысли, кажется, становится слышно. — В дипломатическом представительстве. Должность пока невысокая, но со временем…

Его отец так и давится, зато мать наконец начинает сиять.

— Ну… Тогда… Хм… Тогда поздравляю тебя, сын!

— Я решил завязать с боксом, — подтверждает Славка в ответ на наши оторопелые взгляды. — Это был подарок Лере на свадьбу, ну, про посольство… Не хотел говорить, но раз уж так вышло…

Черт, — ну вот что за привычка превращать два события в одну пьянку вместо двух?

— Все равно не отвертишься, — ляпаю я, не успев подумать, что при родаках его это я зря про пьянки.

И, кстати, у нас еще один повод есть, пусть мы и дружно делаем вид, что о нем не знаем! Не-не-не! Одной попойкой Бурин точно от нас не отмажется!

— Это когда вы все решили? — настораживается Лера.

— Еще на Побережье, после того случая с Ксаной, — а вот Углев — молодец, понимает, что про похищение лучше умолчать. Дипломат, епт! Святослав так себя проявил, что я сразу предложил ему работать со мной. Надежные и смелые люди везде нужны. А всему остальному быстро научишься, была бы практика. Да и образование у него подходящее.

— Черт! Вот даже не знаю, что и сказать!

Мы все дружно обнимаем Славку, а Лера опять плачет.

— Ты это серьезно? Или перед ними, — киваю головой в сторону родителей, когда все вместе выходим на перекур.

— Абсолютно серьезно, — кивает Углев.

Ну да. О чем это я? У этого парня чувство юмора, кажется, атрофировано с самого детства! У него все и всегда серьезно!

— Кстати, ты хоть по корпоративу Асколова что-то посмотрел? — Эд достает мобилку. — Смотри, я тут еще кое что добавить решил.

— У Асколова? — настораживается Роман. — Вы как с ним связаны?

— Да никак, — пожимаем плечами. — Выступление на днюху нам заказали, вот готовимся на завтра.

— Асколов скорее всего, причастен к тому шантажу, из-за которого тогда вышло все так с Ксаной. И близко связываться не советую, — омерзительные люди, что отец, что сын. Я, когда вернулся, вплотную уже той историей занялся. Любят они грязь находить, а потом деньги или блага всякие выманивать, — кстати, и помещение под казино свое, что теперь самое модное в столице, точно так же получили. А иногда сами документы подделывают, и даже уголовные дела фармазонят. Ну, и наркотики там, думаю, что возможно даже и торговля оружием. В общем, полное дерьмо рядом с ними. У меня досье такое, что на сто лет посадить их можно.

— Так чего ж не сдашь?

— Собираю еще пока. Хочу все найти. Все их грязные дела. Чтобы уже по полной. И людей потихоньку подключаю, — они этой своей деятельностью такими связями обросли, что как бы все тихонько не похоронилось. Мне нужны те, на кого можно рассчитывать.

— Охренеть.

— Вы там аккуратно только завтра. Как бы и вам чего-то не подкинули или не заявили потом, что налоги не платите за выступления. Гнилые люди, реально. И все, кто вокруг них вертится. Так что и не знакомьтесь и не общайтесь ни с кем из их гостей особенно. Ну, и заказы я бы от них не принимал.

— Спасибо, — мы с Эдом одновременно хлопаем Углева по плечам.

Может, и права Полли — не такой он уж и плохой мужик? Ну, растерялся тогда, когда вляпался в неприятную историю…

А наша свадьба зато набирает обороты по слезам!

Когда возвращаемся, Лера с мамой Славы уже сидят, обнявшись, и дружно плачут! Одна надежда на Апполло, что все-таки повысит градус веселья!

Глава 45

* * *

— Ты чего такой смурной? — я уже на импровизированной сцене в казино, а Эд только влетает, как всегда, сияя улыбкой. — Вроде вчера не перепили и даже в приличное время разъехались! Только не говори, что вы с Кариным завалились еще в какой-нибудь ночник и бухали потом до утра в девочками!

— Да не, сразу домой, — вздыхаю.

Опять не вышло заскочить в универ, во ни секунды за день свободной не было, и сердце выворачивается наизнанку от того, что опять не увиделся с Мирой. До утра не спал, от каждого шороха вздрагивал, реально — надеялся, что она снова придет ко мне. Сама. Так и прикорнул — в коридоре, чуть ли, блядь, не на коврике, ожидая стука в дверь. Но… Не судьба!

Всего два дня прошло, а я уже и не знаю, куда себя деть.

Нет, без нее быть мне теперь просто невозможно!

— Девчонок подцепили с Кариным и к тебе завалились? Ну точно! Антоха, с каких пор одна несчастная бессонная ночь и ты уже выглядишь, как выжатая и потрепанная шкурка от лимона?

— Мимо, Лагин! Один уехал!

— А… Тогда понятно! Одна ночь без секса — и ты выглядишь вот так! Ну, это я как раз очень даже понимаю! Только, Тох, ты, давай, делай что-то с лицом! А то на тебя смотреть без слез невозможно! Из жалости на тебя точно ни одна красавица не поведется!

— Я похож на сексуальную попрошайку? — уже ржу, потихоньку отпускает.

Бля, я, кажется, вот реально без нее, как наркоман с ломкой! Разве что любимое дело и Эд способны встряхнуть! И то только потому что знаю, — уже моя. Уже нашел ее. За эти два дня нужно будет, конечно, извиниться, — но я уже обзвонил все цветочные магазины, номера которых мне выбросил вездесущий гугл на первой странице и выкупил наперед все розовые лилии.

Перебор, конечно, — аромат будет стоять такой, что задохнешься, но в отношении Миры я не могу сдерживаться — и тут все должно быть без всяких полутонов! Да, может я и без башни, — да что там, стопроцентно я от нее без башни, — но, блядь, как же это приятно! Хоть каждый день новые пусть доставляют! А вообще! Забить бы на все на недельку и отправиться с ней в какую-нибудь жаркую страну на море! Надо будет что-то придумать с концертами, как-то раскидаться!

— О, я смотрю мысли о сексе возвращают мне друга, — ржет Эд. — Ты микрофон проверил? Звук? Освещение? Все настроено?

— Конечно. Не все же, как ты, приходят впритык! У меня уже все в ажуре!

— Гости там уже сходятся, — Эд выглядывает из-за нашей ширмы. — Бля, днюха круче, чем у некоторых свадьба!

— Зато у Славки были по-настоящему самые близкие, — пожимаю плечами. — А тут — так, понты в основном. Нужные люди или те, которых они за яйца держат, если верить Углеву, — но, опять же, все равно чем-то нужные. Все круто и гнило до безобразия!

— Ага, — ржет Эд, когда нам подносят чуть ли не ведерко с черной икрой, — ну так, артистам на перекус. — Очень круто! Боюсь представить, чем там кормят!

— Лучше представляй наш гонорар. И чаевые, которые мы получим, когда все перепьются.

У меня перед глазами — уже Мира, валяющаяся на песке, а легкий теплый ветерок развевает ее волосы… Вот он, мой сегодняшний гонорар! Обязательно бунгало закажу и пляж частный, так, чтоб огромная территория была — вся наша! Потому что я столько всего собираюсь с ней на этом берегу делать…. От одной мысли яйца лопают, а сердце колотится, как бешенное.

— Ну? Все в сборе? — блядь, лучше бы уже начали, а то я не доживу до завтрашнего утра, когда наконец-то ее увижу!

— Да вроде да… Именнинник уже на свое место усаживается. И очередь с подарками заканчивается. Скоро начинаем, брат!

Глава 46

Мира.

— Ты уже определилась, что подаришь Вадиму? — мама, как всегда, пытается контролировать ситуацию, — у меня-то самой совсем ни черта не получается быть правильной или хотя бы немножко заботливой и счастливой невестой.

Благо, удалось Вадима уговорить, чтобы не совмещали помолвку с Днем его рождения. Убедила, что это — только его праздник и только он должен быть в центре внимания. Ну, и еще — что примета плохая два события для праздника в один совмещать, — сама, конечно, придумала, но после моей пламенной речи он не сомневается в том, что я просто до ужаса суеверна. Ну, и еще — что некрасиво перед гостями, — скажут, Асколов зажал вечеринку за помолвку.

Не знаю, какой из аргументов подействовал, но главное — результат!

И сегодня вечером я еще не стану официально невестой Вадима.

При слове «невеста» возникающем хотя бы в мыслях, мне становится плохо, а саму себя я представляю неизменно в черном платье. И оно будет именно черным, какой бы белизной ни отливало!

Мне кажется, официальная помолвка с ним — это уже как выстрел в сердце, — безвозвратно, непоправимо. Что как только меня официально так объявят, я сразу же умру, — не физически, конечно, нет, — но уже с этого момента не будет прежней меня. Как будто мою собственную душу вырежут и ничего от нее не останется, — ни любви, ни радости, ни даже слез, — кажется, я тут же превращусь в сухую бесчувственную мумию.

Ну, — и зачем ему все это тогда?

Он ведь прекрасно знает, что я его не люблю и не любила никогда. Он был мне даже несимпатичен!

Зачем?

Вот этого я искренне не понимаю!

Я ведь буду даже не улыбаться, — растягивать губы, как резину. А в постели? Лежать мертвой куклой и смотреть в потолок, стараясь думать о чем-нибудь… О чем-нибудь другом, чтобы отвлечься и считать минуты, когда все это наконец закончится. Нет, Антона на его месте представлять не буду, — это было бы кощунственно!

Он ведь должен понимать, что может заставить меня выйти за него замуж. Лечь с ним в постель, быть покорной и послушной. Но ведь заставить полюбить невозможно! Я либо буду ненавидеть его всем сердцем, с каждым днем все сильнее, — либо и вправду просто умру, вытравив в себе абсолютно все чувства. Любые.

И, кажется, это во мне уже началось.

С мамы.

От которой я так и не дождалась никакой человеческой поддержки. Кажется, она только об одном и беспокоится — чтобы Вадим был доволен и не злился! А я… Так, будто кукла, — передали и забыли, лишь бы мужа не раздражала, — и все. Разве я имею право на какие-то чувства?

Нет, я бы, конечно, все равно поступила бы также. Но, по-хорошему, мы могли бы хотя бы обняться с ней и поплакать, были бы вместе в этой страшной ситуации, из которой нет выхода! А так я чувствую, что в ней я совсем одна… И никому не важно. Никому!

— Ну, как же ты так, доченька, — начинает суетиться мама. — Так же нельзя! Ты для него невеста, самый важный человек, будущая жена! Ты в первую очередь должна ему дарить подарок, — и он должен быть самым лучшим!

— И что купить тому, у кого все есть? — безжизненно отзываюсь, стараясь даже не смотреть ей в глаза. Иначе сорвусь от этого ее равнодушия!

— Может, красивое нижнее белье, — заговорчески понижает голос мама. — Этому подарку, я думаю, Вадим будет рад больше всего!

Блин, — ну вот как она может? Или так сильно боится, что на сухом пайке Вадим найдет себе другую и откажется от сделки? Видимо, так и есть…

— Часы, — вдруг вспоминаю, — все равно покупать уже что-то поздно. Хотя, — я бы могла зайти в первый попавшийся магазин и ткнуть пальцем, не глядя. Подарки либо делать от души, либо не делать совсем. А Вадим получит ровно то, чего он и заслуживает, — всякий хлам. Как и от меня и от моих чувств тоже.

— У отца целый ящик крутыми часами забит, — поясняю, потому что мама явно не понимает. — Ему же, вспомни, всегда их дарили.

Ну да, — почему-то все считали это очень крутым подарком. Только он всю жизнь носил дедовские, — как память. Даже на ночь их не снимал. Может, потому и дарили, что видели на солидном человеке такие старенькие часы…

— Мира! — она даже всплеснула руками. — Да кто же жениху часы-то дарит! Разве не знаешь, что это — к расставанию?

Эх, я бы к расставанию ему с удовольствием бы яда подмешала в виски! А часы… Часы, к сожалению, чуда не сотворят…

Хотя — как знать, может, приметы и правда не на ровном месте придумали? А вдруг есть шанс, что ему надоест неживая резиновая кукла вместо жены и он меня бросит? Может, даже не очень долго придется терпеть этот брак?

Главное, чтобы все исходило с его стороны. Не донимать его, не перечить, улыбаться своей дохлой улыбкой и говорить на все «как скажешь». Эх, как это я поздно сообразила! Надо было не замыкаться, а изучить его получше, чтобы понять, чего он терпеть не может в женщинах! Только чтоб не понял, что все это я специально!

Ну, и самое главное — пусть будет уверен, что я фригидна! Это очень охлаждает мужской пыл! Хотя… Для этого даже стараться не нужно! Как бы он ни старался, а никакого удовольствия это спаривание с ним мне точно не принесет! Это же изнасилование в чистом виде! Только моральное…

— Все равно ничего лучше я не придумала. Да и Вадиму плевать на все эти суеверия. Не переживай, он не примет это за намек, — предупреждаю следующий визг мамы. — Он просто не в курсе о таких вещах.

— И все равно — сходила бы ты что-то посмотреть, — озабоченно прижимает ладони к щекам мама.

— А ты что, тоже часы собиралась дарить, да?

— Я? Ты что, Мир! Нас с отцом даже и не пригласили! Но подарок я Вадику все равно приготовила!

— Что, не такой твой Вадим и благородный, да? Не счел тебя достойной его праздника? — как ни сдерживаюсь, а эта желчь все равно прорывается. Боже, — да у нее хоть когда-нибудь откроются глаза? Или она и правда считает, что это все — от большой любви ко мне он делает?

— Ну, что ты такое говоришь! — мать сразу становится в позу, аж вспыхивает. — Он так о тебе и о нас заботится! Так помогает! Просто Вадик очень чуткий, и прекрасно понимает, как мне не хочется появляться среди людей после такого скандала! Ну, а отец еще слишком слаб… Да и я не оставила бы его! Сама же все понимаешь, зачем выдумываешь! Ты, главное, ему чего-нибудь подобного не ляпни!

— Я пойду и правда загляну в магазины. Может, что-то еще и найду, — почти пулей вылетаю из квартиры. Не могу больше и секунды выдержать рядом с ней!

И когда только самые родные стали такими чужими? Не понимаю… Он же мать… Она же чувствовать должна!

Мне и правда нужно было выйти, — понимаю уже на улице.

Только не за подарком, конечно, а за противозачаточными.

Еще перед поездкой на море была у врача, чтоб мне назначили. Когда решилась во что бы то ни стало не отдать ему свою девственность!

Воспоминания о нашей последней ночи чуть согревают меня, отгоняя тягостность внутри.

Нужно купить побольше противозачаточных. Целую сумку ими набить. И спрятать обязательно — и от матери, и от Вадима.

Мало ли, — может, он еще и ребенка мне заделать со старта захочет!

И мать, похоже, будет и в этом на его стороне, — чтобы уж понадежнее привязать в нам такого благородного зятя! Еще и выбросит, если найдет!

Кстати, — это тоже вариант, — может, Вадим решит, что я бесплодна? Все средства хороши, лишь бы не попасть в эту кабалу на всю жизнь! Уверена — он жалеть тогда не будет! Скажет, что ему достался бракованный товар и просто вышвырнет меня из своего дома! Да! Это просто идеальное решение!

— Не нашла ничего, — сообщая матери с порога, как только возвращаюсь, — в основном, чтобы она не пошла со мной в мою комнату и не увидела, как я рассовываю между одеждой таблетки. — Так что все-таки будут часы.

И я очень надеюсь, что они сработают в качестве приметы, — добавляю мысленно, скрещивая пальцы.

— Ой, да не так уже важно, Мира! Ты, главное, не опоздай, — времени-то видела, сколько?

Блин, — и опять трясти просто начинает. От одного голоса ее.

Глава 47

Антон.

— Блядь, ну скоро уже начинаем? Полчаса лишних топчемся на месте! Эд, что там у них?

Я расхаживаю взад — вперед, нервно бросая взгляд на часы, — каждая минута заставляет меня психовать все сильнее.

— Чего дергаешься? Не переживай, за все лишнее время нам заплатят дополнительно, сверх гонорара, — усмехается Эд совершенно расслабленно. — Хрен знает, кажется, ждут еще кого-то, потому и не начинают — вон, видишь, даже за столы не садятся, хоть все и стынет. Важный, наверно, кто-нибудь. А нам-то что? Нам же лучше — пока мы ни хрена не делаем, нам капает хорошая надежная валюта. И в очень неплохих суммах. Ну, ты как в первый раз!

Да. Это верно, — почти никогда все не начинается вовремя, и мы обязательно проговариваем этот пункт в договоре.

Но все равно — не могу не думать о том, что Мира может и сегодня ко мне зайти, — ну, хрен его знает, хотя бы, может, за тем, чтобы узнать, куда я пропал! Она же понимает, что ни адреса ее, ни номера, у меня нет, — и наша связь, получается, пока может быть только односторонней!

Ну, — не факт же, что она обиделась, решив, что я ее игнорю! А вдруг подумает, что заболел, придет проведать? А там — никого… И даже если бы обиделась, — вдруг решит скандал мне устроить, прийти, чтобы в лицо мне высказать, какой я козел!

Так что, — каждая минута для меня сейчас на вес золота! Хотя, — нет, — намного, намного дороже!

— Интересно, кого они ждут? — задумчиво потягивает Эд, выглядывая из-за шторки. — Ты видел, какие люди собрались? Политики, бизнесмены, — да половину из мы только по телеку и видели! Это — пиздец, какой крутой уровень, Тоха! — Лагин ерошит волосы. — Даже поражаюсь сейчас, что именно нас пригласили! И, знаешь, я готов насрать на все предупреждения Углева! Думаю, если нормально отработаем сегодня, если хоть парочка заказов от этих людей будет, — мы с тобой — миллионеры! И ни хрена не в рублях! Бляяяяя… Да кто ж там такой, — вон, все расселись уже, одно место только пустует! И именинник нервно расхаживает взад-вперед! Совсем важная какая-то птица! Не президент часом?

