Кира Шарм

Игрушка для хищника

Глава 1

Я пятилась к стене до тех пор, пока не впечаталась в нее настолько, что даже кости, кажется, начали трещать.

Но это не помогало — увы, мне не раствориться, не слиться с ней и не стать невидимкой.

Он — огромный, голый до пояса, с каким-то звериным рычанием и прищуренными глазами, в которых я, почти ослепшая от слез, различала пламя и искры, неумолимо надвигался на меня.

— Не надо, пожалуйста, — всхлипнула в последний раз, чувствуя, как ноги бессильно съезжают вниз. — Пожалуйста… — мой голос сорвался на рваный выдох, в котором мне не хватает воздуха.

— Руки убери, — прорычал монстр, нависнув на меня тяжестью своего невероятно, не по-человечески огромного тела, — так, что меня опалило его дыханием и запахом.

Жутким, нечеловеческим, наполненным чем-то таким, от чего каждая клеточка во мне сжалась в ужасе.

Рывком дернул мои запястья, открывая закрытое ладонями лицо.

Наклонился над лицом, прожигая меня взглядом. Черным, страшным, диким пылающим взглядом, который я чувствую даже через закрытые веки.

— Красивая, — он сжал пальцами мои скулы, причиняя боль. — Маленькая. Сладкая такая, — монстр повел носом возле моего лица, — действительно, самый настоящий зверь, — и я сжалась еще сильнее, хоть, кажется, это уже и невозможно.

— Пожалуйста, отпустите меня, — в который раз, как молитву, простонала я.

— Отпущу, — монстр усмехнулся так, что мне стало жутко.

Провел большим пальцем по нижней губе, — больно, будто оставляя след ожога. Надавил на челюсть, заставляя рот раскрыться и издал снова что-то очень похожее на рычание.

— Когда надоешь, — его пальцы толкнулись мне в рот, — жестко, прямо до горла, причиняя боль.

Дернула головой, пытаясь отстраниться, но вторая рука крепко ухватила меня за скулы, а пальцы во рту резко задвигались, причиняя еще большую боль.

— Не хочу тебя рвать, — прохрипел монстр и тут же рванул на груди платье, рассыпавшееся до пояса пуговицами. — Не вынуждай. Просто будь покорной и подчиняйся.

Огромная рука скользнула под разорванное платье, больно сжав грудь и зажав пальцами сосок.

— Не надо, — еле выдохнула я, сжав веки еще сильнее.

— Не зли меня, маленькая, — и все будет хорошо, — его пальцы снова сжали мне скулы. — Тебе понравится.

Его голова снова склонилась ко мне, — теперь он обнюхивал шею, и… грудь.

Боже, как же это ужасно…

— Сладкая, — снова выдохнуло чудовище, втянув мой сосок своими губами с такой силой, что меня затрясло от боли.

Огромная рука резко сжала мое бедро, протискиваясь по нему вверх так, что наверняка останутся синяки.

Оставалось только кусать губу, — до крови, мечтая о том, чтобы сознание вылетело из меня, — чтобы не чувствовать, не слышать, — ни этого страшного запаха, которым разит от него так, будто меня им пропитали, ни рычания, ни этих разрывающих меня прикосновений.

Не шевелиться. Не дышать. Не чувствовать.

Но мне так не повезло, — и, когда рука этой громадины дернула мои трусики, разрывая их и протиснулась между ног, причиняя пекущую боль, я застонала, не выдерживая больше.

Мне в ответ донеслось звериное рычание, а пальцы другой руки снова толкнулись до самого горла.

Это конец, — вспыхнуло на никак не блекнущем плане сознания. Он просто разорвет меня, — и все. Вот так, — наживую, до костей и мяса.

— Тигр, — дверь со скрипом приоткрылась, выбив из моего мучителя новое рычание, — злое, недовольное, еще страшнее прежнего.

И я поняла — нужно молчать. Только не злить.

— Ты нужен там.

Из его горла вырвалось шипение, а после меня швырнуло на пол.

Грубо матерясь, он вышел, — вернее, просто оказался у двери в несколько шагов, которая тут же за ним захлопнулась.

Раздались выстрелы, — о, боже, этот звук еще со вчерашнего дня звучит у меня в ушах, не переставая. И теперь этот звук мне уже не забыть, не спутать ни с чем…

И я, содрогаясь всем телом, так и осталась валяться на голом полу. Надеясь на то, что его там пристрелят, и он больше не вернется. Беззвучно воя от страха, что те, кто это сделают, могут оказаться еще страшнее. Давясь спазмами в горле от того, что эти выстрелы не прошили меня вчера насквозь. Лучше б уж так, — быстро и безболезненно, пока я понять ничего не успела. Как Лиду, спрятавшуюся вместе со мной за барную стойку. Лучше уж так, чем весь этот кошмар.

* * *

Нет, моя жизнь не была легкой и ванильной.

Детство в детдоме — жесткая участь подкидыша, которого нашли на крыльце какого-то сельского дома.

С детства драки с такими же, как ты сама.

Унылая краска — вот и все, что наложилось памятью на те дни. Просто что-то серое. Беспросветное. И жесткая необходимость драться, чтобы выжить.

Правда, потом все изменилось.

Мне исполнилось семь, когда меня все-таки нашли.

Нет, — не удочерили, как тех, кого мы считали счастливчиками. Ведь их участь казалась каждой из нас тогда запредельным счастьем, — еще бы, — обрести свой дом! Хотя, по-хорошему, уже потом я поняла, что для некоторых из них было бы намного лучше остаться в детском доме. Увы, не все берут из приюта детей для того, чтобы сделать их частью счастливой семьи.

Но тогда мы об этом, конечно же, ничего не знали.

А мне повезло больше всех. Меня нашла моя настоящая бабушка.

Никогда не забуду тот день.

Худая высокая женщина в черном, с сухими, но красными глазами просто прижала меня к себе.

Так крепко, что, кажется, затрещали ребра.

Она ничего не говорила, просто замерла вот так, а я боялась вдохнуть и даже пошевелиться. Закрыла глаза и, слушая, как часто бьется ее сердце, пыталась осознать, осмыслить, что это — по-настоящему родной человек. Часть меня. Часть чего-то огромного, что, как ниточкой, связывает людей навечно.

Родная кровь.

Настоящая семья.

Это что-то запредельное, чего не понять мыслью, не выразить словами.

Как… Прикоснуться к звезде, наверное и понять, что ты вот так запросто можешь держать ее в руках, а она не обжигает.

Невозможное ощущение, от которого мир вокруг сразу изменился, и даже воздух стал вокруг совершенно другим.

А после она долго гладила меня по волосам, глядя в глаза.

А я, все так же молча смотрела в ее.

Такие же, как у меня, — темные, серые, только большие.

И теперь уже мое сердечко колотилось так, что, кажется, могло бы вылететь из горла.

И вот тогда, в эти самые мгновения, мир вокруг меня начал заполняться красками. Яркими, цветными, настоящими. Такими, каких раньше никогда в нем не было. Постепенно, с каждым новым ее поглаживанием. С каждой новой черточкой в ее лице, которую я рассматривала. И до тех пор, пока она, наконец, не улыбнулась, а я, вдруг расплакавшись, не обхватила ее бедра, прижимаясь лицом к ее животу.

Что-то щелкнуло и изменилось.

Мы объединены по-настоящему. Мы — часть друг друга, — поняла я наконец окончательно. И вот тогда хлынули слезы. Жаркие, обжигающие. Первые слезы за всю ту мою сознательную жизнь, которую я себя помнила. Потому что плакать и поддаваться слабости там, где я росла — непозволительная роскошь.

Она по-прежнему так ничего и не говорила, — только вздрагивала всем телом, я это чувствовала. А потом, когда я, кажется, выплакала все слезы, сколько их во мне было, просто вытерла мои щеки теплой ладонью, — наверное, я до конца жизни будут помнить это прикосновение.

А после просто взяла за руку и повела за калитку.

И больше я никогда не возвращалась в то место, которое навсегда так и останется серой краской без запахов и звуков в моей памяти.

Ее звали так же, как и меня, — Светлана. Светлана Анатольевна Жарская. Она жила в небольшом домике в поселке, который сразу же показался мне самыми царскими хоромами, — еще бы, в этом доме у меня даже появилась собственная комната, — а это для детдомовской девочки гораздо больше, чем замок для принцессы!

Часами я бродила по дому, — рассматривая, знакомясь, вдыхая запахи и слушая, как скрипят половицы. Он казался мне по-настоящему живым, — и мне необходимо было вдохнуть, вобрать его в себя вместе со всей его — и, собственно, — моей историей.

Я ждала, что бабушка изменит документы, и я тоже получу свою настоящую фамилию. Но она этого так и не сделала, и я так и осталась почему-то Светой Лимановой, как меня и записали, когда нашли.

«Так будет лучше для тебя» — говорила она, ничего больше не поясняя.

Она никогда не рассказывала мне ни о матери, ни об отце, сколько я ни приставала к ней с расспросами.

По тому, что Светлана Анатольевна всегда одевалась только в черное, я догадалась, что их нет в живых.

Но ведь можно было же хоть что-то рассказать! Это была память, о которой она предпочитала не разговаривать. И даже ни одной фотографии тех, кто мог бы быть моими родителями, не было в ее доме.

Конечно, это был не детдом, и на выходные я обязательно возвращалась в дом, если бабушка, конечно, не лежала в очередной раз в больнице.

Но и там был не сахар.

Нет, выглядело все прилично, и у каждого была своя постель, никто не отбирал вещи, и даже кормили нас более-менее сносно, но…

За этой прекрасной оболочкой прятался жуткий страх, когда девочек вызывали в кабинет директора.

Все понимали, что там происходит. Хотя никто и не говорил об этом вслух. Особенно страшно было, когда к директору приезжали гости, — и некоторые девочки после этих гостей попадали в больницу. Некоторые и вовсе не возвращались. А крики доносились даже до наших спален.

Но все, что мы были способны сделать, — только закрывать уши и молиться, чтобы нас не поволокли туда, к ним.

Кому мы могли сказать? Кому пожаловаться? Девчонок насиловали, но мы, хоть и имеющие семьи, так и оставались бесправными. И просто молчали, отводя глаза, когда оттуда возвращались, — бледные, разбитые, поломанные. Хотя, — были и такие, которым даже нравилось такое расположение директора.

Меня спасло только одно, — мой, внезапно открывшийся талант к гимнастике.

Из нас набрали группу, появились какие-то спонсоры — и вот мы уже ездили на соревнования, выступая за честь интерната. Только благодаря этому меня и не трогали, — еще бы, если бы я нажаловалась кому-нибудь из спонсоров, это могло вызвать огромный скандал. Наверное. Если они не были в числе тех самых гостей, которые почти каждый вечер приезжали в директору.

Я не была уверена. И поэтому все-таки молчала.

Вот и сейчас — мы приехали выступать с новой программой.

Интернат остался в прошлом, я уже год как учусь в институте и бабушка, слава Богу, до сих пор жива, хоть и сейчас в очередной раз лежит в больнице с сердцем.

Теперь все кошмары прошлого, кажется, навсегда отступили, а соревнования и выступления приносили почти достаточно денег, чтобы я могла оплачивать свою учебу. Кажется, жизнь только-только начала налаживаться…

Нас привели сюда сразу.

Не на стадион, как обычно, не в гостиницу, где мы могли бы оставить вещи и привести себя в порядок после нескольких суток езды в автобусе. А сразу сюда, — вот прямо с вещами. Мы даже моря не успели-то и увидеть.

Это было что-то вроде ночного клуба, только довольно большого.

Два яруса, болтающиеся под потолком клетки, — в таких обычно танцуют, ниши с мягкими диванами у стен и огромная площадка зала.

— Вот здесь, что ли, мы должны выступать? — хмыкнула Лидка, самая боевая из всей нашей группы. — Да это же бред! Мы вам что — стриптизерши?

— Молчите и прикидывайте, как показать здесь вашу программу, — резко полоснул ее ответом заказчик.

Прикидывать было сложно, — наша программа рассчитана на стадион. И вообще — выглядело все очень странно.

Но наш менеджер никогда еще не подводил, — а потому мы, пожав плечами, пошли переодеваться, — заказчик хотел увидеть нас прямо уже.

А потом началось пекло.

Когда мы, уже переодевшись, вышли, клуб уже был полон мужчин, рассевшихся на диванчиках и попивающих спиртное.

Они что — собираются все смотреть на нашу тренировку?

Нас встретили громким улюлюканьем и сальными фразочками, которые мы не могли не услышать.

Мы переглянулись, уже поняв, что происходит явно что-то не то.

И только на меня сжавшимся сердцем накатило то самое чувство, которое уже, кажется, должно было забыться. Тот самый липкий ужас, когда ты сжимаешься в комочек на кровати и надеешься, что тебя не позовут к директору и его гостям.

— Надо бежать, — одними губами шепнула я Лидке.

Она кивнула, начав вместе со мной пятится к барной стойке.

Там, за баром, запасной выход.

Пока не поздно, мы должны успеть.

Остальные, кажется, так ничего и не поняли. И принялись разминаться на площадке под ободрительный гул.

— Мы за реквизитом, — громко крикнула Лидка, сжав мою руку.

На нас, кажется, никто не обратил особого внимания.

И вот в этот миг и начался самый настоящий кошмар.

Мы начали пятиться, взявшись за руки, когда дверь клуба с оглушительным грохотом слетела с петель и повалилась на пол. Он был первым, кого я успела рассмотреть, — огромный мужчина, обнаженный до пояса, огромными плечами занявший весь немаленький дверной проем.

А дальше… Дальше я ослепла от выстрелов.

Не знаю, какой инстинкт во мне сработал, — я даже не помню, как повалилась на пол, зажимая голову руками.

— Да что это… — выкрикнула Лидка, — но закончить не успела. Ее прошила очередь, — и подруга повалилась рядом со мной, заливая пол и меня кровью.

Остался только шок от безжизненных глаз подруги и вой, который не вырвался, загнался обратно в горло и начал распирать.

Я так и не рискнула доползти туда, где можно было укрыться, — понимала, что пусть и нужно преодолеть все пару метров, но шансов не успеть намного больше.

Да, меня, по сути, прикрывало Людкино тело, принявшее еще несколько пуль и дернувшееся так жутко, что я заледенела.

Закрыла глаза — чтобы не видеть, иначе просто прямо здесь сойду с ума.

Не зная, чего мне больше хочется, — чтобы это закончилось или чтобы закончилось для меня побыстрее, — как с ней.

А после, когда все стихло, тот самый человек, — единственный, которого я успела рассмотреть и ставший причиной и началом всего этого кошмара, просто подошел ко мне и, резко рванув, забросил себе на плечо.

— Я ни при чем… — зачем-то, с какой-то отчаянной надеждой, что меня все-таки отпустят, начала лепетать я. — Я не знаю всех этих людей, я не с ними… Отпустите…

— Заткнись, — жестко ответил он и сжал мне горло.

Глава 2

Он швырнул меня в машину, сам усевшись на переднее сидение.

А я…

Я даже боялась поднять на него глаза, — только рассматривала огромные, невозможно огромные крепкие руки на руле, со вздутыми венами, с ужасом понимая, что этим рукам ничего не стоит раздавить мне горло.

Кажется, он был спокоен, — и это после всего, что только что случилось! По крайней мере, дыхание его оставалось ровным.

Украдкой перевела взгляд на лицо, — действительно спокойное, как будто высеченное из мрамора, — вот ни одной эмоции.

Такое же неестественно огромное, как и все остальное в нем, — широкие скулы, уверенный подбородок… Он мог бы показаться красивым, если бы не то, кем он был. От таких мужчин задыхаются, глядя на них. Но рядом с этим можно было задохнуться только от ужаса.

Он повернулся ко мне, — и я сжалась еще сильнее. Его глаза, стоило только им скользнуть по моему лицу, полыхнули … Яростью? Чем-то темным, опасным, обжигающим. Никогда не видела такого взгляда.

— Тихо сидеть, — бросил он. Вроде и негромко, но у меня все внутри перевернулось от этого голоса.

И от того, как он начал буравить мое лицо полыхающим взглядом еще больше потемневших черных глаз.

Вот как будто физически его чувствую, — обжигает, елозит, шершавым колючим прикосновением ведет по коже, от лба по щекам, до подбородка и снова возвращается к глазам, вспыхнув еще сильнее.

— И не дергайся, — голос звучит спокойно, но я замираю так, что даже дрожать перестаю.

И внутри разрастается понимание, — лучше не дергаться. Не просить, ни о чем не спрашивать, — а и правда, сжаться и вести себя так, как будто меня здесь нет. Будто я кукла неживая, — иначе очень скоро так и будет.

Он навис надо мной, и я закрыла глаза от ужаса.

Но огромные руки только пристегнули ремень безопасности, и…

Мне на голову накинули мешок.

— Руками не дергай, чтобы не связал, — полыхнул мне прямо в ухо его ледяной голос вместе с обжигающим дыханием. И рука снова сжала мое горло.

Я только кивнула, так и не раскрывая глаз.

Не знаю, сколько мы ехали, — время сжалось для меня в один миг кошмара.

Кошмара, в котором, как подсказывал мне разум, я, хотя бы могла вздохнуть, — ведь все самое страшное случится после того, как машина остановится.

Услышит ли меня этот человек?

Где-то внутри все же поднималась слабая надежда, — меня с кем-то спутали. И сейчас он просто слишком разгорячен этими убийствами и перестрелкой. А после… Может, когда остынет, то поймет, что я — совсем не та, кто ему нужна?

Но эта надежда была такой наивной, что даже мне самой было смешно.

Никто не станет разбираться, — понимала я.

Меня просто увезли, как живое мясо, — и наверняка то же самое случилось и с остальными девчонками.

Директор интерната с его гостями — просто младенец по сравнению с этими людьми. А, значит, самое худшее ждет меня, когда эта дорога закончится…

Машина остановилась так же резко, как и сорвалась с места.

Рука, запястья которой шире, чем мое горло, схватила меня за плечо и поволокла вперед, периодически подталкивая в спину.

А после меня швырнули на каменный пол, — счастье, что я успела выбросить вперед руки, — тоже, совершенно рефлекторно, едва ощутив, что лечу.

— Можешь снять мешок, — раздался его голос.

И, сбросив с лица эту тряпку, я начала пятится к стене, видя, что от его спокойствия не осталось и следа. Передо мной был зверь. Рычащий, сверкающий глазами, тяжело и жадно дышащий, и… Неуклонно наступающий на меня.

* * *

Опомнившись, я вскочила на ноги.

Сейчас — совсем не время переживать шок!

Возможно, эти несколько минут передышки — единственные, когда можно еще как-нибудь спастись.

Бросилась к двери, несмотря на звуки выстрелов, — может, пронесет, а, может, поймать пулю — не самое худшее в моей ситуации? В том, что последует дальше и в том, что после всего этого я вряд ли останусь в живых — я уже не сомневалась. Наверняка этот больной будет меня держать здесь и насиловать до тех пор, пока не убьет! Или не отдаст потом на растерзание остальным!

Но дверь оказалась заперта.

Я почти взвыла, — разве он мог успеть? Да и щелчка я не услышала…

Но все же — смог.

Несколько раз еще изо всех сил дернув, поняла, что это — напрасно. Ее не заело и не заклинило, — она действительно заперта.

Обхватив себя руками, я медленно, по всему периметру отправилась изучать помещение, трогая руками стены.

Темно. Слишком темно, — но я все же надеялась что-то нащупать.

Разве может быть так, чтобы не было ни единого отверстия, никакой щели наружу?

Даже в подвалах и бункерах они должны же быть!

Но я лишь стерла себе пальцы о шершавые каменные стены.

Ничего. Ни одной щелочки. Ни единого просвета.

И даже если из всех перестреляют — вряд ли мне это поможет.

Вдруг никто не догадается заглянуть сюда?

Тогда я просто погибну от жажды…

* * *

Время замирает в темноте.

Кажется, — проходит вечность, пока я все так же, уже бессмысленно слоняюсь вдоль стен, уже даже и не надеясь что-то отыскать, — просто не могу сидеть и ждать.

Звуки снаружи стихли, — или у меня что-то выключилось, и я больше их просто не воспринимаю?

Свет полоснул по глазам, — дверь распахнулась настежь и тут же закрылась.

На этот раз я очень отчетливо расслышала, как в замке провернулся ключ, как щелкнул замок.

Я рассмотрела его не сразу, все еще ослепшая, слепо моргая.

А когда рассмотрела, захотелось снова не видеть.

С ободранной кожей.

В крови, стекающей с плеча и залившей бедро.

С бешенством, — настоящим, неподдельным бешенством в огромных черных глазах, которые, кажется, сейчас разрослись до пределов моей жизни и впитывали в себя мой ужас.

Рвано дыша, он приблизился ко мне в несколько шагов.

— На колени, — рявкнул, потянув за волосы вниз, заставляя меня упасть.

Резко рванул замок на штанах, — и тут же мне в лицо уперся его возбужденный, обжигающе-горячий, огромный член.

— Не надо, — я почти заскулила, панически мотая головой из стороны в сторону.

— Просто заткнись и открой пошире рот, — он легко зафиксировал мою голову и, надавив на скулы стальной хваткой, таки заставил меня это сделать.

Нет так противно, как просто панически ужасно.

Широко распахнув глаза в немой мольбе, я вся затряслась от мерзости происходящего.

Но ему, кажется, было все равно, — наоборот, дыхание стало только более тяжелым и рваным, глаза почернели, лицо застыло в каком-то жутком оскале напряженного возбуждения.

Может, — он просто из тех, кому нравятся страдания, нравится брать женщин вот так, — силой, через протест, через слезы и боль?

Или мое сопротивление только распаляет его?

Резким толчком его огромный, невозможно большой член проник внутрь, заполняя меня до горла, — до судорожных спазмов.

Я снова дернулась, но тяжелая рука прижала мой затылок, вдалбливаясь еще резче, еще сильнее.

Во рту и в горле все обожгло. Я захлебывалась и задыхалась, тряслась и задыхалась снова, пока он вдалбливался в меня, будто поршнем, раздирая, перекрывая кислород, — до тех пор, пока в глазах не темнело от нехватки кислорода, — и тогда он слегка отстранялся, давая мне легкую передышку, — но ненадолго, снова начиная проталкиваться в самую глотку, — жадными, рваными, такими жесткими толчками, как будто действительно собирался разодрать меня, проткнуть мне горло, задушить своим огромным членом.

«Это закончится» — твердила я себе, чтобы окончательно не сойти с ума. «Не может же он делать это вечно. Это должно закончится очень быстро».

Теперь он уже не обращал внимания на то, что я задыхаюсь, — толчки усилились, стали быстрее, хватка на моих волосах — настолько сильной, что, кажется, отсюда я выйду без волос, — если выйду вообще.

Наконец он глухо зарычал и вышел из меня, изливаясь горячими струями прямо на лицо.

Пытка закончилась, — а я все не могла ни отдышаться, ни перестать дрожать.

— Вытрись, — он отпустил мои волосы, и я повалилась всем телом на ледяной каменный пол, который теперь, кажется, обжигал меня насквозь. Все еще судорожно ловя ртом воздух.

Испоганенным этим монстром ртом, который даже не успел узнать настоящего поцелуя.

А ведь у меня там, в нормальной жизни, которая кажется теперь невыносимо далекой, был парень…

Были первые цветы и первые свидания…

И я с таким волнением ждала того самого первого поцелуя!

И того, что последует за ним!

О, Боже!

Ничего теперь не будет, — понимаю, глядя в черные, страшные, совсем нечеловеческие глаза.

Не будет той, прежней жизни, в которой прошлое мне хотелось забыть, как страшный сон.

Будет теперь только этот вот кошмар, и он, мой мучитель, — до тех пор, пока не уничтожит, не растопчет, не растерзает окончательно, и…

И все. Вся моя жизнь, вместе с планами и мечтами на этом закончится…

Сверху на меня полетела пачка салфеток, и я тихо заскулила, обтирая лицо, чувствуя, как в горле все саднит так, будто меня там били кулаками изнутри.

— и он снова схватил меня за волосы и поволок к мешкам, сваленным в дальнем углу.

Бросил на них, и сам повалился рядом, снова тяжело задышав.

Неужели? Опять? Неееет! Волны паники ошпарили меня с новой силой.

Но вскоре раздался храп, и я поняла — он просто отрубился.

Видимо, сказалось ранение и усталость.

Проведя рукой по бедру, нащупала липкую кровь.

Она так и не перестала сочиться, и, возможно, ранение на самом деле довольно серьезное.

Есть ли у меня шанс, что он от него загнется? Или истечет кровью?

Наверное, нет. Такие, как он, должны разбираться в ранах, — и, значит, было бы это по-настоящему серьезно, он бы отправился за помощью, а не пришел бы меня насиловать.

Так что это, быть может, мой последний и единственный шанс!

Провела ногтями по израненному бедру, — такое прикосновение он должен ощутить, если спит не слишком крепко, — но нет, мой мучитель даже не дернулся, только коротко фыркнул сквозь сон — и захрапел снова.

Выдохнула, стараясь дышать совершенно бесшумно, и потянулась к его штанам.

Вот он, — заветный ключ от моей свободы!

Неужели так просто?

Даже губу закусила, чтобы не выкрикнуть от радости!

Но расслабляться нельзя, совершенно! Один неверный жест, — и кто знает, каким кошмаром все это закончится?

Осторожно, стараясь не издать ни единого шороха, я очень медленно начинаю отступать в двери, через каждый шаг оглядываясь на монстра.

Нет. Даже не шевелится. Может, и правда его серьезно подстрелили, и он вовсе не спит, а без сознания?

Но к таким, как он, — сожалений нет и быть не может! Так что, если он до смерти истечет тут кровью, — это не мое дело. Не мое, — и точка!

Проворачиваю судорожно дрожащими пальцами ключ, — все еще не веря, все еще ожидая подвоха.

Но все на удивление проходит благополучно, — выдыхаю второй раз, дернувшись, когда замок начинает предательски скрипеть, — вот будто по венам этот скрип визгом, — и отмираю, понимая, что он все так же не шевелится. Главное только не хлопнуть со всего размаху дверью, — понимаю, уже почти оказываясь на свободе…

Выскальзываю наружу, изо всех сил стараясь не торопиться, — прикрыть дверь как можно тише, как можно спокойнее, — и замираю. Прямо выбивает дух.

Потому что передо мной, — лишь маленький клочок песка, заваленный камнями. А дальше, уже через несколько шагов, — обрыв. И бушующее, злое море, бьющееся о скалу в каком-то яростном бешенстве.

Даже голова закружилась, — мое счастье, что не ринулась бежать, сломя голову, иначе…

Острые глыбы далеко внизу, по которым плещутся волны, будто щетинясь, говорят мне о том, что никакого «иначе» у меня бы не было!

Осторожно обхожу дом, стараясь ступать мелкими шажочками и на носочках, как бы тяжело это сейчас не было. Не на вертолете же мы сюда добрались, а, значит, дорога должна быть! Но, — кто знает, кого здесь можно встретить, — очень сомневаюсь, что монстр в этих хоромах живет один.

И я не ошибаюсь, — внизу раздаются какие-то голоса. Только мужские, насколько я могу слышать. Справа широкая дорога с несколькими домиками по обеим сторонам, — видимо, та, по которой мы сюда и добирались, а вот слева — две узенькие тропинки, петляющие между кустов…

Очень высоких кустов, за которыми меня никто не увидит! Тем более, что начинает темнеть.

Теперь уже не до раздумий и осторожности, — всего один-единственный шанс!

И я, сломя голову, понеслась по тропинке вниз.

Плевать, что пару раз растянулась, ободрав скулу и колени. Плевать, что кусты какими-то колючками рвали кожу на плечах и ошметки платья. На все плевать, — лишь бы только выбраться отсюда!

Но… Черт!

Со всего размаху налетела на высокую ограду.

Металл, слишком частые прутья для того, чтобы можно было в них протиснуться, и высота… Примерно четыре моих роста, и ничего — совершенно ничего, за что можно было бы зацепиться ногой!

— Нееееет!!! — забыв об осторожности, уже просто заорала в отчаянии, вцепившись в толстые прутья руками.

Чертово заграждение! Я ведь была так близко!

Легкие разрывало — и от быстрого, невероятного для меня бега и от отчаяния. Будто сойдя с ума, я начала пинать эту проклятую ограду, как будто от этого она могла исчезнуть или отойти в сторону!

Совсем почти стемнело, а я, все так же задыхаясь, просто опустилась, — или, скорее, просто съехала по ней вниз, прижавшись спиной, снова задрожав от сухих, не желающих, не способных литься из меня слез.