— Мы просто попали в струю, — бормочу, выглядывая из-за его спины, — нет, ну самому уже реально интересно. — Повезло. Мы сейчас модные. Потому и зовут.

— Ага! И вот именно поэтому мы за эту вечеринку должны зубами уцепиться и отыграть так, как никогда! Потому что после нее мы станем уже не просто модными — на каких-то несколько минут, пока мода не сменится, а очень даже сможем укрепиться! Ты посмотри только — директор центрального телеканала! Блядь, Тоха, что-то я нервничать начинаю, как бы все хорошо прошло!

А я… Я так и замираю с открытым ртом. Хотел что-то ответить Эду, но, блядь, — все слова из головы вылетели и просто забылись на хер.

В зал впархивает, — именно впархивает, — ОНА.

В безумно воздушном нежно-розовом платье, с развевающимися крупными кольцами локонов, — нереально красивая, невозможная, — как видение…

Внутри все замирает, а дышать я уже, кажется, совсем перестал, — легкие жжет охиренным жаром, как будто меня самого изнутри все спалить на хер хочет.

Трясу головой, — нет, этого не может быть, мне кажется!

Но, блядь, — картинка того, как резко дергается ей навстречу именинник, как притягивает к себе и сочно целует в губы на у всех на глазах, — никуда не исчезает.

Это пиздец.

Я не могу, я не хочу этого видеть, — блядь, это же невозможно!

Трясущимися руками впиваюсь в шторку, отшатываясь, прижимаясь к стене, по которой медленно сползаю вниз, опускаясь на пол, — и просто пытаюсь ловить ртом воздух, — но ни хера не получается, он не вдыхается, сами легкие будто стали каменными, и каждая попытка вдохнуть оборачивается только бесполезным хрипом.

И чувство такое, как будто меня ударили ногой под дых, — и продолжают херачить разрывающей болью — до белого тумана перед глазами.

— Охиреть… Вот, оказывается, кого ждали! Да… Ради такой красавицы и президент может холодное вместо горячего поесть… Антон! Ты чего? Да что с тобой? — Эд срывается, опускаясь передо мной, не сразу заметив, что произошло.

— Тоха! — трясет за плечо, — но ни хера не помогает, — его лицо видится мне расплывчатой дымкой.

И сразу, блядь, все начинает становиться на свои места.

Этот ее побег с Побережья, этот букет, насмешливо выброшенный в урну. И даже то, как она ушла утром из моей квартиры, — специально, пока я не проснулся, чтобы не объясняться, в глаза мне чтоб не смотреть.

Блядь! Эд ведь говорил, что не только День рождения празднуют, но еще и помолвку!

Сколько шансов, что Мира — просто сестра именинника, и он всегда сестренку так вот целует, проталкивая в нее свой язык?

Правильно, — ноль целых ноль десятых.

Так кем я был для тебя, Мира?

Случайным романом, простым развлечением перед свадьбой, — вот кем!

Девочка просто решила развеяться перед тем, как всю жизнь потом будет спать только с одним мужчиной! Так, между прочим, поступают многие! Но, блядь, — никогда и близко не мог представить, что моя Мира — из таких!

Блядь, — какая моя, на хрен! Что я несу? Я для нее — мимолетное развлечение, постыдная игрушка, грязная тайна, которую легко от всех спрятать, — ну, естественно, судя по уровню ее жениха, наши дороги никогда не смогут пересечься. И сейчас я, как клоун, буду развлекать ее и их окружение! Это пиздец…

Впиваюсь руками в волосы, дергая их до боли. Чтобы через эту легкую боль хоть немного очнуться, прийти в себя!

На хрена тогда? На хрена все эти «люблю»? На хрена «ты лучшее, что было в моей жизни»?

Блядь, — так бы и написала, — прости, Антоха, я просто хотела повеселиться перед свадьбой. Ощутить внутри себя другой член, почувствовать разницу. Срать мне на тебя и на твои чувства, и вообще — у меня жених есть. Так что подавись и закатай губу.

Я б тогда — не искал.

Больно бы было, — пиздец, как больно, — но хотя бы понял, кто она на самом деле. А так…

Блядь, — сердце раскурочивается, разваливается на рваные куски, — потому что так и стоят ее глаза перед мысленных взором, так и вижу эту любовь в них, совершенно пьяных, и голос ее набатом гудит в висках…

С ним так же?

Так же пьянеет и комкает простыни? Так же рвет ногтями его кожу на плечах и спине?

Блядь, — это становится почти навязчивой идеей, — один порыв сейчас — подойти к заказчику и рвануть на нем рубашку, чтобы в этом убедиться. Чтобы увидеть на нем рваные следы ее ногтей.

Они свежее, чем мои? С сегодняшней ночи, в которой я, как собака, свернувшись калачиком под дверью, вздрагивал от каждого шороха, как идиот, ожидая, что она появится снова? А она в этот момент полосовала ЕГО спину, выкрикивая его имя, извиваясь в оргазме?

Глава 48

— Антон? — тревожный голос Эда заставляет меня вынырнуть в реальность. — Тебе плохо? Скорую, может? Брат, ты меня пугаешь!

— Нормально все, — сжимаю челюсти так, что зубы начинают трещать. — Все нормально, Эд. Правда. Начинаем.

— Да ну на хер, — какое нормально? Тох, я вытяну, ты пойти присядь. Если лучше не станет, — реально скорую вызываю.

— Нормально, сказал, — подымаюсь, сжимая и разжимая кулаки.

Что ж, — каждый должен знать свое место.

Мое — быть шутом для чужой невесты. И не только на сцене, на празднике — но и по части чувств. Пойду отрабатывать свою роль.

Решительно отстраняю Эда и первым выхожу на сцену, натягивая на лицо привычную улыбку.

— Добрый, добрый, добрый вечер, дамы и господа! — весело звучит на весь зал мой голос, тут же утопая в аплодисментах. За натренированным весельем не слышно яда, который меня убивает с каждым взглядом на нее.

Мочу какие-то шутки отработанным зажигательным голосом, кривляюсь, как самый настоящий клоун, — все взрываются хохотом и аплодисментами, а сам, блядь, — варюсь в котле с кипящей смолой, которая убивает и изнутри и снаружи.

Блядь, — ничего, кроме нее, не замечаю!

И замкнулся бы в этой боли, которая живьем с меня кожу сейчас сдирает, понимая, что боль эта — только моя, что моя прекрасная леди на деле оказалась просто пресыщенной дешевой девкой, которой острых ощущений напоследок захотелось, — но, блядь, — не могу!

Не могу, — потому что тогда бы она меня и не заметила, продолжала бы смотреть горящим фальшивым взглядом на своего жениха — такие ведь не любят, не умеют, на хрен, любить!

Так почему она дергается сразу же, как только слышит мой голос? Вспыхивает и глаз все время от меня не отводит, а ее грудь в полуоткрытом платье поднимается так высоко и так часто, что я даже отсюда, кажется, слышу, как судорожно сейчас стучит ее сердце!

Что это? Страх разоблачения? Боится, что ее жених все узнает о ее мимолетной интрижке? Или?

Блядь, — я выдаю, наверное, желаемое за действительное, — или совсем, на хрен, уже окончательно с ней помешался!

Потому что глаза, блядь, — они врать не умеют!

А в ее глазах я будто вижу отражение себя, — раздирающую пронзительную боль и любовь, которая искриться, причиняя еще больше боли… И какое-то убийственное отчаяние…

Она одна не смеется, — растянула губы в резиновой неживой улыбке и так и замерла.

Не соображаю, не вижу никого, кроме нее, кроме ее глаз, и, блядь, сплетенных с Асколовым рук, которые лежат на ее коленях.

Не понимаю смысла того, что выкрикиваю вслух, — это просто какие-то механические звуки, которые я выдаю просто на автопилоте, на автомате, кажется, перемешивая написанную для этого вечера программу с другими выступлениями, превращая все в смешанный коктейль.

Но это все, блядь — неважно.

Не важно, — понравлюсь я сидящим за столами людям или нет.

На хрена мне теперь эти бабки, этот успех?

На хрена, — если сердце вырвано и его теперь добивают, сжимая и выкручивая, эти их переплетенные руки?

— Я ведь люблю тебя, — кричу ей глазами, душой, сердцем этим полудобитым. — Люблю больше жизни! Ты — моя жизнь, Мира! Ты! Я ведь подыхаю сейчас на этой сцене под громкое ржание жующих салаты морд!

И мне кажется, что она слышит, что разбирает каждое слово, что ее глаза в ответ орут мне о той же любви, которую я видел там, у себя дома, в пустой комнате универа, на Побережье…

Блядь, — ну это же не может быть правдой!

— Зачем? Зачем все это было? — я полыхаю отчаянным непониманием!

Блядь, — насколько было бы проще не подходить к ней тогда в кафе!

Но у меня сердце дернулось, когда увидел ее, — такую неземную, такую прекрасную, до невозможности! А по щекам лились тихие безмолвные слезы…

— Я твоя, — бредом кричат мне в ответ ее глаза, — и я дергаю головой, чтобы избавиться от этого наваждения. — Вся твоя, Антон, — блядь, мне даже кажется, что ее голос звучит у меня в ушах.

И ни хрена уже не понимаю. Ни хрена. Бред и наваждение, — быстрее бы закончилась эта невыносимая пытка. Скорее бы попасть домой, — чтобы больше никогда ее не видеть, не читать этого всего в ее необъятных, невозможных глазах!

— Слишком пресно сидеть за столами и слушать шутки! — оглашаю под одобрительный гул. — Пора танцевать, — какое же веселье без танцев! Первый танец — именинника с его прекрасной возлюбленной!

Сжимаю кулаки, покрываясь испариной, глядя на то, как в довольной ухмылке расплывается Асколов. Как берет ее за руку, чуть коснувшись губами шеи. Как прижимает к себе, выходя с ней в самый центр зала… Лицо покрывается испариной, — на это смотреть реально выше моих сил.

Только почему Мира не улыбается счастливому возлюбленному?

А вместо этого так и продолжает смотреть на меня, — каким-то затравленным взглядом?

Нет, видно я все себе придумал, — и она на самом деле просто испугана тем, что я ему разболтаю.

Не переживай, Мира.

Твоя грязная тайна останется со мной. Я не стану портить тебе жизнь из-за какой-то ерунды, которая для тебя ровным счетом ничего не значила. Я не настолько подонок.

— У артистов всегда свои привилегии, — говорю в микрофон, когда их танец заканчивается. — Поэтому вторым красавицу приглашу на танец именно я! Вы ведь не против? — улыбаюсь Асколову так, что зубы сводит.

Он довольно кивает, — ну да, все любят с нами танцевать.

— Ваша невеста настолько прекрасна, что невозможно оставаться на сцене, — даже не поворачиваюсь в этот момент к Мире, — Асколов расплывается еще сильнее, проглатывая лесть. И ее все любят, чего уж. Ни разу еще не видел на корпоративах исключения.

Мира дрожит, когда я притягиваю ее к себе, обхватывая за талию.

Молчит и тяжело, надрывно дышит, — а я забываю все слова, которые хотел сказать, просто утопая в ее синих глазах. Тону в них. Тону и задыхаюсь от боли. Потому что никогда уже не выплыву. Это я, блядь, знаю точно.

— Не бойся, — мне удается очнуться только к концу танца. — Я никому ничего не скажу. Твоим отношениям с ним нет никакой угрозы.

— Антон, я, — блядь, ну почему в ее глазах слезы? Она же радоваться сейчас должна, нет? На хрена меня добивать еще?

— Я… — пытается что-то сказать, но запинается. А что тут скажешь?

Прижимаю к себе так близко, что ощущаю каждый миллиметр ее тела.

Обхватываю затылок рукой, в последний раз зарываясь лицом в ее волосы, в ее одуряющий аромат. В последний раз, — и потому глотаю его — жадно, чтобы напиться напоследок.

— У тебя с ним все будет хорошо, — хрипло шепчу в ее волосы, отпуская, наверное, слишком резко.

Танец закончился. И я больше никогда к ней не прикоснусь.

Поражаюсь, как меня не шатает, как я вообще добираюсь на сцену не свалившись по дороге.

Все. Больше даже смотреть в ее сторону не буду. Это слишком невыносимо.

Глава 49

* * *

— Антон? — я сижу в машине, жду Эда, чувствуя, как меня колотит. — Сказал бы тебе, что все было супер, — бормочет он, сканируя меня взглядом. — Да оно и было, я прям тебя сегодня не узнал, — ты был в таком ударе! Пять новых заказов! И суммы шикарные!

— Так что? — голос у него явно нерадостный.

— Только вот ты мне ни хрена не нравишься, друг. То тебя колотит и ты чуть не валишься, то лихорадит на сцене, будто адреналина лошадиную дозу вкололи, и вот теперь… Блядь, Тоха, только не говори, что ты присел на наркоту! Я ж тебя своими руками удавлю! Нет, сначала в больничку отправлю, а потом удавлю таки!

— Вены тебе показать? — усмехаюсь.

— Антон! Я же серьезно! Я, блядь, знаешь, сколько этого уже повидал! Это вначале только драйв и все думают, что от одного-двух раз ничего не будет! А потом живым трупом становишься и съехать с этой дряни уже не выходит!

— Да нет, Эд, все нормально, — хлопаю его по плечу. — Слишком долго не спал, три ночи так точно! Видимо, организм сорвался, уже не выдерживает.

Ее тайну я даже друзьям открывать не стану. Пусть живет спокойно, не дергаясь от страха, что все раскроется. Нет, я им, конечно, доверяю, как себе, но… Мало ли! Не зря говорят, что тайна перестает быть тайной, когда ее узнают двое! Эд не узнал Миру, — сегодня она выглядела так, что узнать нереально, а, может, просто не всматривался, — его гораздо больше потенциальные клиенты интересовали! Пусть так все и останется.

— Тогда сейчас домчу тебя первым и ложись отсыпаться.

— Нет. Я лучше пройдусь. Воздух мне нужен.

— Точно все нормально? Уверен?

— На сто процентов, — киваю, выходя. Да. Мне очень, очень нужен воздух. Чтобы все внутри проветрил. И ее выветрил из меня. — До завтра, Эд.

Он верит, что все дело в недосыпе, — все-таки, у меня гораздо более сложный график, чем у него, — мне на радио еще вставать, пока он после корпоративов может отоспаться. Правда, еще немного стоит, ждет, пока я передумаю, и только минут через пять я слышу, как его машина уезжает.

Мира.

— Любимая? Все в порядке? — Вадим берет меня за руку, заглядывая в глаза.

Наклоняется слишком близко, — так, что я просто задыхаюсь его удушливым запахом. Любой запах после прикосновений Антона отвратителен и вызывает только тошноту.

— Ты весь вечер сама не своя! Только не говори мне, что тебя так поразили эти комики! Ты же не из тех, что влюбляется во всяких там звезд с экрана? А то я бы уже начал волноваться! — он запрокидывает голову и ржет, очень довольный своей шуткой. — Ты не сводила со сцены глаз!

— Ты потрясающе организовал все, — опускаю глаза. — Мне очень понравилось выступление.

— Мир… — снова наклоняется, проводит пальцем по моей щеке, — так, что на губах я уже чувствую его дыхание, — и приходится сжать кулаки и впиться в ладони ногтями, чтобы сейчас не дернутся от омерзения.

— Перестань, — шепчу, так и не подымая глаз. — Еще гости не все разошлись…

— И что? — вскидывает бровь. — Мы вообще собирались сегодня огласить о нашей помолвке! Я тебя раскусил, — его губы уже совсем близко, почти касаются, а меня трясет от желания оттолкнуть его — вот пусть даже и при всех! — Ты просто хочешь два праздника, — его пальцы спускаются вниз, по шее, а мне остается лишь терпеть, превращаясь в бесчувственную куклу.

— Два красивых платья, два вечера, — я прекрасно все понял, Мираааа. Будет тебе праздник, через неделю, — рука уже почти на груди, и меня обжигает ненавистью за это. — Хочешь, мы их снова пригласим? Они специально для нас все новое напишут…

— Нет! — почти выкрикиваю.

— Что? — бровь снова взлетает вверх. — Не понравились? А мне казалось, что наоборот…

Черт, надо себя сдерживать, иначе ведь не только я и родители могут пострадать, но и Антон! А уж этого мне хочется меньше всего, — его страданий. Ему и без того их достаточно.

— Ну, ты же сам сказал, — новое платье, новый вечер… Я хочу чего-то новенького, другого, — о, Боже, — он сказал уже через неделю???

— Как скажешь. Но здесь все понимают, что ты моя… Так что стесняться нечего… Я ж не пацан тебе, чтобы просто за ручки держаться, — его пальцы уже почти легли на грудь…

— Пожалуйста… Вадим… Не нужно…

— Это все, что я от тебя слышу, Мира, — недовольно гаркает он, но руку все-таки убирает. — Ладно. Это даже хорошо, что ты такая стеснительная на людях. Но… Может сегодня останешься у меня? Хватит уже этого цирка! Люди месяцами перед помолвкой живут вместе!

— Но ведь это неправильно… Вадим… Давай у нас все будет, как должно быть… После свадьбы я к тебе переду.

— Нет, Мира. После помолвки, раз ты так настаиваешь. Или мы прямо сейчас едем в ЗАГС и расписываемся. Блядь, девочка, ты даже не представляешь, как я тебя хочу, — его рука уже ползет по моей ноге вверх под столом… — И как я уже заебался ждать…

— Хорошо, — киваю безвольным болванчиком. — Хорошо, Вадим. После помолвки.

— А сейчас… Маленький аванс, — он уже хрипит мне в ухо, одергивая кромку трусиков под платьем.

Глава 50

— Вадим, простите, можно вас на минутку? — к нам подходит девушка, — кажется, она с Антоном и Эдом была вместе. — Я по поводу выступления…

— Сейчас вернусь, — он окидывает ее злобным взглядом, но отрывается от меня, — и это уже облегчение.

Закрываю глаза и откидываюсь на высокую спинку стула.

Неделя.

У меня еще есть неделя отсрочки!