«Может, еще все обойдется» — пронеслось в голове. Может, они все уснут, и я потихоньку выскользну по большой дороге, по которой мы сюда приехали?

И сама усмехнулась себе в ответ.

Конечно, наверняка там есть охрана, — такие, как он, вряд ли оставляют проезд к своему дому открытым.

Интересно, а сколько времени я смогу прятаться в этих высоких кустах?

Метнулась в сторону, уже пробираясь наощупь, держась за эту самую бесконечную ограду.

И заорала от ужаса, когда вдруг почувствовала на своем плече чью-то руку.

Одним рывком от притянул меня к себе, и я, как в камень, впечаталась в огромную мощную грудь. До боли в ребрах, до искр из глаз. В нос тут же ударил его терпкий резкий запах.

Как? Ну — как??? Он же, по идее, подняться не мог???

— Хочешь, чтобы тебя разорвали собаки, да? — его дыхание, слишком близкое, опалило меня так, что снова подкосились ноги.

Глаза метали молнии.

— Тебе так не повезет, — схватив за волосы, он толкнул меня к широкому стволу дуба. — Ты пройдешь все круги того ада, который приготовила для других, дрянь. — Сначала — я, — его рука до боли сжала мой сосок, снова заставляя меня прикусить губу до крови. — Потом — мои парни, — все вместе, скопом, и даже без очереди, — рука сжалась на моем горле, а вторая резко проехалась по телу вниз, задрав подол платья. — А потом, возможно, я и отдам тебя собакам, если там что-то еще останется.

Его палец резко вошел в меня, тут же пронзив щемящей болью.

— Не нужно, — еле выдохнула я, закрывая глаза и чувствуя, как кружится голова от ужаса, а к горлу подступают спазмы. — Вы… Вы с кем-то меня путаете. Я… Ничего… Ничего не сделала! И… Меня будут искать! Мой отец, мои братья, они подымут шум, и вас найдут, вас…. Отпустите меня, сейчас, пожалуйста, — и, клянусь, — я ничего никому не скажу!

Глупо, наверное, было думать, что моя неловкая ложь на него подействует, — на того, кто, не задумываясь, расстрелял всех, кто был в том ночном клубе. Но я цеплялась за соломинку. За любую соломинку, которая хоть как-нибудь могла бы мне помочь.

— Знаю я, кто тебя искать будет, — он снова зарычал, а глаза полыхнули такой ненавистью, что от нее стало страшнее, чем от огромных рук. — Может, я только и жду, чтобы они меня нашли!

— Не надо, — еще одна жалкая попытка. — Пожалуйста…

— Блядь, просто заткнись! — он громыхнул кулаком по стволу в миллиметре от моей головы. Наверное, если бы удар пришелся на меня, проломал бы череп. — Заткнись, пока я тебя не пришиб, сука. — Я буду ебать тебя где захочу, как захочу и сколько захочу! А ты будешь просто молча раздвигать ноги и открывать рот, и очень стараться, чтобы я остался доволен, — его глаза лихорадочно заблестели, как у психопата, почернев его сильнее, если это вообще только возможно.

В меня тут же с силой вбился еще один палец, — так сильно, что впилась ногтями в кору дерева и дернулась.

— Не нравится так? Не нравится? — его жуткие глаза оказались совсем рядом с моими, прожигая насквозь, просто испепеляя. — А девочкам, которых ты привезла — должно было понравиться? Они знали, на что их отправляют?

— Я… Не… Вы точно меня с кем-то путаете! — Боже, он просто психопат! Самый настоящий! Но, может, если я сумею до него достучаться, проникнуть словами сквозь марево этого безумия, он действительно поймет, что ошибается? Ведь ему явно нужна не я, он принимает меня за кого-то другого!

— Ни с кем я тебя не путаю, Света Лиманова. Ты живешь с бабушкой, учишься хореографии и привезла сюда группу девочек на растерзание голодным уродам.

О, Боже. Боже, Боже, Боже.

Он точно, совершенно точно — псих! Но… Этот псих знает обо мне все! Откуда?

— Думаешь, смерть — худшее, что может случиться в этой жизни? — теперь он заговорил вкрадчиво, снова будто обнюхивая мое лицо, — а от этого тона мне стало еще страшнее, чем от его рева. — Нет, Светттта, — рокотом полоснул по нервам, раскатывая «т». — Есть намного более ужасные вещи. И ты прочувствуешь на себе каждую из них.

— Что с ними? — он толкнул внутри меня пальцы, и все тело пронзила судорога.

Зачем я спрашиваю? Наверняка, они оказались в таком же плену, что и я…

— С ними как раз все будет в порядке, — оскалился он, накрывая мою грудь и сжимая ее своей огромной ладонью. — А вот ты переживешь все то, что готовила для них.

— Я… — мои глаза распахнулись в шоке. — Я ничего для них не готовила! Кроме программы!

Боже, — что у него в голове? Что я кому, по его мнению, там готовила?

— Заткнись, — и снова удар по стволу у моего виска. — Просто заткнись, — голос опять переходит на рев. — Слишком много ты говоришь. Хватит разговоров.

Пальцы выскользнули из моей плоти, подарив секунду облегчения.

Но лишь на миг.

Резко впечатавшись между ног коленом, он раздвинул мои ноги, будто раздирая их.

Обеими руками рванул платье, разорвав его на этот раз до конца и отшвырнул в траву.

Я всхлипнула и только зажмурилась, впившись ногтями в кору еще сильнее.

Говорить, умолять, увещевать, — уже нет смысла, я это поняла.

Это конец. Он же сейчас просто разорвет меня, я ведь видела его огромный член! Это меня просто убьет!

По щеке сползла слеза, упав на его плечо.

Нет, я не собиралась его разжалобить, я уже ничего не собиралась. Просто приготовилась к смерти, — болезненной, мучительной. Вот и все. Вот и все закончилось. Все мечты и планы на будущее. Меня не станет здесь. Этой слезой я, наверное, просто попрощалась со всем тем, что могло бы быть у меня в жизни, со всем, о чем мечтала.

— Не сметь! — прорычал он, хватая меня за скулы. — Не корчи здесь из себя несчастную невинность! И в глаза мне смотри!

Я зажмурилась еще сильнее — непроизвольно. Все во мне протестовало против того, чтобы его звериный облик был последним, что я увижу в этой жизни. Хотелось отключиться, представить себе напоследок что-то хорошее, будто и не со мной все это сейчас происходит.

Но он не дал.

Хлеснул по щеке рукой, — не больно, но это ведь пока. Он может ударить и сильнее, это я уже прекрасно поняла.

— В глаза, — рявкнул он, и я их открыла. Задохнувшись от судорожной яростной ненависти, с которой он на меня смотрел.

А дальше… Дальше начался мой ад.

Он провел глазами по моему телу внизу, — да так, что этот взгляд я ощутила, будто каленое железо, каждой клеточкой. Замедлился на груди, а после — между раскрытых ног, где по-прежнему оставалось его колено.

Подхватил меня руками за бедра, разводя ноги еще шире, почти распиная меня у этого дерева.

Его глаза полыхнули какой-то жуткой ненавистью вперемешку с похотью, когда он снова вернулся взглядом к моим глазам.

Он подхватил меня под колени и поднял выше — так, что теперь ему не приходилось больше наклоняться, его лицо оказалось на уровне моего.

Звук расстегнувшейся на штанах молнии показался мне просто оглушительным, — и я с трудом сдержалась, чтобы снова не зажмуриться, — он же порвет меня, Боже, я после этого не выживу, это просто не может в меня уместиться!

Залихорадило мелкой дрожью, когда я ощутила его огромную головку у своего входа.

— Блядь, он этого не умирают, — зашипел он, наверное, прочитав весь ужас в моих глазах и впечатывая меня в ствол дерева еще сильнее, если это только вообще возможно. — Не делай такой трагедии. Вот из этого — не делай. Раньше надо было думать.

Боже! Ну, — о чем? О чем я должна была думать, и в чем это чудовище меня обвиняет?

Я заскулила, но, поймав его угрожающий взгляд, снова закусила губу.

И в этот момент он резким толчком ворвался вовнутрь.

Боже!

Обожгло так, как будто меня действительно просто разодрали изнутри. В глазах потемнело, от невозможной боли тут же окатило ледяным потом.

Он застыл, — наверное, любуясь той невыносимой мукой, которая читалась на моем лице, — ведь, наверное, только ради того, чтобы увидеть ее, он все это и делал. Но почему тогда в его глазах вдруг на какое-то мгновение утихла ярость и появилось какое-то… изумление?

Снова схватил мои скулы и так пристально заглянул в глаза, как будто собирался еще и взглядом проникнуть в мои внутренности, как и членом. Как будто мог увидеть там что-то, кроме обжигающих слез.

— Это ни хера не значит, — пробормотал, кажется, не очень уверенно, и, наверное, сам для себя.

— Ты что, — при этом всем дерьме сама собиралась оставаться чистенькой? — и расхохотался. Так жутко, что, скорее, именно этот смех, а не свист пуль будет теперь звучать в моих ушах целую вечность. Вечность, которой у меня, увы, не будет.

— Какая же ты сука, — выхрипел, начав резко двигаться во мне. — Еще хуже, чем я предполагал!

А меня, кажется, разрывало на части.

В тот момент, когда он остановился, замер, казалось, ничего хуже уже быть не может, — боль была адской, будто раскурочивает там все изнутри.

Но, стоило ему начать толчки — жадные, сильные, жесткие, — и я поняла, что то было только началом. Меня как будто перемалывало в фарш, а ему было совершенно наплевать.

И капля пота, стекающая по его виску.

Рваное, тоже какое-то злое, яростное дыхание…

Вот что теперь станет моим самым жутким кошмаром, от которого не спасет и забытье…

С каждой секундой его глаза снова превращались в глаза разъяренного зверя.

И толчки внутри меня, разрывая, опаляя болью, становились все яростнее.

Как будто бы он не похоть свою ненормальную удовлетворяет об меня, а действительно убивает, — и убивает с наслаждением, каким-то странным, маниакальным, запредельным.

Я мечтала о том, чтобы потерять наконец сознание, — но, увы, природа, и та — не сжалилась надо мной.

Хотелось закрыть глаза, — но страх перед новой болью, перед которой он, как я уже поняла, не остановится, не давал мне этого сделать.

Даже криков не было, — какой-то булькающий вой от жуткой боли поднялся было из глубины, но погас в горле, стоило лишь его глазам предостерегающе полыхнуть яростью в который раз.

Он начал долбить меня собой, как сумасшедший, подхватив под ягодицы так, что, наверное, содрал кожу.

Я елозила всем телом по дереву, как тряпичная кукла, из которой просто вышибли дух.

Ошпаренная ужасом и болью, мечтая лишь о том, чтобы все это закончилось.

Это ведь должно закончится, — от девчонок, что шептались, я слышала, что это никогда не бывает долго.

Но на этого зверя законы природы, кажется, не распространялись.

Луна уже поднялась над головой, а он только двигался все яростнее.

Нет, это не закончится, — скорее я умру.

Наконец он глухо зарычал, и, вытащив из меня свой огромный агрегат, брызнул на живот и грудь горячей струей.

— Никакого от тебя удовольствия, — выдохнул он, рвано дыша и придавив меня грудью еще сильнее. Прикасаясь к моему лбу своим, пачкая меня своим потом, своим запахом, своим дыханием. — Хоть и сладкая и узкая… Научись делать так, чтобы с тобой мне было хорошо.

Глава 3

Тигр.

Вышел во двор, чувствуя, как внутри все раздирает от ярости. Кажется, даже кожа сейчас лопнет.

Сам не понял, как не разорвал девку, а ведь так легко, только дернуть сильнее ноги в разные стороны, — и все, ошметки, как ее поганое платье!

Сжал кулаки, чувствуя, как даже дыхание перестраивается, — становится таким же, как у собаки, готовой броситься и убивать, выгрызать глотку.

Блядь!

Быстрыми шагами пошел к дому, — нужно уйти и успокоиться, пока на самом деле не убил ее.

С грохотом захлопнул за собой дверь.

— Блядь, — ревом на весь дом, и кулаком по стене, — до крови.

Никогда не думал, что способен на такую херню, от себя не ожидал, но все демоны, что раздирали внутренности, сейчас будто озверели и рвались наружу. Жаждали крови. Жестокой крови.

И сам будто ослеп от этой пелены красной перед глазами. Все человеческое разлетелось на ошметки. Весь контроль и самообладание. Все, на хрен, когда оказался в этом поганом клубе. Когда посмотрел в эти поганые глаза, прикидывающиеся самой невинностью.

Сам от себя не ожидал.

Кипел весь внутри, бурлил, но не думал, что так накроет, когда все начнется.

Все, чего хотел, — сжимать это кукольное личико и слушать, как под его пальцами дробятся ее скулы. Как захлебывается сука кровью, как извивается и захлебывается снова.

Если бы можно было убивать каждый день, воскрешать и убивать снова — так бы и сделал.

Но у сучки только одна жизнь, — и это не будет для нее так просто! Нет! Так легко она не отделается!

— Блядь! — и снова удар по стене, разбивающий штукатурку мелкими трещинами.

И самому — мерзко, отвратно до ужаса.

От себя, от нее, от блядства этого, что она творит, — и того, что полыхает ненавистью в нем сейчас. Всегда же умел сохранить ясную голову, — а ведь иначе не выжить, иначе захлестнет тебя, хуже, чем быка от красной тряпки, — и ошибешься, и любой неверный шаг будет ценою в жизнь. Твою или твоих людей, — кому, как не Тигру, знать об этом? Но ничего с собой не поделать сейчас, — разрывает ненависть изнутри. Ненависть, накопившаяся за многие годы. И ставшая черным мраком от этой многолетней выдержки. Мраком, который сейчас вырвался наружу.

Умылся ледяной водой, голову под кран опустил, — а все равно не отступает.

Выдохнул, — рвано, жадно, со свистом, и просто закрыл глаза, сжав кулаки до скрипа.

Потом. Что-то решать он будет потом, — пусть эта пелена отступит и злоба эта пройдет.

Хотя, — не пройдет и не отступит, он уж точно знает. Главное, чтобы сильней не стала. Чтобы самого не разорвала сейчас. Ему еще голова ясная нужна.

Зашел в душ, встал под хлещущую воду.

Раны таки не закрылись, по телу потекла окрасившаяся в красное вода.

Вышел из душа, осмотрел плечо и рваный бок, — черкнуло, совсем несерьезно, а вот плечо — навылет. Придется зашивать, хоть и не смертельно, даже ехать никуда не нужно.

Вернулся в кабинет, плеснул щедро из банки спирта, не забыв налить и в стакан и залить в горло. Провел иглой над огнем зажигалки, и, стянув пальцами, принялся зашивать.

— Так скоро и крестиком научусь, — хмыкнул вслух, усмехнувшись. — Вышивальщицей, блядь, стану.

Аккуратные, ровные стежки, — да, еще пару лет такой жизни и сам может в больничку устраиваться на полставки.

И — никакой боли. Никакого ощущение вообще. Даже жжения, хотя бы легкого.

Все затмила злоба, все заполонила собой, не оставив больше ни единого ощущения. Все выедает своей мерзкой отравой.

Снова полил уже заштопанные раны спиртом, — и ничего, даже легкого жжения не ощутил.

Прикурил сигарету, включил макбук.

Тихо везде, — и на подъезде и на тропинках.

Тихо, это хреново, я ожидал движухи, — и совсем не той, смешной и почти детской, которую мы отбили всего за несколько часов.

Херово.

Значит, Альбинос затаился и готовит нам что-то серьезное. И мне сейчас никак нельзя поддаваться своей ярости. Голова, как никогда, должна быть ясной и холодной.

Переключил камеру на подвал, — хоть там и темень беспросветная, но со всеми новыми наворотами все видно ясно, как днем.

Блюет девчонка.

Доползла до дыры на коленях и стоит на четвереньках, содрогаясь над ней.

Блядь.

Никогда силой не брал, — вот ни единого раза, даже в мыслях не было!

Ублюдки только женщин силой берут, такие, об которые и ноги мерзко вытереть!

Ненавижу таких — сам бы шеи ломал.

Но, блядь, — как с ней по-другому? Она ж и не женщина после всего… Даже не тварь! Хуже тряпья под ногами!

Как??? Как я мог иначе дать ей почувствовать, что с ними бывает?

Привезла девчонок на растерзание, а сама чистенькой думала остаться, так?

Не получится!

Нет, я ни хера не имею против шлюх, хоть и женщиной ни одну из таких никогда не назову, и, блядь, человеком считать не стану! Даже против торговли шлюхами ничего не имею, сам перевожу и заполняю ими свои кабаки и гостиницы! Но это должен быть выбор! Добровольный, мать твою, выбор, — быть тебе блядью или человеком, жить, или чтоб мразь каждая об тебя удовлетворялась!

Снова кулаки сжались, — захотелось расхерачить все вокруг, вместе с монитором и самой девчонкой.

Вспомнил ужас на ее лице, глаза эти распахнутые.

Сука! Просто сука, — самой-то, думала, не придется такого попробовать! Да я и десятой части с ней не сделал, чего бы стоило! Блядь!

И снова кулаком по столу, — а хочется по мордашке ее, такой якобы невинной!

И трижды злоба захлестывает, — из-за сучки впервые хочется убивать бабу! Руками убивать — долго и медленно!

Пиликнул телефон, — и мне смотреть даже не нужно, знаю, кому я сейчас могу понадобиться.

— Да, Маниз, — спокойствие возвращается, стоит только ответить. Нет, не спокойствие даже, — просто привычка держать себя в узде. Быть собранным, а не истеричкой, что на эмоциях дров наворотят. Как сынок его, Арей. За которым отцу только подтирать приходится.

— Тигр, дорогой, — слышится обманчиво ласковый вкрадчивый голос. — Очень горю желанием с тобой встретиться. А ты? Не горишь?

— Где? — не стоит тратить время и силы на идиотские расшаркивания. Я знаю, что сделал, и удивляюсь только, что Маниз связался со мной так поздно.

— В «Золотой звезде», дорогой, где же еще?

— Скоро буду, — киваю, отключив звонок.

Даже не знаю, насколько это херовый расклад. В дом к себе Маниз не позвал, куда зовет обычно тех, к кому расположен. А в «Звезде» он разные вопросы решает. Туда может пригласить и на расстрел, — только свой дом марать кровью никогда не станет. Так что — хрен его знает, какой расклад меня еще ждет. Вроде, и партнеры мы с Манизом, и вроде даже неплохие, но все может измениться в любой момент, — такова наша жизнь.

Все-таки решаю не брать своих парней.

Хватит с них на сегодня, — отдохнуть нужно и приготовиться к тому, что нам устроит Альбинос. А он устроит, — в этом даже кошке глупо сомневаться!

Да и по-любому, воевать с Манизом здесь, на его территории, — просто смешная и нелепая смерть. Не помогут мне парни, если он решит уничтожить. Только рядом лягут.

Глянул в последний раз на монитор, — трясется вся, не блюет уже, отползает назад, к мешкам, на четвереньках, задом так и пятится.

Отдам ее парням своим, когда вернусь. Или Манизу в бордель, — там с ней церемонится не будут, а то я что-то добрый слишком. Убью еще ее на хрен, — и все закончится для девки слишком легко.

* * *

Добираюсь до «Звезды» так спокойно, как будто ничего сегодня и не произошло.

Даже странно, — не ожидал такой легкой дороги, никак не ожидал.

Не нравится мне все это еще больше, — Альбинос должен сейчас сделать меня главной мишенью.

Да и хрен с ним, — посмотрим, как он запоет, когда поймет, что за мышка попалась в мою нору. Вернее, — когда поймет, где его мышка!

В «Звезде» все, как обычно, — тихая музыка, стриптизерши в болтающихся под потолком клетках, извивающиеся так, будто у них нет костей, и веселье.

Подымаюсь сразу наверх, — почти под потолком ложа самого хозяина.

Маниз уже ждет, лениво потягивая виски и осматривая зал цепким взглядом, из-за которого сразу понимаешь, что все его плавные неторопливые движения, как и его речь, — обман. Он все видит, все замечает и готов сорваться и действовать в любую секунду.

Только вот он за столиком не один, — и это снова настораживает.

— Здравствуй, Маниз, — усаживаюсь в кресло рядом, подымая стакан с виски, который мне тут же подносят вместе с какой-то очередной диковинной закуской, — я к ним так и не привык и до сих пор не знаю, что у Маниза как называется. — Твое здоровье и благоденствие, — как и всегда, соблюдаю уже ставший привычный с этим человеком ритуал, прежде, чем отпить из стакана.

— И твое, Тигр, — кивает Маниз, салютуя мне. — Знаком с Мороком? — кивает на человека в черном, сидящего по левую руку от него.

Морок.

А вот это — уже интересно!

Прищурившись, рассматриваю каменное, без единой эмоции лицо, — так же, впрочем, как и он рассматривает меня. Пристально, делая вид, будто это — не так уж интересно.

Много я слышал про Морока, но никак не ожидал здесь встретить. Особенно сейчас. Он же, вроде, в Англии?

— Наслышан, — киваю, протягивая ему руку и получая в ответ крепкое рукопожатие и тяжелый взгляд.

— Ну, раз все познакомились, расскажи мне, как ты, дорогой, развязал на моей территории войну? — Маниз, так же лениво отхлебнув из стакана, забрасывает в рот маслину.

— Сам все прекрасно знаешь, — отпиваю виски, отбрасывая волосы со лба. — Альбинос совсем охирел, на чужой территории живым товаром торговать начал. Он же девок привез и собирался аукцион там устроить.

— Это да… — задумчиво протянул Маниз, глядя на одну из извивающихся в клетке стриптизерш. Говорят, не все после него выживают, если он глаз на кого-то положит. Вот и эта, кажется, пляшет свои последние танцы. Хотя, — мне какое дело?

— Ну так и что? — пожал плечами Морок. — Территория, — твоя Маниз, да, но клуб-то его! Он в своем праве, нет?

— В своем праве, — это если товар согласен и знает, на что идет! А он опять за свое, — привез под видом выступления малолеток, которые ни сном, ни духом, а сам их в расход пустить собрался. Блядь, ты же знаешь его клиентов, — Альбинос девчонок поставляет уродам, которые от них куска мяса даже не оставляют!

Морок бросил цепкий взгляд на мою руку, сжавшую стакан.

— Личное это у него, — проскрипел Маниз, проследив за взглядом. — Но ты, дорогой, прав. Если бы нормальными торгами занимался, — слова бы не сказал. А так… Блядство это, да на моей земле. Что думаешь, Морок, а? Тебе ведь он в последнее время тоже, кажется, дорогу переходит? Наркоту по твоим перевозочным каналам пустил и стволы? Да, да, дорой, не думай, что Маниз сидит себе у океана и ничего не видит. Уши и глаза, — они везде быть должны, даже если на первый взгляд тебя это и не касается.

— Я своих нашел, — Морок напрягся и снова занял ленивую позу. — Не Альбинос это у меня под носом товар возит. Егорка Шлык, сопляк, решил, что он бессмертный, — он и на Дикого пути нацелился, через них тоже пару партий перекинул со стволами. А наркоту через мои баржи Гришка Берег сплавлял. Обнаглело соплячье, вкрай. Думают, тут все так просто и нахрапом взять можно. Не понимают, что мы таких на раз в асфальт закатываем. Думают, дороги все открыты.

— А говоришь, — не Альбинос, — Маниз затянулся кальяном. — Не знал разве, что сыновья это его? И это уже — не пацанва глупая зарывается, а Альбинос нам войну объявляет.

— Да, ну — какие сыновья, Маниз? Детдомовские они, рвань уличная. Наглая, цепкая и краев не чувствующая. Я пока присмотреться к ним решил, — посмотрю, что еще догадаются выкинуть. А так… Какая там война… Дурачье раскладов просто не понимает!

— А вот ничего ты и не знаешь, дорогой, — по-кошачьи улыбнулся Маниз. — Сам еще слишком молод. Говорю же, — уши и глаза везде быть должны, особенно — в чужой тарелке. Больше, чем в своей. Ты что же, — метода воспитания Альбиноса не знаешь?

Я только хмыкнул, глядя в удивленные глаза Морока. Сам-то давно уже понял, — про врага надо знать все. Даже то, чего он сам пока о себе не знает.

— Их матери были любовницами Альбиноса, — Маниз говорит медленно, тягуче выдыхая дым. — А потом, — бац, — и вдруг исчезли. А пацанов в детдом подкинули.

— Да ну на хрен, — Морок покачал головой, как будто ему тут Маниз, как Шахерезада, сказки травит.

— Да если бы на хрен, дорогой, — усмехнулся Маниз. — Альбинос считает, что выживать должен только сильнейший. Вот и отправляет своих сыновей в собачьи условия. Выживет там, — значит, — достоин, чтобы в дело после взять. А сдохнет, — так слабак значит, и на хер не нужен. Эти двое вот выжили, — а сколько их вообще было, даже я не знаю. И теперь Альбинос их вернул себе. И в дело потихоньку впускает. Выгодно ему это — никто и не догадается, пока он сам их руками потихоньку власть и возможности отжимать будет. Как и ты, все будут думать, что пацанва зеленая.

— Как знать, дорогой, как знать… Я вот смотрю на своего Арея, и вижу, — балованный он вырос, слабый. И все мамаша его меня умоляла, — помягче будь, сыночек все-таки! Все бабьими своими слезами его обласкивала и за него прощение передо мной вымаливала. А что выросло? На что он способен? Только трахать все, что движется и бабки из меня тащить. Может, в чем-то и прав Альбинос. Баб родивших, — сразу на хрен в землю, а сына — на улицу, чтобы выживать учился. А то иначе две обузы на себя повесишь, — а они тебя еще и к земле притянут.

Два сына и дочка, — я снова сжимаю стакан в руке. О которой, кроме меня, похоже, еще никто не знает. Карина Жарская, одна из многочисленных любовниц Альбиноса. И тоже без вести пропавшая. И не знал бы, если бы не нашел ее мать. Которая, в свою очередь, нашла собственную внучку в детдоме.

теперь эта самая внучка, под видом самой невинности, собирает ни о чем не подозревающих девчонок, чтобы привезти их во владения Альбиноса и продать тем, кто будет трахать их до посинения во все дыры, пока их трупы, небрежно и не глубоко закопанные, не найдут.

Самый, блядь, экзотический товар, — так же намного интереснее, чем готовые на все шлюхи! Нет, блядь, им же чистенькие нужны, те, которые по-настоящему бояться их будут, которые от ужаса сознание теряют, пока их трахают в пять членов одновременно, раздирая на части. До разрывов, до кровавой пены изо рта, до судорог боли! Ломают, заставляя потерять все, кроме инстинкта сохранения, кроме единственного желания остаться в живых, — но эта надежда обманчива. Их все равно затрахивают до лютой смерти. И вот на этом дерьме Альбинос и создал свою золотую империю.

Он сделал это с моей матерью. Но, конечно, не догадывается, кто я и почему объявил ему, пусть пока еще холодную и мелкую, войну, в которой собираюсь целой кости от урода не оставить. Конечно, — разве он может помнить имена всех тех, кого он продал на забаву?

Она была танцовщицей, — и, как и эти девчонки, приехала на очередное выступление, даже не подозревая, чем оно закончится. А после ее нашли. В лесу. Изувеченную настолько, что хоронить пришлось в закрытом гробу.

Я тоже вырос в детдоме, — кроме матери, у меня никого не было. И уж, как никто другой, знаю, какая это школа жизни и как приходится драться за каждый прожитый день, ломая кости. Но меня вело большее, чем желание просто выжить. Ненависть. Ненависть и клятва отомстить. В самые поганые, самые трудные времена, я сбегал на могилу матери. И снова вспоминал, ради чего я должен выжить. Выл на ее могиле, — особенно потом, когда стал старше и уже стал понимать те слова из посмертного заключения, которые мне, совсем малому, были неважны и непонятны.

И с пониманием того, как и от чего погибла моя мать, во мне разрасталась та самая ненависть, которая помогала выжить и вырвать эту жизнь зубами.

Все, что я делал в своей жизни, все было только для одного. Для того, чтобы добраться до суки-Альбиноса и уничтожить его до потрохов. Не просто убить, — размазать. Так, чтобы худшей казни и страдания ни один больной мозг не смог придумать.

Жизнь моя после детдома стала еще сложнее. И только Богу известно, сколько раз я, после ножевых драк и перестрелок, истекая кровью, снова и снова сжимал зубы и клялся отомстить. Зато мне уж точно предельно ясно, — только эта ненависть и спасла меня, только благодаря ей я выжил.