И, если бы это зависело от меня, я бы провела ее с любимым. Но… Вправе ли я причинять ему еще большую боль?

По крайней мере, нам, наверно, стоило бы объясниться.

Вряд ли он согласиться вот так…

Точно нет.

Он прощался со мной тем танцем, он для того его и затеял. Я знаю. Значит, я ощущала его близость сегодня в последний раз.

— Мира? — Вадим возвращается, уже, к счастью, глядя на меня без прежней похоти. — Иди в мой кабинет, а я пока провожу гостей.

Ну, можно и выдохнуть — этот вечер закончился. Только вот почему он не вызовет мне такси или не отвезет сам? Черт, — снова начнет приставать, когда мы останемся вдвоем…

Но, с другой стороны, — у него же здесь не друзья собрались, а деловые партнеры. О делах, конечно, хочет с ними поговорить, потому и отсылает меня. Надеюсь, что после этого ему будет уже не до приставаний, а деловые разговоры затянутся надолго…

Вадим, как ни странно, приходит на удивление быстро.

— Домой? — тихо шепчу я, делая вид, что просто засыпаю. Надеюсь, это сработает и собьет его с сексуального настроя.

Но, кажется, не получается.

Вадим, с мрачным лицом и полыхающими каким-то странным, даже пугающим огнем, глазами, подходит ко мне вплотную.

Челюсти сжаты, ноздри раздуваются, — и мне рефлекторно хочется отступить.

— Вадим…

— Сука, — цедит сквозь сжатые зубы, лупя меня по щеке наотмашь.

Так, что даже дергается голова, а из носа начинает струится дорожка крови.

Я замираю, в ужасе. Каким бы он ни был, но такого от него никак не ожидала!

— Сука! — сжимает мои плечи, поднимает вверх так, что мое тело начинает болтаться в воздухе и встряхивает с такой силой, что, кажется, у меня все внутренности перемешиваются внутри.

— Блядь, Мира, — сколько я терпел? Сколько, я тебя, блядь, спрашиваю, — я терпел эти твои отказы? — орет он так, что начинает гудеть в висках. — Все эти «не сейчас», «давай дождемся свадьбы», «я устала»! Блядь, у меня яйца разрывались, — но я все равно терпел и ждал, даже ни с одной шлюхой ни разу за все это время пар не выпустил! Терпел и ждал нашей с тобой первой ночи! Даже, блядь, приятно было, что невеста у меня такая целомудренная, такая, блядь, правильная! Думал, — таких уже не бывает!

— И что?! — швыряет меня к стене, наступая. — Что, блядь, я тебя спрашиваю?! Моя недотрога, моя невеста, оказывается, все это время трахается в этим, блядь, клоуном! А я-то, блядь, думаю, — что это моя Мира глаз с него не сводит! Даже блядь, радовался, что так тебе угодил! А невеста, оказывается, думает только о том, когда закончится праздник и ее комик заткнется, чтобы начать ее ебать! К нему собиралась, да, сука, — сразу после того, как я бы отвез тебя домой?

Я вжимаюсь в стену, надеясь только на одно, — что он успокоиться сейчас.

Но — нет. С каждым словом Вадим злится еще сильнее. И багровеет весь.

— Блядь… Я с тобой, как с королевой! А ты! — новый удар разбивает мне лицо так, что белые вспышки резко сверкают перед глазами, почти ослепляя.

— Сукааааа! С кем еще, Мира? С кем еще, а? Может, моя невеста перееблась вообще с половиной университета и мне на самом деле досталась королева блядства? Может, ты потому оттуда перевелась, а не из-за отца — потому что там тебя уже все успели переебать и пальцами уже начали тыкать? Блядь…. И вот такую дрянь я думал привести в свой дом! Назвать женой и завести детей!

Комната плывет перед глазами. Прижимаю ладони к лицу в отчаянной попытке защититься или хотя бы остановить кровь, но он резко отводит мои руки в стороны, крепко ухватив меня за подбородок.

— В глаза мне смотри, сука! Ну, — что в нем такого, а? Что такого, чего я тебе не дал? Или тебе вообще по хер, главное, чтобы член, а все остальное неважно? А? Чтоб трахали тебя до бессознания? Так надо было сказать, — я бы сразу, с первого же дня всю дурь из тебя вытрахал! Так бы вытрахал, что ходить бы не смогла! Какого хрена надо было кривляться? Или, блядь, — ты просто цену себе набивала?

— Я люблю его… — выдыхаю дрожащим голосом. — Люблю, понимаешь! Ты ведь все прекрасно знал! Знал, что у меня к тебе никогда не было чувств! Вадим! Ты ведь заставил меня согласиться на этот брак! Ты не оставил мне выбора!

— Выбора? — уже ревет, до боли обхватив мои скулы рукой. — Нет, Мира, у тебя был выбор — и я с самого начала его обозначил! Но ты, блядь, решила посидеть на двух стульях! И женой моей стать, получив все вытекающие из этого блага, и, блядь, жизнью наслаждаться, трахаясь направо и налево! Где он тебя трахал? Все ночи напролет у него дома? И в каждом углу универа? Где еще? В примерочных магазинов? В кино, куда ты ходила якобы с подругами? В парке на лавочке? Сука!

Новый удар по лицу сваливает меня, — и я просто падаю ему под ноги. Уже ничего не говорю, только тихонько поскуливаю от боли. Говорить бесполезно. Боже, я и не представляла, какой Вадим на самом деле монстр!

— Блядь никогда не станет моей женой, никогда не войдет в мой дом на праве хозяйки, — шипит Вадим, глядя на меня сверху вниз. — Но я, Мира, слишком много в тебя вложил. И, блядь, несмотря ни на что, я до сих пор тебя хочу, хоть ты и такая сука! Ты теперь не женой моей будешь, а просто шлюхой, которую я буду ебать с утра до вечера, — и, блядь, никаких нежностей, никаких «я устала»! Драть тебя буду так, как хочу, — жестко, и срать мне на все твои желания!

Хватает за волосы, больно дергая голову назад, нависая надо мной.

— Может, прямо сейчас мне отсосешь, а? А после я попробую твою вторую дырку! Там-то ты хоть девственница, а? Или он и туда тебя успел уже трахнуть? Блядь, ты подо мной скулить будешь! И, — знаешь, что, Мира? Это меня возбуждает! Меня возбуждает твоя боль! Так что про удовольствие можешь забыть!

Я отчаянно мотаю головой, но он с силой дергает меня вперед, прижимая лицом к своему паху, продолжая оттягивать волосы.

Глава 51

— Чувствуешь, как меня это возбуждает? О, да, ты чувствуешь! Хотя — нет. У меня еще на сегодня есть дела, и трахать тебя вот так наспех неинтересно. Я, блядь, буду это делать долго и с наслаждением. Наслаждаясь каждым твоим криком боли, Мира! Пока ты, блядь, от нее не отключишься! Сергей!

Его тень, телохранитель и начальник охраны тут же появляется в кабинете и становится за спиной Вадима.

— Отвези ее в особняк, — отшвыривает меня, и я снова плашмя падаю на пол. — Только не в дом, — в дом таких блядей не пускают. В подвале закрой. А ты, сука… Ты будешь меня ждать… Это ночь тебе запомнится надолго, и она будет только первой! Я выебу тебя сегодня так, что ты навсегда забудешь своего клоуна!

— Только ему ничего не делай, — бормочу, с отчаянной мольбой, пытаясь подняться, но ноги меня не слушаются. — Не порть ему жизнь… Он не виноват. Он не знал ничего!

— Жизнь? О, не переживай, родная, жизнь я ему портить не собираюсь! И даже карьеру портить не буду! Пусть живет, наслаждается жизнью и продолжает веселить людей! С отбитыми почками и отрезанными яйцами, без зубов — это будет очень весело! Знаешь, уродцы во все времена в цирке были самыми популярными! И морду смазливую надо ему подправить, чтоб чужие невесты больше в его постель не прыгали! Да, Мир? С уродом-то не так интересно, правда?

— Он не знал ничего, — бормочу, но меня никто не слушает. Пнув ногой кресло, которое тут же переворачивается, с грохотом падая на пол, Вадим выходит. А Сергей дергает меня за руку, заставляя подняться. В его глазах тупое безразличие. Он все слышал и больше не будет обращаться со мной так, как раньше, — иногда Вадим посылал его, если надо было меня куда-то отвезти. И по этому непроницаемому тупому взгляду я понимаю, что просить о чем-то бесполезно.

Он выполнит приказ своего хозяина, каким бы диким и бесчеловечным он ни был.

Лена.

Я узнала ее сразу же, как только она появилась в зале!

Даже вздрогнула, меня будто током сразу прошибло.

А еще поразилась — неужели эта девчонка вхожа в такие места, где собираются люди такого высокого уровня?

Наверное, из крутой какой-нибудь семьи, сладкая девочка богатых и высоко стоящих родителей!

Но…

Когда поняла, что все не так просто… Что это именно ее все ждали, из-за нее праздник не начинался, когда увидела, как Асколов подлетел к ней, как поцеловал, — совсем обомлела.

Все в последнее время только говорят, что про Вадима Асколова, — очень быстро и резко их семья взлетела вверх, многие самые престижные на сегодняшний день заведения принадлежат именно этой семье!

И Вадим Асколов признан одним из пяти самых успешных и желанных холостяков года!

Только вот говорят, что он совсем свернут на своей невесте, настолько, что подцепить этого холостяка на крючок ни у одной из светских красавиц нет никаких шансов! А многие пытались, это мне тоже прекрасно известно!

Так вот, оказывается она, та самая невеста, от которой он сходит с ума!

Она, оказывается, — стерва, играющая далеко не одним мужским сердцем! И ведь оба мужчины — довольно достойные, ни один из них такого не заслуживает!

Да и о чем это я? Кто сказал, что у нее их только двое?

Мне самой становится больно, вот на физическом уровне, когда я вижу лицо Антона. Все бы отдала, чтобы унять его боль, — да только чем ему сейчас поможешь?

Зато стерве на это совершенно наплевать, — как ни в чем ни бывало, усаживается рядом с женихом, держась с ним за руки и не разнимая этих рук даже когда начинают есть. А Антона всего так и переворачивает, — это видно в каждом его жесте, в каждом слове сквозит безумная, отчаянная боль!

Но, конечно, для того, чтобы это понять, нужно знать его так же хорошо, как знаю я, — для остальных все это совершенно незаметно.

И чтобы было не все равно, — а этой красавице явно наплевать на все его чувства.

Она весь вечер пялится на него, продолжая любезничать и чуть ли не целоваться на глазах у Антона со своим Асколовым!

Стерва! Настоящая бессердечная стерва, — вот она кто!

Хотя…

Может, все это и к лучшему.

Я слишком хорошо знаю Антона, — и теперь, что бы он ни чувствовал, даже если эта шлюха снова приползет к нему, ничего у них не будет. Антон слишком горд, чтобы делить с кем-то женщину.

Да, ему будет больно, — может, не один даже месяц, — но он переживет. Переживет и забудет, тем более, что эта стерва скоро таки выйдет замуж и будет потеряна для него навсегда! При таком муже она не сможет и в сторону Антона даже посмотреть!

Ну, а я… Я буду рядом. И сделаю все, чтобы утешить моего Антона. И для того, чтобы он после все-таки рассмотрел во мне женщину!

Я даже начинаю искренне веселиться, — однозначно, этот концерт и вечер — самые счастливые в моей жизни! Как гора с плеч!

Но…

Ровно до того момента, пока она не соглашается на танец с Антоном!

Я вижу, КАК они танцуют, — и сердце, да что там — я сама просто разваливаюсь на куски!

Это ведь не танец, — это намного больше!

Я вижу, как он дышит ею, как смотрит, как почти целует, — и она, бессовестно, бесстыже, при всех этих людях, при женихе — отвечает ему тем же!

Черт! Да Антон ненавидеть ее теперь должен! А он… Он тянется к ней все равно! Неужели он способен даже и такое ей простить?

Ничего этот вечер не меняет, — понимаю, и сердце тяжелым камнем опускается куда-то вниз. Ничего. Он по-прежнему смотрит на нее, как на богиню.

И что? Разве я позволю этой шлюхе жить и наслаждаться своим триумфом? Выйдет замуж за одного, который ее боготворит и пылинки сдувает, а бегать будет к Антону, который обожает ее не меньше? Вот так она представляет себе дальнейшую жизнь?

О, нет! Этого я никак не могу позволить!

Поэтому после того, как парни уезжают, а мы с остальными еще остаемся, чтобы собрать реквизит и закрыть с заказчиком денежный вопрос, я подхожу к Асколову, отводя его в сторону.

Не будет этой стерве такого счастья! Пусть ее жених узнает, из чего сделана его «богиня» на самом деле! Пусть потеряет их обоих и останется ни с чем! Надеюсь, Асколов не настолько идиот, чтобы простить такое!

Глава 52

АНТОН

— Эй, ты! — даже не оборачиваюсь, когда окрик прилетает мне в спину.

Не то, чтобы я бегал от какого-то мелкого хулиганья, что шастает по улицам, — просто всегда не хочется тратить время на бессмысленную драку. Хотя навыков бокса, которым научил меня Слава и восточных единоборств, которыми я занимался с самого детства, легко хватает, чтобы растолкать толпу таких вот уличных бойцов, старающихся поживиться содержимым карманов одиноких ночных прохожих.

Продолжаю идти вперед, всунув руки в карманы джинсов.

Снова моросит ледяной осенний дождь, и его мрачность вполне совпадает с той хренью, что у меня внутри.

Ожог уже прошел, и сейчас накатывает тупой депрессняк, унылое бессилие что-либо сделать или изменить.

Блядь, — я ни хера не понимаю!

Она ведь так на меня смотрела. Так…

Блядь, — сердце снова дергается, будто на ниточках и ожог возвращается пульсирующей болью.

Может, — я зря ушел? Зря решил попрощаться, будто оторвав от себя самого какой-то самый главный кусок? Я ведь видел, чувствовал, что ей так же хреново!

Может, стоило все-таки остаться?

Хотя, — нет. Ничего бы я сейчас не решил, наоборот, хрен знает, чего наворотил бы сгоряча.

Но теперь я понимаю, — просто так это не закончится!

Я обязательно должен с ней встретится и наконец-то нормально поговорить!

Может, их свадьба была запланирована уже давно, еще до нашей с ней встречи на море? И теперь она тоже не знает, как из всего этого выпутаться?

Я не должен был прощаться, нет!

Нужно все выяснить и сказать ей, что всегда, всю жизнь буду ждать ее, несмотря на этого жениха!

— Эй, мужик, к тебе, вообще-то, обращаюсь — наглый голос становится слышен уже совсем близко. — Ты чего, — глухонемой или страх, на хер, потерял?

Н-да. Похоже, придется помахать руками. Может, оно и к лучшему?

— Шли бы вы своей дорогой, — отзываюсь, не оборачиваясь.

— Это вряд ли, — мне в спину, прямо по позвоночнику прилетает с ноги прежде, чем я таки успеваю развернуться.

Твою ж мать! Ни хера не уличное хулиганье.

Явно тренированные качки, — таких мы не раз видели, обычно так выглядит чья-то охрана. И одинаковые куртки черные. Человек десять, точно не меньше.

— Спутали с кем — то? — оскаливаюсь, становясь в стойку. Давно мы с парнями не зацеплялись с солидными людьми. Да и я, вроде, никуда не влезал, чтоб на такую встречу наработать.

— Ни хера, Антон Дольский, — мне тут же прилетает еще один, уже в челюсть, — так, что кажется сворачивает ее. — Ни хера мы не спутали.

Я верчусь в ускоренном темпе, чувствуя себя героем, блядь, «Матрицы», — но их слишком много, и, непонятно откуда, появляется все больше.

Судя по хрусту и по окровавленным кулакам, я таки успел неслабо раздать, и даже сломал пару ребер и челюстей, — но, блядь, тут просто без шансов.

Итог предсказуем, — меня метелят так, что даже внутренности, кажется, уже превратились в фарш, не говоря уже про лицо.

Я падаю на землю, прямо в грязную жижу пыли и дождя, которая смешивается с моей и с чужой кровью.

Кажется, сейчас тупо забьют насмерть, — блядь, хоть бы знать, по какому поводу вечеринка!

— Хватит.

Прямо передо мной останавливается внедорожник, и чей-то голос изнутри останавливает занесенную над моими ребрами ногу.

Пытаюсь подняться, опираясь рукой на землю, — нужно же достойно встретить того, кто сам ссыканул выяснить со мной какую-то непонятку и нанял для этого хер знает сколько бойцов.

Нога в лакированной туфле тут же опускается на руку, которой я шарю по земле, пытаясь поймать равновесие и удержаться хотя бы в полуприподнятом состоянии, прокручиваясь по пальцам каблуком под аккомпанемент их гулкого хруста.

— Асколов? — мне все-таки удается поднять голову настолько, чтобы разглядеть его лицо. — Решил доплатить за выступление? — ухмыляюсь, чувствуя, как по зубам струится горячая кровь.

— Я, блядь, сейчас с тобой за все расплачусь, сука, — как невменяемый, орет недавний заказчик, херача с ноги прямо по улыбке.

«Мира» — вспышкой проносится в мозгах, — и все. Я больше не чувствую боли. Я уже — ни хера не чувствую. Только одна мысль — что с ней? Как она там?

Судя по совершенно сумасшедшему, как у одержимого, взгляду, он все узнал. И вряд ли отправил ее домой с миром, пока тут разбирается со мной. Очень вряд ли.

— Мира, — выстанываю я, — видимо, как-то неосознанно пробормотав вслух то, о чем думаю, уже не замечая новых ударов, которые летят на меня со всех сторон.

— Да, блядь, — Мира!

Меня уже тупо держат двое, пока Асколов отрывается на мне, как на боксерской груше.

Но лучше, блядь, — так, чем на ней.