И мог ли остаться в стороне, когда узнал, что Альбинос снова привез партию «чистого» товара?

Мог терять время на то, чтобы идти с этим к Манизу, уговаривая его вмешаться?

Да и не полез бы старый хрен, закрыл бы глаза, — и по хер, что этот остров — его территория, а у Альбиноса здесь только парочка объектов. Пока его самого бы не затронуло, пальцем бы не пошевелил, — я его знаю. Только в том бы случае дернулся, если бы самому это сулило выгоду.

Только теперь Альбинос начал пальбу, — и это уже беспорядок на земле Маниза. Тут уж оставаться в стороне он не сможет, — и либо решит сплотиться с Альбиносом, отдав ему меня с потрохами, либо поймет, что это — его шанс изгнать урода на хрен со своей земли. Весь вопрос в том, что Маниз решит для себя более выгодным.

Хотя мне срать, — и я так просто подыхать не собираюсь. Я только начал, поймав свою первую добычу. И трижды поступил бы точно так же, вне зависимости от того, что сейчас решит Маниз. Развяжет и со мной войну, — что ж, я ее приму. Моих людей здесь достаточно, чтобы ответить на любой вызов.

Только вот ярость клокочет внутри, затмевая весь здравый смысл!

Будь на месте девчонки любой из сыновей Альбиноса, все было бы иначе.

Я бы просто подвесил их на цепь в подвале и медленно срезал бы кожу, запихнув им в задницу какой-нибудь лом и каждый день отрезая по пальцу.

Но девчонка!

Блядь, — она же должна понимать, как это! На что она их обрекает, куда везет! Неужели совсем ничего в ней человеческого, в сучке восемнадцатилетней нет? И ведь даже детдом, то, что она росла вдали от мудака-папаши, не вытравили гниль ее поганых генов!

И я должен дать ей прочувствовать все это по полной программе. А заодно — и мудаку-Альбиносу. Пусть ощутит, как это, когда твою дочь пускают по кругу и трахают до смерти! Может, у него там что-то сожмется в сердце?

— Так что, дорогой, думаешь? — сквозь снова накрывшую пелену ярости донесся до меня голос Маниза. Кажется, я упустил добрый кусок их разговора.

— Я дам людей, — раздался металлический ответ Морока.

Страшный он человек, — говорят, в нем нет ни одной эмоции и ни одной привязанности. С Манизом все давно понятно — его интересуют только власть и деньги. Всегда. Со мной, в принципе, тоже, — злоба — живое чувство. А вот Морок… Будто слепленный из металла, — и хрен его знает, каковы его мотивы. Никто и никогда не видел, чтобы он злился или улыбался. Убивает и пьет кофе с одинаковым выражением лица. Непонятно, чего ждать от такого.

— В обмен на помощь с моими каналами перевозок. Если дело обстоит так, как ты говоришь, и это — не соплячье, а Альбинос, — вопрос серьезный. Нужно объединяться.

— Что скажешь, Тигр? — змеиные глаза Маниза поворачиваются ко мне.

Я молча встаю и протягиваю Мороку руку. Придется еще попутешествовать, в Англию к нему заехать после острова Маниза. Но я всегда рад, когда речь идет про врага.

— Значит, повоюем, — Маниз откинулся на мягкую спинку кресла.

— Маниз, — на площадку вошли бритоголовые охранники, волоча за волосы совсем юную девчонку. Она лепетала какие-то мольбы и извивалась, но, получив удар по лицу, замолчала.

Охранники швырнули девку по ноги Маниза.

— Это не я, — умоляюще подняла на него залитые слезами глаза. — Не я, умоляю вас!

— В ее сумочке нашли продукты с кухни, Маниз, — холодно сообщил охранник.

— Ммммм… Вот, значит, вор, таскающий уже неделю с моей кухни? — Маниз прищурился, откинув спутавшиеся черные волосы с лица девушки и подгладив ее по щеке.

Молоденькая совсем. Да что там, — соплячка просто, лет восемнадцать, — и то, если есть. Красивая. И глаза такие… В них ужас, мольба и надежда.

Только зря она поверила обманчивой ласке Маниза, ох зря. Знаю я, что он, по своим обычаям, с ворами делает. И по хрену, кусок хлеба она у него украла, или миллион со счетов. Манизу это неважно, даже если он тоннами продукты неиспользованные выбрасывает, а чья-то семья загибается от голода. Знаю я его. Плевать.

— Так чего тебе не хватало, сладкая, — рука Маниза продолжала гладить ее лицо, пока та всхлипывала, глядя на него с отчаянием. — Плачу мало? Чаевые у тебя маленькие? Так ты бы улыбалась посетителям получше, — и больше бы были! Или просто натура такая, что не можешь не взять то, что плохо лежит, а? — его ласка мнимая закончилась, он дернул девчонку за волосы так, что из ее глаз снова потекли слезы.

— Умоляю вас, господин! — застонала глупышка, все еще на что-то надеясь. — Умоляю! Клянусь, — я ничего не брала! Ни разу! Камеры хотя бы проверьте!

— Неделю. Неделю ты предавала мою доброту, позволившую тебе здесь работать, — глаза Маниза стали совсем холодными, мертвыми прямо.

— Камеры повреждены, — вмешался охранник. — Иначе нам бы не пришлось искать так долго.

— Хитрая девочка, да? — Маниз дернул за волосы сильнее и склонился над ее лицом. — Не просто своровать решила? Решила, что ты умнее, да?

— Нет! — она судорожно впилась пальцами в колени Маниза. — Не брала я ничего и ничего не портила! Отпустите!

— Отпустить… Хм… Отпущу, конечно, что я, зверь, что ли? Трахну тебя для начала, потом охрана позабавится, а когда надоест, — пальцы тебе отрублю. И отпущу, конечно. На хрен ты мне дальше нужна будешь, а? Может, так бы только пальцами отделалась, но камеры вредить и отпираться… Зачем в лицо доброму хозяину плевать? Зачем кусать руку, которая кормит, а?

— Умоляю вас! Я ничего не делала! Это не я! — нет ничего страшнее ужаса на почти детском лице девчонки.

Но все, что я могу сейчас — только отвернуться. Маниз всегда за воровство рубит или пальцы или руку. Против его закона и на его территории не пойдешь. И попросить не могу, — не в том я сейчас положении. Маниз и так благодетелем себя для меня после случившегося считает.

А еще…

Еще перед глазами стоит лицо с таким же выражением. Точно так же она меня умоляла. С таким же отчаянием и ужасом.

Крепче сжимаю стакан с виски, стараясь отогнать от себя вид сучки, так умело разыгрывавшей святую невинность. А вот эту жаль, — так глупо, за кусок какой-то еды…

— Маниз, — Морок вдруг поднялся, застегивая пиджак. — Красивая девушка. Мне нравится. Очень.

Маниз тут же отпустил волосы девушки, а я посмотрел на Морока, как в первый раз.

Но на его лице, ни в глазах ничего не выражалось, — все та же бесстрастная маска. Пожалел он девчонку или ее участь станет теперь еще хуже? Ни хрена по нему не поймешь.

— Я рад, дорогой, что тебя порадовала эта моя мелочь, — Маниз расплылся в улыбке. Восточный он человек и есть законы, для него нерушимые. Как, например, наказывать вора. Но есть и высшие. Как этот, который я сейчас вижу в действии. Если гость похвалит в твоем доме любую вещь, все, что угодно, — это ему дарят. Без разговоров. Что бы не похвалил. Ну, а «Звезда» — почти как дом для Маниза. — Твой подарок упакуют и доставят тебе в ближайшее время.

— О, ну что ты, дорогой, — Морок снова сел в кресло. — Я всего лишь сказал, что девчонка симпатичная, — ну вот, начались расшаркивания. Блядь, как же я этого не люблю! Нет, чтобы говорить напрямую!

— Ты — мой гость. И я рад доставить тебе такое маленькое удовольствие.

Девчонка, все еще ничего не понимая, в панике переводила взгляд с одного на другого. А у меня перед глазами, — другой взгляд. Будто точная копия этого.

Ее снова подхватили охранники и уволокли прочь, а Морок снова поднялся прощаться.

— Раз мы все решили… — начал он, но Маниз в ответ только коротко кивнул.

И по его глазам не скажешь, зол он или нет на Морока за то, что не дал девчонку наказать. Ничего не скажешь. Но, если злится, то это еще аукнется Мороку. Так, что сам не рад будет, не смотря на все договоренности и партнерство.

Я пожал ему руку и тоже было собрался уйти, но Маниз взглядом остановил меня.

— Говорят, не всех ты вернул обратно из бабочек этих глупых, — не глядя на меня, снова стал лениво растягивать слова.

— Не всех, — кивнул, не видя смысла скрывать. — Одну люди Альбиноса случайно застрелили, а вторая… У меня пока.

— Тоже хочешь попробовать эксклюзивного «чистого» товара? — в голосе Маниза прозвучала сальная насмешка, но по глазам вижу, он чует, что не все так просто. Цепляется, как комар хоботком взглядом, пытаясь высосать правду.

— Не решил пока, чего хочу, — пожимаю плечами. Сам не знаю, почему не говорю ему, что девчонка — дочь Альбиноса. Чуйка просто, — нельзя сейчас ему этого знать. Хрен знает, почему, — Маниз знает и о моей матери, и о моей мести. Так что спорить с тем, что я — в своем праве и пытаться как-то использовать девчонку сам, надавив на меня — точно не будет. Но чуйке я привык доверять, и намного больше, чем самой железной логике. Предусмотреть и просчитать наперед ничего на самом деле нельзя, и только чутье никогда не подводит, какими бы ни были расклады. — У меня пока побудет.

— Ну-ну, — Маниз заиграл своими шариками, которые вечно крутит в руке. — Смотри, самому бы не стать таким же. Хотя… Чем злее, — тем успешнее в нашем бизнесе, да, Тигр? А жалость… Жалость она разрушает нас изнутри… Как и привязанности.

Ну, понятно. Это он сейчас о Мороке. Решил, что тот — мягкотелый слишком. А, значит, будет искать способы его продавить. Потом. Когда утихнет все немного с Альбиносом.

— Какая жалость, Маниз, — качаю головой, разглядывая новую извивающуюся в клетке девчонку. На этот раз — рыжеволосая, как я и люблю. Может, забрать ее с собой на эту ночь, сколько там ее осталось? То, что было с сучкой — вообще к сексу имеет отдаленное отношение. — К кому?

— Правильно, Тигр, — прикрывает веки, медленно кивая. — Ни к кому ее быть не должно. Твоя цель — самая прочная из всех. Все остальное — слабость, даже жажда власти. Зависимость, а она всегда дыру в человеке сделает. Только в тебе — дыр больше, чем человека. Злых дыр, что сдохнуть тебе не дадут. Никогда.

— Не дадут, Маниз, ухмыляюсь, протягивая ему руку. Разговор явно окончен, и мне здесь быть дальше как-то без интереса. — Благодарю за то, что понимаешь.

— Должен будешь, — ухмыляется Маниз, — и я в этом даже не сомневаюсь. Он и от этой заварушки немалый кусок откусит и еще не раз придет за тем, что будет ему нужно, — и после сегодняшнего я не смогу отказать. Да и смысл?

— Я умею помнить о помощи, Маниз, — киваю и спускаюсь вниз, замечая, что охраны за ложей Маниза сегодня раза в три больше.

Глава 4

Курил безостановочно всю дорогу до особняка, прикуривая одну сигарету за другой. Подъехав, выбросил прямо на песок смятую пустую пачку, и поднялся к себе.

Сквозь бинты снова проступила кровь, — хреново, должна была уже остановиться.

Наложив повязки заново, щелкнул пультом, проверяя камеры.

По-прежнему спокойно.

Переключил изображение на девчонку, — похоже, спит.

Так и не решилась прикрыться мешком, — отметил про себя, осклабившись. Правильно. Лучше ей больше не раздражать меня своим непослушанием, даже в мелочи. Не давать повод мне разъяриться еще сильнее.

Обхватила себя ручонками — маленькие, тонкие, как спички.

И сама такая же — ребра вон даже выступают.

Впрочем, для гимнасток это — нормально, все они худющие. Зато как гнутся! Знаю, люблю развлекаться со спортсменками!

Дрожит вся, даже во сне. Холодно там, в камне.

Хотя, хоромы и тепло она не заслужила!

И снова луплю кулаком по столу, — спит же, мать ее, после всего! Как ни в чем ни бывало!

По херу ей, что с девчонками стало, — не знает ведь, кто я и зачем и куда их оттуда забрал. И — разве б спала, если уж все, что я с ней делал — такой уж для нее был ужас?

Не хватило ей салфеток, — засохшая кровь между ног и мои следы даже на волосах остались.

Матерясь сквозь зубы, иду к подвалу, — хрен его знает, может, — спит, а может и сознание потеряла, проверить все равно лишним не будет. Если порвал ей там что-то — женщин у меня в доме нет, возиться с ней тоже никто не будет. Но как-то слишком много крови между ног, посмотреть все равно нужно.

* * *

Никакой реакции, когда я распахиваю дверь, — а делаю я это достаточно шумно.

Подхожу, дернув за плечо, — не реагирует.

Колотит всю, рот приоткрыт, на лице следы невысохших слез.

Но дышит, — хотя дыхание — нездоровое, рваное. И горячая вся, как будто в лихорадке.

Прикладываю палец к вене на шее, — пульс слишком частый.

— Блядь, что я делаю? — качая головой, спрашиваю сам у себя. — Я должен еще и возиться с этой дрянью?

Но уже понимаю, что просто так ее здесь не брошу. Отмыть хотя бы надо — а то как ее такую трахать, в засохшей крови и сперме?

Забрасываю на плечо, чувствуя, как она просто обмякает, без всякого движения, хотя, у нормально спящих оно должно бы быть, а если человек забылся беспокойным сном, — так тем более, должна была услышать и очнуться.

Нет, не годится, — вспоминаю, что луна сегодня довольно яркая, а у меня, несмотря на внешнюю тишину, — полный двор охраны и парней. И камеры во дворе, которые я не один просматриваю, — Змей уже заступил на пост.

Укладываю обратно на мешки, и, стянув свою футболку, натягиваю ее на мелкую сучку.

Не хочу, чтобы ее видели обнаженной. Мне она пока принадлежит. Потом, когда отдам — тогда уже пусть и смотрят.

Снова взваливаю на плечо, потрогав горячий, мокрый лоб. Бля, совсем мне все это не нравится! Мало того, что бесит до коликов, еще и заболеть мне тут решила!

Доношу до ванной, и, прислонив к кафельной стене, откручиваю кран.

И снова понимаю, — не пойдет так. Девчонка на ногах не держится, даже несмотря на то, что глаза открыла после ледяной воды и нескольких хлопков по щекам. Смотрит на меня расфокусированным взглядом, будто не понимая, ни кто я, ни где она вообще находится. И шатается, сползая по стене. Блядь, придется самому лезть к ней! Держать и еще и отмывать! Пиздец просто!

Снова выматерившись, переступаю бортик ванной, как и был, прямо в штанах, придерживая девчонку, чтобы не свалилась.

И ужас, резанувший меня сильнее сегодняшних пуль, когда она таки распахнула глаза в узнавании, заставляет начать материться еще громче.

— Не надо, умоляю, — выдыхает она, явно пересиливая спазм в горле, который мешает ей говорить.

— Успокойся. Не трону сейчас. Тебе просто нужно вымыться, — даже делаю шаг назад, протягивая ей мочалку, но мелкая сучка закатывает глаза и, кажется, на этот раз реально теряет сознание. Блядь, бесчувственных девок я еще только в жизни своей не мыл!

* * *

Светлана.

Время потеряло свое течение.

Поначалу меня еще разрывали судороги и спазмы изнутри, жгло все тело.

Меня колотило и выворачивало.

Едва доползла до той самой дыры в подвале — и даже не потому, что он будет зол. Просто привычка, наверное, рефлекс, — не гадить вокруг себя, как бы плохо тебе ни было.

Спазмами, жутким сжатием горла, будто его держат в тисках, все просто вываливалось из меня.

Черт, даже воды нет, — сейчас я была бы согласна даже на ту собачью миску, о которой он говорил. На что угодно.

Губы пересохли и растрескались до боли и сухого жара.

Ногти обломала до мяса о тот ствол дерева, как и, кажется, содрала всю кожу на спине. Об остальном я старалась не думать, просто заблокировав в себе все воспоминания. Просто не думать. Так, наверное, будет легче.

Ноги не держали, — даже на четвереньках стоять, — и то не могла. Подкашивались колени.

Убедившись, что рвать больше просто нечем, еле доползла обратно, на те самые мешки, — проснулись таки инстинкты, на автомате просто. Понимая, что не доползти до них не могу, — повалюсь на ледяной камень, и воспаление легких назавтра убьет меня, — смешно бы думать, что здесь кто-то будет со мной возиться. Выбросят просто за ненадобностью, — да и все.

Обхватив себя руками, свернулась на мешках в комочек, — точно так же, как и в детдоме, в те страшные ночи, когда у директора были гости.

Только теперь, увы, тот самый кошмар, обошедший меня еще в детстве, и до сих пор иногда возвращающийся в страшных снах, догнал меня наяву.

Нет. Не думать. Просто не нужно об этом думать. И не обращать внимание на саднящую боль между ног.

Закрываю глаза, понимая, что никак не могу унять колотящей меня дрожи. И просто начинаю вспоминать. Все считалочки — нелепые, дурацкие, которые когда-то знала, имена и фамилии одногруппников, всех соседей в поселке с номерами домов, в которых они живут. Все, что угодно, чтобы забить, переключить мозги, отвлечь себя от этой жуткой реальности и еще более жуткой неизвестности. Чтобы не видеть картины его ужасного лица прямо возле моего. Чтобы снова и снова не ощущать его внутри себя, отвязаться от этого чувства раздираемой плоти с ненавистью в страшных его глазах…

Очнулась, когда почувствовала, как меня хлещут по щекам.

Первые ощущения, — вода, льющаяся по лицу, блаженство, наконец-то утолившее мои пересохшие губы. Раскрыла рот, и начала жадно, судорожно глотать. Лучше бы холодная, а то и так жар по всему телу, — но и это уже спасение.

Еще не понимая, где я… Еще не понимая…

Распахнула глаза, — и снова ужас пронзил меня, будто острой спицей, насквозь.

Он…

Еще, кажется, огромнее, чем мне показалось вначале, еще ужаснее… Держит меня под струями воды.

И снова глаза эти — черные, страшные. И плечи, под кожей мышцами бугрятся, перекатываясь, как будто кожу сейчас на нем порвут. И вены, туго, напряженно оплетающие огромные руки, перед которыми я, — словно букашка, и… О, нет. Тот ужас, что раздирал меня, впиваясь, без остановки, без жалости. Нет-нет-нет!!! И не хочу, а перед глазами снова так и появляется, когда он меня на колени бросил и членом своим огромным в лицо ткнул…

Ноги снова подгибаются, и все, на что я надеюсь, — это что темнота вернется и останется как можно дольше. Вряд ли его это остановит, но тогда я хотя бы чувствовать ничего не буду… Не так жутко…

— Не надо, умоляю… — выдыхаю, без всякой надежды быть услышанной. Чувствуя, как горло снова сжимается, не давая мне дышать.

— Успокойся. Не трону. Сейчас, — доносится до меня, будто сквозь пелену. Но это, наверное, просто мне кажется…

* * *

Тигр.

Придерживая ее ногой, снимаю футболку, подымая руки. Как тряпичные, ей-Богу. Не так я, в конце концов, над ней и поизмывался, чтобы в обмороки тут грохаться, как нежная барышня! Хотя… Может и правда, слишком для нее оказался большим? Первый раз, все-таки…

Бля, знал бы, — конечно, вообще бы не трогал. Но — кто ж мог знать? Что в таком дерьме девчонка девственницей окажется?

Нет, — лучше об этом вообще не думать, не вспоминать, пока снова ярость не нахлынула.

Раздвигаю ноги, вымываю оттуда засохшую кровь, развожу пальцами нижние складки, вымывая начисто. Санитар, мать его, ну просто!

Девчонка дергается всем телом, когда я проникаю пальцем вовнутрь.

— Тшшшш… — дую на ее лицо, — блядь, откуда во мне эта идиотская к ней жалость? И желание успокоить вместо того, чтобы дать насладиться всем тем, что заслужила? — Я только проверю, все ли в порядке.

Не знаю, слышит ли она меня, но расслабляется и тело, было напрягшееся, снова обмякает. Только вздрагивает, пока я ощупываю у нее там все внутри, слегка меняя угол и продавливая стенки.

На пальце и руках крови нет, значит, обошлось без разрывов и кровотечений.

Сам не понимаю, почему облегченно вздыхаю, — какая мне бы, на хер, разница?

Нет, заложено просто что-то такое в мужском естестве, — что-то, что говорит нам о том, что силу мы должны прикладывать только к тому, чтобы защищать и оберегать их, мелких и слабых, — и вот это естество прорывается наружу, — жалея, протестуя против того, чтобы причинять боль. Несмотря даже на то, что сука, — а девчонка все-таки. Несмотря на всю логику, по которой рвать бы ее и рвать.

Ладно, — с главным вопросом я разобрался. Не порванная. Тогда с каких херов она тут в отключку мне впадает?

Вымываю грудь, намылив, — и сам хмыкаю, понимая, что стараюсь сильно не прижимать мочалкой. Следы она оставляет на ее белоснежной коже. Нежная. Слишком нежная девчонка. И сладкая, — ее аромат забивается в ноздри, — и хочется его все больше и больше. Втягивать, пить, напитаться им, — настолько хочется, что даже заставляет забывать, кто она на самом деле.

Вот, наверное, в чем дело. Запах этот ее сладкий. Нежный. Будоражащий. Я ведь, как зверь, — на запахи, на инстинкты реагирую больше, чем на остальное, — всю жизнь таким был, сколько себя помню. И никогда не чуял такого запаха, — чтобы прижать к себе и нежно гладить и хотеть до одури одновременно. Ни разу, — а их у меня было… За сотню, так точно. Только кто бы их считал?

Нежность, бля! Откуда вообще это слово? Да я такого бреда за всю жизнь свою не чувствовал!

Но этот запах веревки из меня выкручивает, непонятно, что делает, и в груди что-то переворачивает.

Вот что остановило меня, наверное, чтобы в первого же раза девку не придушить. Запах ее этот сумасшедший. Не рвать захотел, как собирался, а рукой провести, ласкать ее нежно…

Прижимаю к себе сильнее, чтобы сзади ее обтереть, — и дурею, только ноздри раздуваются и стояк сумасшедший, бешенный, до боли.

Блядь, вроде же еле уже касаюсь, — так чего она дергается и начинает стонать?

Разворачиваю к себе спиной, — и просто охреневаю.

Вот оно, откуда, а не разрывы внутри нее.

Вся спина на хер со сдертой кожей, — и как я в камеру сразу не заметил?

Разбухла вся и горячая, пульсирует под пальцами.

Поганые раны. Самые мерзкие. От глубоких вреда меньше, чем от таких. Тут и заражение, и все, что хочешь пойти может. Но, блядь, — думал ли я тогда о коже? Да ни о чем я на хрен думать тогда не мог!

Еще немного подержав под струями воды, чтобы каждую пылинку с нее вымыть, снова подхватываю на руки, заворачивая в полотенце.

Она снова вздрагивает, а я рукой дернуть боюсь, чтобы не задеть ее израненную спину. Каждый стон ее зубной болью отдается. Нет, блядь, — не для таких я задач, чтобы девчонок наказывать! Вот Маниз срал бы, кто перед ним, — девчонка или ребенок. По херу. У него разговор короткий. А я… Не привык. Только с отморозками умею разбираться. И их, пигалиц, от уродов всяких отбивать, — еще с детдома привык. И по херу, что они были старше, выше и их было больше. Отбивал — до крови, до выбитых зубов, до красных звезд перед глазами от ударов в голову. Там не разбирались, — старшие девок хватали, драли, — и даже на крики никто не реагировал. Не слышали их воспитатели, бля.

— Шшшшш — снова очнулась и заерзала. — Потерпи сейчас. Будет больно.

Укладываю животом на кровать, а она извивается, уползти пытается.

— Тихо, — рефлекторно дергаю на себя ее бедра, и, блядь, как-то само по себе простреливает в паху. — Тихо, сказал! — прижимаю к себе сильнее, чувствуя, как дергается все под мокрыми штанами. Блядь, — ну просто невозможная девчонка, другая бы сидела тихо и молчала, а эта… Мало того, что вожусь с ней вот уже битый час, так еще и выкручивается.

Извивается, как уж, половиной тела, — молча, только пыхтит упорно. И замирает, снова начав содрогаться, — а я, блядь, так уже и вижу ее беззвучные слезы, хоть и голову опустила.

— Света, — стараюсь говорить как можно мягче, но, блядь, ее трепыхающееся тело, прижатое к моему члену, располагает к этому меньше всего. Получается какое-то хрипение, от которого она снова дергается, как рыба, оставшаяся на берегу без воды. — Я тебя что сейчас, — бью? Или ты валяешься в подвале, а по тебе ногами топчутся? Чего ты дергаешься? Захотел взять — взял бы уже, и никакое дерганье тебе не поможет.

А я, между прочим, хочу! Блядь, пиздец просто, как хочу, — особенно теперь, когда она все передо мной такая раскрытая! И запах этот ее одуренный, — уже оттуда, снизу, не от кожи, а от разведенных передо мной ног! Сумасшедший запах, от которого сейчас, блядь, захлестывает еще сильнее, чем тогда от ярости! Но я же — сдерживаюсь! А она тут — извивается, провоцирует, с катушек сносит!

Сам не замечаю, как рука опускается ниже, поглаживая с внутренней стороны ее бедро.

Распахиваю двумя пальцами ее губки, прикасаюсь к складочкам, — нежные, розовые, ароматные. Такие сочные, что начинаю рвано дышать, — на вкус их попробовать хочется. Сжать губами и полоснуть зубами, — чтобы дернулась, чтобы снова начала стонать и извиваться, — только не от страха, не от ужаса этого своего дурацкого, а от страсти.

Прижимаю тугой бугорок клитора, дергаясь вперед. Блядь, какая же нежная, какая сладкая! Обо всем забываю…

Она всхлипывает и оседает на кровати, обреченно уронив голову в подушку и закрыв ее руками. Бляяяядь!

Снова включается сознание, напоминая, кто она и что у нас здесь происходит. Бросаю ее ноги, приказав не шевелиться, — на этот раз уже не дергается, слушается. Обхожу постель и хватаю ее за подбородок, заставляя поднять голову, посмотреть на меня. Так и я думал, — слезы по щекам катятся. И ужас этот снова в глазах.

И, блядь, хочется вцепиться себе в волосы руками и рвать их. Потому что глаза эти заставляют меня чувствовать себя последним конченным мудаком, который обидел маленькую наивную куклу. Тем, которых сам убивать сто раз готов.

Только она, блядь, — ни хера не наивная и не маленькая! От таких, как она, защищать других нужно!

— Не дергайся, — хрипло бросаю, глядя в огромные серые глаза, полные слез. — Спина у тебя поранена. Посмотреть и полечить надо. Поняла?

Нет, кажется, не понимает. Смотрит на меня как-то совсем бессмысленно. И глазами даже не хлопает, будто застекленела совсем.

— Света, — уже гаркнул, и она снова дернулась, как от удара, но взгляд уже стал осмысленным. Наконец-то.

— Ты есть хочешь? — уже мягче. — Пить?

Кивает в ответ, закусывая губу и снова глаза закрывает. И сразу же начинает мотать головой. Не хочет, можно подумать. Да ладно.

— Я приду сейчас. Ты тут — без глупостей, хорошо? Понимать должна, что злить меня и сбегать — самое худшее, что тебе может прийти в голову. Да?

Снова кивает, — ну, хотя бы какой-то контакт.

Спускаюсь на кухню. Набираю в тарелку мяса с холодного, оставшегося со вчера шашлыка. Не самое лучшее, в принципе, но все равно ничего другого нет, — обычно я и парни питаемся мясом. Подумав, прихватываю бутылку коньяка и воду, сгребаю по дороге аптечку.

Не боюсь, что девчонка сбежит, — найти ее дело секунды. Только надеюсь, что мозгов оставаться на месте у нее хватит, — не хотелось бы снова учить уму-разуму.

По дороге захожу к себе — надо же переодеть мокрые штаны, а то хожу тут и капаю, как идиот, совсем о них забыл! А еще — мне совсем не нравятся эти вот двоякие чувства к девчонке. И злость и одной стороны пробирает, и тут же заботиться хочется. Жалко ее, — маленькую такую, такую нежную и кукольную, — но, блядь, я же знаю, чья она дочь и чем занимается! Я тут не в кормешку с аптечками играть с ней должен, а бить так, чтобы живого места не осталось! И драть до посинения! А вместо этого, как идиот, думаю, как бы спину ей обработать и стояк унять пытаюсь! А еще — хочу, чтобы от наслаждения подо мной стонала!

Разрывает меня, ох, как разрывает! На части, — и ничего поделать с этим не могу! Паршиво!

Когда ярость клокочет или желание, — тут все понятно! Но, когда вот так, на два разных полюса, — это уже совсем лютая херня! Сам на себя злюсь, сам себе становлюсь противен, — то от того, что сделал с ней, — и вдруг приласкать, исправить все хочется, — то, блядь, от того, что нежничаю с дочерью ублюдка этого! С девкой поганой, взявшей на себя самую мерзопакостную часть его бизнеса! И не отказалась же!

Снова луплю кулаком по стене, — до хруста в костях. И тут же опрокидываю в себя половину бутылки. Самый мерзейший расклад, — когда внутри лада нет. Самый отвратный.

Ладно, — решаю наконец. Потом буду думать. Посмотрю, как все дальше сложится. А пока… Лечится пусть пока, заживает. Потом разберусь, по ходу дела. Посмотрим еще, как Альбинос себя поведет.

Тяжело выдохнул, качая головой, как после долгой тренировки, — никогда во мне еще не было этой мерзости, этого внутреннего раздрая. Но не время сейчас разбираться и копаться в себе, — нужно просто дать событиям течь своим чередом, — только тогда все станет на место. Никак иначе.

Дернул головой, будто отгоняя от себя наваждение, и пошел к ней, в собственную спальню. Подумал бы когда-нибудь, что его отродье туда приведу? И снова злоба — яростная, неконтролируемая, и снова, — сжатые до хруста челюсти и кулаки.

— Ешь, — громыхнул на тумбочку возле нее тарелкой.

Смотрит, — затравленно, недоверчиво, испуганно, — и снова ярость отползает, уступая место жалости и желанию заботиться.

— Давай, — уже мягче, киваю на еду, поправив сползший на ее глаза локон.

Еще один затравленный взгляд, но хотя бы не дергается от меня, как будто я ее плеткой ударил. Уже что-то.

— Можно, я… — не договорила, только метнула взгляд на простынь.

— Нет. Не потому, чтобы оставалась голой, — хрен его знает, зачем я вообще что-то объясняю. Нет, — и все. — У тебя спина без кожи. Нельзя сейчас, чтобы к ней что-то прикасалось.

— Я только прикроюсь, — умоляюще, так жалобно, так несчастно.

— Ладно, — киваю, и отхожу в сторону. Чтобы не смущать, блядь! Я! Ее! В собственной спальне!

Смотрю со стороны, как резко дергается, заворачиваясь в простынь спереди, как жадно хватается за бутылку с водой и пьет быстрыми глотками, чуть не давясь, на спину ее эту, еще сильнее распухшую, — и снова чувствую себя последним конченным ублюдком.

— Не спеши так, — тихо говорю, чтобы страх ее унялся наконец. — А то опять вывернет.

Кивнув, она замирает и медленно тянется к куску мяса. Будто думает, что я сейчас выхвачу у нее из-под носа тарелку, просто подразнив и поиздевавшись.

— Ешь, Света, — вздыхаю, сам уже начиная дергаться от этого ее затравленного взгляда. Блядь, да не такое я уже чудовище, как она на меня реагирует! Даже с учетом всего, что с ней делал! Другой бы еще не так… И даже не за такое! — Я через минут двадцать вернусь.

Пусть хоть немного расслабится, а то еще от одного моего присутствия давиться будет.

— Давай, на живот ложись, — когда возвращаюсь, тарелка и бутылка из-под воды уже пустые.

И снова эти глаза с ужасом, как будто резать ее буду.

— Блядь, Света, — уже не выдерживаю, срываюсь, довела таки. — Даже если я буду тебя трахать, — не такой это ужас, как ты на меня смотришь! Перестань уже зажиматься и глазами тут на меня сверкать! Сказал, — быть покорной. Делать все, что говорю! И ужас этот с лица убери!

— Выпей на, — протягиваю стакан с коньяком. — Ну, — что опять за жуть в глазах, а? Думаешь, я напоить тебя до бесчувственности собираюсь? Я же — монстр, Света. Я же хочу, чтобы тебе больно было. Чтоб наживую ты у меня от боли под моим членом орала! Не зли меня! Просто возьми и выпей!

Берет дрожащими руками и выпивает, расплескав от дрожи на себя половину, если не больше.

— В душе со мной понравилось? Специально пачкаешься, чтобы тебя еще раз потер? Смотри, девочка, я в следующий раз потру по полной программе и сдерживаться не буду! — рявкаю со злостью, а сам ее грудь салфеткой промокаю. Аккуратно так, как будто бы даже этим боюсь ее кожу нежную повредить. И снова от запаха дурею, — ведет меня, срывает, начинаю осторожно пальцами соски ее ласкать, такие нежные, розовые, такие же, наверное, чувствительные, как и вся она…

Впервые мои руки двигаются осторожно, медленно, так нежно, что сам себе поражаюсь, — не хочется сминать с жадностью, и именно растягивать это наслаждение. Мягко перекатываю розовый напрягшийся сосок между пальцами, сжимаю чуть сильнее, накрывая ладонью вторую грудь, стараясь не надавить, не причинить боли. Легко провожу подушечкой пальца по самой верхушке, и, наконец, провожу по ней губами, снова дурея от чего-то, невыносимым током пронзающего внутри, насквозь.

Стягиваю губами сосок, лаская его языком, ощущая, что от одних этих нехитрых прикосновений готов кончить, как пацан, даже не входя в нее.

Если бы… Если бы только все не так… И она — не дочь этого урода… Если бы встретить ее иначе…

— Выпей еще, Светлана и ложись на живот, — отстраняюсь и сам не узнаю собственного хриплого голоса.

И снова эти глаза, только теперь в них обреченность и безысходность. Потухли. Со страхом хреново, конечно, было, но хоть эмоция какая-то живая. А сейчас сидит, — как будто человека в ней вот взяли и выключили. Как будто все равно ей уже, что с ней дальше будет. Самый хреновый взгляд, — видел я такие, не раз видел.

— Держи, — протягиваю снова наполненный стакан. — Спину тебе обрабатывать буду. Не бойся.

Послушно выпивает, как не живая, — даже руки на этот раз не дрожат и укладывается, не издавая ни звука.

Только дергается, когда я осторожно начинаю обрабатывать ее раны перекисью.

— Шшшшш, — не помог коньяк, все равно больно, — даже дую на сдертую кожу. — Потерпи. Иначе будет еще хуже.

Кажется, последние слова она воспринимает, как угрозу, потому что снова дергается и сжимается вся, — чувствую под руками.

А я, как мамочка, начинаю мазать ее спину йодом, который вообще непонятно откуда взялся в моей аптечке.

— Отдыхай давай, — сам весь потом покрылся, пока это делал, как будто самому больно, а не ей. — Поспи. Проснешься, — антибиотик выпьешь, вот тут, на тумбочке, — специально только одну таблетку оставил, а то — хрен его знает, что ей в голову придет. Может, всю пачку зараз проглотить додумается, а мне потом ей желудок промывать. — И не пытайся от меня больше бегать, ладно. Договорились?

Кивает, и я только теперь замечаю, как судорожно она вцепилась пальцами в подушку.

— Постой! — останавливает меня ее дрожащий голос уже у двери.

— М? — поворачиваюсь, удивленный донельзя. Решилась заговорить?

— Что со мной будет? — снова сжалась вся, но простынь теперь взять без разрешения не осмелилась.

Ох, девочка, если бы я только знал, что мне теперь с тобой делать! А так… Сам не понимаю…

— Посмотрим, — сухо роняю и выхожу.

Подальше мне от нее нужно быть, чтобы принять это решение. Подальше. А то голос ее этот нежный и испуганный, глаза такие невинные сбивают меня на хрен с толку.

Глава 5. Света

Светлана.

Не знаю, что меня больше пугает в нем, — его ласка или когда он жесток и похож на дикого зверя.

Да, все пугает, — маньяки, говорят, избивают своих жертв, а потом носятся с ними, как с любимым ребенком и залечивают им раны. И даже искренне верят в то, что любят их, хотя после неизменно убивают.

Так что, наверное, это его проснувшееся вдруг желание отогреть, возиться, выкупать, накормить и даже обработать раны, которые сам же и причинил, — для меня страшнее. Настораживает. Был бы таким лютым, как с самого начала, я хотя бы знала, чего от него ожидать. И, наверное, надеялась бы, что, может, что-то еще действительно разрешится. Что произошла какая-то чудовищная ошибка, и он просто принял меня за кого-то другого, на кого так жестоко разозлен. Тогда бы, наверное, меня бы еще отпустили…

Но теперь его поведение совсем сбивает с толку.

Есть ли шанс на то, что ярость его утихла, и теперь он понял, как жутко со мной поступил?

Если раньше он запугивал меня, обещая мучительную смерть, — то теперь его «посмотрим», возможно, дает мне надежду? И разве стал бы он сдерживаться и залечивать мне раны, если бы собирался и дальше истязать своей жестокостью?

А он сдерживался, — я это чувствую и понимаю.

Дышал же — так жадно, тяжело, рвано, и даже сквозь штаны было видно, как напряжено то, что у него внизу… Только прикасался так… Совсем иначе, по-другому… Как будто и правда обо мне сейчас больше думал, чем о себе?

Таким, каким был вначале — не сдерживался бы. Значит, — что-то в нем изменилось, если даже не тронул, — пусть и так, аккуратно, как ему хотелось?

Цветок надежды — он слишком яркий, слишком сильный, слишком живой. Он взметается внутри, как пламя, снова заставляя поверить, заставляя оживать. Но…

Могу ли я поддаться этой надежде? Ведь, если сейчас поверю, то вернуться к тому, что было с самого начала, будет куда больнее… В тысячи, в сотни раз!

Но на психопата он точно не похож, — такие вещи, как безумие, они чувствуются.

Нет. Он точно вменяемый.

Какой угодно, — страшный, жуткий, убийца, злобный и яростный, — но в любом случае, с психикой у него все в порядке, — даже объяснить не могу, как это чувствую, просто знаю.

А, значит…

Нет, — мотаю головой, обхватывая колени руками.

Я лучше подожду с надеждой. Как он сказал? Посмотрим. Даже прикидывать не буду. Просто замру, — чувствами, как замирают дыханием. И буду ждать.

Тигр.

Куча дел еще, хоть и светает за окнами, — а я сижу и пялюсь в монитор, наблюдая за девчонкой.

Так и не улеглась, — сидит, раскачивается на постели.

Вскакивает, подходит к окну и отшатывается назад. Ну, да, вид у меня оттуда, — просто сказочный, над самым обрывом спальня. Неужели так напугал, что полетать птичка вздумала?

Думал, она умнее, и поняла уже, что бежать — худшее из всего, что она может сделать.

Но, видимо, тяга к свободе заложена у нее на том уровне, до которого здравый смысл не добирается.

Ладно, — хватит ее с меня, уже и так слишком ее много, — в голове, в доме, во времени, которое я на нее убил, и…

И где-то еще, непонятно внутри, где и вовсе быть не должно.

И только ловлю себя на понимании, что, глядя на нее, вдруг улыбаюсь. Интересно, — когда я вообще улыбался в последний раз? Не помню…

Надо будет ей одежду какую-то купить, — а то точно наброшусь, пока голая тут у меня разгуливать по мониторам будет. И в реальности, особенно.

И кроме одежды чего-нибудь такого… Не знаю, — чтобы она от этого улыбнулась… Почему-то очень захотелось улыбку ее увидеть…

Занырнул в почту и замер, открыв видеофайл.

Дом, в который мои люди привезли девчонок-гимнасток… Пока здесь, с охраной, сегодня собирались домой переправить. Но съемка — явно ночная, темно еще.

Девушка в облегающем ярко-розовом трико…

Вот она вышла, крадучись и беспокойно осматриваясь пошла к туалетам по коридору. Да, набрались девчонки страху, хоть им и объяснили, что все в порядке будет, что домой их доставят, а все равно страшно.

В ее руках пиликнул телефон…

— Галя, это Света, — шипит приглушенно задыхающийся голос.

— Света, ты где? — отвечает, еле сдерживаемая истерика в голосе.

Ну, — да. Одну убили, — у всех на глазах, все видели. Одна Света непонятно куда делась.

— Они вас убьют, всех, — лихорадочно зашептал голос. — Постарайся выбраться. Я жду за поворотом.

Блядь, — руки снова сжимаются в кулаки.

Вылезает девка, из окна туалета и вылезает, долго осмотревшись по сторонам. Там у меня, блядь, камер нет, а эти идиоты, что охранять их должны, — расслабились, у входов караулят.

Ну, — да. Окна додуматься сторожить, — это, блядь, просто высший пилотаж для мозгов!

Хотя, — никто не думал, что сбегать кто-то станет, охраняют от внешнего проникновения. И уж красться те, кто мог прийти, точно не станут. Нападут открыто, со стволами, как и мы в тот гадюшник зашли.

Девчонка выпозлза — и никто ее не остановил, не заметил даже. Блядь, — на хрен охрану нужно менять, с такими бойцами ночью и собственной постели прирежут!

Тенью машина черная за углом. Дверь приоткрылась, дернули дуру малолетнюю — и по газам.

Твою ж мать!

Плеснул себе виски, сигарету прикурил.

— Змей! — звоню охране. — Твою мать, — мне почему не сказали, что потеряли одну из девок?

— Прости, Тигр, только сам узнал. Ищут ее уже, все вокруг прочесывают. Номера по камере пробили, — только, блядь, нет таких номеров, не зарегистрированы.

А что тут искать? Можно подумать, мы не знаем, работа чья!

— Охрану эту — на хрен, в расход.

— Уже, Тигр. Всех сменили. Все тихо. Девчонок пока в доме держим, чтоб уже всех вместе домой отправить.

— Мне! Мне, блядь, первому доложить должен был!

Знаю, почему не сказали. Думали, — найти успеют. Знаю. И Змей, — надежный человек, проверенный, в жизни косяков за ним не было. А тут, блядь, — так вот по-идиотски, на ровном месте!

И дальше смотрю.

Новая картинка.

Привязанная она к балке, руки и ноги враскорячку к прутьям прикованы.

И пятеро в масках.

Дерут.

Блядь, так дерут, что девка кровью захлебывается!

Разорванные губы, прокусанные соски, клочья волос, которые из нее выдирают, дергая голову вверх…

И это, блядь, все без остановки в жестоком, жестком трахе!

Стакан сжался в руке и лопнул.

Твою ж мать!

Но я, будто превратившись в статую, продолжаю смотреть на экран.

На хера? Если и так знаю, чем все закончится?

Но не могу оторваться, будто приковывает к себе весь этот кошмар.

Ее разорвали в три члена.

Дергается еще, орет, сознание теряет, — но только обливают ледяной водой из ведра и продолжают.

Блядь! Много смертей я на своем веку видел, да и сам не ласково заставляю уходить противников, это факт.

Но это, блядь, уже совсем за всеми гранями!

От дурочки, сбежавшей, остался, по сути, только кусок мяса.

Окровавленного, разодранного в хлам, — и ничего больше.

Ей прокалывали соски, забивая туда со шприца коньяк, а после высасывали, прокусывая насквозь.

Извивалась, кричала, умоляла, давилась. В судорогах билась, — а их, кажется, только это все и распаляет.

Суки!

Пелена своим ослепляющим маревом уже накрыла меня, выбивая весь рассудок.

Хлопнув кулаком по столу так, что он затрещал, судорожно рванулся с кресла.

Вот теперь, на этот раз, я шел убивать.

Теперь уже рассудка и жалости не осталось.

Ничего перед собой не видел, кроме полыхающего красного марева.

Ничего, — только пелена перед глазами, и ярость — дикая, нечеловеческая, будто сам в зверя, все и всех крушить вокруг себя готового превратился, — орать от злобы и ломать, давить все подряд.

Плечом толкнул дверь в спальню, схватил за волосы, дернул на себя.

Ярость и злоба в чистом, оголенном, неприкрытом ничем виде, — ненависть, по венам растекающаяся, заставляющая их кипеть и превращаться в жуткий, всепоглощающий, все на своем пути уничтожающий огонь.

— Хотела знать, что с тобой будет? — рявкаю, хватая за волосы.

— Покажу сейчас, — дергаю за руку и волочу за собой по полу, не давая возможности подняться, животом, коленями по дереву.

— Смотри, сука, — швыряю на пол, пристегивая наручниками за руку и за ногу.

Ее дергает, когда я включаю запись. Особенно, когда она видит, как рот ее подруги разрывают сразу три члена, пока еще два под дикий вопль девчонки вторгаются в ее тело. Закатывает глаза и прислоняется головой к ножке стола.

— Ээй, не спать, — бью по щекам, заставляя очнуться и, дернув за волосы, фиксирую голову так, чтобы на экран смотрела. — Ты посмотришь это, блядь, реалити-шоу до конца! А потом и сама проживешь точно такое же!

— Галя… Боже… Это же Галя, — бормочет она. — Вы… Вы нас похитили для… Этого? Вы со всеми это сделали, да? — ее голос срывается на истерику.

— Мы? — я расхохотался, — она что, — серьезно вот сейчас? Думает, я на такую дешевую актерскую игру куплюсь? — Нет, Света. Это вы именно за этим сюда их привезли. Ты со своим папочкой и кто там еще с вами вместе.

Она вздрагивает, когда действие на экране получает новый виток ужаса и снова закрывает глаза.

— Нет, блядь, ты досмотришь! — дергаю за скулы, разворачивая лицо к экрану. — Мне что тебе, веки пальцами держать? Будешь смотреть и впитывать каждый жест, каждое движение! Чтобы это все вместе с ее воплями тебе по ночам снилось и днем перед глазами стояло, всю твою хреновую и недолгую дальнейшую жизнь! Или, может, ты не понимала, КАК все это с ними будет, когда сюда везла? Ну, — так вот понимай! Смотри, бля, — и понимай, как это!

— Вы… Вы со всеми нами вот так, да? — снова, блядь, бледнеет, хотя уже, кажется, дальше некуда. И пытается глаза отвести, но я сжимаю скулы сильнее.

— Я смотрю, ты меня вообще слышать не хочешь, — еще сдерживаюсь, чтобы не ударить кулаком по лицу сучке и не разворотить на хрен ее кукольный вид. — ЭТО. ТВОЯ РАБОТА. Твоя и твоего отца. Вот ЗА ЭТО ты здесь. А остальных мы просто вытащили.

Но она, похоже, совсем не соображает, что я говорю. Глаза стеклянные и сжалась вся, — как будто от этих воплей можно спрятаться вот так вот просто.

— Будешь смотреть. Я на повтор поставлю. До посинения, — шиплю, приковывая вторую ногу и руку к балке. — Изучай материал, Света — невинная девочка. Мы все с тобой посмотрим, когда я вернусь. Плюс еще фантазии добавим.

И, матерясь сквозь зубы, накатив по дороге пару глотков прямо из бутылки, иду прочь из кабинета и из дома. У меня уже слетели тормоза, — и, блядь, эта девка — далеко не тот, в кого меня сейчас внесет с самого размаху, на всей скорости. И по хер уже на все. И на Маниза с его территорией.

конечно я не думаю, что девчонка, находясь у меня, каким-то чудом умудрилась добраться до телефона и сделать этот звонок, выманив ту дурочку прямо в лапы тем, кто купил и, скорее всего, уже оплатил Альбиносу этих гимнасток. Естественно, это невозможно, — в том доме охрана, конечно, дала ляп, но в моем доме и вот так, открыто и нагло — это уже невозможно. Или означало бы, что у меня работает его человек, — но тогда и девчонки бы уже в подвале к тому времени не было, — смысл оставлять ее мне, тем более, что она важна для Альбиноса? Нет, — да и голос в телефоне был неразборчивым, приглушенным, со сбитым дыханием, а та, которой звонили, — на стрессе, тут уж не до того, чтобы особо вслушиваться, ну, а номера узнать — вообще не вопрос.

Но то, что звонили именно от ее имени, — прямо указывает на то, что девчонка в деле.

Но при всем этом, как бы не застилала меня пелена ярости, как бы судорожно не сжимала и не выворачивала меня сейчас, — а все равно сквозь нее вижу отчаянные, полные шока глаза девчонки, и вот теперь, наверное, впервые за все время, пока она у меня, понимаю, — не сходится.

Нет, конечно, — она боится за свою жизнь, за то, что с ней теперь будет, — отсюда и ужас и шок и все остальное, — все это не сыграешь, не подделаешь, все это слишком настоящее, а эмоции я привык чуять, считывать, глотать, даже когда от них еле заметный проблеск. Как зверь чует запах, так и я — каждый, едва заметный поворот внутри собеседника. Не ошибаюсь, даже когда слова и выражение лица говорят другое. Только глаза и мимолетные, еле заметные обычно жесты и движения.

Она реально было в шоке именно от того, что происходило по ту сторону экрана. В ужасе, — неподдельном, настоящем, до костей пробирающем.

Понятно, что участвовала, — тут, бля, вообще без вариантов. Но, кажется, даже не представляла, что именно происходит с этим их эксклюзивным товаром. А ведь живыми оттуда не возвращаются…

Нет, похоже, все-таки не знала, — со злостью прикуриваю очередную сигарету, очень рассчитывая на то, что действительно чутье мое сейчас работает, а не какое-то странное, дикое желание выгородить и оправдать эту сучку. Почему? С чего вдруг мне так хочется верить, что это поганое отродье не до конца замешано в этой отвратной мерзости?

От того, что не хочется то же самое делать с девкой, — и неважно, чья она дочь, а только по факту того, что баба?

Или, блядь, — потому, что все-таки понравилась? Дернулось что-то внутри сегодня, пока я раны ей протирал, таки дернулось, — там, где давно уже, по идее, ничего нет, не осталось, не могло остаться, кроме злобы и ненависти лютой?

Правда чую, что не на полную она виновна, — или просто сам себя обманываю?

Это, бля, — последнее дело, — начнешь себе врать, желаемое выдавать за настоящее, — и все, считай, — пропал.

Именно так и подставляют. Так получают пули в спину. Именно вот тогда, когда хотят кому-то верить, — очень хотят, несмотря на все факты, пусть даже обрывочные. Логика, — она штука такая. Ее развернуть, как хочешь, при желании, получится. И до какого угодно вывода цепочку из нее проложить.

Ладно, бля. Не время сейчас.

Отбрасываю окурок и впиваюсь руками в руль.

— Змей? — связываюсь по рации, валяющейся на сидении. — Ты мне нужен. Серого вместо себя оставь и выезжай за моей тачкой.

Глава 6

Было уже темно, когда вернулся в особняк.

Ну, как, хммммм, темно… Где-то там, в небе.

А остров очень даже ярко освещался горящими кабаками, мотелями и блядскими клубо-барами, — всем тем, что принадлежало на этой земле Альбиносу. Во всяком случае, о чем я знаю. Кроме, разве что, одной дачи, — не добрался, ехать слишком далеко.

Пошатывало на адреналине, когда, резко, на скорости, остановив тачку, вышел у собственного дома.

Гарью пропитался намертво, — месяц, наверное, разить от меня будет.

Людей своих пришлось стянуть сюда, — обратка не заставит себя ждать, нужно быть готовым даже несмотря на обещанную помощь.

Если она, мать его, еще будет. Потому что на такое ни Маниз, ни Морок не подвязывались.

Но меня, блядь, реально сорвало. И я не жалею.

Нужно выпить, и постараться отрубиться, — трое суток, блядь, не спал. Раньше маршруты и заказчиков, место, куда их привезут, высчитывали со Змеем, ну, а последние ночи — не до того было.

И хоть не отпускает, наоборот, так и распирает лихорадочной дрожью, — как зверя, почуявшего запах крови и своей добычи, — а отдохнуть все же надо. Ничего еще не закончилось. Все только начинается. И вряд ли этот раунд будет последним в нашей вражде.

Даже свет в доме не включаю, — я знаю здесь все с закрытыми глазами.

А когда в таком состоянии, — в любом месте знаю, везде на инстинктах сориентируюсь.

Раны новые горят, и, кажется, старая открылась, — или это просто по ней заново полохнуло?

Но это — потом, все потом. Не сдохну.

Падаю в гостиной в глубокое кресло, — на миг расслабиться, прикрыть глаза и снова просмотреть, уже на пленке памяти, как полыхает имущество Альбиноса.

И пусть очень скоро мне самому станет от этих огней и всполохов пиздец, как жарко, может, даже кожа свернется и расплавится в ожог, — а все равно нет более приятного зрелища.

Хотя, — нет. Вру. Есть. Обугливающийся Альбинос, поджаривающийся на вертеле.

Расслабило.

Даже ухмылку вызвало. Вот это, я называю, чувствовать себя, как дома, — смаковать, как хреново твоему врагу.

И это только начало. Только начало, мать твою!

В темноте отхлебываю прямо из бутылки, которую нашарил на столе, хороший глоток виски.

Вздыхаю, — пока только минута передышки, совсем расслабляться пока рано. Морщусь, — вместо того, чтобы завалиться в постель, придется сейчас с мелкой стервой что-то решать. Определять ее куда-то. В подвал уже не потащу, — раны у нее все-таки, а там — антисанитария. И воспаление легких еще, на хрен, подхватит.

Добрым что-то становлюсь. Полыхающие объекты успокаивают. Лють свою выплеснул, — вот, наверное, и добрый. И никакого это, мать вашу, отношения к девчонке, не имеет.

Глотаю еще. Давно не обжигает. А хочется, — чтобы горло обожгло, чтобы вкус по-настоящему почувствовать. Но не чувствую. Давно уже не чувствую. Практически ничего. Все выело, как кислотой. С того самого времени. Как понял, что случилось на самом деле, что эти уебки с матерью сделали. В один миг, в секунду одну выело. Все неживое стало, и не ощущается никак.

Ничего не чувствую, как будто злоба эта реально все во мне выжгла, в железо превратила. Ни уюта, ни веселья, ни боли. Даже секса, блядь, по- настоящему не чувствую. Так, разрядка просто необходимая для тела. И желаний даже практически нет. И запахов. А ведь раньше были. Особенно — запах дождя свежего, с ума сводил. Как сумасшедший, надышаться им никогда не мог. Все мало мне было, хотелось легкие разворотить, больше сделать, чтоб как можно сильнее он в меня вошел.

И желания были. Сколько всего хотелось! А ни хрена сейчас не хочется, — все рационально, потому что нужно. Чтобы удобно. Чтобы достаточно для того, что задумал. Но — не для души, логика одна.

Много бы отдал, чтобы снова, на день хотя бы живым стать. Чтобы снова аромат грозы на всей коже ощутить. Лицо солнцу подставить и просто счастливым от этого быть.

Но ничего уже по-другому не будет. Не вернешь ничего. Не изменишь.

Только вот запах этой стервы, сладкий, манящий, — как когда-то, сквозь кожу вдруг пробился. Странным меня сделал. Будто на миг — и я — не я. Но это — миг, а, может, показалось. Не бывает так. Уже не бывает. Не для меня.

— Черт! — спотыкаюсь, войдя в свой кабинет.

Это еще на хрен, что?

Включаю свет, — темно здесь, как в склепе, привык никогда черные занавески не раздвигать. Хрен знает, почему, — привычка просто. Удобно мне так всю жизнь, — за закрытыми шторами или жалюзями. И рассмотреть некому, что в доме у меня делается, — скала, высота не дадут. А все равно — уютнее, привычней.

Макбук давно разрядился, — девчонкино кино с бесконечной перемотки закончилось. Да я, в общем-то, и не собирался его ей прокручивать безостановочно, — так только, чтобы впитала в себя, в детали вникла и подумала хорошенько в темноте и в тишине.

Только вот ни хрена она не думает, — завалилась на ковер и спит себе спокойно.

— Эй! — не научился я таки баб ногами по-настоящему пинать, а стоило бы!

Как спать после такого?

Даже я бы не спал! Хоть бы как вымотало, — поседел бы и костяшки бы на пальцах на хрен бы сбил. А она… Хоть бы что!