— Тупой мудак! — Асколов дергает меня за волосы, заставляя посмотреть ему в глаза. — Ты что думал, — это любовь у нее большая случилась, да? Ни хера! Знаешь, как она мне досталась, а? Я просто ее купил! Представляешь, — вот так вот просто! Она продажная сучка — и не больше! Которой нравится тупо трахаться со всеми подряд, — даже, оказывается, и бесплатно! А я-то, дурак, столько бабла на нее выбросил! Или ты тоже ей платил, а? Чем, клоун ты, блядь, несчастный?

— Не всем нужно платить девушке, — выплевываю слова вместе с кровью и осколком зуба.

— Ах, даже так? Значит, с тобой она благотворительностью занималась?

Когда на тебя летит град ударов и уже не в первый раз, оказывается, ты просто перестаешь их чувствовать.

— А самому слабо было поговорить со мной по-мужски? — глаза уже заливает кровью, но, блядь, его совершенно сумасшедшее лицо, пока он херачит без разбора по моему телу, реально начинает пугать. Блядь, да он же тупо садист! И Мира сейчас в его руках!

— А по-мужски я с невестой своей говорить сейчас буду, — Асколов красноречиво опускает руку на ширинку. — Только она теперь, конечно, не невеста — так, соска просто. Подумай, блядь. Подумай. Пока ты на четвереньках сейчас до квартиры своей убогой ползти будешь, пока в больничке будешь валяться и на операции себе копить, — она будет бесконечно раздвигать передо мной ноги — во всех позах. Будет скакать на моем члене, ублажать его всеми своими дырками. Отсасывать всю сегодняшнюю ночь напролет. По первому моему, блядь, желанию. Прыгать на моем члене и думать только о том, как его ублажить. Пока мне не надоест и я ее тупо не вышвырну. Подберешь ее потом с помойки, затраханную до смерти? Хотя, — чего уж, подбирай потом за мной. Пусть и тебе отсосет пару раз, если еще член у тебя к тому времени работать будет.

Последний удар будто взрывает голову, — и я просто валюсь на землю.

Пытаюсь приподняться снова, опираясь на руки, но уже не могу, — просто тупо валюсь — снова и снова.

Слышу, как дергается с места машина, как, матерясь, расходятся люди Асколова.

И снова — ослепительно белая вспышка перед глазами, — и темнота…

Глава 53

* * *

— Антон! — по мне настойчиво шарят чьи-то руки.

Пытаюсь отмахнуться, но вот мои — почему-то не слушаются.

На миг выныриваю из блаженной тьмы, — и снова возвращаюсь в сон.

— Антон! — черт, как будильник прям — визгом и на ухо. Ну, — кто там может быть? Я что, дверь не запер, когда вернулся?

— Антон… — какое-то странное скольжение по лицу, по рукам. Вроде поцелуев… Блядь, — да что такое?

— О, Боже, Антон, Антон! Как же так вышло? Господи! Я же не хотела! Не думала! О, Боже! Антон!

Сознание медленно возвращается, потихоньку накрывая меня осознанием произошедшего.

Распахиваю глаза, — но вспышка перед ними тут же заставляет их снова закрыть.

Уже понимаю, — по мне ползает Лена, причитая и ревя.

Тела не чувствую совершенно, — только жжение по всему лицу и ледяной дождь, что по мне лупит. Помогая, впрочем, прийти в себя.

— Я же не знала… — лепечет Лена, не переставая скользить по мне руками. — Я же не представляла, что так будет, что он с тобой такое сделает… Прости меня… Прости меня, Антон! Да я бы в жизни ничего ему не сказала!

Сжимаю челюсти до хруста, — вполне реального, потому что, кажется, у меня раскрошены зубы.

Блядь, — теперь понятно, откуда Асколов узнал про нас с Мирой!

Мира! Блядь, — сколько же я тут валяюсь? Мне же надо ее спасать, а то этот ненормальный еще хрен знает, что с ней сделает!

— Але, скорая! — долетает до меня истерический голос Лены. — Скорая, это с улицы…

— Дай сюда, — резко дергаю рукой, выхватывая у нее телефон.

— Ну как же, Антон! Тебе же помощь нужна! Тебе скорую нужно! — продолжает истерить Лена. — Слава Богу, живой…

Даже не отвечаю, нечеловеческим почти усилием заставляя себя сесть.

Пальцы, похоже, целы, — по крайней мере, держать мобилку и нажимать кнопки я вполне способен.

Блядь, — час уже прошел, не меньше, — понимаю, бросив взгляд на часы на экране. Час — это целая жизнь при наших обстоятельствах!

— Роман! — ну, хоть не спит, слава тебе Господи. — Тут у меня проблема по Асколову! Срочно!

— Приезжай, — коротко отвечает, к счастью, не возмущаясь тем, что я его разбудил и не тратя на это драгоценные минуты.

— Блядь, я пока доеду, он такого наворотит…

— Не переживай. Уже не наворотит. Жду тебя.

Углев отключается, и я чуть не разбиваю мобилку о землю. Еще потрачу и на дорогу к нему время. Но, блядь, — тут вариантов просто нет. Если я найду помощь, то только у него сейчас.

— Скорую, Антон, — скулит с земли Лена, — так и осталась там сидеть в грязи на коленях, как сидела передо мной.

— Такси? — набираю еще один номер, очень надеясь, что дождь все-таки смыл с меня хоть часть крови и меня такого все-таки впустят в салон.

Вот теперь тело ломит так, как будто меня всего прокрутили через мясорубку.

Но это — херня, — даже наоборот, отрезвляет и не дает снова отрубиться. Херня по сравнению с тем, что этот больной ублюдок может сделать с моей Мирой!

Глава 54

Мира.

Меня схватили, — как неживую куклу, как вещь — и попросту поволокли из казино.

Пытаться поговорить, сопротивляться — все было бесполезно.

— Молча следуй за нами, — все, что я получила в ответ. — Или мы применим силу.

Да. Силу применить они могли — и даже запросто! Уж в этом, после всего, что сделал со мной Асколов, я даже и не сомневалась! Никто теперь не то, что возиться — даже слушать меня не будет! И он…

Меня затрясло, когда попробовала хотя бы представить, что будет дальше.

Что он сделает, когда вернется? Неужели и правда — будет насиловать и снова избивать, обращаться вот так, как с вещью?

Пока меня заталкивали в машину, я все же еще надеялась на то, что, может, Вадиму такое и не свойственно.

Конечно, ударить человека, женщину, — если кто-то и может, то тут оправданий нет, это такой человек, нормальный никогда бы так не поступил. Но… Может, когда его ярость схлынет, и он успокоится — хотя бы сможет меня услышать! Нет, — ну в самом деле, он ведь должен понимать, что насильно полюбить себя никого нельзя заставить! И что эта любовь — зависела не от меня… Должен понять и… Отпустить меня? Это было бы счастьем, — и я бы даже не ненавидела бы его после того, что он со мной сделал!

Но когда меня рывком вытащили из машины и грубо поволокли через весь сад к его дому, когда швырнули на ледяной бетонный пол в подвале, захлопнув тяжелую дверь и прокрутив замок, — я поняла.

Вадим, — он намного хуже, чем я даже себе представляла!

Потому что — если бы остыл, — то наверняка перезвонил бы своим псам и отменил бы этот нелепый, нечеловеческий приказ!

А еще…

Еще я не заметила и тени удивления на лицах тех, кто меня сюда тащил. И… Если бы Асколов не поступал бы так раньше, если бы был нормальным, — скорее всего, они бы попытались его хотя бы вразумить, поспорить! Но — нет. Они просто молча, без всяких эмоций выполнили его приказ! А, значит, не такое и новое это для них занятие…

Чего я еще не знаю о своем так называемом «женихе»?

Впрочем, если он говорил правду, то он и не жених мне теперь после всего этого.

А кто?

Палач? Насильник?

Очень на то похоже….

И… Если он так поступил со мной, — то что же он сделает с Антоном?

Эта мысль пробирала всю насквозь, заставляя дрожать и тихо задыхаться от ужаса.

Хоть бы он его не нашел…

Хоть бы Антон не поехал домой, а отправился куда-то в ночной клуб вместе со своим другом! Они же любят гулянки до утра!

Антон.

— Вот, — я бросаю на стол перед Асколовым-старшим пухлую папку с документами.

Тут — до хера и больше, — левые денежные схемы, подделанные документы, через которых подставляли других людей — тех, от которых Асколовым — старшему и младшему было что-то нужно, — оба прекрасно поднаторели в том чтобы сначала втаптывать в дерьмо, а после прикидываться благодетелями, из него вытаскивая, и даже двойная бухгалтерия, — где только Углев накопал?

Хотя, — на него работает целый отдел безопасности и парни поработали на славу.

— Как думаешь, если об этом станет известно, кто из солидных людей, которым ты пытаешься сейчас втереться в доверие, а после аккуратно взять за яйца, закатает тебя вместе с твоим сынком в бетон первым?

— Я бы сделал ставку, — Андрюха, поигрывая своей неизменной монеткой, приближается к сидящему за столом Асколову почти вплотную, — так, что чуть не касается его лица. — Ты же любишь ставки, а, Асколов? На них свой бизнес и построил…

— Только, блядь, как обрадуются все те же солидные люди, когда узнают, что магнитики- то ты не снял… А ведь казино для избранных должно быть чистым, правда? — так же нависаю над ним, опираясь руками о стол.

Только если со стороны Андрюхи это желание морально надавить, то в моем случае — реальная необходимость.

Блядь, — все кости как будто переломали ломом и ощущение, что я сейчас просто развалюсь на части. Но мне, блядь, некогда разваливаться.

Роман среагировал очень оперативно.

Стоило мне сказать несколько слов, как тут же вызвонил своих людей и уже через полчаса передо мной выросла такая гора компромата, что сесть за это можно несколько раз на всю жизнь. Но тут даже дело не в законе. А в том, что за такое, если станет известно, обоих умельцев тупо перестреляют — и еще вопрос, сколько будет желающих. До хера.

Я собирался ехать один, — Углеву так точно незачем светиться в такой смердящей истории, — да и даже находится около дома кого-то из Углевых ему нельзя — будет огромный удар по репутации. Но он успел позвонить Славке и рассказать ситуацию, ну, а тот уже подключил и остальных.

И парни, естественно, не могли не отправиться со мной — хоть и сто раз им объяснил, что ни хера никто меня не пристрелит, — все документы в копиях, — да хрен там! «Одни за всех и все за одного», — напомнил Андрюха, а все остальные просто встали передо мной стеной, — так, что не обойти. Даже Дэн Скальсских, который тоже примчался, почти первым, — видно, Роман не совсем разобрался, что он просто муж Ксаны, а не из нашей компании. Хотя… Пора его уже принимать к своим, за последнее время мы давно поняли, что он вполне вписывается в нашу тесную дружбу, по всем показателям.

И вот теперь мы стоим в кабинете роскошного особняка Ивана Асколова.

А во дворе — парни Славы, боксеры. За оградой — гонщики ревут байками. Хотя я вполне бы справился и сам, — это мой вопрос, в конце концов!

— Ты же понимаешь, это не просто так все по рукам пойдет. Я ведь журналистов подключу, — мы такую волну подымем! А они народ любят кормить скандалами! Да у нас этот материал с руками оторвут.

— Да ты понимаешь, с кем разговариваешь, щенок! — Асколов, до этого молчавший и поигрывающий карандашом в руках, вдруг взрывается.

— Понимаю, — киваю, уверенно глядя в его глаза. — Со смертником говорю, Асколов. — Завалят тебя так быстро, что, боюсь, даже морды твоей запомнить не успею.

— Допустим, — Асколов, видно, давно уже научился справляться с собой и правильно оценивать ситуацию. Не псих, как его сын, это уж точно. Только кулаки сжимает и желваки на лице играют. А так и не скажешь, в общем-то, что нервничает.

— А ты не подумал, что тебя завалят раньше? — вскидывает бровь. — Или ты думаешь, что я соплячья твоего побоюсь, того, что дом мой окружили? Да мои люди вычистят весь этот хлам за пять минут и на помойку отвезут — будет вам братская могила.

— Такую кучу трупов ты не спрячешь, — ухмыляюсь, чувствуя, как из разбитых губ снова начинает литься кровь. — И уже не отмоешься.

— Так мне, судя по всему, и терять нечего, — вскидывает бровь, — и за спокойной маской на лице я вижу то же что-то ненормальное, что и у младшего Асколова, когда он меня херачил.

Видимо, где-то внутри они таки и правда оба психи.

Глава 55

— Есть, — я пожимаю плечами, выкладывая перед ним мобильник с записью. — Тебе, Асколов, выжить кровь из носа нужно. Иначе кто сынку твоему сухари в СИЗО носить будет?

Асколов звереет, — ярость на миг сметает все наносное спокойствие с его лица, но тут же снова берет себя в руки — и только ненормальное, неконтролируемое какое-то бешенство продолжает пылать в глазах.

И, если честно, — ни хера вот я не уверен, что этот психопат реально не соберется нас всех грохнуть прямо сейчас! Бля, — зря они со мной вместе поехали! Говорил же — мое дело!

— Что это еще за смонтированная хрень? Журналюги твои телевизионщики постарались? И вот этой дешевкой ты жизнь себе думаешь сейчас выторговать?

— Это не хрень. Можешь позвонить в полицию и узнать все сам, — взяли твоего сына, на наркоте взяли. Как раз когда кокса нюхнуть у себя решил. Только вот тем, что для собственного пользования у него наркота в казино, он уже не отмажется. Сам видишь, там целый сейф. Торговали им в казино, и ты сам прекрасно об этом знаешь. А можешь и не звонить. Новости включи, — и сам все увидишь в намного лучшем качестве.

Да. Эд-то, оказывается, с Углевым еще раньше, сразу после свадьбы Бурина, договорился. И установил видеокамеру прямо в кабинете у Асколова, пока корпоратив обсуждали. Кто ж думал, что так быстро пригодится? Но, не зря говорят, — тому, кто в своем праве, сам Его Величество Случай помогает. Вот и мне помог, — просто пиздец, как вовремя! Мое счастье, что этот придурок после беседы со мной поехал в казино, а не к Мире! Так что, пока ехали сюда, я за нее уже был вполне спокоен!

И за это я даже свечку готов поставить, когда все закончится. Хоть и верующим никогда в жизни не был. Но после таких совпадений…

— Чего ты хочешь? — сдерживаемая ярость тут же превращается на его лице в усталость. — Что тебе, блядь, надо?

— Твой сын девушку к себе приказал увезти. Мира Самойлова.

— Блядь! — а вот теперь он уже психует не на шутку, даже кулаком по столу херачит и так дергается, что Слава с Дэном становятся в один прыжок от него по обе стороны, сдавливая руками его плечи.

— Да что ж вы на этой суке повернулись все, а? Щелок, что ли, вам мало? То сын, — блядь, свет клином ему на ней сошелся, то, блядь, из-за этой девки такая херня вылазит? Знал бы, пристрелил бы ее еще когда Вадим бредить этой шлюхой начал! Всем бы было легче!

— Ты аккуратно со словами, — рука рефлекторно дергается, чтобы зарядить ему в челюсть. И, блядь, — кто бы знал, чего мне сейчас стоит удержать ее.

Но я — не Асколов. Не стану заряжать тому, кто не сможет дать ответку. А он — не сможет, — Слава с Дэном вырубят его раньше, чем он успеет дернуться.

— Будет тебе твоя шмара, — Асколов с такой ненавистью сверкает глазами, что, блядь, я уверен, — уже через пять минут после нашего отсюда ухода перед ним будут лежать досье и на меня, и на всех парней, вместе с нашими семьями и родственниками до самых дальних, а Асколов будет прикидывать, как побольнее каждого из нас схватить за горло.

Только вот не успеет, — то, что я выложил перед ним — лишь малая часть того, что на них обоих еще осталось у Углева. И далеко не самая жесткая.

Все, что происходит сейчас — тупо фарс. Ради того, чтобы отпустили Миру. А дальше Роман запустит в ход весь компромат — и оба Асколова надолго и прочно сядут. Если их реально не стрельнут за все эти дела.

Но и я не вру — именно вот эта информация, с которой мы пришли — никуда не поступит. Хотя — и без нее там выше крыши.

— Сергей? — Асколов набирает начальника охраны Вадима. — Девка сына где?

— Куда везти? — с ненавистью прожигает меня взглядом.

Я выкладываю перед ним бумагу с адресом.

— Мы здесь подождем, — ставлю перед фактом, когда разговор заканчивается. — Пока девушку на место не доправят.

— Она мне бабла должна, — оскаливается Асколов. — Я, блядь, не благотворитель, чтобы просто так, за красивые, блядь, глаза, такими суммами кидаться.

— Сколько?

Молча киваю, темнея в лице. Блядь, — неужели тот бред о том, что Асколов — младший Миру купил — правда? Руки снова сжимаются в кулаки, а внутри как-то совсем не по-хорошему царапает. Я-то даже и значения тем словам не придал… А получается, стоило…

Асколов называет сумму, буквально выплевывая мне ее в лицо.

— Что, щенок, сдулся? — он хохочет совершенно каким-то ненормальным смехом. — Думаешь, ты потянешь ее с такими суммами? Это ведь, блядь, только начало! Да ни одна из твоих шалав столько не стоит.

— Полчаса, — цежу, сжимая челюсти.

Стремительно выхожу из кабинета, когда мне на плечо ложится крепкая рука.

— Ты чего, Тоха, — Андрюха сверлит меня глазами. — Блядь, это же все бред, — ну с хренов ты его слушаешь? Да наплюй!

— Нет, Андрюха, — качаю головой, мрачнея все сильнее.

Паззл теперь складывается в моей голове окончательно.

Да, Мира не просто так сбежала от меня на Побережье.

И совсем не из-за какой-то важной причины, как воришка или преступница убежала из моей постели еще до того, как я тогда проснулся!

Я знаю, я видел, каким чувством горели ее глаза, когда на меня смотрела — и ни хера этих чувств не было при ее взглядах на Асколова!

Значит, — все это правда.

Ее тупо купили, — как дорогую вещь!