— Эй! — толкаю носком ноги сильнее, но все еще не критично. Так, встряхнуть только, но не до боли. И ни хрена.

— Света! — уже встряхиваю, серьезно так.

И понимаю, — нет, бля, не спит.

Кровь вокруг губ запеклась, рот открыт, дышит как-то… Слабо, в общем, дышит.

И ледяная, — ну вот совсем.

Бля, — ну не мог я ее так! Не настолько же и озверел! Или?

— Аля? — знаю, что поздно. Но по этому номеру могу звонить в любое время суток и года, несмотря на отпуска, выходные и прочую хрень. — Ты мне нужна.

— Где? — голос не сонный, значит, не разбудил.

— У меня, в особняке, Аль.

— Насколько срочно и серьезно?

— Хрен его знает, — с сомнением осматриваю девчонку. Если головой она о пол не билась, то, по идее, не так срочно. Больше ничего особенного с ней случиться не могло.

— Пятнадцать минут, — устало выдыхает Аля. Видимо, ночка выдалась нелегкая, — добавил я ей работы, это уж точно. Хотя… Никого почти, вроде, не зацепило, пока мы фейерверки на острове устраивали.

— Если долго, поезжай навстречу.

— Нормально, Аль. Жду.

Она появляется через десять, — охрана пропускает даже без звонка мне.

Как всегда — никакого вопроса в глазах, только привычная озабоченность и спокойствие. Как всегда, в неизменном белом халате, — наверное, я при всем желании не смог бы ее себе представить в чем-нибудь другом, — в платье или в джинсах там и топе, даже не узнал бы, если бы не в нем увидел. Но на остальное у Али просто нет времени, — иногда я думаю, что она работает безостановочно и вообще никогда не спит. Всегда отвечает на звонки, всегда приезжает.

— Привет, — цепко окинув меня взглядом, на ходу целует в щеку и быстро проходит в ванную помыть руки.

Из наших она, тоже детдомовская. Единственная, наверное, из кого вышло что-то приличное. Врач.

Но всегда, безотказно приезжающая на помощь. И лишних вопросов не задает. И не осуждает, за что ей — отдельная огромная благодарность. Не смотрит свысока, — мол, я человеком стала, а вы — петляйте своими грязными дорогами так, чтобы не пересекаться. Человек она. Настоящий. И понимает все.

— Давай посмотрю, — как всегда, Аля возвращается из ванной стремительно и подходит ко мне бесшумно. Со спины. Единственная, кроме, разве что, Змея, кому я это могу позволить.

— Со мной все нормально, Аль, — мягко отстраняю ее руку, легшую мне на плечо.

— Какое нормально, Артур. У тебя огнестрел. И не один, — сурово со мной говорит, строго. Люблю этот ее тон. И то, что не лебезит и не боится. Злится всегда, когда дыры во мне находит. Свой организм беречь нужно, а я, идиот, его кромсаю по собственной доброй воле. Вот и отчитывает, как учительница пацана зеленого.

— Нормально, сказал. Там девчонку посмотреть нужно.

За ней не иду, только на спальню киваю, куда уже успел перенести.

Аля сморит на меня изумленно, — в первый раз не спешит сразу же, куда я указываю, спасать больного, и растерянно мигает. Наверное, с минуту.

Ну, да. Девчонок ей по моему профилю и у меня в доме еще лечить не приходилось. Поражена.

— Аль, — негромко тормошу ее звуком имени.

— Да, да, — так ничего и не спросив, — хотя на этот раз я очень явственно видел в ее глазах вопрос, привычно быстрой походкой уходит.

А я — снова усаживаюсь в кресло и, схватив бутылку, смачно отпиваю, рассматривая плечо.

Таки да — попало по тому же месту. А еще говорят, что молния дважды туда же не бьет! Молния не бьет, а пуля, оказывается, долетает!

Надо бы промыть, — все равно Алька не отстанет, смотреть будет. Еще ее и с этим напрягать, — совсем некомильфо. Но, блин, почему-то не могу встать с кресла. Червячок какой-то неприятный. За девчонку переживаю, что ли?

Смешно, — с чего бы мне переживать, да еще и за нее?

Просто, наверное, не хочу, чтобы Аля, когда выйдет из спальни, ждала меня в пустой гостиной.

Сам не понимаю, почему так неуютно, — хочется вскочить и ходить по комнате, — не сидится, блядь.

Кажется, что Аля там застряла на целую вечность, — и часы почему-то врут, замедляя минутную стрелку до уровня самой поганой подстреленной улитки, никак не желающей двигаться.

По моим внутренним ощущениям прошла ночь, а по часам, — несколько минут.

Глотаю виски из бутылки, уже буквально гипнотизируя свой «Брайтлинг», — обычно он меня не подводит, а для меня это очень важно, — иногда все расписывается с точностью до секунды. Но сегодня с ними явно что-то не то, — не может время так растянуться! Явно отстают, — выбрасывать на хер пора.

И вскакиваю, когда из спальни наконец выходит Аля.

Бледная, на ходу сбрасывающая перчатки.

— Ну? — рука сама тянется к волосам, впиваясь и дергая назад. Чего она молчит? Обычно сразу все говорит, как на духу.

— Изнасиловали, — Аля отвечает сухо, чисто на профессиональном уровне. Ни грамма личного.

Потрясающе ценное качество, особенно учитывая, что она все же — женщина.

Но в ее профессии проникаться, сопереживать, — нельзя. Иначе ошметки одни от тебя останутся. И Аля прекрасно справляется. Не каждый бы смог.

— Похоже, что двое одновременно.

Сжал челюсти до хруста.

— Травм, ушибов, сотрясения, — нет. Разрывов тоже нет, — трещины только микро на стенках. Но ты, похоже, и сам все это знаешь, — Аля впивается мне в глаза своим пронзительным, как рентген и одновременно скальпель, взглядом.

— В сознание пришла? — что-то я, кажется, охрип. Гарью, наверное, надышался.

— Пока нет. Горячка, бред, — Аля отводит глаза, смотрит на пол в какой-то растерянности и долго мигает, дернув головой, будто отгоняя от себя какие-то неприятные мысли. — Но это не от спины, — ее голос становится резким. — Психологический шок у девочки. Явный. Не могу пока сказать, когда придет в себя.

— Понятно, — киваю, снова отхлебывая из бутылки и затягиваясь до фильтра, обжигая пальцы.

— Давай, тебя посмотрю, Аля не глядя мне в лицо, делает несколько шагов и хватает на плечо. Крепкие руки у нее. Хоть и хрупкие, но крепкие. Поразительно, сколько всего намешано в этой женщине.

— Без надобности, — мягко опускаю ее руки вниз. — Там ерунда, сам зашью. Ты же знаешь, я учился у тебя, а, значит, — у лучшего мастера. Справлюсь.

— Как знаешь, — даже странно, что так быстро соглашается. Обычно Аля никого и слушать не хочет, — самые суровые мои мужики у нее становятся послушными котятами, быстро научившись общаться с ней без всяких пререканий.

— Поужинаешь? Выпьешь? — протягиваю бутылку.

Да, гостеприимство — не самая сильная моя сторона. Хреновый из меня хозяин.

Она молча берет бутылку из моей руки и делает глоток, удивляя меня уже третий раз за сегодня. Обычно Аля не пьет, разве что жутко устала или когда случай очень тяжелый и остается только ждать. И всегда наливает себе в рюмку или в бокал, — ей прекрасно известно, где у меня что находится в доме. Как и я, с закрытыми глазами здесь все, что нужно, найдет.

— Арт… — отпила и снова на меня не смотрит. — А, может, — и не двое? Это был ты? — и вот теперь, — резкий взгляд, глаза — чистый скальпель, режет, режет и колет, до черепной коробки.

Да, Аля знает все про мои размеры, — тут на двоих бы хватило.

Было у нас когда-то.

Все было.

Даже почти серьезно.

Но…

Это же Аля, — добрая, хрупкая, несмотря на всю ее крепкую внешнюю сталь. Я-то знаю, какая она под ней, — всегда такой была, с самого детства. Вроде и сильная, жесткая, — иначе там не выжить, прогнут и уничтожат, но внутри… Внутри — ангел с чистым сердцем, который свято верит что и в нас обязательно, пусть даже где-то на донышке, есть что-то доброе.

А я…

Нет, ей настоящие отношения нужны, серьезные, надежные. С тем, кто любить ее сможет так, как она достойна, кто жизнь ей нормальную даст. Я же — только в дерьмо за собой утащу, из которого ей выбраться и забыть надо.

Не пойму, никогда не понимал, — КАК эта женщина, вот такая, — до сих пор одна. Столько лет, — а никого рядом. Вышла бы замуж, детей бы нарожала и забыла бы все это дерьмо, как страшный сон. А она с нами все возится, штопает, спасает, глаза закрывает и прячет. И работает круглые сутки.

Ей покой нужен сейчас, — снова отпивает и ставит бутылку на стол, — поняла уже, что не отвечу. Я ей никогда не врал, но и правды ей всей знать совсем не нужно. Слишком хорошая она, для правды этой. — Антибиотики продолжай давать, воды пусть много пьет, просто вливай в рот. Если в себя за трое суток не придет, придется в больницу забирать. Хочешь, я нянечку пришлю?

— Трое суток? — я как-то слишком громко сглатываю.

— Должна раньше, — вздыхает. — Но все зависит от психики. От того, что ей пришлось пережить и насколько это оказалось для нее катастрофичным. Надеюсь, все обойдется легче. Но ты же знаешь меня, — я всегда просчитываю самый тяжелый вариант.

— Спасибо, Аль. Огромное. Останешься? Может, выспись у меня, чтобы не дергали.

— Нет, Арт. У меня еще больные. Надо ехать, — выдергивает руку из моей и снова — быстрым шагом, к двери. — Надо будет, — звони. Я еще днем заеду, посмотрю, как она, — даже если в себя придет.

Киваю, провожая ее до выхода.

— Арт! — останавливается у двери. Топчется нерешительно, и, наконец, все же разворачивается и хватает меня за руку.

И снова это взгляд, — как будто в мозги мне залезть хочет и увидеть все, что в них там намешано.

— Спасибо тебе, Аля. Огромное. С меня, — курорт, ресторан и какой-нибудь придурок со скрипкой и серенадами, — задолжал я тебе.

Да, задолжал, и еще как, — вера ее одна только бесценна. Ну, а то бабло, что я на счет перевожу, ее никак не радует, — клинику свою обустраиват, оборудование новое покупает и все равно — вся в работе. Вытащить ее нужно куда-нибудь, чтобы другое что-то, кроме своих больных наконец увидела. Но это… В какой-нибудь другой, наверное, жизни, когда у меня появится передышка и возможность свободно вздохнуть.

— Девочку сегодня нашли, — шмыгает носом, опуская голову. — Убили ее, сволочи. До смерти насиловали бедняжку. Там… Там ничего от нее и не осталось.

— Думаешь, тоже я? Так ты обо мне теперь думаешь?

— Ничего я не думаю, Арт. Точно не ты, знаю. Говорю просто. Грань, — она во всем такая, — тонкая. Раз перешагнешь, и уже — не остановиться.

— Легкой тебе ночи, Аль, — киваю, не отводя взгляда. — И чтоб никто не умер сегодня.

Вздыхает и снова поднимает на меня глаза, — на этот раз с надеждой. Но, так ничего и не дождавшись, тоже кивает и дергает на себя дверь.

— Я приеду. Ты мне отзвонись. И насчет руки тоже.

Херачу снова со всей дури кулаком по стене, когда она уходит, — сдержаться не могу. Психологический, блядь, шок! Нежные мы какие!

Толкаю ногой дверь в спальню, — неужели смогла Алю обвести вокруг пальца? Тут актерское мастерство на уровне Оскара нужно, не иначе!

Под воду холодную засунуть, — и весь шок с нее разом сойдет. А я-то уже испугался, что реально покалечил.

Мягкий свет ночника, — и девчонка, мечущаяся по постели. Бледнее, чем простыни, на которых лежит. Рот приоткрыт, дыхание со свистом. Волосы белоснежные по постели разметались, — слиплись, — хрен знает, от чего, перепутались.

Потрогал лоб, — жаркий, обжигающий.

Потом вся обливается.

Блядь!

Вот я теперь еще и возиться должен?

На хрена мне этот геморрой, а? Не так все должно было быть, не так.

Выключаю ночник, и собираюсь выходить, — время нужно, — ладно, будет ей время.

— Нет! Пожалуйста! Умоляю, — доносится в спину перепуганный лепет девчонки.

Что получается? В отключке, — но на свет все-таки реагирует, да? Интересно…

Или она на каком-то клеточном уровне мое присутствие почуяла? Что, детка, инстинкты работают даже при выключенном сознании?

Ладно, хрен с ней, — возвращаюсь и снова включаю лампу. Кажется, успокаивается, — сучить руками по простыне перестала, и умолять тоже перестала. И глаза под закрытыми веками успокаиваются, не так уже лихорадочно вращаются.

Блядь, — ну, видела же Аля, что у нее со спиной, — зачем на спину переложила? Ей же каждое движение там хуже удара!

Подымаю на руки, снова поражаясь тому, какая она легкая, — прям как перышко.

А она руками меня, блядь, за плечи хватает! Ну, — что с ней делать, а? Вынос мозга себе в собственный дом приволок! Вынос — по полной программе!

— Шшшшш, — шепчу в ухо, поднимая ближе. — Спи. Все с тобой будет хорошо. Никто не тронет.

Права Алька, — во всем права!

Грани, — она у каждого свои. И не перешагнуть их. Вот и мне — не нужно было перешагивать. Никогда такой херней не занимался, — и вот не нужно было. Я же ее теперь и сам не накажу и другим не вышвырну. И жалко же ее, — маленькая такая, беззащитная, льнет к груди моей, дурочка, пальчиками своими кукольными по ней скребет.

Сразу надо было Манизу отдавать, — не видишь и не знаешь, что там творится. Ярость бы только осталась, и не стояло бы лицо это, почти детское, и, кажется, такое невинное, перед глазами!

Я же, блядь, — просто не умею так, как с ней нужно! Не могу…

— Тихо, — снова шепчу на ухо, когда девчонка дергается в моих руках. — Сейчас простыни поменяем и спать будешь. Спокойно спать.

Провожу пальцами по щеке, — и успокаивается. Как будто слышит и понимает все.

А простыни — и правда насквозь мокрые.

Вот так и держу одной рукой, как идиот, а второй постель перестилаю. Да, блядь, вместо мести ты, Тигр, стал нянечкой. Охереть просто!

Укладываю и сижу над ней, пока дыхание не становится нормальным, пока вздрагивать и лепетать что-то не перестает. Говорю что-то, совсем тихо, по щеке рукой провожу, — она так становится почему-то спокойнее. И выхожу только, когда совсем затихает.

— Тигр? — телефон, брошенный на столе в гостиной, разрывается, и, кажется, уже давно.

— Да, Маниз.

— Ты мне, блядь, что устроил, а? В настоящую войну мне тут играть решил? Горячую точку решил устроить? Мы так не договаривались, дорогой ты мой! Слишком, блядь, уже дорогой по всем раскладам! Ты, блядь, вообще, останавливаться умеешь?

— Не умею, Маниз. Не парься. Это мой вопрос.

— Решай тогда свой вопрос, — вздыхает. — Стрелка на пятом километре на выезде из города. Ко мне потом заедешь, если останется, кому ехать. А я пока в сторонке посмотрю, как ты решишь.

— Решу, Маниз. И заеду, — нажимаю на отбой, понимая, что поспать сегодня все-таки не подфартит.

А, может, уже и никогда, — усмехаюсь собственному отражению в наполированном столе.

Подождет Альбинос.

Принимаю, наконец, душ, снова хмыкая, увидев себя в зеркале.

Рэмбо, блядь, куча крови. Черный весь, в копоти и гари, с кровавыми потеками. Везде.

Хорошо, что Аля у нас не слабонервная. А то б две у меня сейчас с психологическим шоком свалились.

Морщусь, когда перебинтовываю плечо, — таки неслабо зацепило, заштопать бы, — но уже нет времени. Да и хрен с ним, — не так смертельно. Если вернусь, то от потери крови не загнусь точно, успею края зашить. Ну, а если нет, — так и смысл тратить нитки?

Еду один, — и не потому, что своих людей потерял сегодня, — охрана Альбиноса тоже не пальцем деланная, реально, в больничке Альки работы сегодня суток на трое прибавилось, и это — только мои. Бойня получилась некислая, — но у меня ресурса и на побольше хватит, а вот Альбинос, который был не готов, потерял сегодня минимум половину своих.

А надо было быть готовым, — луплю по рулю. Надо. После того, как запись мне эту чертову прислал, — армию, блядь, вызывать было нужно и вооружаться до зубов.

Ну, да. Не ожидал. Думал, я проглочу.

Давно уже не те способы и не те методы разборок, да и мы — давно другие и уровень повыше берем, не так, — взрывами, кровью и стрельбой сред бела дня.

Но я, блядь, ему вполне могу напомнить, что и так бывает! И что не все решается сегодня улыбками сквозь скрежет зубов и дипломатией, в которой укусит тот, у кого связей и возможностей больше. Нет, бля, я ему напомню те реки крови, с которых мы все начинали. Хватку лично я не потерял, — а он, если уже стал таким цивилизованным, то пусть пеняет только на себя. Не буду возиться. И разговоры разговаривать. Пусть понимает. Пусть сразу поймет, что его ждет. Армагеддон, на хрен, устрою. И по херу, на чьей земле.

Все знаю.

Только адреналин снова закипел в крови.

Разрывает меня изнутри, огнем по венам бьется, оставляя без кожи и из ноздрей вырывается горячим дымом.

Один я с ними встречусь, — пусть хоть армию с собой притащит. Встану напротив и в рожу его перепуганную посмотрю. Плевать мне на его оловянных солдатиков с пушками. Хочу, чтоб увидел, — я один могу его на хрен размазать.

Глава 7

Машина визжит, когда срываюсь, — и, кажется, мой адреналин рычит даже в моторе.

Лечу на сумасшедшей скорости, — так и надо жить. Лететь. Бешено, раскрываясь самому злому ветру, самому лютому страху, самой большой злости и жадной опасности, которая догоняет, кипеть все внутри заставляет и разрывает от страсти нагнуть ее, свернуть в бараний рог и, плюнув в лицо против ветра, хохотать, танцуя на ее костях.

Давно не ощущал этой свободы, этого кайфа, — продуманным в последнее время стал. Не то, чтобы осторожным, но война и опасность давно перешли на другой уровень.

Там все просчитано на двадцать, тридцать ходов вперед.

Удары там другие, — расчетливые, хитрые, но от этого далеко не менее смертельные.

Но вот по такому я кайфу я таки соскучился.

Когда все на хрен и уже без тормозов.

Когда сила твоя в руках и ярости.

Когда рычишь, как зверь, загоняющий добычу, — даже если добыча считает, что это она здесь охотник. Когда один против всех, — и с хохотом мчишься навстречу тем, кто собрался тебя убивать. И кости ломаешь, — только хруст стоит. Твои кости, чужие, — уже не важно. Знаешь, что не сдохнешь, — ярость эта звериная, огромная, больше, чем ты сам, чем тело твое с костями и мясом, — она всех на хер скрутит. Всех.

И вырвать, вытащить еще глоток жизни среди всего этого блядсва, даже кровью собственной захлебываясь, — вот он, кайф сумасшедший, с которым ничто не сравнится!

Ну, а если не выйдет глоток этот вырвать, — так и хрен с ним. Все равно знаешь, скольких впереди себя во мрак отправил. Все равно не собака, не поджал хвост, не заскулил. Все равно кипишь кровью запекшейся. Так кипишь, что вокруг все взрывается.

И всегда так будет. Иначе — я уже не я.

Расхохотался в ночь, в эту бешеную скорость, в этот ветер, гудящий в ушах. Во весь голос расхохотался.

Вот это, — я, и не прикрыть никакими на хер костюмами. Никаким расчетами и умными хитрыми ходами и расшаркиваниями.

Блядь, даже рад, что Альбинос меня взбодрил, заставил вспомнить, снова почувствовать этот драйв сумасшедший, бешенный. Не та цена за него, конечно, и все-таки. Прямо, блядь, ожил.

Дорога пролетает незаметно. Кажется, секунды, — и вот уже ударяю с визгом оглушающим по тормозам.

Пятый километр.

Блядь, — он таки реально, кажется, на войну собрался!

Сколько тут тачек? Сорок? Пятьдесят?

А людей сколько с собой привез, и еще снайперов вокруг сколько, — даже считать лень.

Усмехаюсь, закуривая, сочно затягиваясь.

Люблю вкус дыма. Особенно, когда, затяжка последней может стать.

— Ты поговорить хотел, Альбинос? — с усмешкой выхожу из машины. — Ну, — давай. Говори. А что это с собой помощников привез столько? Со словарным запасом беда, что ли? Подсказывать тебе будут?

— Так это ты, сучонок? — ни хера ему не стало легче от того, что один я приехал. Нет, блядь. Только еще больше перекосило и побледнел так, что белым своим свечением дорогу освещать может. Знаешь меня, Альбинос. Знаешь, что я — не Маниз, не переговорщик хренов и играть с тобой во все эти модные блядские игры не буду. До конца пойду. Все знают. Я ж, блядь, как бультерьер, — если уже вцепился, то хоть застрели, а кусок мяса отчекрыжу. И хрен договоришься.

Альбинос дергается, — и снова мне прилетает в плечо. Навылет.

Смешная пуля, так, попугать и слабости моей добиться хочет.

Не понимает, блядь, что это все меня только раззадоривает, — иначе хер бы я один приехал, правильно?

Кровь только сильнее бурлить начинает, адреналин разгоняя до самого тайфуна.

Я же, блядь, теперь могу и иначе. Захлестнет, — и голыми руками его разорву, несмотря на все его стволы, — и у него в руках и у тех, кого привез он с собой. Изрешетить меня может, только своего уже не отдам из рук. Намертво вцеплюсь и его с собой утащу. И хохотать буду. Дебил.

Нет, кажется, все-таки понял, когда увидел, что на него иду, даже почти не дернувшись.

Теперь позеленел весь и морда скорчилась.

— Ладно, Тигр, — надо же, блядь, у него ствол в руке, люди его вокруг, а отступает. Шаг, два шага назад, — только оскаливаюсь.

— Давай говорить, — и снова руку вперед выбрасывает. Как будто ему это поможет.

Но не так Альбинос умрет, — и я сдерживаю уже зашкаливший адреналин. Не так просто. И не сегодня. Я его, суку, по-другому скручу. Так, чтобы кровью от боли блевал. Чтобы волосы на себе драл и самому жить не хотелось. А это — слишком просто.

— Давай, — оскаливаюсь, остановившись.

— Я думал, это Маниз. Согласен, — вопрос у него ко мне есть. Договорились бы. По-хорошему. А ты… Что тебе, блядь, нужно, а, Тигр? Ты хоть представляешь, каких убытков мне принес? Начиная с девок, цена за которых — лям зелени минимум?

— Представляю, — снова делаю шаг вперед, а он — отступает. Трусливый, сука. Презираю трусливых.

— Блядь, Тигр, ты мне, чтобы возместить, теперь бизнес свой отдашь.

— Прям вот весь? — снова усмехаюсь, снова закуриваю, — но на этот раз медленно вытаскиваю из кармана сигареты с зажигалкой. Ненужная пуля мне сейчас ни к чему.

— В тебе же сейчас только дыры одни останутся, — психует, теребит и так взъерошенные волосы и барабанит пальцами по ноге. Пиздец, бля, я на тысячном прицеле, а психует — Альбинос. Прусь от таких моментов. Даже грудь, кажется, шире становится, воздуха в ней больше сразу появляется.

— И бизнес весь отойдет родному государству, — усмехаюсь, выдыхая дым ему в лицо.

— Что тебе нужно? — кажется, его потихоньку начинает рвать с катушек. Да-да, чужое спокойствие всегда вызывает у противоположной сторон психоз. И я — наслаждаюсь. — Ты за каких херов ради беспредел 90-х тут устроил? ЧТО, БЛЯДЬ, ТЫ ХОЧЕШЬ, А?

— Чтобы бизнес по «чистому» товару девок ты свой прикрыл, — пожимаю плечами.

— Так это ты, бля… В прошлом году тоже мне перекрыл? И у нас?

Ага. Вылавливаю, где могу, — только до него почему-то никак не доходит, что в остальных сферах его никто не трогает и что вот именно эту сворачивать бы надо.

Киваю.

— А с каких херов, а, Тигр? — ну вот, ором берет. Альбинос привык так брать, — горлом и запугом. Только не на всех оно действует. Мне, блядь, — так вообще смешно.

— Ты что решил, — появился тут и на ровном месте свои порядки устраивать будешь, да? Диктовать, кто и чем заниматься должен? Да я, блядь, бизнес свой открывал, когда тебя и в проекте не было! Думаешь, — пришел, надавил, — и все прогнулись? Ты не подумал, мальчик, что у других силы-то побольше, чем у тебя, будет? И сила эта давно уже накопленная, раньше твоей.

— Может, другие просто быстрее, чем ты развиваются, Альбинос. Ты так не думал?

— Ладно. Пустой разговор. Бизнес мне свой отдаешь и вали на все четыре стороны. Манизу передай — разобрались. Вопрос закрыт. Сегодня все перепишешь. Через час чтоб все готово было.

— Подавишься, Альбинос.

— Сдохнуть решил? Так не вопрос, — тебя сейчас продырявят, имущество твое пусть к государству переходит или на кого ты его там оставил, а я Манизу предъявлю. Пусть возмещает. И отожму потом все, что после тебя останется. В своем праве, между прочим, буду.

— А законопроект, так тебе нужный, Альбинос, как давно под столом лежит? У тебя же проценты уже натикали больше, чем то, с чем ты сегодня попрощался. Думаешь, его кто под ковер положил, а? Без него дело твое — труба, и тот счетчик, на который тебя уже поставили, ты за десять жизней не отработаешь.

Смешно со стороны все это выглядит.

Стоит тут один в кровищи и в гари и второй, со стволом и братвой с пушками. А мы светские политические беседы разговариваем. Только по-другому у нас и быть не может. Но все равно смешно — до колик.

— Ах ты ж, сука, — ствол в его руке дернулся.

— Спокойно, Альбинос, спокойно. Такой у нас с тобой расклад, — я законопроект размораживаю, а ты забываешь о том, что у тебя здесь что-то вообще было. И девками торговать завязывай. К Манизу — без предьяв, моя работа.

— Губы тебе повидлом не намазать, чтоб самому за сладким ручки не трудить? — желваки ходят, аж страшно, чтоб челюсть себе не вывихнул.

— Не, Альбинос, я разминку люблю. Ты не психуй, — посчитай, сколько, если что, в убыток станет. Ты ж с такими долгами — не жилец.

— А я, блядь, думал, ты у нас смелый, — вдруг начинает скалиться. Один приехал.

Даже не оборачиваюсь, хотя звук машин слышу. Кто бы пожаловал? Неужто Маниз сам свой зад поднял и сюда припер?

А, нет. Хлопает дверь и из тачки выходит Морок. Тоже один пока, — но сразу понятно, что те, кто в остальных пяти позади него, не пончики с кока-колой там жуют и уже взяли Альбиноса на прицел. Хотя, — смысл? В такой бойне ни хера живых бы не осталось.

— А ты каким боком? — этот вопрос хотел бы задать Мороку и я. На хера только приперся?

— Да так, Альбинос. Намекнуть тебе хочу, что не одному Тигру ты поперек горла уже становишься. Думаешь, никто не знает, что крысеныши твои творят якобы сами по себе? Так вот, будет война. Если ты сейчас не попустишься, все объединятся. Будет бойня, Альбинос. 90-е — песочница по сравнению с этим. Ты не выстоишь. Даже не пытайся.

— На первой сессии чтобы закон приняли, — шипит, челюсти до хруста свел. — И имей в виду, — я найду тебя, сученыш. Так найду, кровью захлебываться будешь.

— Да не вопрос, Альбинос, — пожимаю плечами. — Я, вроде, и не бегаю, чтоб меня искать.

Серый рассвет. Совсем серый.

Он разворачивается и уезжает, за ним — его люди.

— Не стоило, Морок. Сам разобрался бы.

Но все же пожимаю ему руку.

— Знаю. Предупредить гниду хотел. И…

— И — что? — прикуриваю, с наслаждением глотая дым. Не последняя еще затяжка прошлая оказалась. И это, блядь, приятно.

— И ты — совсем на хрен без башни. Какого хрена сам поехал?

Хохочу в небо, запрокинув голову. Тебе не понять, а я объяснить не сумею. Такие вещи либо чувствуешь, либо нет.

— Морок. Если нас с тобой грохнут, — можешь мне поверить, даже тысяча людей за спиной не спасет. Так что… — развожу руки в стороны.

— Фаталист, значит, — бормочет мрачно, пристально всматриваясь в глаза.

— Нет, Морок, — реалист, — хлопаю его по плечу и иду к своей машине. — Передай Манизу, что он никому ничего не должен.

Захлопываю дверь, — и несусь по трассе. Вот теперь уже — домой. Теперь высплюсь. Кровь перестает кипеть, успокаивается. Только легкий шлейф драйва еще остается, но совсем уже слабый.

Ни хера Альбинос на самом деле сегодня не выиграл.

Законопроект, который я притормозил, мне самому нужен. И не только мне — куче еще серьезных людей.

Только вот он об этом не знает. И он — единственный из всех, кто сумасшедшие бабки теряет с каждым днем промедления. Потому что контракты уже подписал. И товар его на таможнях простаивает.

* * *

Выходя из машины, все-таки начинаю ощущать проклятую слабость.

Трое суток без отдыха и все-таки неслабая потеря крови дают о себе знать.

Салон, кресло — все пропиталось ею и этим приторно-тошнотворным запахом крови. Как и я сам, кажется, за последнее время. Отвык.

— Что случилось? — нет, блядь, мне сейчас не до очередных новостей, которые придется разруливать. Но во дворе меня встречает Змей, и в сторонке мнется какая-то девка.

— Аля приезжала, — коротко поясняет он, прикуривая. — Минуты две, как уехала. И ее вон вместо себя оставила. За девчонкой ухаживать.

Ну, понятно.

Меня не дождалась, по другой дороге поехала, чтобы не встречаться и наблюдательницу у меня оставить решила.

Поверила, что я тоже приобщился к играм тех, кому все можно на этом свете. За девчонку переживает, как бы не продолжил начатое.

— А сама она как?

— Света эта? Без изменений.

— Так. Нянечку — в домик для гостей. Позову, если что, — сразу же пресекаю ее протесты. — Не терплю чужих в доме.

И это правда. Только Алька входить может и оставаться на ночь или на сколько надо. Ну, и еще несколько очень близких людей. Хотя… При этом образе жизни не угадаешь, кто из очень близких предаст. Поэтому — практически никого не терплю.

— Не спорьте, — Змей прекрасно видит мое состояние, и быстренько уводит засланную Алькой шпионку под локоток. — С ним — вообще никогда не нужно спорить.

Это — да. И рано или поздно это усваивает каждый.

Подымаюсь к себе. Почти не держась уже на ногах, все-таки обрабатываю плечо. Хреново получается, надо было ту медсестричку таки напрячь, раз уж она здесь. Но все — потом. Вечером. Когда высплюсь.

Вхожу в свою спальню и долго смотрю на нее.

Застонала, — тяжело, протяжно.

И я, сам не успев подумать, что делаю, просто беру ее на руки и начинаю покачивать, расхаживая взад-вперед по собственной спальне.

Только когда успокаивается, — и уже будто не лихорадит ее, а, кажется, — просто спит, спокойно, даже где-то сладко, только лоб испариной покрытый, — бережно укладываю назад.

Так и не выключив ночник, тихонько прикрываю за собой дверь.

Нужно сказать, чтобы вторую спальню наконец доделали, — она у меня уже год как в процессе. Не нужна она мне просто, — вот и не замарачиваюсь. А теперь вот, похоже, самому посреди сваленных досок спать придется, — постель там, кстати, есть.

Но я не дохожу до комнаты. Так и сваливаюсь по дороге в гостиной на узкий диван.

Глава 8

Черт, я провалялся в отключке сутки.

Разлепляю глаза ранним утром.

По дому опять снует Аля, проходя мимо и даже на меня не глядя.

Змей ей услужливо приносит бинты, таз тащит с холодной водой.

Хм… Кажется, он, суровый и непрошибаемый, к Альке все-таки неравнодушен, — впервые вижу, чтобы у него появлялась улыбка, — а она появляется, правда, когда Алька поворачивается к нему спиной и не видит. Командует им, — сухо, устало, — но тоже усталости не показывает.

— Привет, Аль. Что-то случилось? Ей хуже?

Окидывает меня пустым взглядом и только качает головой.

Похоже, отвечать и разговаривать со мной не собирается.

— Не хуже. Так же, — все-таки роняет, так и не поздоровавшись и уходит обратно в спальню к девчонке.

— Змей, хватит на побегушках у Алины Алексеевны бегать, — усмехаюсь, глядя на то, как его лицо снова становится бесстрастным, без всякой эмоции. — Я позавтракаю — и едем девок домой отправлять.

Да, я лично проконтролирую, чтобы они добрались. И охрану свою на первые дни оставлю. Альбинос, вроде как, меня услышал и нарываться не должен, — глупо, да и не выгодно ему, — но хрен его знает. Я бы, например, хрен бы прогнулся. Наоборот, — нагло бы, из-под носа увел, если бы меня прогибать кто-то вдруг решил.

Я бы, блядь, лучше бы бабло потерял, — но мордой в грязь ткнуть себя не позволил.

Не дошел я пока до этих расчетливых и взвешенных раскладов. Для меня бабло — это только средство. И по херу, сколько ты его потеряешь. Главное, — чтобы нагнуть тебя никто не смог. Даже чтоб не подумал.

Но я, блядь, не знаю, что творится у Альбиноса в голове. Многие курвятся, и начинают жопы лизать ради лишнего миллиона. Всем, причем, и еще при этом улыбаясь. Я бы, блядь, лучше сдох. Как будто бабло может тебе компенсировать ощущение себя полным дерьмом.

Уже через полчаса мы со Змеем у того самого дома.

По дороге в аэропорт все-таки замечаю людей Альбиноса, — хрен его знает, то ли все-таки попытаться хотел, то ли просто проверяет, под моей ли они защитой. Под моей, Альбинос. Под моей. Можешь даже не сомневаться.

Из аэропорта еду к Манизу, — раз уж пошло такое дело, то нужно зачищать то, что осталось. И заодно перевозки проверить, на предмет того, куда там Альбинос еще успел влезть.

Снова возвращаюсь домой ночью, вымотанный до края. Но даже ночью работники стучат и сверлят, — знают, если сказал что-то сделать, значит, работать нужно пока не закончат. А, значит, вторая спальня будет готова очень быстро. Хотя — лучше бы еще вчера.

И все равно — прежде, чем отрубиться, снова захожу к девчонке.

Мечется по постели, волосы — слипшиеся, мокрые, а я сижу, как идиот, и руку ее держу.

Так когда-то возле Миры сидел, — меня переносит, будто машиной времени.

В таком же полутемном помещении, — только то был заброшенный подвал, обустроенный нами под якобы нормальную квартиру. Обшарпанный диван и пара стульев, — ничего там больше не было. Страшными драками мы подвал тот отбивали.

В который раз тогда из детдома сбежали, — я, Мира и еще несколько наших.

И вот так она лежала, — орала, корчилась от ломки, — а я сидел над ней и ни хера не мог сделать.

Дергало ее в страшных судорогах, — а меня разрывало от того, что ничем не могу ей помочь, и даже боль ее на себя не могу взять, — а взял бы, если б мог. Я бы выдержал. А она… Она не выдержала, не пережила. На руки ее подымал, прижимал к груди, чтобы хоть как-то судороги эти унять…

А она скребла по ней ногтями в жуткой муке… И так и застыла с распахнутыми глазами. А я выл, тогда, прижимая ее к себе и клялся, что разорву того ублюдка, который ее подсадил на наркоту.

Разодрал, конечно. Но легче не стало. Ни разу.

Кем мне была Мирка? Подругой? Первой любовью? Хер его знает, я и сам не понимал. Только тогда в груди тепло какое-то билось. И оборвалось черной дырой, когда она ушла. Вот тогда та самая пелена красная перед глазами и появилась в первый раз. Вот тогда я, наверное, и стал таким, — не живым, переполненным черной злобой. Требующей крушить все вокруг и убивать.

Давно Мирку не вспоминал, — пройдено и забыто.

Но смотрю на эту, — и другая перед глазами вдруг появляется.

И забываю о том, кто она, чья дочь и почему здесь оказалась.

Хочется баюкать, вытащить.

Верить хочется личику этому ангельскому. Такой невинной выглядит сейчас, такой беззащитной и маленькой. И что-то щемящее внутри поднимается.

Нехорошо это. Совсем, мать его, не хорошо. Не должно это все во мне дергаться.

Будь она кем-то другим, — отдал бы к Альке в больничку. Но не тот случай. С ней надо что-то решать, а я пока не понимаю, — что.

И приходить к ней надо переставать. Хоть почему-то и тянет постоянно. Ладно, завтра подумаю.

Разгоняю рабочих и укладываюсь спать в соседней недоделанной комнате. Двери открытыми оставляю. И раз десять за ночь, блядь, срываюсь, на ее крики. Тело само как-то вскакивает и подрывается. Сиделку мое тело решило из меня сделать. Сиделку для малолетних сучек.

Утром уезжаю, взглянув на нее только мельком. Дел — по горло, и не простых.

Возвращаюсь затемно, снова валясь от усталости.

Хрен знает, что со мной происходит. Единственное желание, — просто упасть на постель и отрубиться. Даже есть не хочется. И девчонка, блядь, весь день из головы не выходит. Так и стоит перед глазами ее лицо. И хочется провести по нему ладонью, и стереть это выражение страха и тревоги. Чтобы безмятежным оно стало. Чтобы улыбнулась и тихонько, спокойно засопела. И губы ее — розовые, пухлые не выходят из головы. Что за хрень? Это с каких пор я вдруг впечатлительным таким стать успел?

И снова у меня гости, — Алька, вместе с девчонкой своей, которую оставила в прошлый раз и мужиком каким-то мнутся на пороге. Растерянная Алька, туда-сюда нервно ходит, на часы взгляд все время бросает.

— Что? — вылетаю из машины.

И даже мысли нет о том, что из моих людей что-то могло случиться, — вот ни одной. Только про девчонку.

И гадость мерзостная, липкая к груди растекается, — тревога? Блядь, с этим надо что-то делать.

Не привык я к такому. Вообще ничего, кроме адреналина, ощущать не привык.

— Аля? — даже не замечаю, как сильно стискиваю ее руку.

— Думала ей капельницы сегодня поставить. И… Накормить, внутривенно…

— И? — блядь, меня это уже начинает раздражать. Даже трясти начинает. Нельзя сразу к сути?

— В себя она пришла, — Алька отводит глаза. — В панике. Никого к себе не подпускает. И… Тебя зовет.

— Меня? — где-то что-то снова сжимается. В груди где-то. Странно. Вроде там у меня травм нет?

— Хозяина дома. Говорит, ты ее на руках качал. Колыбельные пел, — Алька смотрит на меня так, будто впервые видит. — Конечно, путает что-то на стрессе, не отошло еще сознание. Может, воспоминания какие-то детские… Наложились. Но тебя описывает очень точно. Даже татуировку твою на груди.

Усмехаюсь, чувствуя, как что-то во мне расслабляется.

Ну, да, Тигр же не может на руках кого-то качать! Колыбельные — это вообще что-то на грани фантастики. Особенно, — после того, что Алька обо мне решить успела. Я ж теперь для нее вообще монстр!

Хмыкаю, глядя на нее — никогда такой растерянной еще не видел.

Хотя, — это даже для меня все за гранью, на самом деле.

— Привет, — тихо отворяю дверь и осторожно, медленно подхожу к девчонке.

Забилась в угол, ноги руками обхватила и трясется вся.

— Чего хулиганишь? — тихо спрашиваю, подходя, окидывая взглядом перевернутую тарелку с едой и брошенный на пол стул.

Смотрит на меня, — и глаза эти ее такие, огромные, и страх в них сменяется чем-то… Хрен знает чем. Но успокаивается.

— Ты пришел, — вот она, слабая, но все-таки улыбка, на которую мне почему-то хотелось посмотреть. — Они говорили, я тебя выдумала. Приснился ты мне, говорили.

— Ну, видишь, выходит, не приснился, — черт его знает, что во мне происходит. От того, что в себя пришла, от улыбки ее этой. Дергается что-то.

Кивает, подымаясь с пола. И смотрит так, — долго, внимательно. По-взрослому как-то. Даже слишком.

— Это ведь был ты?

А меня резануло.

Я, блядь. Я это был. Я с тобой все это делал. Мне самому гнусно. И не потому, что именно с ней, — а вообще, по факту.

— Ты со мной сидел, пока я болела, да? Они говорят, ты не мог.

— Поешь, Света. Тебе поесть нужно и выздороветь. Ты понимаешь?

— Эти люди…

— Они ничего плохого тебе не сделают. Они — нет.

— Я их не знаю! — снова паника в голосе и какое-то отчаяние. — Что-то случилось. Что-то очень… Страшное, — затравленный взгляд по сторонам.

— Случилось, Света. Но сейчас это не важно. Сейчас тебе нужно поесть и успокоиться. И поспать нормально. В постели, не на полу в уголке. Ты болела. Им нужно тебя посмотреть. Лекарства, может, какие-то ввести.

— Я… Не знаю, — впивается руками в волосы. — Не знаю… Нужно?

— Нужно, Света.

— Только… Если ты будешь рядом.

Киваю и выхожу позвать Алю.

Что мне с ней делать? Если бы я знал сейчас ответ на этот вопрос. Может, — просто отправить домой, когда оклемается? Вот так — просто? Приставить к ней кого-то, а дальше уже решать, когда на связь с папашей своим выйдет?

Опасливо смотрит на Алю и ее помощников. Как загнанный зверек. Просит, чтобы я сел рядом, — и я сажусь, почти касаясь ее. С трудом успокаивается и перестает их боятся.

— Я сейчас уйду, пусть тебя осмотрят, хорошо? А потом переедешь в другую комнату. Там намного светлее. И тебе, наверное, будет удобнее.

Судорожно делает вдох, но все-таки кивает, соглашаясь.

— Только… Можно я здесь останусь? Здесь не страшно. Тут все тобой пахнет. Ты сильный. Ты добрый. Ты меня защитишь…

Блядь! И глаза эти, снова полные отчаяния!

— Оставайся, — мягко отцепляю ее руку от своей футболки под шокированным взглядом Али. Ну, да. Добрый. Кажется, так меня еще в жизни никто не называл. Нелепо даже как-то.

Долго как-то Алька не выходит, — больше часа.

И я психую, брожу по коридору возле комнаты.

Глаза эти ее передо мной стоят, душу выедают, — хотя, какая у меня на хрен душа, откуда бы ей взяться?

Только вот, была бы прожженной сукой, — не сорвало бы ее так.

Или играет? Нужно как-то же выживать, чтоб самой в живых теперь остаться? Притворяется девчонка?

Хер знает, — на то, чтобы так притворяться, нужно очень большим талантом обладать, тут одна на миллион сможет. Да и я привык чуять каждую грань эмоций.

Но мы, детдомовские, — взрослеем очень рано, — другие за всю жизнь до этого не дорастут, к чему мы в пятнадцать можем доразвиваться. Страстная тяга выжить, — она такая, — звериная, все остальное на другие планы уже отходит. И мы умеем выживать, любой ценой, — это уже в крови выжжено и прошито. Намертво.

Страх… Паника?

Может, — за себя просто настолько боится? Понимает, что из этой воды уже целой выйти не получится. При любом раскладе они в ней — настоящие.

Но с каких херов эта вот блажь, что я — добрый и защищать ее буду? Тактику себе такую выдумала, пока лихорадку разыгрывала? Увидела меня другим, — таким, каким я сам себя давно не видел и каким уже давно похоронил, — и решила, что сыграть на этом можно?

Только, блядь, почему внутри все колошматит, когда думаю, что на самом деле психику мог ей сорвать?

Поддался, блядь, какой-то слабости, — то ли от воспоминаний, то ли от личика этого ее…

Не понимаю, — и от того психую еще больше.

— Ну? — проходит вечность, когда Алька наконец выходит.

— Физиологически с ней все в порядке, — устало снимает перчатки, вздыхает. — А вот психически… Не знаю, что там с ней произошло, но сознание просто вытеснило последние дни жизни. Не помнит их. Помнит только, что на выступление с девочками ехала, а дальше — черная дыра, в которой только ты почему-то всплываешь. Добрый, — Алька замялась перед последним словом и отвела глаза.

— Серьезно, Арт? Колыбельные?

— Я тебя умоляю, Аля. Мало ли что девчонке присниться в горячке могло.

— Арт?

И ничего, черная пелена перед глазами.

— Твою мать, Артур! — последнее, что слышу сквозь гул в ушах.

Глава 9

Просыпаюсь от того, что слепит глаза.

И тяжесть какая-то на груди, — хотя, скорее легкая, чем тяжелая.

С каких это пор у меня жалюзи открыты? И окна нараспашку? Даже сюда слышу завывание волн и как они бьются о скалы.

И по лицу что-то ползает. Жуки, видно, налетели.

Смахиваю, — и натыкаюсь на теплую руку.

— Очнулся, — слышу облегченный вздох, — и перед глазами вмиг всплывает улыбка. В лучах солнечного света, мать его! И я даже знаю, чья!

Вот же, блядь, бред, — никогда снов не вижу почти, а если вижу, то в них обычно еще темнее и чернее, чем за закрытыми шторами.

Распахиваю глаза, — и тут же получаю обжигающую резь прямо по зрачкам.

Но успеваю ее заметить, — нет, бля, не приснилась. Лежит на плече, улыбается и по щеке по моей пальцами водит.

— Ты что здесь забыла? — блядь, что у меня с голосом? Я даже сам его почти не слышу.

Девчонка с психологической травмой приперлась ко мне в постель?

Интересный ход. Сначала — разжалобить, потом стать любовницей. Бля, как все просто! А я еще нервы себе выгрызал!

— Ну, ты же был со мной, когда мне было плохо… Вот и я с тобой, — и так и водит пальцами, не переставая. К волосам осторожно притрагивается, как будто знакомится, щупает, — медленно, неторопливо, робко даже как-то.

— Ведь это так важно, — чтобы кто — то был рядом, когда тебе плохо, правда? — голос этот ее — все еще сама невинность, как звоночек золотой прям.

Нет, блядь, девочка, — ухмыляюсь, — так мужиков не соблазняют. На такой образ может, папик какой-нибудь толстозадый поведется, которым девочек растлевать и раскрепощать интересно. А мы — к другому привыкли. Да и не соблазнишь меня, — я сам выбираю, кого мне хочется. А потом беру.

— Тебя не учили, что в постель к взрослым мужчинам прыгать не очень прилично и безопасно? — почему-то вместо того, чтобы сбросить, наоборот, — сжимаю талию. Тонкая она у нее, как тростинка. И кожа бархатная, так и водил бы по ней ладонью.

Небезопасно, девочка. И для тебя, и для меня — небезопасно.

Потому что уже притягиваю к себе сильнее, зарываясь в твой этот запах одуряющий, — сладкий, нежный, такой будоражащий, — и чувствую, — вот как будто этого запаха твоего мне всю жизнь и не хватало, как будто бы нашел что-то такое, — чего не искал, но которое всегда мне было нужно. Как вода, которую хочется хлестать сейчас в полную глотку. И которой не напьешься.

И хочется в запах этот занырнуть, выпить его, весь забрать, чтобы в поры впитался. Весь его из тебя вытянуть, сколько бы его ни было.

Потому что у меня, — врешь ты, или правда, — но, в отличие от тебя, нет никакой потери памяти. И я не забыл, кто ты и откуда, зачем и почему появилась в моем доме. Не забыл. Только решить пока ничего не могу, творится внутри что-то, что решение принять не дает. Странное.

Сам по себе кулак сжимается, а второй рукой все еще глажу эту сладкую бархатную кожу.

— Ты не можешь сделать мне ничего плохого, — снова улыбается, и волосы со лба мне смахивает назад. — Я знаю. Ты не такой.

Ни хера ты меня, девочка, не знаешь. Ни хера.

А рука, как в дурмане, сжимает ее еще сильнее, еще крепче, — чтоб не только кожей ее чувствовать, чтобы вжать в себя ближе, теснее.

— Ты совсем ничего обо мне не знаешь, — криво усмехаюсь. — И не помнишь.

— Не знаю, — кивает и снова улыбается, как будто ей на Новый Год елку до потолка принесли. — Но чувствую. Здесь, — и руку к груди прижимает. — Я очень волновалась за тебя. Аля сказала, — у тебя воспаление в плече пошло. От огнестрела. Ругалась очень. Матом.

— На всех? — усмехаюсь, представляя себе, как Алька разошлась и всех вокруг гоняла.

— На тебя в основном. Даже я много нового услышала. А это — не так просто, новыми словами меня удивить.

Блядь, — что ж у меня от ее голоса такое тепло по всему телу разливается? Как будто домой попал, — а там все — родное, и ждут тебя, и рады, и пирожками пахнет. Охренеть.

Действительно, — видно, серьезное воспаление пошло, я ж рану так и не обработал по-нормальному. Вот и бред какой-то чувствуется.

— Света, иди к себе, — резко говорю, от такого тона обычно у всех вокруг желание разговаривать пропадает.

Но не у нее, — улыбается только и пальчиками по груди моей проводит.

А меня ведет уже, — окончательно ведет, от каждого ее прикосновения. От дорожек этих медленных по груди пальцами, от мурашек, которыми что-то внутри покрывается.

— А почему Тигр? Из-за татуировки?

И когда только рассмотреть успела? Тигр у меня на боку, от плеча до паха. Она что, тут все трое суток тело мое изучала?

— Откуда знаешь? — срывается что-то опять на хрип. Как будто связки вместе с плечом повредились. А рука уже сама к ее щеке тянется. И снова мурашки по всему телу, под кожу, когда она глаза от моей руки прикрывает. — Не знаешь разве, — нехорошо подглядывать за спящими людьми? Тем более — мужчин незнакомых разглядывать?

— Нууууу. Мы же рану тебе с Алей промывали… И одежду срезать пришлось, — от крови вся задубела.

Пиздец! А она-то тут причем? У Альки, насколько я помню, помощники были. Да и Змей в доме…

— Так откуда? — не сдается и все пальчиками своими водит. Рассматривает, — осмелела, простынь откинула. А я весь в жар под этими руками превращаюсь.

— Тигра когда-то голыми руками убил. Придушил, — и снова — как можно резче, жестче. — До сих пор думаешь, что я добрый? — ловлю ее руку и останавливаю, сжимая. И глазища ловлю взглядом, — сейчас в них появится ужас или отвращение, какие уже видел.

— Наверное, у тебя не было другого выхода, — серьезно кивает, не отводя от меня своих огромных серых глаз. И в них плещется что-то. Грусть?

Да, выхода у меня не было, это верно. Когда тебя в клетку к зверю бросают, остается только самому стать зверем. Еще более лютым. Более злым.

— Ну, почему. Выход есть всегда. Но я предпочитаю убивать, если могу.

Буравлю взглядом, а она, дурочка, так глаз и не отводит. Бледнеет, но продолжает смотреть.

— Я верю, что ты делаешь это по необходимости, — голос почти становится еле слышимым дыханием.

— Не дразни зверя, девочка, — уже почти рычу, безотчетно сжимая ее руку еще сильнее. — Это опасно.

— Ох, — дверь без стука распахивается и на пороге замирает Аля. Несколько секунд смотрит на нас растерянно, а после встряхивает головой.

— Очнулся, — голос становится бурчащим. Ну, как обычно, когда я дров наворочу. — Давай, посмотрю, что там у нас сегодня.

— Я пойду, — лепечет Света и вскакивает. Краснеет?

— Не понимаю, — Аля срывает повязку с плеча. — Ничего уже не понимаю.

— Аля, в человеческом теле мало непонятного. Атлас по анатомии, 9-й класс. Все очень понятно.

— Я о тебе, Арт. И о ней. Что у вас происходит?

— Не надо тебе понимать, Аля. Поверь мне.

— Так… Нарыв еще есть. Но заражения нет, — можешь считать, что в рубашке родился. Свечку поставь, что ли. Думала, мы тебя потеряем.

— Там, Аль, кому свечи ставят — моих давно уже не примут.

— Она от тебя трое суток не отходила. Не спала даже и не ела почти, — заталкивать приходилось. Сама на ногах еле держится, а от тебя не выгонишь. Мне казалось, ты…

— Хватит, Аль. Давай не будем.

— В общем, рану я обработала. Все. Ампулы на столе — два раза в день будешь колоть. Через неделю, думаю, нарывать перестанет окончательно и начнет затягиваться. Никакой физической активности, если руку сохранить хочешь. Никакой, Арт. Постельный режим. И под ним я подразумеваю — в одиночестве.

И уходит, резко крутанувшись на каблуках. Даже спасибо моего не слушает, рукой только машет.

— Артур? — в дверь тут же просовывается мордашка девчонки. И опять улыбается, будто и не было последних слов нашего разговора. — Я тебе бульон принесла. Крепкий. Аля сказала — тебе надо.

Пиздец. Вот кто бы мне еще бульончика принес!

— Иди, Света.

— Я посижу. Пожалуйста. Просто посижу с тобой. Не верится, что ты ожил. Насмотреться хочу. Теперь же все хорошо будет, да?

Ушла бы она. Просто бы ушла. Но — нет. Усаживается рядом и чуть ли не в рот мне заглядывает. И светится, как будто хрен знает какое чудо света увидела.

Ох, не смотри на меня, девочка. Не смотри.

Если и правда память потеряла — то где твои инстинкты?

Человек зверя чувствовать же должен, от опасности отшатываться. Рефлекторно.

А ты, дурочка, сама к тигру в клетку лезешь.

Хочешь проверить, станет ли он кошкой?

Не станет, девочка, никогда не станет.

И прикормить его не получится, — сама добычей и едой станешь.

Но я смотрю в глаза ее доверчивые, открытые такие, — и снова внутри все перекручивается, в фарш перемалывает.

Хрен знает, — врет — не врет, играет — не играет, — а самому погано от того, что сделал. И глаза она мне мозолит, — каждым своим жестом, каждым взглядом этим доверчивым.

* * *

Трое суток.

Гребанных трое суток я валяюсь, и в себя прийти не могу.

Отпаиваюсь бульоном, — и снова проваливаюсь в темноту.

И в темноте — нет тишины, нет отдыха, — взрывы и крики, — разные, девчонки той, которую не уберег, и ее, — мольбы, звучащие гораздо громче. И темноте не отбиться от них, не вырваться, — в воронку закручивают, не выпускают.

Иногда мне чудится, будто по лицу порхают нежные пальчики.

Иногда — будто запах этот сладкий чувствую, — и он заставляет меня вынырнуть, — но только для того, чтобы снова провалиться обратно. Иногда кажется, что под руками чьи-то волосы — мягкие. Но темнота побеждает, и я уже теряю ощущение времени и реальности.

* * *

— Не уходи, — хмыкаю в ответ, натягивая майку и глядя на нее в отражение шкафа.

Выгляжу жутко, — зарос, глаза впали, — блядь, точно, зверь. Я бы на ее месте шарахался. Но не шарахается, льнет, ходит за мной по пятам с самого утра по дому, как только поднялся, — и в ванную, наверное, так бы за мной и пошла, если бы не гаркнул и не выгнал.

— В чем ты ходишь? — на ней болтается моя футболка, вот как нелепое растянутое платье, ниже колен.

— Мне Аля шорты привезла, и какие-то вещи. Но они мне не подходят, большие слишком. И… Мне нравится твой запах на футболке. Ты же не против? У меня… Нет своей одежды…

В какую игру ты, девочка, со мной играешь? Думаешь, лаской панцирь у зверя пробить? Так у меня под панцирем ничего нет, — я сам один сплошной панцирь. И в ласку я давно не верю, — нет ее. И не бывает. Все — показное. Тем более — с тобой. Натура рано или поздно проявится, — даже если ты сейчас ее и не помнишь.

— Скажешь Змею, что тебе купить, — он съездит.

И соски эти, через футболку торчащие, — напоминают о том, какая у нее все-таки сладкая грудь. Прям ладонью чувствую, — и сжимаю руку в кулак.

Не надо забывать, кто она и почему здесь. Не надо, Тигр.

Бежит за мной, до самого выхода, за шагами моими не успевает, а все равно — бежит. Дурочка. Не расчувствуюсь я.

— Ты еще слишком слаб, Артур. Не уходи.