— Антон, перестань, — со второй стороны меня уже почти зажимает Шиманский. Славка с Эдом и Дэном так и остались контролировать Асколова, чтобы сейчас не связался с кем-то и не попытался вытащить своего сынка, — по крайней мере, до тех пор, пока о скандале не раструбят все новости — и в интернете и по всем радиоканалам и по телевидению.

Конечно, понятно, что нужные люди у Асколова всегда найдутся в органах, но после такого скандала отмазать так, чтоб уж окончательно — точно не выйдет, — на то и расчет.

Ну, а Углев пока запускает в дело весь тот компромат, который у него насобирался на эту семейку помимо той папки, которую я бросил для наглядности перед ним на стол, — там уж не до вопроса с наркотой Асколову будет, там уже вопросы посерьезнее начнутся. Но мне пока нужно решить свои вопросы.

— Позови Дэна, Глеб, — отталкиваю его руку. — Мне нужны его связи.

— Антон. Не горячись! — Шиманский не сдвигается с места, прям как скала. — Ты же сам видишь, какие дела он проворачивал! Наверняка и на это есть причина. Просто выдохни и подумай, ну? Может, они и на нее грязь какую-то нашли и чем-то шантажировали.

— Это неважно, Глеб, — сжимаю челюсти уже до хруста. — Просто. Позови Дэна.

— Хорошо, — Глеб соглашается, но все равно неодобрительно качает головой. — Но я еду с тобой, куда бы ты ни отправился. Сейчас ведь психанешь, а после пожалеешь.

Да, одному Глебу из всех нас, кажется, всегда удается сохранять непробиваемое спокойствие, что бы ни случилось. Но я, блядь, уже все для себя решил. И я прав.

Шиманский таки меня не отпускает, так и неотступно следует за мной до самой квартиры и обратно.

Сумма, названная Асколовым — практически запредельна, но, к счастью, мы и правда в последнее время с Эдом стали популярны, и эти деньги я способен нагрести, — пусть это оказывается и всем, что у меня есть.

Под неободрительное молчание Глеба собираю всю наличность в спортивную сумку и возвращаюсь обратно, в особняк Асколова.

— Все в порядке — отзванивается Дэн, когда я вхожу в особняк. — Все уже на месте.

— Хорошо, — киваю, отключаясь.

Так хочется спросить больше, выяснить каждую деталь, — но сейчас не до этого.

— Вот, — бросаю на стол перед все так же сидящим за ним Асколовым набитую купюрами сумку. И — нет, мне не жаль сейчас этого бабла. — Теперь все в расчете, верно? Можем идти парни, все уже в порядке, — киваю друзьям, так и не глядя на урода. Чего теперь на него смотреть? По новостям все самое интересное увижу.

— Зря ты так, — цедит Карин, когда уже выходим. Только теперь можем наконец расслабиться, — а то хрен его знает, может, и приказал бы своим нас стрельнуть.

Но, наверное, у Асколова все же включились мозги и он осознал, что наши трупы его окончательно потопят. Хотя, по безумию в его глазах было видно, что включилось это понимание явно не сразу.

— Он же урод, — ну с чего ты взял, что ему должен отдавать эти деньги?

— Не люблю долгов. Даже перед такими мудаками, — пожимаю плечами. — Спасибо, братья, — пожимаю им руки, обнимаясь, — да, это просто бесценно, когда у тебя есть целых пять плеч, что встанут за твоей спиной, — даже когда не просишь! Вот на это можно променять все деньги мира! — Мы обязательно это отметим, когда эти два махинатора сядут!

— Езжай давай, — Славка с Эдом хлопают меня с двух сторон по плечам. — У тебя есть дела посрочнее!

— Только дров не наруби, Дольский, — долетает мне в спину напутствие Шиманского. — Помни — холодная голова! Антон!

— Да-да, я все помню, киваю, подымая вверх большой палец. — Помню, Глеб!

Но, конечно, холодная голова, — это последнее, что мне сейчас грозит! И мы с ним оба это прекрасно понимаем!

Глава 56

* * *

Мира

Не знаю, сколько прошло времени, пока я ползала по темному подвалу, царапая руки в кровь о его стены. До тех пор, пока просто не опустилась на бетонный пол в полном бессилии, обхватив голову руками.

Слез не было, я просто впала в какой-то полуступор, тихонько раскачиваясь и прикусив губы до крови.

Что теперь будет?

Что Вадим теперь сделает с моим отцом, с родителями?

Дойдет ли его ненависть до того, что отца все-таки посадят, снова дав ход тому делу?

Господи, да ведь он этого действительно не выдержит, и следующий инфаркт его просто добьет!

Что тогда будем с мамой?

А с Антоном?

Как он с ним поступит?

Если уж даже меня избил и вот так зашвырнул в подвал — то что сделает с ним?

Я ни на секунду не сомневалась, что мои слова о том, что Антон ни в чем не виноват и ничего не знал, хоть как-то могли смягчить этого человека!

Страшно представить, как он теперь поступит со всеми нами!

Боже!

Как же я сейчас себя проклинала!

Какой же я была идиоткой!

Захотелось мне напоследок почувствовать, как это — быть свободной, счастливой, любить, проводить время с любимым, — счастливо, беззаботно! На миг хотя бы так хотелось быть счастливой, — и чем все это обернулось?

Господи, — да ведь если бы только для одной меня!

Если бы только я пострадала от злобы Вадима, — тогда бы не жалела ни о чем, тогда все это еще можно было бы пережить! Но ведь из-за меня теперь столько разрушено! Жизни и судьбы самых близких, самых дорогих для меня людей!

Сможет ли Вадим хоть немного успокоиться и дать мне возможность сказать хоть слово? Удастся ли мне вымолить, чтобы он не трогал отца и любимого?

Ради этого я готова была на все… На все, — без исключений! Даже на то, чтобы безропотно принять все то, чем угрожал мне Вадим…

Встрепенулась, тут же подымаясь на ноги, как только тяжелая дверь со скрипом отворилась, впуская вовнутрь ослепительно яркий после долгой темноты свет.

Но, к моему удивлению, на пороге стоял не Вадим.

Бритоголовый высоченный мужик, почти полностью закрывший своими плечами весь дверной проем.

Я не видела его никогда раньше, да и сейчас, пусть даже и понимая, что, конечно же, это человек Асколова и пришел от него и по его приказанию, отступила назад, совершенно рефлекторно, — слишком уж угрожающе выглядел этот верзила.

Он молча схватил меня за локоть, напоминая чем-то Терминатора, с которым и говорить-то абсолютно бессмысленно, — да и о чем мне с ним говорить, все равно он работает на Вадима и ничего не решает. Отпустить меня или не вредить Антону и родителям — уж точно не в моей власти.

— Куда вы меня тащите? — я все же решилась спросить, — он поволок меня по двору, в сторону выезда с участка. — Куда?

От его безжизненного, совершенно ничего не выражающего лица становилось еще страшнее.

Черт, — да с такими лицами во всех криминальных фильмах убивают!

В голове начало мелькать безумное множество разных картин, — и все они ужаснее предыдущих.

Неужели Вадим решил вот так от меня избавиться? Приказал этому своему уроду убить меня и где-то прикопать в леске?

— Приказано, — совершенно без всякого выражения ответил этот робот, созданный из одних мышц, — даже почти не пошевелив губами. Задавать еще какие-то вопросы совершенно бесполезно, — это стало окочательно понятно.

Молча села в машину, в которую он меня запихнул.

Только обхватила плечи руками, сжавшись до невозможности,

,

Стараясь даже не думать о том, чем закончится эта поездка.

Выдохнула, только когда поняла — мы въезжаем в город!

Ну, значит хотя бы какая-то цивилизация, а то воображение уже начало рисовать такие картины, — одна ужаснее другой.

Уже не сопротивлялась и не пыталась ни о чем заговаривать с псом Асколова, когда он остановился у высокого здания модной гостиницы и поволок меня на выход из машины, вовнутрь.

Видимо, мы смотрелись просто жутко — этот урод с совершенно непроницаемым лицом, и я, — с запекшейся на руках и лице кровью, в истрепанном грязном платье, которое еще вечером выглядело так роскошно.

Я бы на месте персонала как минимум бы заинтересовалась, а как максимум — вызвала бы полицию, но, видно, деньги творят чудеса — и вышколенные работники только отводили глаза от нашей странной пары.

Интересно, — если я начну кричать и звать на помощь, это измениться?

Или на их лицах будет оставаться все тоже безразлично-холодное выражение, — мол, кто платит за номер, тому все и позволено? Скорее всего, именно так…

Но…

По крайней мере, убивать меня Вадим точно не собирается, иначе в гостиницу наверняка бы не привез!

Мы поднимаемся на лифте на самый верх.

Мой тюремщик-охранник открывает карточкой номер и, затолкнув меня вовнутрь, молча уходит, захлопнув за собой дверь.

Даже замираю на какое-то мгновение, — потрясающий вид из панорамных окон, отсюда кажется, будто паришь над всей столицей. Полный восторг, если бы только не обстоятельства!

В номере никого, только я одна, — и никаких вещей, ни записки — просто ничего.

Немного потоптавшись, решаю все-таки пойти в ванную и привести себя в порядок. Ломиться в запертые двери и орать о помощи наверняка нет никакого смысла, как и звонить из номера, чтобы мне помогли.

Тяжелым взглядом окидываю огромную постель со скрученными лебедями, усыпанную лепестками роз.

Похоже, моя новая тюрьма — это номер для новобрачных. Хотя, я живу в тюрьме с того самого дня, как дала Вадиму свое согласие, — но разве у меня был выбор? И единственное время, когда я из нее выбралась — это та самая поездка на Побережье!

Глава 57

Но, судя по всему этому, Асколов все-таки остыл. По крайней мере, решил не издеваться надо мной в том подвале.

Хотя — декорации не имеют на самом деле ведь никакого значения!

Тюрьма — она навсегда останется тюрьмой, будь то унылый подвал или роскошный особняк Вадима!

Я никогда уже не буду свободна, и больше у меня не будет права голоса, возможности в чем-то отказать и что-либо решать!

Вот и сейчас — трудно не догадаться, что будет происходить на этой кровати.

Он просто будет меня трахать, удовлетворять об меня свою мерзкую похоть.

А мне остается только молчать и терпеть все это…

Странно, что он вообще приказал привезти меня сюда! Неужели так и не отказался от мысли о женитьбе?

Хотя, — скорее всего, все же отказался. Я знаю Вадима слишком хорошо, он просто помешан на репутации и на том, чтобы каким бы мерзким все не было на самом деле, при этом выглядеть все должно идеально! Так, чтобы все завидовали! Сколько раз он требовал от меня улыбок и влюбленного взгляда на публике, прекрасно понимая, что он мне противен! Но главное, чтобы все думали, что у него идеальная невеста, безумно в него влюбленная!

Так что, если бы он планировал, как раньше, на мне жениться, то никогда бы не позволил, чтобы меня заметили в таком виде! Пусть это будет даже и обыкновенный персонал гостиницы! Нет. Он приказал бы, чтоб я сначала привела себя в порядок и только потом привез бы меня сюда, в этот номер!

Увы, зрелище я из себя представляю просто жутко печальное!

Белая, как чахоточное привидение, запухшая от слез, с разбитыми губами и запекшейся кровью на лице. Но все это наверняка не остановит Вадима, — он возьмет то, что считает своим и даже обращать внимания не будет.

Хорошо хоть, синяков от его ударов не осталось, хотя челюсть безумно ноет и слегка кружится голова. Надеюсь, это все-таки не сотрясение, а просто волнения и бессонная ночь…

В порядок себя привести удается с трудом.

Несмотря на все старания, я выгляжу как очень больная тень себя настоящей.

Но — ничего. Для меня это сейчас не так уж и важно. И, в конце концов, я меньше всего сейчас озабочена тем, чтобы понравится Вадиму! Наоборот, — пусть смотрит на то, что он сделал! Может, тогда хоть какая-то совесть в нем проснется!

Бросив взгляд на изодранное платье, понимаю, что надевать эту грязную тряпку невозможно.

Без всякой жалости, хоть вещь и дизайнерская, я выбросила бы ее с мусорную корзину, но…

Другой одежды у меня нет, как нет и телефона и хоть каких-нибудь денег, чтобы ее заказать. Кто знает может, мне еще и убегать отсюда придется, — неизвестно, как поведет себя Вадим, когда появится! Так что…

Преодолевая брезгливость и отвращение, все-таки напяливаю этот кошмар на себя. Стирать тоже нет времени, сохнуть будет долго…

Радуясь хоть этой малой передышке, возвращаюсь в номер, устало падая на мягкую роскошную кровать. По щекам сами по себе начинают бежать слезы.

Это конец. Теперь моя жизнь загублена безвозвратно. И, когда придет Вадим, он будет делать со мной все, что захочет. А я ведь даже сопротивляться не могу, не имею права, — из-за Антона, из-за родных, которых, я надеюсь, он все-таки пощадит!

Глава 58

* * *

Кажется, я все-таки провалилась в сон, потому что, когда услышала, как хлопнула входная дверь, даже не сразу поняла, где нахожусь.

Понадобилось несколько секунд, чтобы понять, — и кулаки сжались до боли, прорезая впившимися ногтями ладони.

Решила так и притвориться спящей, не открывать глаз. Ну, не радостной же собачкой мне его встречать, виляя хвостом!

Замерла, услышав тяжелые шаги, дыхание с легким присвистом рядом с собой — совсем рядом.

А когда пальцы провели по моей шее, опускаясь от подбородка и ниже, вся превратилась в ледышку. Господи, как же это отвратительно! Он сам и все его касания!

— Блядь, — раздался хриплый голос, слегка отдаляясь.

А после громкие быстрые шаги — на выход из комнаты.

Мне показалось?

Это был не голос Вадима!

Или?

Я уже окончательно сошла с ума и мне начинает мерещиться?

Морщась, — вот только сейчас чувствую, насколько болит все тело, приподымаюсь на постели. Не время сейчас улетать в блаженные иллюзии. И лучше закончить все как можно скорее, — по крайней мере, так буду меньше переживать за тех, кто мне дорог! А мой кошмар… Что ж, он начнется прямо сейчас! И будет длиться уже всю мою жизнь…

Но так и замираю, не до конца сев на постели, откинувшись на подушку в изголовье.

Потому что в комнату входит…. Антон!

— Мира! — он подлетает ко мне со стаканом воды, присаживается на корточки, притягивая к себе, зарываясь пальцами в волосы, покрывая все лицо мелкими, такими желанными, такими нежными поцелуями, — и тут же отстраняется, глядя на меня совершенно безумными, осатаневшими глазами, — в них сейчас сумасшествия еще больше, чем у Вадима, когда он меня хлестал.

— Антон, — притягиваю его обратно к себе за рубашку дрожащими пальцами, а сама — лихорадочно всматриваюсь в лицо.

Оно разбито, правый глаз начал заплывать, губы — просто корка крови.

Осторожно ощупываю пальцами его грудь, замечая, как он морщится от даже самых легких прикосновений. Боже! Что Вадим с ним сделал!

— Что он тебе сделал? — вторит моим мыслям его голос, — бешенный, злой, напряженный.

— Что, Мира? — такой ненависти, такой ярости я не то, что никогда не видела, — я даже не представляла, что такая бывает!

— Не молчи, — напряженно сжимает челюсти, притягивая мое лицо к своему, мечась взглядом по моим глазам, будто пытаясь прочитать в них все ответы. — Не молчи, маленькая, — голос смягчается, но звучит все равно надтреснуто и хрипло. — Он тебя избивал? Насиловал? Он…

В его глазах сумасшедшая боль и отчаянная ненависть. И каждое слово дается ему так тяжело, будто разрезает на части.

— Антон, он тебя избил? Что с тобой сделали? Боже! Ребра целы? Тебе нужно в больницу!

— Со мной все в порядке, — его рука больно сжимает мое запястье. — Я тебя спросил, Мира. Что. Он. Тебе. Сделал???

— Ничего, — как сумасшедшая, скольжу руками по его лицу, по щекам, — мне просто необходимо прикасаться, чтобы понять, что все это — не сон, что он — действительно, — здесь, со мной, рядом… Живой… Ведь после всего я поняла, что от Вадима можно ожидать чего угодно! — Ничего, Антон, — слезы текут мне на пальцы, оставляя на его лице мокрые следы. — Ничего. Только ударил по лицу и запер в подвале.

— Он… — голос Антона совсем срывается на хрип, а рука еще сильнее сжимает. Нервно дергается кадык.

— Мира! Он тебя тронул? — видимо, я слишком долго молчу, потому что Антон уже срывается и начинает просто рычать.

А я… Я слова из себя не могу выдавить. Только цепляюсь за него, до конца не веря, что он здесь, со мной…

— Нет, — дергаю головой, будто опомнившись. — Нет, Антон, — и снова скольжу руками по его лицу, как будто каждую его черточку хочу впитать в свои ладони. — Он не трогал меня. В сексуальном плане — нет.

— Я все равно его убью, — Антон сверкает глазами, но уже видно облегчение в его лице. Оно еле заметно, но все же расслабляется, и даже дышать как-то иначе начинает.

— Не верю, — я прижимаю голову к его груди, ловя каждое прикосновение его рук к моим волосам. — До сих пор не верю, что ты здесь, Антон! Как? Как тебе удалось? — подымаю на него залитое слезами лицо.

Хочется ущипнуть себя — мне до сих пор все кажется, что это какой-то сон или бред. Что я сейчас очнусь — и его рядом не будет…

— Все очень просто, Мира, — его лицо снова становится жестким, будто передо мной не мой любимый, а незнакомец. И глаза опять полыхают все той же яростью.

— Я тебя купил.

— Что? — ничего не понимаю, не верю, не могу верить в то, что он сейчас говорит.

Пытаюсь отстраниться, отпрянуть, как от раскаленного утюга, — именно таким мне кажется сейчас его прикосновение, — но он не дает отодвинуться и на сантиметр, наоборот, только крепче прижимает к себе, безжалостно прожигая глазами.

— Твоя любовь же, оказывается, продается, Мира, — выплевывает мне в лицо слова с едкой горечью, искривив красивые губы. — Что ж ты мне с самого начала не сказала, а, Мира? Может, я бы и выкупил тебя сразу, как лот на аукционе? Тогда не пришлось бы так долго разгадывать, куда ты делась и почему сбежала. Или ты решила, что у простого парня не хватит на это денег, да? Так, Мира? Только не понимаю, почему же тогда рассталась с девственностью так просто и еще бесплатно! Девственность, между прочим, стоит дороже, об этом знают все шлюхи!

Глава 59

— Антон! — меня переворачивает от боли сейчас, а еще — я совсем его не узнаю.

Но ведь по сути он прав, — и как мне найти слова оправдания?

Он отпускает мои руки, которые только что сжимал, будто в тисках, — нет, он их просто отбрасывает, — и они безвольно падают на постель.

Рывком подымается и начинает расхаживать по номеру, даже на меня не глядя, только зарываясь в волосы пальцами, теребя и взъерошивая их, — как всегда, когда нервничает.

— Нечего сказать, да, любимая? — последнее слово он произносит с издевкой, — а меня как будто хлещет по лицу этим голосом. — А я надеялся еще, что все неправда… Что Асколов мне соврал…

— Я… Я ведь любила тебя, Антон! С самого начала! — тихо выдыхаю дрожащим сквозь слезы голосом.

— А его? — его ярость уже почти осязаемо выплескивается на меня.

Теперь Антон наступает, пронзая меня тяжелым взглядом, держа руки в карманах джинсов, но я вижу, как вздулась на них каждая венка.

— Его не любила, но с ним спала! И даже собиралась стать его женой! И — что, Мира? Что ты делала с ним в постели? Боролась с отвращением, или представляла себе пачки денег, которые тебе достанутся? Они тебя возбуждали достаточно, чтобы кончать и извиваться под ним?

Он со всей силы лупит кулаком по стене, оставляя на ней легкий отпечаток крови.

— Я люблю тебя. Только тебя.

Как ему это доказать? Как достучаться?! Как сделать, чтобы он понял?

Дергает головой, как будто отмахивается от назойливой мухи и снова начинает расхаживать по номеру, больше на меня не глядя.

Черт!

Я совсем его не узнаю!

А ведь Антон всегда был — таким нежным, таким страстным! Я все бы отдала сейчас, лишь бы он когда-нибудь снова посмотрел на меня такими же глазами, что и раньше… Чтобы прикоснулся так… Как умеет только он…

И когда выспрашивал у меня, что со мной Вадим сделал — я видела эту любовь в его глазах, переживание, заботу! Куда все это делось?!

Хотя…

После того, что он узнал…

Наверное, Антон думает, что я обыкновенная шлюха, которая только тем и озабочена, чтобы продать себя подороже! Ну, пусть не с панели, и не на одну ночь, а так, чтобы выйти замуж — но особой разницы на самом деле в этом нет!

— Антон! — я сжимаю руки на груди, — в голове царит полнейший сумбур, и, кажется, смысл сказанного только доходит до меня.

— Подожди! — бормочу в растерянности. — Как это — выкупил? То есть — Вадима больше не будет? Он не придет? В смысле — его вообще больше не будет в моей жизни?

Господи, как же хорошо, что я не разделась после душа, завернувшись в полотенце и не выбросила эту тряпку, в которую превратилось мое платье! А то он бы точно решил, что я жду здесь Вадима, специально что для него обнажилась, чтобы… Чтобы отрабатывать деньги, о Господи!

— Да! — он снова останавливается, сжимая челюсти и глядя на меня нечитаемым немигающим взглядом. — Разочарована, да, малышка? — его «малышка» буквально режет меня на части — сколько раз он произносил его, лаская меня, между нашими рваными, жадными поцелуями, которыми мы не могли насытиться! И по утрам, когда я только раскрывала глаза, нежно целуя и проводя рукой по моему лицу… «Моя малышка» — шептал мне он, а я тянулась к нему руками, обхватывая за плечи…

— Теперь ты перешла к тому, кто не владеет такими сказочными богатствами, как Асколов. Не станешь блистать в бриллиантах среди бизнесменов и политиков, — жестко выплевывает он.

— Подожди… — я все еще не понимаю — Вадим- что? Вот так просто взял и перепродал меня тебе?

О, Боже? Неужели все вот так просто и легко закончилось?

Он не станет меня насиловать с утра до ночи, как грозился, не станет мстить и преследовать? Он просто озвучил сумму, которую потратил на то, чтобы вытащить моего отца, а Антон отдал ее ему? Все? Неужели весь этот кошмар, который ядом отравлял меня все последнее время — так просто закончился!

Поверить не могу, что Вадим так легко согласился меня отпустить!

— Да, — на лице Антона ходят желваки еще сильнее. — Так просто. Ты теперь моя и принадлежишь мне полностью. Даже ухаживать не надо, да, Мир? В любви признаваться, подвиги совершать и приносить цветы, которые, оказывается, ты так не любишь. Плевать на чувства, — все сводится только к количеству купюр. Только это тебя и интересовало.

— Нет, Антон! Нет! Ну, — что ты говоришь?

Я затравленно бегаю взглядом по номеру, как будто могу здесь найти хоть какую-то подсказку, как мне его убедить.

Потому что, кажется, сейчас я его теряю еще больше, чем когда он увидел меня на этой проклятой вечеринке Вадима! Безвозвратно и навсегда!

— Ты все не так понял… Я… У меня были проблемы…

Мои слова перебивает стук в дверь, — и я замираю, впиваясь руками в простыню.

Неужели все не кончено? Неужели это все-таки Вадим? Тогда я даже не представляю, что со мной будет!

— У всех проблемы, Мира, — бросает он, направляясь к двери и даже не оборачиваясь. — У всех. Только не все продают себя, чтобы их решить.

— Ваш заказ, — слышу вежливый голос, — и только тогда отмираю.

Я все еще не могу поверить, что Вадима больше не будет! Что он не появится здесь сейчас и не утащит меня обратно в свой подвал, злобно расхохотавшись мне в лицо и сказав, что все это — просто шутка.

Снова откидываюсь на подушки, наблюдая за тем, как Антон сам вкатывает доставленный нам столик, как-то вдруг устало практически падая в кресло и гипнотизируя все, что на нем.

— Тебе плохо? Антон? — я тут же подбираюсь, но подойти сама не решаюсь все равно. До тех пор, пока он не станет воспринимать меня нормально, по крайней мере.

— Нет, Мира. Не плохо. Мне просто пиздец, как хорошо. Я, блядь, просто счастлив, — он облокачивается на руку, прикрывая глаза, а я понимаю, что до нормального разговора нам очень и очень далеко.

Глава 60

АНТОН

Я не думал о том, что она продалась, — я, блядь, вообще ни о чем не думал, кроме того, чтобы как можно быстрее увидеть Миру, обнять ее, прижать к себе и понять, что теперь она — моя, вся, без остатка! И без этого ублюдка, который стоял между нами!

О том, чтобы успеть, чтобы урод ничего с ней не сделал. Непоправимого…

Хрен знает, на что он способен!

И сердце забилось, как бешенное, когда увидел ее на этой постели — изнеможденную, с опухшим лицом, с разбитыми губами, с кругами этими черными вокруг глаз…

Блядь, — я реально убивать был готов, — во что этот мудак превратил мою Миру, мою нежную, такую светлую, такую трепетную девочку! Как эта скотина вообще могла к ней прикасаться своими грязными лапищами!

Если только… Если только он взял ее силой, — я, блядь, реально подыму всю столицу на уши, всех знакомых, и таки найду способ с ним встретится, пусть даже и в какой-то закрытой камере — надеюсь, Асколов еще долго не выйдет из СИЗО!

И только потом, когда убедился, что с ней все в порядке — ну, насколько это вообще возможно в такой ситуации, что ее, по крайней мере, не насиловали, и не принуждали, — меня накрыло.

Накрыло по полной.

Он ее купил.

А, значит, именно из-за денег Мира не хотела быть со мной!

Чего тогда стоило все, что между нами было?

Чего стоили все ее слова любви?

Осознание, что тебя тупо променяли на бабки, пришло только теперь. Нахлынуло, разрывая меня на части.

И я не знаю, — ничего уже не знаю, — ни что делать теперь с ней, ни о чем говорить.

Уверить, что я могу обеспечить ее не хуже, чем Асколов?

Но, блядь, — нужна ли мне самому такая вот продажная любовь? Нужно ли, чтобы со мной были рядом только из-за этого?

Сгоряча, пока психанул, договорился с Дэном, использовал его связи. И вот теперь, когда документ принесли вместе с завтраком, я не уверен в том, что это было таким уж правильным решением.

Благодаря Дэну я оформил свидетельство о браке. Нашем с Мирой браке. И договорился, чтобы ни один ЗАГС не принял от нее заявления о разводе.

Хрен его знает, зачем, — на тот момент я был одержим только одной мыслью, — завладеть ею. Целиком и полностью.

Чтобы моей стала, чтобы обратной дороги уже не было. И чтобы ни один урод, — хрен знает, каким способом, то ли угрозами, то ли еще чем-нибудь, уже никогда не смог нас разлучить!

Ну, и она чтоб больше от меня никуда не сбежала.

Но теперь…

Теперь я уже, блядь, не знаю, нужно ли мне это?

— Садись поешь, — устало бросаю Мире, даже на нее не глядя.

Самому точно ничего в горло не полезет, только наливаю полную чашку крепкого кофе и отодвигаю на край стола, подальше от Миры, прикрытую тарелку, на которой лежит это самое свидетельство. Не зря я выбрал номер для молодоженов. Именно из-за него.

Она молча усаживается напротив меня за столик, точно так же наливая себе только чашку кофе.

Тишина такая, что просто звенит в ушах.

А я впервые не знаю, что говорить — ни одного подходящего слова просто не подберу!

Да и нужны ли они, эти слова? Ими мало что можно теперь исправить… А вот сказать непоправимое — очень даже можно!

Слишком много вопросов роится в голове.

И самый главный — что она собиралась со всем этим делать?

Допустим, когда мы встретились впервые, она, возможно, еще не была невестой этого…

Но — дальше? Так и собиралась выйти за него замуж и при этом бегать ко мне в постель, как воришка, выбираясь из своего дома под покровом ночи и шептать мне лживые слова любви?

Почему не сказала мне обо всем? Разве любовь — это не полное доверие? Или и не было ее никогда, этой любви? И все — ложь?

Не могу спрашивать ее сейчас — слишком сильно накрывает. Да и — смогу ли я поверить тому, что она скажет?

— Номер оплачен на три дня, — устало выдыхаю, стараясь сдерживаться. — Одежду, все что нужно — заказывай по телефону, все доставят. И…

Хочу сказать о самом главном, но эти слова камнем становятся в горле.

Незаметно вытаскиваю из-под металлической крышки свидетельство, засовывая себе в карман.

— Нам нужно отдохнуть, Мира, — поднимаю руку, предупреждая все, что она сейчас пытается сказать. — Потом. Все потом.

Выхожу, тихо прикрывая за собой дверь номера — а ощущения, как будто дверь в собственную душу сейчас за собой захлопываю, и осыпается что-то внутри меня осколками.

Прислоняюсь к стене и просто сползаю вниз, тяжело дыша.

Блядь, как же ей удалось в меня — вот так, тысячей ножей проникнуть?

Трясу головой, заставляя себя подняться и прийти в себя.

Нужно отдохнуть. Нужно, чтобы все это утихло прежде, чем я смогу принять какое-то решение. Хотя… Может, его и не придется принимать. Может, она сама еще снова сбежит, почувствовав свою свободу. Тогда, по крайней мере, я буду знать наверняка, что значу для нее.

— Антон! — хрен знает, как добираюсь до своей квартиры, под дверью которой, как собачонка, сидит Лена.

Бросается ко мне, заламывая руки.

— Я не хотела… Я… Я не думала, что так все выйдет! Прости меня, Антон! Я ведь тебя люблю!

— Сделай так, чтобы мы больше никогда не встречались, — просто отстраняю ее рукой со своей дороги в сторону.

Нет никакого желания разбираться еще и с Леной.

Только с кривой усмешкой думаю о том, какой на самом деле, бывает любовь разной. Асколов-то ведь тоже как-то по-своему любил Миру.

Она пытается что-то еще сказать, но я просто захлопываю дверь перед ее лицом.

Добираюсь до постели, чтобы устало на нее рухнуть.

Но полу какая-то салфетка, и, хоть я обычно далеко не заморачиваюсь на порядке, все же поднимаю ее.

Еще одна записка, — таращусь на буквы, выведенные рукой Миры, — и как будто снова возвращаюсь на Побережье.

Она пыталась расстаться. Она снова прощалась в ней со мной.

Ну, хотя бы в этом попыталась быть честной.

И все же…

Это был ее выбор.

Швыряю на пол это идиотское свидетельство — не собираюсь я ее держать рядом с собой насильно. Нужно будет Дэну позвонить, чтобы аннулировали. И наконец — просто вырубаюсь. Какое это, оказывается, блаженство — просто ничего не чувствовать!

Глава 61

МИРА.

Я сжалась в комочек на огромной постели.

Плевать на голод и на аппетитные ароматы со столика. На изодранное пллатье. Плевать. На все.

Он ушел.

Просто ушел.

И самыми страшными были его глаза.

В них будто погасло то самое важное, ради чего стоило держаться на плаву.

Не знаю, не представляю, что было бы со мной, если бы Вадим так ничего и не узнал, если бы мне пришлось выйти за него замуж и больше никогда не увидеться с Антоном. Но наша любовь, пусть невозможная, пусть оставшаяся в прошлом, помогала бы мне держаться на плаву.

А теперь…

Теперь я увидела в глазах того, кого люблю больше всего на свете черноту, — страшную, пустую, колющую меня тысячами лезвий. Как это пережить? КАК???!!!

И все же на заднем плане сознания оставался страх и за отца, — что будет с ним? Что теперь будет со всеми нами?

Хотелось выть. Обнять себя и просто заскулить.

Бежать к Антону?

Постараться объясниться? Сейчас, в таком виде? Да и поверит ли он мне?

И все-таки сорвалась.

Не думая, что скажу ему, не рассуждая, где его искать, если он поехал не домой, рванулась к двери, дернула ручку, и…

Замерла, наткнувшись на двух бритоголовых громил.

— Вам нельзя выходить, — покачал один из них головой совсем без шеи.

— Как нельзя?!

Боже, но ведь это же невозможно!

Если все правда, и Антон выкупил меня каким-то чудом, — разве он мог обращаться со мной вот так? Запереть и приставить каких-то громил? Этого не может быть, тот, кого я люблю всем сердцем — он ведь не такой!

— У нас приказ. Вы должны находится в номере.

Захлопнув дверь, я медленно опускаюсь вниз по стенке. Зарывшись пальцами в волосы наконец по-настоящему даю волю слезам. Неужели Антон теперь станет вести себя со мной так же, как Вадим? Как с вещью, на чувства которой ему просто наплевать?

Чувствуя себя совсем опустошенной после того, как выплеснула, кажется, половину жидкости из организма вместе со слезами, плетусь умываться ледяной водой. Тупая боль холодит грудь гораздо сильнее.

Рухнув на постель, решаю, что думать буду завтра. Идеальный рецепт, лучше которого сейчас и вовсе нет.

— Как наши молодожены?

Вскакиваю от резкого голоса. Не знаю, сколько прошло времени, за окнами густая ночь.

Резко тяну на себя простыню, чтобы укрыться от наглого взгляда еще одного амбала, что без стука вот так запросто ворвался в номер. Правда, этот в дорогой рубашке, даже с запонками и выглядит интеллигентней тех, что меня не выпустили наружу, а все равно смотреть на него даже страшно. Хуже охранников Асколова выглядит.

— Я Дэн Скальсских, — головорез примирительно вытягивает руки вперед. — Хозяин этого отеля. Вы у меня хм… скажем, в гостях.

— И под надежной охраной, — вопреки здравому смыслу, который вопит о том, что нужно быть тихой и не нарываться, кривлю губы. — Прямо как в тюрьме.

— Да вот лаааадно, — запрокидывает голову и хохочет. Но так почему-то легко и заразительно, что я снова поеживаюсь, — слишком уж не вяжется его образ с добродушным смехом. — Какая тюрьма, Мира? Оттуда сбежать еще можно, а от меня еще никто не сбегал!

Внутри снова холодеет.

Я окончательно перестаю что-либо понимать. То слова Антона о том, что он меня выкупил, теперь вот амбал этот… Что происходит?

— Почему ничего не ела? Не понравилось? — он застывает у столика с едой и хмурит брови. — Скажи, чего ты хочешь, мигом все будет!

— Ничего не хочу! — обхватываю себя руками, слишком безуспешно пытаясь подавить подступающую истерику. — Хочу, чтобы меня выпустили отсюда!

— Таааак, — он начинает наступать, а я в ужасе замираю. Мамочки! И ведь не сбежать отсюда никуда! — Где Антон? — грозно наклоняет голову. — И ты почему до сих пор в таком виде? Что у вас вообще тут происходит? Совсем какой-то хреновый медовый месяц! Хотя… В первую ночь после свадьбы оказаться в оборванном платье, оно, конечно, неудивительно! Но молодой где? Где наш счастливый жених, м?

— Какой жених? — не понимаю, кто из нас не в своем уме. — Какой медовый месяц? Кто ты такой и почему меня здесь удерживают силой?

— Традиция у нас такая, — хмурится, усаживаясь рядом со мной и резко хватая за руку, прожигая пристальным взглядом ярко-зеленых глаз. — Невест выкупать, а после держать под охраной. Да что с тобой? Ты меня что, боишься? Я друг твоего мужа. Охрана — для безопасности. Понимать же должна, ситуация не самая простая.

— У меня… У меня нет мужа! — о, господи! Я таки попала в сумасшедший дом! В какую-то совершенно параллельную реальность!

— Значит так, Мира, — продолжает удерживать мою руку. Не больно, но не вырваться. — Сейчас ты мне все внятно и подробно расскажешь. С самого начала. С того, как тебя угораздило связаться с Асколовым. И до того момента, как счастливый жених, которому срочно среди ночи понадобилось регистрировать брак, испарился в неизвестном направлении.