Не оборачиваюсь, захлопываю дверь перед ее носом и сажусь в машину.

Много времени потерял, а дел — немерянно.

Вопросов море, а я про девчонку только и думаю.

— Змей? — набираю часа где-то через два. — Сказала тебе, что нужно?

— Тигр, я что — за бабьими шмотками теперь мотаться буду? Отвезу, пусть сама себе выберет, что нужно.

— Езжай давай. И ей скажи, что едешь. Пусть видит.

Поедет. Если я сказал, — то поедет. Материться, конечно, будет.

Весь день о ней думаю, но Змею не звоню.

Сбежит ведь. Или — уже сбежала? Собак я запер, пусть почти открыт.

Думает, усыпила мою бдительность. И летит сейчас, наверно, сломя голову. К папочке своему. Пока мы тут решаем с Мороком, как его от перевозок чужих отбить, — аккуратно, но очень больно.

Может, и хочу, чтобы сбежала.

Руки об то дерьмо, что было, когда привез ее, больше марать не хочу и держать у себя не хочу. Пусть бы убралась на хрен на все четыре стороны. И чтоб глаза мои ее не видели.

Не в том вопрос, что развела меня и я повелся.

Не мое это просто, — баб наказывать. Пусть другой кто-то накажет, если в следующий раз попадется. Не я.

Ну, — так и думал, — усмехаюсь, уже на въезде рассматривая темные окна. Естественно, сбежала. Дал шанс — и воспользовалась.

И только как-то холодом в груди кольнуло, — на секунду. С чего? Хрен знает. Слишком как-то мрачным показался мне огромный пустой дом. Как логово. Хотя, — логово и есть, и я в нем, — одиночка и хищник. Так и должно быть.

— Артур!

— С ума сошла? Чего в темноте сидишь? — не успеваю выйти из машины, как прыгает мне на шею.

— Жду тебя, — сползает улыбка с лица, когда рывком от себя отрываю. — На окне сидела, высматривала, когда приедешь.

— Зачем? — на ней новые шорты и все-таки моя футболка. Значит, Змей таки оставил ее одну. Чего осталась?

— Волнуюсь. Хотела увидеть, что с тобой все в порядке, — глаза отводит, а в них — слезы. Блядь, — что уже?

— Тебя кто-то здесь обидел?

Опять глаза отводит.

— Света? — уже встряхиваю. — Был кто-то?

Ну, Змей бы никого, кроме Альки не пропустил, но, может, пока он отлучался… Или таки сбежать решила, а он — вернул? Я ж ему не сказал, что шанс ей дал смыться.

— Нет. Не было никого. Я гуляш тебе приготовила. Аля сказала, ты любишь.

— Зачем? Я в городе ем и редко дома. Света, — и снова хочется встряхнуть. — В какие игры ты играть пытаешься?

Разворачиваю к себе за плечи и впиваюсь в глаза взглядом, не даю отвернуться.

— Ни в какие, — и губа слегка дрожит. — Зачем?

— Спать иди. Поздно уже. Хотя… Подожди, — разворачиваюсь уже почти у двери. Может, все эта хрень с психикой — реально правда. — Ты как? До сих пор людей боишься? Выйти там куда-то?

— Уже нет, — улыбается. Просто. Я тебя ждала.

* * *

И снова во сне кричит. Вхожу и смотрю, как мечется беспокойно.

Как идиот до рассвета на руках ношу и по волосам глажу, пока не успокаивается.

Глава 10

* * *

— Света, тебе незачем здесь быть, — хрен знает, когда успела, но, пока я выхожу из душа, она уже порхает над плитой, готовя завтрак. На двоих.

Может, не поняла, что дорогу ей вчера открыл, — так хрен с ним, прямым текстом скажу.

— Хочешь, в клинику поедь к Але, она к психологу тебя отведет. Хочешь… На пляж, куда там еще… На вот, — выкладываю пачку купюр на стол. — Змею скажу, он пропустит и отвезет. Куда скажешь.

Черт! Чего ж она дергается, как от пощечины? Свободу ей же даю! Сам не думал, что на такую щедрость способен!

Молчит, глаза отводит, ковыряется в тарелке.

— Все, я пошел. Буду поздно. Под утро, скорее всего.

И чувствую, как прожигает меня взглядом, провожает. Спиной, всей кожей чувствую. Аж горит.

Что, — вздохнула с облегчением, птичка? Или все еще не верит, что так просто выпускаю?

Возвращаюсь с рассветом. На целый день Змея из дома убрал. Денег ей оставил. Даже думать не нужно, — идиоту ясно, что уехала.

А все равно с какой-то судорогой внутри вскидываю глаза на дом.

И сердце вдруг срывается, — сидит. Сидит, мать его, на подоконнике и смотрит на меня. Улыбается.

И замираю, так и оставшись стоять у распахнутой дверцы машины. Чувствуя этот безумный пульс и будто вдохнуть не могу.

Срывается, исчезает из окна, — и почти тут же выбегает.

А я еще, как дурак, стою. И на окно впечатываюсь глазами.

— Ты что так тяжело дышишь? Что-то случилось? Рана? Опять? — не добегает до меня, как в прошлый раз, замирает в шаге.

А я только смотрю, — и сказать даже ничего не могу. Пронзает в груди, — пульсацией, ножом пронзает, — но это точно не рана.

— Спать тебе нужно в это время, — отмираю, провожу руками по волосам. — И не сиди больше на подоконнике. Высоко. Свалиться еще не хватало.

— Артур… Ну, — почему ты такой? — и глазами, взглядом этим, полным лучиков по лицу моему скользит. Счастливым таким хрен знает от чего взглядом.

— Какой? Злющий? Так я такой и есть, Света.

Твою мать! А вот теперь я уже — действительно злюсь! И кулаки сжимаются! Какого хера?

— Почему не уехала? Я ж тебе денег дал. Домой добраться хватит! Ну? Чего по дому слоняешься, чего ждешь? Пока придушу тебя ждешь, да? Жить тебе надоело?

Отскакивает и смотрит на меня, — с болью, блядь, смотрит.

— Зачем ты так? — еле слышно, одним дыханием. — Со мной…

— Потому что — так. Потому что — такой я.

И, блядь, — потому что один Бог или черт знает, чего мне стоило решить тебя отпустить, мать твою!

— И ничего хорошего тебе здесь, со мной, ждать нечего.

Вспыхивает и убегает, только топот ног по ступеням.

Правильно. Пока я еще даю шанс, — убегай. Убегай, девочка. Уже сегодня. Навсегда. И дай Бог тебе больше не появляться на моей дороге.

* * *

Меня никогда никто не ждал.

Нигде.

Не выпархивал вот так навстречу, не улыбался радостно, как будто мое появление действительно что-то внутри меняет.

Меня ждали со страхом, с расчетом, с вопросами, которые нужно решить.

Мое появление, конечно, многое меняет для других. Чаще всего, обрывая жизни.

Ужас. Злость. Скрежет челюстей. Вот, к чему я привык, когда меня встречают. Бегающие взгляды и опасение.

Но это, блядь, — это что-то просто запредельное!

Она выбежала мне навстречу, — и будто солнце внутри засветило. Настоящее солнце, то, которое совсем иначе гонит кровь по венам. Которое жизнью их наполняет.

Блядь!

Она — дочь врага, Тигр, она — сама враг, — и хрен его знает, помнит обо всем или нет.

Я же убить ее должен.

А вместо этого дал шанс сбежать и радуюсь, что не сбежала.

И сердце трепыхается от одного взгляда на нее, как рыбка на крючке.

Поймал, называется, добычу, да, Тигр?

А получается, что душу свою на крючок подвесил и машу перед добычей этой, ожидая, когда заглотнет.

А ведь заглотнет, — уже заглотнула, уже власть вся у нее, в глазах этих солнечных, в улыбке этой, которая все вокруг освещает.

Когда? Когда впервые в спальню ее зашел и на руки взял?

Когда лежала на плече моем так доверчиво и по щеке пальчиками водила?

Или — сейчас, когда увидел ее, высматривающую мою машину?

Тогда… Раньше. Даже не определю, когда именно. Но окончательно, — вот сейчас. Вот в этот миг, когда увидел ее, издалека у окна увидел. Вот сейчас, — окончательно. Бесповоротно. До донышка.

Заканчивать это надо, Тигр. Заканчивать. Уже плохо. А будет еще хуже, если сейчас все не прекратить.

* * *

И сна нет. Только глаза закрою, — и ее улыбка перед глазами, лицо это ее радостное.

Обидел я девочку. Хлестнул по свечению этому. И самому херово. Но нельзя иначе. Нельзя. Иначе только хуже будет. Для всех. Пока отпустить решил, лучше бы шла. Шла бы и сердце мне своими лапками не царапала. И меня бы вспоминать не заставляла, кто она и зачем здесь. Уже слабость проявил, — пока проявил. А дальше что будет?

Закрадывается в спальню.

Тихонько ползет, на цыпочках.

Дверь так смешно прикрывает, — будто дышит на нее, чтобы не скрипнула.

Мостится.

Смешно так вздыхает и устраивается на плече.

Глупая! Лучше бы жизнь свои мелкую спасала, лучше бы пролезла и застрелить меня бы попыталась, — так нет, — по щеке гладит и губами шевелит, хоть слов и не слышно. А я хоть и не вижу, но чувствую. Каждый жест ее чувствую и перед закрытыми глазами вижу. И сердечко маленькое так часто бьется, что даже жарко от него становится. И запах этот ее — одуряющий. Так бы и впитал ее всю в себя.

— Ты чего пришла? — сжимаю руку и получаю в шею рваный всхлип. — Не договорили с тобой разве? Я все тебе уже сказал.

— Спать не могу, — и все равно по лицу моему ладошкой водит. — Кошмары снятся.

Ох, девочка, да я — твой самый жуткий здесь кошмар!

— А я, значит, такой страшный, что их от тебя отгоняю, да? Даже твои кошмары меня боятся?

— Не страшный, — вот же упрямая, и ручонками своими за шею обнимает. — Ты… С тобой мне хорошо. С тобой я сплю спокойно. И тепло мне, когда ты рядом. Здесь, — прижимает руку мою к груди, а меня в жар и холод ледяной бросает одновременно.

— Дурочка, — убираю руку и кулаки сжимаю до хруста. Чего стоит заставить себя не прикоснуться к ней! К ее коже — такой нежной, бархатной, к губам ее — мягким, сладким… Но я не прикоснусь. Нельзя. Не-воз-мож-но!

— Не бывает рядом со мной спокойно, Света. Как угодно, — но только не спокойно. Не то ты ищешь. И не там.

— Угу…. Мммммм….. — и рука ее уже по груди ползет. Узоры какие-то свои пальчиками выплетает. А у меня сердце колотится как бешенное, разбить ребра и выпрыгнуть готово.

— Ладно, спи, что с тобой делать? — но она уже и не слышит. Сопит себе сладко.

И сам не замечаю, как проваливаюсь рядом с ней в сон. Убаюкивает, как котенок своим урчанием на груди. Это — мне с тобой спокойно, маленький ты светлячок. Так спокойно, как в жизни не было. И уже не будет. Все инстинкты мои звериные куда-то пропадают, когда она на моей груди. Сейчас бы встала и висок выстрелила, — а я бы и не дернулся, наверно.

* * *

— Ты уезжаешь, — даже не жду, когда откроет глаза, — знаю, чувствую, что уже не спит. — Сегодня, Света. Возвращайся домой. Лечение, все, что тебе нужно, я оплачу. Найду самого лучшего психотератевта. Дорогу тоже. И бабушку твою в хорошую клинику переведу, документами уже занимаются. Не нужно тебе пока выступлениями заниматься. Отдохнешь.

— Неееет, Артур! — потягивается и улыбается. Как будто вот то, что я говорю — несерьезно. Как будто вот со мной спорить можно. Это — уже беспредел!

— Света, я сказал. Тема закрыта. Собираешь вещи и едешь домой. Все.

— Ну, — нееееет! — и снова глаза эти, умоляющие.

— Что — нет? Чего тебе еще надо? — нависаю уже и в глаза ее взглядом впиваюсь. Почти касаясь лицом ее кожи… Почти утонув в этом ее запахе… Блядь! — Света, я же тебя отпускаю. Да кто бы мечтал о такой роскоши!

— Только не я, — и взгляда даже не отводит, — вот же пигалица! Мой взгляд вообще мало кто выдерживает, а эта — еще и улыбается. У кого-то из нас — явное размягчение мозга!

— Остаться здесь хочешь? На курорте еще побыть? Так не вопрос, — я тебе гостиницу организую. Плавай, загорай, отдыхай и на сеансы ходи. Что-то еще?

— Да. Еще, — ты что на завтрак хочешь?

Блядь! Нет, это все уже совсем за гранью!

Встряхиваю, схватив за плечи. Ну, — раз не понимает.

— Мне не нужно завтраки готовить. И ждать меня не нужно. Хватит. Я сказал, — домой, — значит, — домой. Все, Света, наигрались. Прощай.

Хлопаю дверью и уезжаю, не оборачиваясь на дом.

Что она там делает? Радуется своей свободе? Тому, что уже не намеками, а прямым текстом отпускаю? Этого же, по идее, должны была добиваться? Не могу, — вот не могу я до конца поверить в эту ее потерянную память! И ни один ведь аппарат этого не покажет! Обижается? Грустит?

Знать не хочу. И видеть.

И даже не знаю, чего не хочу больше, — увидеть ее, глядящую мне вслед у окна, или увидеть, что нет ее там.

Черт! Луплю кулаком по рулю и с визгом трогаюсь с места.

Глава 11

— Контейнеры выходят из этой точки, — Морок тыкает маркером в карту. Мой товар здесь еще весь чистый. Конечная точка — здесь. По дороге в них появляются стволы и где-то сразу после таможни их выгружают.

— Кто заказчик, знаешь?

— Если бы. Все так чисто и аккуратно, что и не догадался бы. Считай, — случайно узнал.

— Бойня будет, когда стволы до адресата не доедут. Бабло огромное. У тебя ж там составы!

— Будет, Тигр. Я бы иначе сам решил.

— Тааааак….Ты выясняй, кто из твоих людей с Альбиносом и его отребьем связан. Без крысы тут точно не обошлось. Точку разгрузки мне дай, я своих подтягивать начну.

— Уверен, Тигр? Ты тут, в общем-то, без меня справился. А людей потерять можешь много. Откажешься, — пойму.

— Я своих слов не меняю, Морок. Никогда.

Прикидываем что-то, рассчитываем, — а я будто и не здесь.

Мозг здесь только и тело, — будто робот.

А внутри такой шторм бушует, что тому, который за окнами — за ним не угнаться.

Бросаю взгляд на часы, — часа три прошло, как уехал. Рейсы с острова каждый час ходят, проблем с билетами нет ни разу. Сколько ей времени надо чтобы собраться? Да там и собирать, в общем-то, нечего. Змей ей купальник купил, шорты и футболку, босоножки какие-то. Белье, кажется, еще Аля привезла, сразу. Так что — кулечка не наберется.

— Морок, а ты никогда не думал, чтобы все бросить? Островок какой-нибудь, как Маниз, прикупить и туризмом заняться? Нам, блядь, бабла на десять жизней хватит. Гостиннички построить так, чтоб не скучно было и вискарь себе на бережку спокойно попивать?

— Покоя, Тигр захотел?

— Да так. Подумалось вдруг.

— Ты ж знаешь, — нам покой не светит. Завалят нас, как только от дел отойдем, — так сразу и завалят. Карма у нас такая. Прошлое уже не выпустит. Ни за какое бабло покоя нам уже не выкупить.

— Это — да.

И что в груди у меня так щемит? Покой, что ли, призрачный, запахом поманил? Да ну на хрен, — я ж в нем просто сдохну. Я — как эта сумасшедшая стихия за окном.

Все дни солнце пекло, — и ни ветерка. Жара чертова стояла такая, что кости плавились. А сегодня — серое все, мрачное, и ветер носится, как очумелый, и волны бешенные.

— 7 баллов пока, — Морок смотрит за мной на панорамное окно, выходящее на море. — Судам моим возвращаться приходится. А ты свои, наверное, и не выводил.

— С чего ты взял, — оторваться не могу от моря бушующего. Вот так и в душе у меня сейчас, — мрачно и хлещет что-то больное. Так теперь всегда будет. Прикоснулся к ней дурацкий лучик, посветил, — и вот меня уже разрывает на части. И мраком все наполнено, — так ведь и раньше было, — только теперь мрак этот ощущается живым. Больным. Кожу с меня сдирающим.

— Чутье у тебя, говорят, нечеловеческое.

— А? Да, не выводил.

А сам, как завороженный на волны хлещущие смотрю. Будто сливаюсь с ними. Будто стенки между ними и мной разбивает этим завывающим ветром, — и моя собственная буря сливается с этой, наружной. Только у меня там, — шквал, ураган, серее самых серых туч все затянуло, — и носится, до гула в ушах носится. И колет. Блядь, так в груди колет, что разорвет.

— Морок, мне отъехать надо.

— Куда, Тигр? С ума сошел? Буря, смотри, по нарастающей идет. Ураган начаться может. У меня лучше заночуй.

— Надо мне, — и уже не слышу.

Сажусь в машину и лечу на бешенной скорости.

Ветер деревья, крыши домов кромсает, — и у меня в груди свистит, раздавливает, самого сносит.

Блядь, — куда я еду?

Дом увидеть свой пустой хочу?

Не могла она остаться, точно уехала, — да кто б не уехал на ее месте?

Спешу лучик этот дурацкий в себе до края, до основания задавить и под корень снести на хрен?

Наверное.

Потому что раздирает, убивает надежда, — что, может, все изменить возможно.

А что изменить?

Прошлое, — ее и свое стереть, гены ее из всей сущности вытащить, слова все жесткие назад забрать и то, что с ней сделал, — не из памяти, из жизни нашей стереть?

И руками, пальцами сплетаться, и засыпать вместе, беззаботно, и жизнь вовнутрь впустить, чтоб прорастала, чтоб она, а не злоба эта бешенная в крови забурлила?

Да нет.

Просто трепыхается где-то внутри надежда.

Та самая, которая на рассвете, когда вернулся, глаза жадно заставила на окна поднять. Та самая, которая сердце мне остановила, когда ее на окне увидел. И знаю ведь, что ушла, — пусть даже не улетела, пусть где-то она на острове еще, но ведь ушла, — и правильно, и не нужно ей рядом со мной, и мне не нужно, — потому что вспомним. И я вспомню, кто она и что сделала, и она вспомнит. Все. И что тогда? Грязи, дерьма, крови — только еще больше станет.

Только она, сука, не отпускает. И щемит мне сердце и треплет, раздирает.

Пусть уже утихнет. Скрутится и сдохнет уже наконец.

Увижу пустой дом — и успокоюсь.

И снова собой, привычным стану.

Рычит ветер вокруг меня, крыши домов срывает, — а я несусь, как угорелый. Мне бы притормозить, но шторм внутри бешенный скорости требует, иначе просто разорвет.

Как перышко, машину вместе со мной стихия развернуть пытается, но я был бы не я, если бы не несся всем стихиям на хрен наперекор.

Или внутри меня разорвет, — или ни одной стихии со мной не справится. Потому что лучше сдохнуть, чем поддаться.

На скрипящих тормозах останавливаюсь у дома.

Не сегодня. Сегодня стихия отступила, пропустила, сдалась моему напору. Крыши сорвала, а я пронесся сквозь нее. Разрезал.

Глаз мечется в сторону окна, врезается в него, — но, что я ожидал увидеть?

Бешенно колотящееся сердце замирает.

Утихает моя стихия.

Утихает внутри с каждым шагом, гулко отдающимся по пустому дому.

Мне даже смотреть, в комнаты заглядывать не нужно, — пустоту это чувствуешь, — точно так, как чувствовал наполненность, свечение какое-то, когда она была здесь, — пусть даже и не видел.

Гулко.

Гулко снаружи и внутри.

Унялся мой разрыв, такими же шагами пустынными там, в груди все отдается.

Пусто и звенящая тишина.

Да, блядь. Я именно этого и хотел.

Глупый светлячок, разладивший меня с самим собой, наконец-то съежился, дернул лапками и сдох внутри. Все. Все, как обычно, как я привык, как и должно быть. Нельзя в свое логово чужих допускать. Нельзя к ним привязываться. Нельзя размягчаться на хрен.

Глотаю виски из горла и подымаюсь наверх. Мой дом — на скале, на самой вершине.

И вот теперь хочется глотнуть ветра. Глотнуть его с самой высоты, распахнув руки навстречу. Пусть рвет и треплет, пусть швыряет в меня своей силой, — а я буду стоять у самого края, над водой, и хохотать ему в лицо!

Так и раскачиваюсь, отдаваясь ветру, грохоту этому бешенному вокруг, стихии этой дикой. На самом краешке.

И рвет она меня, — ох, как врет, — только хрен справишься, когда внутри такой же ураган гуляет!

В пустоте моей мечется, от стенок холодных, черных, с грохотом отбивается, — и снова носится внутри, завывая…

И черное все вокруг. Вода с облаками черными смешивается. Злобно о скалы бьется, будто проломить их хочет. Бесконечно бы смотрел, глаз не оторвать!

* * *

— Твою ж мать! — ору, перекрикивая ветер. А он, будто в насмешку, начинает реветь еще сильнее. — Света, мать твою!

Даже не думаю, — бросаюсь с высоты за красной тряпкой ее топика, который Змей купил, — на фоне этом черном он как единственная яркая вспышка.

Швыряют волны ее тело, подбрасывают, — и не понять, барахтается еще или уже нет.

Блядь, — как бешенное сердце снова начинает колотиться, из груди выскакивая.

Я — по хрен, мне бы успеть, мне бы поймать тебя в этой бешенной скачке волн! Пока вниз не унесло, не смешало с бурей, пока о скалы не разможило!

Кажется, мышцы все на хрен разрываются, пока гребу к ней, ни хера от волн практически не видя, — но, как бык, видно, двадцатым чувством, чую красную ее тряпку.

Гребок, еще, — и вот, поймал, в руке уже у меня бьется.

— Держись. Твою мать, только держись! — ору, чуть легкие не выворачивая, но все равно, она же не услышит. Тут рева столько — от волн, от ветра этого гребанного, что оглохнуть можно! Блядь, только бы живая! А я дотащу…

— Что ты творишь! Что ты, мать твою, творишь??? — валимся на скалы, — живая, отплевывается, головой мотает из стороны в сторону. А я ору, как сумасшедший, и разорвать ее на хрен сейчас готов.

Сам не понимаю, как замахиваюсь, — но рука, вместо того, чтоб пощечину дать, в волосы ее перепутанные почему-то зарывается. Дергаю на себя, — и губы ее соленые, мягкие, дрожащие, под своими чувствую.

— Прости, — жадно, судорожно шепчет, обжигая меня всего изнутри, по губам моим лихорадочно скользя своими, впиваясь в кожу под футболкой. — Прости, я просто прогуляться захотела, подскользнулась, и…

— Убил бы, — хриплю, а губы уже впиваются в нее, — и обжигает меня всего. Насквозь обжигает, — и не буря, не ураган уже внутри, а взрывы бешенные, огненные, ослепляющие. Ничего уже перед глазами не вижу, только ее вкус сумасшедший, с солью смешанный, выдохи ее пью, — и наглотаться ими не могу, стонет тихонько, язык мой своим дразнит, — и волосы рвет, судорожно хватаясь, ногами спину мою обвивает.

И рвет, рвет, — не снаружи, не футболку на мне пальцами своими судорожными, — меня рвет на ошметки, до рокота внутри, до дрожи, в тысячу вольт бьет одними губами этими, вздохами этими сумасшедшими, сладкими. Зверя во мне рвет, без кожи оставляет.

С ума схожу, лихорадочно гладя ее волосы, костяшками проводя по скулам, сам не замечаю, как срываю эту красную с нее тряпку, растирая ее упругую, налитую, такую нежную, покрывающуюся мурашками под моими руками грудь, как соски ее безумно ласкаю, заострившиеся, потвердевшие, напряженные.

Толкаюсь вперед между ее распахнутыми ногами и стоном выдыхаю в ее губы.

Вжать ее в себя хочу, — до боли, до хруста, вжать, впечатать в себя без остатка, чтобы не отделилась больше, чтобы вся со мной слилась.

И мечусь уже губами лихорадочно по всему ее телу, пальцами по мягким податливым губам, — зверея, теряя чувство реальности, — только ее вкус, только ее кожа, только вздрагивания эти легкие, еле заметные под моими губами, — а для меня они сильнее, чем весь ураган вокруг нас…

— Артур, — всхлипывает, и ноги на моей спине сжимает.

И я замираю вдруг, — и новый ток насквозь простреливает.

Волны накрывают, обдают нас выше головы, — а мы будто и не замечаем, дрожим и с ума сходим, вжавшись телами.

Отрываюсь от ее ключиц, голову вверх поднимаю и всматриваюсь в потемневшее серое небо в глазах. Скулы рукам и обхватываю и пью, — пью глаза эти невозможные.

— Не останавливайся, — шепчет, в руку мою вцепившись.

— Пойдем, — будто со стороны слышу свой, совсем чужой хрип. — А то нас здесь накроет.

И я говорю совсем не о волнах сейчас.

Подхватываю ее на руки, в себя вжимаю.

Дрожит вся, маленькая, как котенок, легкая, как перышко.

Хотел бы знать, от чего, — от воды ледяной, от страха, который пережила только что, или…

от того, от чего сердце мое сейчас из груди готово выскочить.

Распахиваю ногой дверь, заношу свою ношу на кухню, — и оторвать от себя не могу. Сердечко ее маленькое прямо в мою грудь так часто бьется, — а я ловлю каждый удар и вместе с ним опять теплом, жизнью наполняюсь. И отпускать ее надо, а только сильнее к себе прижимаю. Кажется, — все рухнет, если оторву от себя. Дом вокруг на куски развалится и на меня ошметками полетит. И придавит своей тишиной оглушающей. На хрен придавит.

— Света, — усаживаю на стол, а сам глаз от нее не отрываю, и еще сильнее прижимаю к себе, пальцами по щеке провожу, — и снова током прошибает. Вот так, — от одного прикосновения. Легкого, на уровне ветерка. — Это все снять надо. Вода ледяная. Заболеешь.

— Надо, — и снова за шею меня к себе ручонками своими маленькими притягивает, губы снова своими губами ищет, — я уже, Артур, заболела. Тобой.

— Не надо, девочка, — до хруста ее запястье сжимаю. — Не надо. Ты бояться меня должна.

Что ж ты тянешься ко мне, глупая? Тянешься, а я даже оттолкнуться от тебя не могу!

— Убегать от меня должна, — вожу, вожу рукой по лицу и дрожу, как пацан от того, как голову запрокидывает, как тянется к пальцам моим. — Я же тебя отпустил. Ты же свободна.

девочка. Бурю пережди — и уезжай. С острова этого, от меня подальше. Уезжай и самому мне свободу отдай, — ведь могу иначе и не выдержать, вцеплюсь в тебя сейчас и уже не отпущу. Уже ведь, как наркоман зависимый, — от запаха твоего, от кожи твоей бархатной, от глаз твоих — живых, настоящих, наивных таких, глупых и таких искренних. Сколько живу, — глаз таких не видел.

— Мне что, самому с тебя это снимать? — поддеваю пальцами кромку ее шортов.

Улыбается, будто во сне, а сама мою футболку на мне вверх дергает, срывает, и ладонями к груди прижимается.

— Ты тоже… — задыхаясь, и грудь вздымается, часто-часто. — Простудишься.

А я даже усмешки не могу из себя выдавить, — смотрю на нее, как загипнотизированный и только воздух со свистом из меня выходит.

— Света…

— Сними… Сними с меня это. Ты. Сам. Пожалуйста, — и сама, руками своими к ремню моему на поясе тянется. Дергает, — задубел мокрый джинс, не расстегивается, а она все дергает и дергает дрожащими руками. И глаз от моих не отводит.

— Хватит, Света. Все. Хватит.

Хватаю ее руки и опускаю на стол. Ступни ее за спиной у себя ловлю, — ледяные, дрожащие. Растереть пытаюсь, а она — дергает, вырывает из рук, снова обхватить меня ногами своими длиннющими пытается.

— Света, ты знаешь, что с тобой было? — уже нависаю над ней, угрожающе, тяжело. Выплевываю слова, как пощечину, — нельзя сейчас иначе, протрезветь нам обоим надо, а иначе — не выйдет.

— Я знаю. Мне Аля сказала. Меня изнасиловали.