И я начала свой рассказ. Пусть это все и больше похоже на бред или кошмар, но что я теряю?

С самого начала. С того, как мы были счастливой семьей, а отец, сколько его помню, был кристально честным человеком. Вроде так все было недавно, и единственной бедой моей беззаботной жизни было лишь то, что папа практически сутками пропадал на работе. И еще, что меня не принимали в универе за свою из-за того, что я дочь ректора. Какой же далекой казалась мне отсюда, из этого странного номера, в котором я пленница под охраной друга того, кто меня купил, та прежняя жизнь!

Он хмурится все больше по мере того, как я говорю, выплескивая из себя всю свою страшную историю, как самый настоящий яд. Поглаживает мое запястье, пытаясь успокоить, но даже через рукава рубашки я вижу, как напрягаются его руки, как вздуваются вены на поистине огромных руках. Такими в миг можно свернуть шею, почему-то думалось мне, пока я говорила.

— Отдыхай, — его голос прозвучал на удивление ласково, даже, я бы сказала, нежно. С самого начала моего рассказа он ни разу не перебил меня, ничего не уточнил, не переспросил. — Ты моя гостья. Закажи все, что нужно. Еду, одежду. Только прости, выпустить тебя не могу. Для твоей же безопасности, — Асколов-старший может решить отыграться. Про Антона не думай. Сам придет. Но, если будет нужно, я и от него тебя буду защищать. Ты пойми, Мира, он же просто психанул. Ну, а кто бы не психанул, м? Я, когда Ксану с другим видел, без разбора всех убивать был готов. А мы с ней тогда даже еще и не встречались. Ему время нужно. И ты пока приди в себя. Привыкни к мысли, что тебя больше никто не тронет. Не заставит делать то, что тебе противно.

— Дэн? — теперь сама хватаю его за руку, не давая подняться и уйти. — Что ты говорил про свадьбу?

— Потом. Сам тебе все скажет.

Я снова осталась одна. Только теперь почему-то на самом деле мне стало спокойно. Как будто этот разговор мог что-то для меня решить… А, может, мне просто банально было нужно, чтобы хоть кто-нибудь хоть единственный раз меня выслушал по-настоящему?

Глава 62

АНТОН

— Вставай! — резкий толчок в плечо заставил меня вынырнуть из своего блаженного провала из реальности. Да, мне снова снилась Мира. Но, блядь, там она была совсем другой. Той, что умеет любить, а не просто продается. Той, какой я, видно, сам себе ее придумал. И мне реально впервые хотелось совсем не просыпаться.

— Это самый хреновый вариант брачной ночи, какую я когда-либо видел, — скалится Андрюха, протягивая мне бутылку минералки. — Хотя нет. Самый хреновый вариант был, когда жених застал свою невесту в моей постели.

— Какого хрена? — протираю глаза, рассматривая охренительный просто полный сбор в моей спальне. — С какого перепугу у моей постели такой аншлаг? А если я не один, а? Совсем охренели!

— Я тебе подарок на свадьбу принес, — Карин, как всегда, непробиваемый. — Самый ценный. Три часа наедине с Вадиком в изоляторе. Даже не благодари, все равно не расплатишься.

— Блядь, за такой подарок, Карин, я тебя даже на публике расцелую! — ну наконец-то хоть одно приятное событие! Ребра у меня, конечно, далеко не в целом виде, но, блядь, три часа наедине — это совсем другая песня, чем с толпой его мордоворотов в темном переулке.

— Не-не-не, вот этого не надо! — Андрюха отшатывается, замахав на меня руками. — И вообще, я в твою спальню больше не зайду! На пушечный выстрел! Особенно после того, как ты брачную ночь просрал! Мне уже просто страшно с тобой связываться!

— Это все потом, — Глеб, как всегда, суров и непоколебим. Даже тени улыбки нет и выглядит, как моя совесть. Хотя — разве я должен чем-то себя грызть? В этой истории не я оказался предателем.

— Домой к девочке нужно заехать, — кивает стоящий с ним рядом Скальсских. Когда только они спеться успели? — Ты вообще в курсе, что у нее с отцом были проблемы?

— И, походу, их Асколов же ему и устроил, — вторит Глеб. — По крайней мере, на место ректора назначили близкого друга их семьи, а сам Вадичка давно за Мирой бегал, только вот безответно. Решил, сука, двух зайцев сразу убить. И девушку себе заполучить и нужного человека на хорошее кресло пристроить. Великий, блядь, махинатор.

— С родителями поговорить предлагаешь?

Даже не знаю. Сомнительно, что от них я смогу узнать правду.

— Люди Углева уже работают и над этим делом, в числе всех остальных. Я попросил и Пирса посмотреть, ты же знаешь, с его опытом у него просто чуйка на махинации. Даже если доказательств никаких нет, он еще ни разу не ошибся в том, кто виновен. Но для полной картины считаю, надо выслушать всех. Особенно родителей.

Когда Глеб успел таким стать? Совсем серьезный, вот будто лет на двадцать нас всех старше. Или он всегда таким и был?

По-хорошему, я бы сразу поехал в изолятор. Душа смертельно требует разговора. А после бы попытался вникнуть в материалы.

Но…

Все-таки родители Миры — реально на первом месте. Она пропала, дома за нее переживают наверняка. Лучше успокоить лично. Все равно в ближайшее время лучше ей не выходить на улицу. Мало ли, что Асколову в голову взбредет! Скользкие люди всегда мстительны! И, как бы не поступила Мира, а все равно я обязан обеспечить ее безопасность!

Глава 63

* * *

— Кто вы? Где моя дочь? — сразу с порога заорала мне в лицо ухоженная женщина средних лет, так не похожая на Миру.

— Ваша дочь в безопасности. Я хочу поговорить с вами про Вадима Асколова.

— Не о чем с тобой говорить! Неужели отец Вадима прав, и я вырастила шлюху? Она проводила с тобой время? Как она могла!?

— Послушайте, — скриплю зубами, стараясь дождаться, пока мать Миры успокоится. — Она действительно хотела замуж на него? Или ее вынудили обстоятельства?

По дороге я выслушал все, что рассказал мне Дэн. И, блядь, все меньше и меньше мне хотелось по-человечески говорить с теми, кто называл себя родителями Миры. Если все это, конечно, правда. Если девочка, готовая продаваться, не выдумала всю эту трогательную историю. Потому что я совсем уже не знаю, чему и кому верить. Слетаю с катушек до нутра, до основания.

— Это ее долг! Она должна была так поступить! А она… Променяла нас с отцом на непонятно кого!

— Ее воля была или нет, — наступаю, впервые в жизни жалея, что не могу ударить женщину.

— Вы понимаете, что он ее избил?

И явно почти изнасиловал, от чего у меня снова и снова переворачиваются все внутренности, а зубы сжимаются до хруста. Ведь если бы я не успел… Этот урод точно бы не остановился! И уже неважно, хотела она замуж за денежный мешок со связями или нет. Такое оправдать нельзя ничем. Невозможно!

— Это мы ее в детстве мало били! — плюет словами, как кислотой та, что только называется матерью. — Если бы я только знала! Если бы хотя бы догадаться могла! Она бы из квартиры не вышла! Шлюха!

Я услышал достаточно, чтобы развернуться и уйти. Чтобы уйти вовремя, захерачив только по стене подъезда. Иначе… Мог бы и не сдержаться. И все равно мне в спину долетала отборнейшая брань ее матери.

— Едем, — сжимаю и разжимаю кулаки, падая на сидение Андрюхиной тачки. Их срочно нужно размять. Об ту самую голову.

Асколова я уже ни о чем не спрашивал.

Просто методично и молча херачил.

Не обращая внимания на угрозы, с которых он начал и на скулеж, которым он закончил нашу встречу, валяясь на полу с некисло попорченной физиономией.

Если бы не три часа, что ограничили меня, лужица крови была бы намного больше, а от самого Вадички ни хера живого места бы не осталось.

— Я трахал ее. Трахал во все щели. С утра до вечера, — шипел окровавленной мордой Асколов, а у меня перед глазами вспыхивали ее губы. Глаза, улыбка, нежные прикосновения пальцев, которыми она чертила узоры на моей спине… Такие трепетные, как касание перышка. Которыми надышаться не мог.

— Она же просто сука. Она и тебя кинет. А я заплачу. Хорошо заплачу, только закрой эту историю. Я тебе такую карьеру могу сделать!

— Себе сделай. Петуха на зоне.

Как же мало мне трех часов! Я и половины пара об этого ублюдка не выпустил!

— Домой, — устало прикрываю глаза, снова оказываясь в машине рядом с Андрюхой. Он сегодня молчаливый водитель, за что ему огромное спасибо.

Душу рвет на части.

Могло все быть так?

Со мной — трепетная, с ним — развратная шлюха?

Ради семьи, которая того не стоила, если и правда решила продать собственную дочь?

Ради себя и безбедного будущего за этой вот каменной, прогнившей насквозь, стеной?

И ни хера мне не важны сейчас никакие материалы. Что отцу, что сыну там не на один год хватит. Я бы, блядь, жилы ему перегрыз ради нее. Но — стоит ли она этого?

Не знаю. Не понимаю. И ребра разрывает совсем не от той боли. Сердце, блядь, сквозь них выскакивает. Как мне понять?

Глава 64

Ни хрена так не выматывает, как эта пропасть. Ледяная и обжигающая, разрывающая меня на тысячи кусков. Будто скатываюсь все ниже и ниже, срывая на пути остатки кожи.

Это надо обрубить, решаю, как только устало валюсь в кресло.

Пусть по живому, пусть так. Но еще одну ночь пережить в этой вязкой мути я просто не смогу. Надо ехать.

Сбрасываю с себя рубашку, отправляя ее в мусорное ведро.

Долго мылюсь под горячими струями, надо смыть с себя запах этого урода и его крови, которым я, кажется, пропитался.

И, блядь, снова звезды перед глазами, вспышками тока и ломающей судорогой, что скручивает все суставы, — а насколько сильно им пропиталась Мира? Насколько глубоко? Был его ублюдочный запах на ее коже, когда я целовал ее пальцы? Оставался в ту ночь на ее теле отпечаток его тепла?

Блядь… Это просто сводит с ума, выворачивая наизнанку.

Скептично осматриваю себя в зеркале, пытаясь хоть как-то пригладить взъерошенные волосы.

О концертах на ближайшее время можно забыть, — тут никакой грим мне не поможет

Разбитая скула, налившийся кровоподтеком подбородок, сияющий кровавыми сгустками белок глаза…

Но… Блядь, если она в другом виде не сумела полюбить меня, то какая сейчас, на хрен, разница?

Стиснув челюсти, киваю собственному отражению.

Как бы ни хотел оттянуть еще пусть и болезненное, а все же время, в котором пока хоть слабо, а трепыхается надежда на то, что хотя бы наше прошлое не было ложью, а лучше решить все сразу. Поставить окончательную точку. Навсегда.

Засовываю свое ноющее сердце подальше и отправляюсь к Дэну в отель.

МИРА

— Антон? — я вздрагиваю, когда он входит.

Не ожидала его увидеть после последнего разговора. Думала, больше не придет.

Взъерошенный, злой, губы плотно сжаты в одну нитку.

— Боже… — дрожащей рукой пытаюсь прикоснуться к его совсем разбитому лицу. В наш прошлый разговор все не выглядело настолько ужасно.

Не обращаю внимания на его потемневший взгляд и стиснутую челюсть. Он будто прожигает меня ненавистью, но это сейчас не важно…

— Тебе нужно к врачу, — бормочу совсем севшим голосом, сама практически себя не слыша. — Антон!

Мне стократ больнее от его боли, чем даже ему самому!

Он будто на миг становится прежним. Прикрывает глаза, позволяя мне коснуться, провести пальцами по набухшей скуле, вниз. А после, судорожно выдохнув сквозь зубы, сжимает мою руку, резко отстраняя от себя.

— Я сходил бы, Мира. Если бы врач смог вырезать тебя из меня, как злокачественную опухоль. Но это не поможет.

Поневоле улыбаюсь, но тут же прикусываю губу. Все-таки он меня любит, иначе не говорил бы сейчас так! Пусть каждое его слово и будто плетью меня хлещет!

Отворачивается, уходя от меня к окну. А я с замиранием сердца смотрю на то, как рвано вздымается его грудь под футболкой.

— Антон… — бормочу, не в силах себя заставить оторвать от него взгляда. Ему не все равно! Это ведь — главное! Значит, у нас есть еще хоть самый маленький, но все же шанс! Но… Преграда и угроза в виде Асколова никуда не делась.

— Это сделал Вадим? Где он? — я должна спросить, хоть губы и становятся деревянными. Хочется кричать ему о своей любви, но… Я не представляю даже, на что способен тот, кто должен был стать моим мужем! И какую опасность это все несет в себе для любимого!

— Тебя так сильно волнует, где твой жених? — его губы болезненно кривятся, и мне в грудь отдает этой болью. — Жалеешь о том, что перешла к другому? — его слова и вспыхнувший недобрым взгляд снова бьет меня наотмашь.

— Антон… — я просто опускаюсь на стул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Как мне пробить эту непробиваемую стену? Как?

— Я просто волнуюсь. За тебя. Вадим страшный человек, и…

— И все же ты предпочла его, — он резко разворачивается, прожигая меня тяжелым взглядом. — Я нашел твою записку, Мира. Только сейчас. Ты попрощалась со мной ради того, чтобы остаться с ним.

Лишь опускаю голову. Что я могу ему сейчас сказать?

— Скажи мне только одно, Мира, — теперь его голос звучит надтреснуто. — Ты хоть когда-нибудь, хотя бы тогда, на Побережье, что-то чувствовала? Ты вообще способна любить? В принципе?

До крови закусываю губы, чтобы прямо сейчас не расплакаться. Только не при нем. Он больше мне не верит и не поверит никогда. Стоит ли унижаться напоследок?

Глава 65

— А ты? — не сдерживаюсь. В конце концов, разве он вправе бросать мне в лицо такие слова? После всего, что между нами было? Как он может настолько мне не верить?!

— Ты сам, Антон? Пришел и поставил перед фактом, что купил меня! Как ты мог? Ты ничего мне не объяснил и даже теперь не объясняешь! Запер в номере, приставил охрану, которая и шага отсюда не позволяет сделать! Я по твоему мнению разговора даже не заслужила? Чего ты ждешь? Что я буду просто ждать тебя теперь с утра до ночи и стану твоей персональной игрушкой, да? Буду сбрасывать одежду и раздвигать ноги по твоему щелчку? Вот так?

Сама не понимая, что делаю, я резко сбрасываю с себя новое платье, которое принес Дэн вместе с ворохом другой одежды.

— Считаешь, что я теперь твоя собственность, твоя забава? Сексуальная игрушка, с которой даже не стоит разговаривать?

— Твою мать, Мира! — Антон оказывается рядом в долю секунды.

Глаза полыхают, а рука вдруг крепко сжимает мою шею.

Я шумно, судорожно сглатываю, поражаясь ему — такому незнакомому, такому… Одержимому яростью. Неужели и он окажется таким же, как Вадим? Чужим и незнакомым, от которого даже не представляешь, чего ждать?

— Ты с ним была такой же? — рука на моей шее сжимается сильнее, а губы склоняются над лицом, обжигая меня своим дыханием.

— Такой, да, Мира?!

Мне должно быть страшно, жутко страшно, но почему-то я этого не чувствую. Только ловлю его рваное сбившееся дыхание. И голос, сорвавшийся на хрип.

— Сбрасывала одежду по первому щелчку пальцев? Ублажала в любой момент, когда ему хотелось? Да?

— Да! — выкрикиваю прямо ему в лицо, замахнувшись для пощечины.

Но мою руку он легко перехватывает, впиваясь мне в губы с такой жадностью, что меня начинает колотить.

Это не поцелуй. Это что-то совершенно другое. Его язык разбивает сопротивление моих губ, вбиваясь в самое горло.

Он будто пожирает меня, прикусывая губы до пьянящего вкуса крови. Наши зубы стучат, сбиваясь в какой-то безумно яростной борьбе.

И я сдаюсь. Просто не могу не сдаться. Каким бы он ни был, какие бы слова мне жестокие не бросал, а он — мой самый любимый. Тот, кто всегда будет в моем сердце. Даже если мы расстанемся навсегда.

— Антон… — тихо выдыхаю, на последних остатках воздуха. — Я же люблю тебя… Одного тебя…

Сама не замечаю, как мои руки опускаются ему на плечи, оплетая их.

— Ему ты тоже это говорила? — рычит, глаза полны бешенства, а сам уже целует мою шею, спускаясь вниз, — лихорадочно, бешено, прикусывая, оставляя на коже свои отметины.

— Нет! — ору в его губы, оттягивая от себя за волосы.

Задыхаясь, лихорадочно пытаясь вырваться из его поистине стальной хватки. Сопротивляясь изо всех сил той неуемной дрожи, которая пронзает меня от его, даже таких грубых, таких жестоких, прикосновений.

— Не говорила! Слышишь! Я никогда не была с ним! Ни разу! Я была только твоей!

— Как мне тебе верить? — на миг ярость в его глазах сменяется такой безумной болью, что у меня холодеет все внутри. Но очень быстро снова возвращается обратно, опаляя меня новой волной. — Как, Мира? Я ведь ни одному твоему слову не могу теперь верить! Ни одному! Но сейчас — да, сейчас ты будешь моей! Только моей, Мира! Я заставлю тебя забыть обо всех остальных!

Вскрикиваю, когда он подхватывает меня на руки, до боли сжимая ягодицы, впиваясь в губы этим новым, пожирающим поцелуем.

Я должна его оттолкнуть, должна набраться сил для этого, ведь все, что происходит, — так неправильно. Но вместо этого из моего рта вылетает судорожный стон, а пальцы сами по себе зарываются в его волосы.

И я отвечаю на его поцелуй, — так же жадно, так же сумасшедше-отчаянно, втягивая в себя таранящий мой рот язык, отдаваясь этому яростному напору.

Он же почти насилует меня. Как вещь. Как свою игрушку, — стучит в голове, но внутри меня все безумно откликается даже на такую ненормальную страсть.

Пусть. Пусть это произойдет. Пусть даже в последний раз. Но я до боли хочу быть с ним, даже вот так, — не нежно, не ощущая ни малейшей ласки. Пусть даже так… Пусть… Лишь бы снова ощущать его.

— Антон…

Я задыхаюсь, когда он бросает меня на постель, придавливая тяжестью своего тела.

Рву ногтями его спину, мечусь на постели под его безумными ласками.

До искр из глаз он сжимает и прикусывает мои уже разбухшие, окаменевшие соски, выкручивает так, что я кричу, уже ничего не помня.

Сама распахиваю ноги, раскрываясь для его каменного члена. Притягиваю к себе за плечи, снова и снова выкрикивая его имя. Только его. Всегда.

— Что же ты со мной делаешь, — хрипит Антон, упираясь пульсирующей головкой прямо в мое лоно. — Блядь, что ты со мной делаешь, Мира?!

— Люблю, — выдыхаю истерзанными губами, скользя по его губам, толкаясь вперед, не в силах сопротивляться этой сжигающей меня потребности отдаться в его власть, слиться с его напором — полностью, без остатка, до капли. — Я люблю тебя, Антон!

— Блядь, — он с рычанием разрывает мои тончайшие трусики, одним движением руки и тут же вколачивается, — на полную длину, до упора. Вколачивается резко, бешено, будто ненавидя, наказывая и одновременно клеймя. На бешенной скорости, без ласки, просто обхватив мои скулы пальцами, второй рукой выкручивая сосок.

А я обхватываю его бедра ногами, обвиваюсь вокруг них, прижимая к себе сильнее, так же яростно толкаюсь в ответ, с оглушительными хлопками сливаясь с ним, втягивая и кусая его пальцы.

Он не останавливается, только наращивает темп, еще крепче сжимая челюсти, даже когда я начинаю сжиматься в бешеных судорогах оргазма, выкрикивая только одно, единственное имя, само по себе слетающее с губ. Перед глазами — пелена, я ничего не вижу, в ушах только звон. Обмякаю, распластываясь под ним, продолжая ощущать в себе его жесткие толчки, пронзающие меня насквозь.

— Антон, — выдыхаю на грани слышимости, но он все равно не останавливается, а я уже проваливаюсь в вязкую темноту.

И почти провалившись, чувствую, как он буквально падает на меня, прижимаясь лбом, как глухо стонет мое имя, содрогаясь резкими рывками внутри меня.

— Блядь, я же люблю тебя, Мира, — глухой голос бьет по оголенным нервам.

Он думает, что я совсем отключилась, не слышу, не чувствую. Гладит меня по щекам, опускается самыми нежными в мире прикосновением на губы, с шумом втягивает запах волос прежде, чем повалиться рядом, прижав меня к себе стальной хваткой. Из которой никак не выбраться. Но я в этих тисках уже давно. И мне не выбраться из любви к тебе, мой самый любимый. Только бы не отпускал… Никогда…

Глава 66

АНТОН

Я просыпаюсь и не верю.

Мира спит, прижавшись ко мне всем телом, в крепком кольце моих рук.

Даже головой приходится потрясти, чтобы понять, что это — не мираж, не очередной обрывок сна, за который я так часто хватался в последнее время, даже просыпаясь.

И ведет. От ее близости, от аромата ее одуряющего по-прежнему так, что сердце начинает бешено стучать в каком-то совершенно сумасшедшем рваном ритме.

От того, как она расслаблена. Как доверчиво прижалась ко мне во сне, уложив свою нежную руку мне на грудь. От припухших полураскрытых губ, которые хочется зацеловывать, теряя самого себя…

Вчерашние события возвращаются по осколкам, вышвыривая меня в реальность.

Член сам по себе дергается, ненасытно запульсировав, и я вжимаюсь в ее податливые складочки с тихим стоном.

Блядь.

Мы ведь вчера так и не поговорили, так ничего и не выяснили.

Меня сорвало, как сумасшедшего наркомана, все вышибло из головы, все до капли, — сразу же, как только оказался с ней наедине, хватило единственного вдоха рядом с ней.

А она? Она понимает, с кем спит рядом? Или сейчас очнется и дернется от меня подальше, жалея, что в этот раз уже не сможет сбежать так просто?

— Мира… — как ненормальный, перекатываю в пальцах ее волосы, опускаясь на нежную кожу шеи.

Я становлюсь безумным с ней рядом. Совершенно, напрочь. Кем бы она ни была, продалась и врала или нет, способна любить или все было ложью, а снова понимаю, — всеми силами готов привязать ее к себе. Любыми кандалами. И больше никуда не отпускать. Пусть даже и насильно. Пусть даже и без ее любви.

— Антон?

Видно, сжал ее слишком сильно, поддавшись этим мыслям. Мира просыпается и вздрагивает. И, блядь, от ее голоса, от того, как произносит мое имя, внутри расползается жар, вся кровь кипеть начинает.

— Прости, — хочу отпустить, но вместо этого сжимаю еще крепче. — Я вчера…

Блядь. А ведь по факту я таки взял ее силой. Чем я лучше мудака, которого вчера отметелил? Не надо было вовсе приезжать к ней. Но иначе ведь просто слетел бы с катушек. Хоть и сейчас ни хрена не легче.

— Не надо, — ее пальцы накрывают мои губы, и я, как ненормальный, впитываю это ощущение ее такой тихой ласки, ее нежного прикосновения.

— Нам надо поговорить, — с шумом выдыхаю воздух, понимая, что пока мы в постели, а мой член прижимается к ее уже сочащимся влагой лепесткам, пронзая меня своим одурительным жаром, разговор просто невозможен. Но вместо этого вжимаюсь в нее еще сильнее.

— Надо, — ее голос больше напоминает стон и мне приходится собрать все силы, чтобы не перевернуть ее сейчас на спину.

Но все остатки самообладания улетучиваются, как только Мира забрасывает ногу мне на бедро.

— Что ты делаешь, — не могу удержаться, резко толкаю ее на себя, обхватив за ягодицы. — Мира, блядь, я ведь сейчас сорвусь.

У меня даже голоса уже нет. Один оголенный нерв и глухое рычание. Наркоман, которому дали дозу, прямо в руки всунули.

— Ты мой единственный мужчина, Антон, — и, хоть перед глазами все уже плывет туманом, я продолжая жадно, до одури напряженно всматриваться в ее глаза.

Только там я смогу прочесть настоящую правду.

Не в словах, — ее или того ублюдка. Не в записках ее. Только в них.

И, блядь, — там нет ни капли неприятия, страха или еще чего-нибудь такого, что мне сказало бы о том, что ей неприятно быть сейчас со мной! Все, как тогда, в те наши безумные ночи на Побережье! Ее глаза светятся, сияют той же любовью, которая бьется сейчас в каждом ударе моего собственного сердца.

— Всегда. Единственный. — ее дыхание слишком близко, ложится на мои губы. Сдержаться невозможно, но я все еще пытаюсь.

— В моем теле, — она распахивается шире, заставляя меня покрыться липким потом от ее жаркой пульсации под моей головкой.

— И здесь, — уверенно укладывает мою руку себе на грудь, пронзая меня насквозь каждым ударом сердца.

— Вадим… — меня корежит от одного упоминания этого имени. Блядь, это последнее, что могло бы прозвучать в нашей с ней постели!

— Он пообещал, что спасет моего отца в обмен на то, что я стану его женой. Только поэтому я согласилась. Только, Антон! А любила всегда только тебя, каждый миг, с нашей самой первой встречи! Он никогда даже не коснулся меня…

Эти слова действуют, как спусковой крючок.

Я больше ничего не слышу, только ее сердце под своей ладонью. И в каждом его стуке мне слышится это ее «люблю». Сводя с ума, заставляя дуреть окончательно.

Переворачиваю ее таки на спину, — резко, судорожно, до боли вжимаясь в ее тело.

Обхватывая губы, беспощадно врываясь языком, терзая зубами, ловя хриплые стоны.

Сжимаю ягодицы, уже готовый снова ворваться и брать. Долго, тягуче, нежно. Но…

— Подожди, — хриплю, невероятной силой заставляя себя оторвать от этих губ, остановиться, когда тело уже на грани. — Я… Сказал тогда, что купил тебя, Мира. Забудь. Ты совершенно свободна. Я тебя отпускаю.

Опираюсь на руку над ее головой, жадно дыша, тяжело, на грани безумия всматриваясь в синь глаз, что пробуравила мое сердце насквозь.

Вместе с сердцем отрываю от себя свое единственное блаженство, но не могу по-другому.

Не могу заставить ее. Она будет со мной по своей воле или никак.

И все же…

— Свободна… — повторяю. — Если ты хочешь.

Чувствуя себя жалким слабаком, готовым упасть на колени и умолять.

— Не хочу, Антон, — замираю, вытягиваясь в натянутую, готовую в любой момент лопнуть, струну. — Ничего без тебя не хочу. Только с тобой. Всегда…

— Любимая… — накрываю ее губы своими, все еще не веря, что услышал эти слова. Вбирая их, слизывая с ее губ, напитываясь их вкусом.

Мира дрожит под моими руками, сама толкается навстречу бедрами, но я не хочу повтора того, что было ночью.

Медленно, ощущая на всем теле тяжелую испарину, опускаюсь поцелуями по ее шее.

Вниз. Аккуратно, со всей нежностью, на которую способен, зацеловывая каждую отметину, что оставил на нежной коже.

Ее всхлипы звучат как райская музыка, когда слегка прикусив, тут же обдуваю ее соски, снова целуя и втягивая в себя.

Аккуратно прижимаю пальцами пульсирующий, обжигающе горячий бугорок клитора, толкаясь языком в пупок, чувствуя, как все внутри Миры содрогается и пылает от каждого прикосновения. Как зарождается в самой глубине нее мелкая лихорадочная дрожь, становящаяся все сильнее с каждым ударом языка, с каждым движением по кругу пальцами по ее клитору.

Надавливаю сильнее, сжимаю твердую бусинку, что буквально взрывается под пальцами, выкручиваю, утопая в ее бессвязных стонах.

И только когда ее тело перестает содрогаться от первого оргазма, обрушиваюсь на нее, забросив ноги себе на плечи.

— Кричи. Кричи для меня, Мира, — толкаюсь так глубоко, что она вздрагивает, распахивая в изумлении глаза, лучащиеся наслаждением. — Кричи, потому что, блядь, я с ума схожу без твоих криков!

Накрываю ее рот своим, впитывая каждый ее вскрик, — сначала тихий, а после — все громче и громче. Врываюсь языком в ее рот, двигаясь в ней самой неторопливо, до боли медленно выходя и снова заталкивая член внутрь до упора. Дрожу от страсти, когда по вчерашним царапинам впиваются ее ногти.

— Моя, — с каждым толчком выдыхаю в ее распахнутый в крике рот. — Только моя, Мира. Навсегда.

— Твоя, — выдыхает, глядя на меня совсем пьяным от страсти и наслаждения взглядом.

И я больше не могу сдерживаться, ускоряю темп, потому что все пределы моего контроля слетают на хрен окончательно.

Нас начинает изгибать в оргазме одновременно, — таком безумном, таком мощном, как ураган, — до слез из глаз Миры, до рычания из моего горла, пока я выплескиваюсь в нее, чувствуя, как тесно, до ослепления тесно сжимает она меня своими стенками, запрокинув голову, лихорадочно и бессвязно повторяя мое имя снова и снова.

Нас трясет еще долго, а я так и остаюсь в ней, повалившись на бок, почти не дыша, впиваясь руками в ее ягодицы, — наверное, до новых синяков, но, блядь, просто не могу отпустить даже на сантиметр, не могу позволить ей выскользнуть из моих рук. Больше нет. Уже никогда.

— Мира, — прижимаю к себе лицо, целую каждую черточку, — веки, щеки, скольжу языком по ресницам, толкаясь внутри снова оживающим членом.

Блядь, — никогда не смогу ею насытится. Мне всегда будет мало. С каждым разом хочется ее все сильнее!

— Я согласна, — выдыхает она, мягко обвивая меня руками.

— В смысле? — ничего не понимаю сейчас, о чем она? Да и не мудрено, — кто был бы способен соображать, когда находится в любимой женщине, а она льнет к нему?

— Дэн говорил, ты оформил со мной брак.

Усмехается. А я ожидал возмущения, может, даже и пощечины.

— И?

— Я согласна, Антон. Я хочу быть твоей всю свою жизнь.

— Спасибо, — одурев, снова вгрызаюсь в ее губы. Хотел было дать моей девочке передышку, но разве тут можно устоять?

Глава 67

* * *

— Какую ты хочешь свадьбу?

Прошло три дня, а мы так ни разу не вышли из номера. Да, по-хорошему, даже из постели ни разу не поднялись, даже заказанную еду ели прямо в ней, бросая, едва надкусив и снова набрасываясь друг на друга.

Даже поговорить времени не нашлось. Слишком изголодались. Слишком соскучились. Слишком сильно хотелось закрепить это счастье, еще так недавно казавшееся невозможным.

— У меня такие друзья-волшебники есть, что за день могут все организовать. Или ты хочешь долгую подготовку? Успеть перемерить все платья, попробовать все блюда, которые готовят в этом городе?

— Никакой не хочу, — Мира пожимает плечами, слизывая с моей губы вишневый джем.

Кажется, наш разговор сейчас же и закончится…

— У нас все уже есть. Куда больше?

— Мир, — притягиваю ее за бедра, усаживая себе на колени.

— Все девушки хотят раз в жизни почувствовать себя королевами.

— Только не я, — усмехается, беззастенчиво ерзая бедрами и подымаясь все выше по моим. Я просто хочу остаться здесь навсегда. С тобой вдвоем.

Обещаю себе, что мы еще однажды вернемся к этой беседе, а пока…

Пока я слишком ненасытен, чтобы продолжать разговор.

— Или ко мне, — хватаю ее бедра, прижимая к своим. — Доигралась…

Глава 68 ЭПИЛОГ

Процесс над обоими Асколовыми шел очень быстро, — наверняка дело не обошлось без друзей Антона, которые оказались не такими простыми парнями, какими выглядели на первый взгляд.

Эд подключил телевидение, Антон радио, даже одно из посольств каким-то чудом очень серьезно повлияло на ход дела.

Прошло всего три месяца, отца полностью оправдали, оказалось, что Асколовы и правда его подставили. Он постепенно начал выздоравливать, приходить в себя.

А мы…

Мы почти все время так и провели в квартире у Антона. Медовый месяц затянулся, но до сих пор нам просто невозможно оторваться друг от друга.

— Любимая… — сколько бы ни прошло времени, а я все равно вздрагиваю, ощущая, как по всему телу ползут мурашки. От одного его голоса. От каждого прикосновения. Просто от понимания того, что мы вместе. Каждый раз. Боюсь проснуться.

— Что тут такого интересного? — Антон набрасывает на мою спину плед, закутывая одновременно и в тепло и в его будоражащий аромат. — Настолько, что тебя уже час нет в нашей каюте? Шампанское выдохлось. Но если ты рассчитываешь, что выдохнусь я, то очень ошибаешься.

Притягивает меня к себе, накрывая губы поцелуем, а у меня снова кружится голова. Как в первый раз. Как каждый раз, с ума схожу от его губ, от прикосновений.

— У нас первая брачная ночь, между прочим, — шепчет мне в губы, отстраняясь лишь на миллиметр и снова обрушивается на мои губы.

— Думаешь, она будет особенной? — отодвигаюсь, буквально ныряя в невозможно, до боли любимые глаза.

— А как же, — ведет пальцем по губам и тут же подхватывает на руки. — Обязательно будет особенной, Мира. Как и каждая ночь, пока мы с тобой вместе. До самой глубокой старости!

Над яхтой до сих пор кружат выпущенные нами белые голуби. Не желают улетать.

Когда все закончилось, мы снова вернулись на Побережье. Туда, откуда все началось. В то место, что нас соединило.

Тихо обвенчались, и я все-таки надела белое платье удивительной красоты.

На свадьбу я категорически отказалась звать своих родителей, хоть Антон бы согласился, если бы я настаивала, но… Я так и не смогла переступить через то, что мать так равнодушно отнеслась к моей судьбе. Ведь, не повстречай я своего самого удивительного во всем мире мужчину, моя жизнь превратилась бы в кошмар с монстром. Ну, а отец еще слишком слаб для поездок. Он тепло поздравил нас с Антоном, пожелав счастья.

Мне не нужна была придуманная сказка, с полным залом гостей, убранством бала и роскошью банкета. Мой любимый, он сам стал моей сказкой, сам создал ее для меня. Сделав невозможное, разбив все препятствия, заставив кошмар, казавшийся мне бесконечным, съежиться и отступить. И, самое главное, — он сделал меня по-настоящему живой. Заставил ощутить вкус жизни в каждом вдохе, в каждой секунде. Он, единственный, способный любить так. Той самой любовью, которая творит чудеса. От которой любой мрак рассеивается. Он, зародивший такую же любовь в моем сердце, пропитавший меня ею насквозь. Это — больше, чем сказка. Больше, чем чудо. Это — счастье. И просто — наша жизнь.

— У тебя хоть когда-нибудь садятся батарейки, — смеюсь, чувствуя, как набухший орган упирается в мое бедро. — Антоооооон! Ты же порвешь мне платье!

— Я до безумия люблю тебя, Мира, — горячие поцелуи обжигают шею, заставляя воздух сбиться в горле. — Эти батарейки — вечные. Они будут заставлять меня дышать всю мою жизнь.

— Как же я люблю тебя, — всхлипываю, прижимаясь лбом к его крепкой груди. — Ты вся моя жизнь. Навечно.

Конец

Content

Кира Шарм
Безбашенный

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7. Мира

Глава 8. Антон

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68 ЭПИЛОГ