— Ты шарахаться от мужчин должна, — прижимаю ее к столу, практически на него опрокидывая.

— Ты… Это другое… — ни капли страха в глазах, ничего, — только блеск и открытость, распахнутость. — Я же не должна теперь всю жизнь… Ты же — другой…

— А если скажу, что это я сделал? — еще больше нависаю, почти впечатываюсь.

— Ты… Нет… Ты не такой… Я доверяю тебе… Все доверяю, — и снова ладонями плечи мои обхватывает, ласкает, — до жара, до треска по коже.

— Так, все, Света, — стискиваю челюсти. Хватит. У тебя стресс и вообще… Не будет у нас ничего. Все закончилось. Вернее, даже ничего не начиналось. Снимай с себя мокрое, я сейчас полотенца принесу. И чай горячий приготовлю.

Сам себя от нее отрываю, — и это в тысячи раз сложнее, чем ее руки отвести. Сам. И трясет меня до рычания бешенного.

Блядь! Откуда в моем доме столько ненужных на хрен вещей под ногами??? Раз сто наталкиваюсь на тумбочки какие-то дурацкие, сшибаю их на хрен, пока до ванной дохожу за полотенцами.

— На, — даже не смотрю на нее, до сих пор так и сидит на столе.

Распахнутая.

Ноги только под стол прижала, а так и опирается на стол локтями. И кожа ее в темноте тусклой белеет. Белыми светящимися шарами грудь светится.

— Света, я не смотрю, — не смотрю, да, но спиной чувствую, и пять чашек разбиваю, пока чайник ставлю. — Или иди к себе. Там переоденешься, ванну горячую прими. Света!

Я сейчас орать на нее начну! Материться и орать! Блядь, — ну, что она вытворяет!

— Тебе тоже надо. Согреться, — всхлипывает. Обиделась, кажется.

— Я другим согреюсь, — с грохотом ставлю перед ней чашку и, подхватив бутылку с виски, ухожу к себе.

Быстро ухожу, как будто убегаю.

От себя? От нее? Неважно. Какая на хрен разница?

И злюсь бешено, безумно, — на обоих.

— Блядь! — луплю кулаком по стене. — Что у нас, на хрен, происходит?

Почему не уехала? Зачем осталась?

Соблазнить Тигра хочет, зверя приручить надеется?

А если не забыла ничего, если притворяется, — то в чем ее гениальный план?

Ручным меня сделать хочет?

Блядь, да каждый, кто хоть что-то про меня знает, — знает и то, что я не для отношений!

Я же ее придушу, дурочку, — рано или поздно придушу ведь!

Взбесится зверь, набросится, — и уже не пожалеет, не остановится, — разорвет!

А если и правда… Забыла все… Если сама, искренне, ко мне просто тянется?

Да ну на хер, — бред это, невозможный! Как ко мне тянуться можно? Мелкая же совсем, — ей бы на ровесников смотреть! Сколько у нас разница? Лет двенадцать?

Ладно, — может, притворяется она, манипулировать мной, может хочет, — и тогда она просто идиотка, жизнь которой весит еще меньше, чем она сама, со всеми косточками. Может, — и не развод это, с ее стороны, — блажь, глупость, хер знает, — допустим. Может, в психике ее такое там что-то переклинилось и она реально меня как что-то доброе воспринимает.

Но я-то! Я-то сам! С катушек чуть не слетел, совсем на хрен голову потерял!

Что там, на скале этой, блядь, было?

Сам же до сих пор не пойму, как оторвался от нее! Будто выключили меня, — выключили все сознание на хрен!

Никогда не дурел от женщины. Сколько их у меня было?

Молоденьких совсем, зрелых, опытных и наивных. Разных.

И пахли они ничуть не хуже и страсть в них огнем горела, извивались и орали, имя мое выкрикивая.

Но головы никогда не терял. Не пьянел. Ни от чего, ни от кого в жизни. Блядь, — даже не думал, что такое реально возможно, — и не в сопливых бабьих мыльных операх, а в жизни, со мной, блядь!

Душ принимаю, а до сих пор трясет всего. И жаром, — не от воды, изнутри, — обдает.

Одиночество мое мне нужно.

То самое. Гулкое. Злое. Холодное.

Мое оно. Для него я создан, а не для всего этого!

И что мне теперь, — самому из собственного дома уезжать, раз ее ни одной метлой не выгнать, а?

И выход к скалам колючей проволокой закрыть, чтоб не лезла, куда не надо. И ток пустить.

Ладно. У девчонки, скорее всего, — просто шок. Чуть не затянуло ее в эту бурю, не умерла чуть.

Завтра ее, наверное, попустит. Обоих нас попустит. Завтра по-другому все уже будет.

* * *

— Опять страшно? — уже почти проваливаюсь в тяжелый сон, когда чувствую на своей груди теплую возню.

Не думал, что придет сегодня. Уверен даже был, что не придет.

Но и не выгнал, наблюдал из-под полуприкрытых век, как осторожно прокрадывается, как стоит надо мной, долго всматриваясь в лицо.

Думал, — развернется. А нет. Мостится, на грудь мою укладывается.

— Нет. Не страшно.

— Тогда зачем?

Блядь! И током тут же простреливает, — она губами по груди скользить начинает.

Не по-детски, как, когда страшно ей было, мостилась.

Жарко. С судорожным придыханием. И руками изучает. Нет. Ласкает тело мое, грудь, — вот именно по-женски.

И это уже — совсем не та судорога, которая в каждом жесте с надрывом на скале сквозила. Сознательно. Страстно.

— Света, я ж не пацан тебе, — а член уже колом стоит, до боли от каждого ее вздоха, от каждого движения дергается. И так еле унял это бешеное желание, на грани взрыва, на острие боли, — так нет же, пришла и снова распаляет, с ума меня сводит.

— С мужчинами так нельзя, — вжимаю руки в матрас, чтобы даже к ней не прикоснуться. Потому что, — не остановлюсь. Почувствую ее под своими руками, — и обратной дороги уже не будет.

— Мы не целуем просто так. И вместе просто так не спим. Ты понимаешь это, а?

— Понимаю, — и губами, едва касаясь, по моей шее. Как крылья бабочки, — и оттого еще более остро, еще более жадно хочется впечатать ее в себя. — Почему ты говоришь со мной, как с ребенком? Я — женщина, Артур.

Женщина! Пигалица ты! Маленькая и глупая! Даже сама не понимаешь, какую бурю вызываешь во мне! Как сдерживаться приходилось, когда ты на плече моем сопела беззаботно. Как выворачивало меня и как рычал потом в душе, холодной водой обливаясь! Когда в постель ко мне приходила, — женщиной была? Понимала, что эрекцию бешенную вызываешь? И ведь, блядь, никого, кроме нее, не хочется, — только представлю, — а глаза у остальных, — не те, неживые, — и, блядь, будто резиновые куклы все вокруг после тебя!

— Женщины не приходят в постель к мужчинам потому что им страшно спать одним, — переворачиваю ее на бок, отстраняю от себя подальше. И сам на бок, лицом к ней укладываюсь.

— А если и приходят, — то совсем за другим, — не выдерживаю все-таки, ловлю ее локон и к лицу подношу. Вдохнуть ее хочется. После этой ночи — так точно в последний раз. Даже если здесь останется, — не пущу к себе больше. И сам к ней не приду. Никогда.

— И тогда это — не очень приличные женщины, Света. А ты — разве такая?

— Артур, — нет, блядь, она вообще на меня не реагирует! Глазами сверкает и опять руками к шее тянется, медленно, вот и правда, как настоящая женщина, коготочками вниз ведет.

И я содрогаюсь. Всем телом. Как пацан-малолетка.

— Я знаю, зачем пришла, — не придвигается, но скользит ноготками ниже. А меня уже в узел скручивает. — Я хочу этого. С тобой.

— Чего, Света? Чего ты хочешь? — каменею весь, а ее руки уже у живота.

— Всего хочу, Артур. Хочу тебя.

— Света… — кажется, я впервые в жизни застонал.

Каждому мужчине, конечно, хочется услышать эти слова. И даже не важно, от кого, — той, за которой ты бегал или той, которую видишь пять минут в жизни, — и будешь видеть еще меньше после того, как все закончится.

Но услышать это от нее, — это, блядь, выше моих сил.

После всего, что было.

После всего, что я с ней сделал, — и, блядь, в этой постели сейчас не важно, заслуженно или нет, — в любом случае, — это дико. Настолько дико, что меня почти выворачивает.

Я ко многому был готов.

И к тому, что она уедет, а мне непредсказуемо станет так херово от этого отъезда, что придется заставлять себя каждое утро вставать с постели и как-то пинками толкать в задницу, чтобы жить.

К тому, что хотеть ее буду до зубовного скрежета, а она будет вот так лежать у меня на плече, добивая и сводя с ума, сама об этом не подозревая.

Даже, блядь, готов был к тому, что на скале случилось, — адреналин накрыл обоих, и это, в принципе, даже понятно.

Хрен знает, как бы потом противно обоим было бы, — но понятно, мать вашу!

К чему угодно был готов, — только не к тому, что сейчас от нее услышал. Не к тому, что сознательно она это скажет. Не к этому. Никак.

— Света.

— Подожди. Послушай меня, Артур. Я все знаю, все понимаю. Я… Наверное, мое счастье, что я этого не помню. Так уж сложилось. Это было в первый раз, — в первый, понимаешь! И я ведь вспомню. Обязательно вспомню, — доктор говорит, что память рано или поздно вернется. И… Я не хочу так. Не хочу, понимаешь! Пусть мой первый раз будет сейчас. Пусть он будет с тобой. Потом… Потом все равно только то, что сейчас останется. Это и будет для меня моим первым разом. Даже когда я вспомню. Артур….

— Блядь, ты понимаешь, что это — не способ бороться с кошмарами! Света! — встряхнуть ее хочется и себе одновременно клочья волос выдрать. Пиздец, а не ситуация. Впрочем, как и все, что между нами происходит.

— Я не поэтому… Артур… Я… Я хочу быть с тобой. Не потому, что с кем угодно, лишь то, что было перебить. А — с тобой. Я же оторваться от тебя не могу.

В каком бы пекле не раздавали в этой жизни котлы, кажется, я вляпался в самый поганый из всех.

— Пожалуйста, Артур, — видимо, она приняла мое молчание за размышление.

И уже ее тело горит на моем, прижимаясь, а руки скользят гораздо ниже, чем остановились раньше.

Целует в шею, обхватив пальцами мой член, каждую вену налитую до одурения, пальчиками своими нежными гладит, — а я в глыбу каменную превращаюсь. Даже вздохнуть не могу.

— У меня все уже зажило, — не останавливается. Неумело член мой сжимает. И уже не в тысячу, — в миллион вольт меня всего простреливает. Даже не понимаю, как я еще шевелить языком могу и не обуглился на хрен весь.

— Не поэтому. Там, боюсь, не твой размерчик.

Да, блядь, меня даже шлюхи не всегда выдерживают. И на самом деле — это проблема, а не то, чем бы стоило гордиться.

— Больно, — когда ты меня отталкиваешь. Каждый раз, вот здесь, — руку мою к груди прижимает, — больно. — Дай мне почувствовать, как это бывает, пока я не вспомнила ничего еще. Дай мне себя… Артур…

Выдержало бы тут даже железо? Ни хрена, — расплавилось бы!

— Хорошо, — осыпаю ее поцелуями, переворачивая на спину. — Хорошо, Света. Только останови меня, если будет больно.

Не целовал, не ласкал ее, — нет, грехи замаливал.

Каждым прикосновением, — кожей, губами, телом, — и самому рычать от счастья хотелось, когда вздрагивает, когда всхлипывает от наслаждения и простыни руками сжимает.

Веду губами осторожно, сладко, едва касаясь, прикусываю тонкую шею на коже легонечко, — и сам себя рву, чувствую, как стены мои, монолитными казавшиеся, рушатся. С треском, с грохотом, обнажая меня всего, — без кожи, без панциря, — такого, каким и сам себя не знал.

И трясет меня, как в лихорадке, а еще сопротивляюсь, еще удержать эти стены пытаюсь, впиваюсь в них всем сознанием.

Но она бьется под моими губами, шепчет со стоном мое имя, — и ничего от них не остается, прах и песок, — вот и все мои стены, весь я, — сваливаюсь в обломки.

Первый раз не набрасываюсь на женщину, не беру, что хочется и как хочу, — а ее — узнаю в каждом прикосновении, каждый вздох ее отслеживаю напряженно, — изучая, знакомясь, понимая ее тело.

И как будто не со мной все это, — как будто сон, наваждение, иллюзия.

— Закрой глаза и просто расслабься. Чувствуй, — шепчу, покрывая ее ключицы нежными поцелуями. А у самого искры из глаз, и голос совсем на хрип срывается.

Мотает головой и за шею меня к себе притягивает.

— Видеть тебя хочу. Глаза твои хочу. Тебя. Всего. Со мной. Во мне.

Чуть не вою от этого безумства, а глаза ее — с ума сводят.

Расширенные зрачки, и плеск серого неба в них, — темнеющего, грозового, буря моя в них.

— Сладкая, — выдыхаю, снова набрасываясь на ее губы своими. Терзая, в себя ее всю вбирая, заполняя собой, — тем, что прорывается из меня наружу из-за уже падших со страшным грохотом стен.

— Ты — наваждение, — на последней грани ловлю контроль и отрываюсь, — надо сдерживаться, а как, если сам себя теряю от прикосновений этих, от глаз ее, — она со мной, впервые в жизни, наверное, женщина подо мной настолько со мной, что плотью чувствую, как сама в меня входит, как пронзает этим проникновением. В самую душу, в самое сердце, — разворачивая все на своем пути. И это хуже занозы, — это уж не вытащить, не выдернуть из себя. Один раз почувствовать только стоит, — и все, уже не избавишься, не вытолкнешь из себя.

Обхватываю руками ее соски, — а она подо мной извивается, губы закусывает, — и сам стону, и сам взрываюсь, — сильнее, чем в физическом оргазме.

С рычанием скольжу губами по животу, ниже, к пупку, а внутри все ревет от того, как она дергается, как подскакивает на постели под моими руками.

Опускаю руку к ее нежным складочками, прижимаю их пальцами, раздвигая, — и опять с ума схожу от этого ее запаха там, одуренного.

— Что? — чувствую, как под пальцами напряглась и зажалась вся.

Да, тело ее помнит совсем другие, блядь, прикосновения. Она не помнит, — а тело помнит.

— Света, — не отнимаю руку, замираю, поднимаюсь и в глаза ей смотрю.

А там — отголосок уже когда-то виденной мной паники и взгляд застывший, стеклянный, в потолок.

— Света? Нам лучше остановиться.

— Нет! — вздрагивает и будто возвращается ко мне откуда-то. — Не прекращай, пожалуйста, — и шею мою обхватывает, прижимается грудью. — Вытесни из меня все это. Будь со мной. Люби меня.

Люблю, блядь, люблю, — иначе что я еще сейчас с тобой делаю?

Не знал этой любви никогда, не верил в нее, — выдумки и блажь все это. Но то, что происходит сейчас… Это, наверное, и есть она, — любовь. Иначе — какой она еще может быть?

— Я остановлюсь. Когда захочешь. Когда скажешь, — осторожно придавливаю пальцем бугорок клитора, ловя кожей, всеми мышцами ее судорожное выгибание подо мной.

Втягиваю сосок, водя по клитору по кругу, втягиваю нежно, играя с его вершинкой языком.

Все, все маленькая я должен сделать, чтобы улетела ты сейчас в наслаждение. Чтобы тот первый раз, который ты будешь по-настоящему помнить, стал для тебя блаженством. Таким, что перечеркнет все остальное. За каждое твое вздрагивание тогда от страха, за каждую секунду боли должен сейчас дать тебе столько блаженства этого, сколько твое тело только выдержать способно.

Охает, — тяжело, надсадно, когда я, проскользив языком по ее нежным складочкам, проникаю вовнутрь, — и снова замирает. Какая же ты там сладкая, девочка, какая красивая до невозможности, какая трепетная, чувствительная! У меня уши закладывает от ее еле слышного вскрика, чувствую, как замирает, отстраняется, но теперь уже не отпускаю, дергаю бедра ее на себя и начинаю впиваться в нее языком. Всю выпивая, всю наполняя собой.

Стонет, в матрас вжимается, но несколько моих жадных толчков, — и расслабляется.

Накрываю грудь рукой, сжимаю, перекатываю нежный дрожащий сосок, второй прижимая клитор, — уже сильнее, уже остатки контроля теряя от ее влажности, от того, какая она жаркая, от пульсации ее там, внутри.

Это сумасшествие. Это настоящее безумие.

Кажется, я уже и дышать воздухом, в котором нет ее запаха, просто не смогу.

Будто в зверя превращаюсь, — безумного, жадного.

И по запаху этому ее смогу в любой точке мира среди толпы найти. Найти и больше не отпустить.

— Артур! Ох, Артур!

Чувствую, хоть и не вижу, как хватает губами воздух, как распахивает рот в застывшем крике, как глаза ее- серые омуты закатываются.

И ведет меня, срывает от того, как дрожит крупной, уже неконтролируемой дрожью все ее тело, насквозь дрожит, всем внутри нее. Взрывается, сдавливает меня в судорогах оргазма, — но напрягается еще, сопротивляться этому шквалу пытается, — и я вбиваюсь еще сильнее, еще с большим нажимом сдавливаю дрожащий горячий под моими пальцами клитор, заставляя ее пройти эту точку невозврата, сдаться, отдаться сейчас мне полностью, до донышка, выпустить на хрен весь ее контроль, за который она еще пытается цепляться.

И сам, как когтями о скользкую скалу в собственный контроль вцепляюсь, когда она взрывается наконец подо мной. Орет, выгибается, — и от меня самого, кажется, ошметки одни сейчас останутся.

Ласкаю ее еще сильнее, как одержимый, — да я и есть одержимый, — теперь от ее этой дрожи, от взрыва ее этого безумного с хриплым именем моим, разрывающим мне нервы на осколки.

Я же теперь зависеть от этого всю свою жизнь буду. Ничего более мощного, более желанного в жизни не испытывал никогда.

Затихает, перестает биться, только тихо всхлипывает.

А я — не выпускаю, целую, провожу по ее уже расслабленным складочкам языком, каждое уже ослабевшее вздрагивание ее в себя впитывая, проглатывая, заполняя себя этим блаженством. Пока не замирает совсем, пока не чувствую, что тело подо мной становится, как растопленное масло, — мягкое, почти недвижимое.

— Артур, — выдыхает еле слышно, когда поднимаюсь и к себе ее прижимаю, — уже ласково, только самого до сих пор еще потряхивает.

— Это было… Это звезды из глаз были…

О, девочка. Звезды. У меня там в глазах не звезды, — вспышки были разрывающие. Меня разрывающие. До основания.

И вот лежу рядом с тобой, — развороченный и хрен знает, стану ли опять, после всего — нормальным. Таким, как привык быть. Разворотила ты меня. Раскурочила.

Глава 12

— Артур? — черт, и опять пальчиками по животу вниз проводит.

Понимает хотя бы, как это на меня действует?

Глаза закрываю — до боли веками. Потому что опять уже искры в них безумствовать начинают. Как и в паху, и член судорожно, болезненно дергается.

— Я дальше хочу. По — настоящему. До конца.

И обхватила член ладонью, сжала, — а меня уже скручивает, дергает, выворачивает, как будто первый секс у меня в жизни, как будто женщины годами не видел.

Трогает неумело, пальцами по члену проводит, — а сама краснеет, я румянец этот ее жаром от щеки чувствую.

— Может, хватит на сегодня? В следующий раз? — кулаки сжимаю, чтобы не тронуть, не наброситься, — потому что потом уже не остановлюсь. И без того срывает.

— Хочу… Тебя… Всего… — так тихо и так невинно… Вот она, моя собственная точка невозврата.

Подминаю под себя, удерживаясь над ней на руках и в глаза смотрю, — долго, пристально, почти касаясь ее ресниц своими.

И пламя в ее глазах, — неугомонное, дикое, с нежностью и легким страхом переплетенное.

И мурашками весь покрываюсь, — огненными такими мурашками, до самых внутренностей.

— Маленькая моя… Сладкая…

Моя?

Лишь на какую-то секунду. Пока не очнемся. Пока жизнь не вернет в реальность и не заставит каждого по счетам своим платить.

Только сейчас — моя, и я весь твой.

Пусть она будет, эта наша секунда. Пусть будет, пусть единственная, — но такая искренняя, будто весь концентрат жизни в ней собрался. Пусть… Иначе зачем жить?

Распахиваю ее ноги, не отрывая взгляда.

Осторожно, медленно вожу головкой у самого входа, а у самого уже все внутренности прострелило тысячу раз.

Чуть вдавливаю, ловя ее тихий всхлип и снова всматриваюсь.

Если увижу хоть тень страха или боли, тут же остановлюсь.

Но она только глаза прикрывает и в спину мне руками впивается.

— Давай, Артур. Пожалуйста….

Резко толкаюсь внутрь, проникая на полную мощность.

Какая же узкая, бархатная, до сумасшествия сладкая моя девочка… До миллиарда искр из глаз. До невозможного желания двигаться в ней — бешено, исступленно, без остановки, — и никогда не выходить, не останавливаться, брать снова и снова, каждый миг жизни своей делать… Моя… Вот теперь, — моя, по-настоящему, — и это уже останется навсегда. Это отпечатается в ее памяти, вобьется в нее. И в мою. Навсегда…

Вскрикивает, судорожно хватая ртом воздух, — и я с жадностью выпиваю ее дыхание.

— Света? — замираю, даю привыкнуть, ощутить, понять, — хочет она продолжения или нет.

— Больно?

— Да, — выдыхает мне в губы. — Но это- такая сладкая боль, Артур…

Блядь, это просто спусковой крючок.

Мне же сдерживаться надо, а волнами, стобалльными накрывает!

Целую шею ее бархатную, прикоснусь к губам, — точно сорвет.

И медленно раскачиваюсь внутри, — растягиваю аккуратно, неторопливо, чувствуя, как уши закладывает от того, какая она жаркая, предельно узкая, он вздохов ее, становящихся все громче.

Сам весь дрожу вместе с ней, а спина потом обливается.

— Двигайся, не жалей, не сдерживайся! — ногтями уже прокалывает мне кожу.

С рычанием впиваюсь в ее острый сосок и начинаю толкаться, — все еще осторожно, медленно, растирая пальцами ее пульсирующий обжигающе-горячий бугорок, выписывая на нем круговые узоры наслаждения…

— Нежная… Нежная моя девочка…

Прикусываю сосок, подымаюсь лихорадочно вверх, — к ключицам, к шее, — а она уже изворачивается, вижу, как глаза дымкой затянуло, распахивается мне навстречу еще шире, бедрами ко мне толкается, — неумело, робко, впиваюсь в губы, схлестываясь языком с ее, ловя ее хриплые стоны, и чувствую первые судороги там, внутри.

И, блядь, меня просто уносит, взрывает, растерзывает. А она сжимает мой член так сильно, что перед глазами пламя полыхает и все взрывается в венах, в крови, в мозгах.

— Артур! — выкриком, изгибаясь, чуть не взлетая над кроватью и бедра мои к себе ногами, как в тисках прижимая еще сильнее. — Артур…

Первый раз в жизни так же ору, взрываясь. Только и успеваю, что резко выйти из нее и меня уносит во взрывном безумии.

Почти сваливаюсь на ее, жадно дыша, обхватывая ее все еще дрожащее мелкой дрожью тело, впитывая ее такое же жадное, такое жаркое дыхание.

— Моя, — шепчу, как обезумевший, водя руками по коже, — по лицу, груди, животу, — не разбирая. Хочется с каждым ее миллиметром своей кожей слиться, чтобы белых пятен не осталось, — ни единого. Чтобы вся мной пропиталась, насквозь. Чтобы ее кожа горела от моей.

— Твоя, — выдыхает, — и глаза, — сумасшедшие, пьяные. Прижимается к губам и не целует, — всхлипывает, сжавшись под моими руками. — Твоя, Артур. Вся.

Вжимаю ее в себя и жду, когда дрожь эта уймется. Шепчу что-то, целую все лицо, по волосам глажу. И, блядь, — сам себе не верю, как будто горячка все это или пьяная галлюцинация. Не бывает так. Вот просто — не бывает.

Она обмякает под моими руками, дыхание успокаивается, становится ровным, — и я осторожно, чтобы не потревожить, укладываю ее на бок.

Прижимаюсь со спины, прикрывая глаза и снова пытаюсь надышаться ее запахом. Никогда не надышусь, — все равно все больше и больше хочется. Никогда не насытиться мне этой бархатной кожей, которую медленно глажу.

— Я люблю тебя, — слышу так тихо, что мог бы подумать, что показалось. Но она выдохнула это — и тут же уснула с улыбкой на лице.

А я не сплю.

В волосы ее зарываюсь, затылок целую и вожу руками по бедрам, по плечу, — и насытиться не могу. И внутри рокочет, — как мотор гулкий, как ракета, которой взлететь хочется. Вот чертовка, — сердце даже мое переиначила, всего меня в режим какой-то совершенно, блядь, нереальный перевела.

А и я не против. И кажется, что только сегодня, сейчас, — настоящим вдруг, живым стал.

И вены себе зубами собственными разодрать хочется, когда подумаю о том, что с ней тогда сделал.

И я не забуду. И она однажды вспомнит. И ужаснется, отшатнется от меня. И никогда моей не будет. Не моя и не станет моей. Я знаю. А, может, вообще все это игра, — и прекрасно все она помнит, прекрасно знает, и эксперимент по приручению Тигра здесь ставит.

Но мне все равно. Сейчас только одного хочу, — вжать ее в себя, срастись с ней, под кожу, мясом, костями, тем, что ревет у меня сквозь ребра, а у нее тихо сладко бьется, — всем соединиться, намертво. Слиться с ней оголенными нервами, — так, чтоб навсегда, чтоб не отцепить уже никакой на хрен, силой.

Что это все? Секунда, пока она не вспомнит, — или иллюзия?

Хрен его знает, — но я за эту секунду, — даже если все, — ложь, — жизнь, кажется, готов отдать.

Мы очнемся. Может быть, уже даже завтра. Может, и не повториться ничего и никогда.

Но сейчас я впитываю ее запах, сейчас еще руками прикасаюсь и хочется замереть. Остановить этот миг. Или сдохнуть в нем.

Света.

Последнее, что я помню, — это как с девочками и менеджером садились в автобус.

А дальше, — просто темнота, провал.

Темнота и лихорадочный озноб. И что-то страшное, — вот за этой темнотой спрятанное, скрытое. Как будто чувствую, что темнота эта черная, — всего лишь занавес. И, если приоткрыть, потянуть сильнее, она так же и откроется. Только там, за ней — что-то такое ужасное, что хочется только глаза зажмурить и даже близко к завеси этой не подходить.

Но она, — черная, страшная, — надвигается. И будто рой голосов из нее, — мой, криком и ужасом, и еще чьи-то. И женские и мужской, — злой, жестокий. И удары на себе будто вживую чувствую. Надвигается темнота и колышется. А мне бежать от нее надо, — как только прикоснусь, — знаю, накроет меня оживший за ней кошмар.

И не знаю, — во сне или наяву, — но только одно от черноты этой спасение.

Сильные, горячие руки будто выдергивают меня, оттаскивают от нее.

И голос, — чуть хриплый, но такой нежный, говорит что-то, — а я слов не разбираю, — но голоса эти жуткие, крики и боль от голоса этого отступают, пропадают, рассеиваются.

И знаю я, — пока он говорит, пока в руках своих держит, — не доберется до меня кошмар, что скрывается за плотной черной пеленой. Не доберется. Я для него, — спрятана.

Иногда открывала глаза, — и видела его, только он, как и остальное, мне просто видением, полусном- полубредом каким-то казался.

Нет, — ну, в самом деле, — откуда бы ему взяться рядом со мной? Откуда ему вообще взяться?

Да и не качают такие мужчины на руках девчонок таких, как я. И уж тем более, колыбельных никому не поют. Бред. Все это — бред. Но пусть так и будет, Мне, когда он в моем бреду появляется, — спокойно. И знаю точно почему-то, — пока он есть, пока со мной, — ничего ни в снах моих, ни наяву со мной плохого не случится.

Но все-таки бред иногда отступал.

И тогда я ясно видела ЕГО.

Реально, — даже глаза протереть хотелось, — казалось, я просто потихоньку схожу с ума.

Выныриваю из обрывочного лихорадочного бреда, понимаю, что очнулась, — и вижу себя на руках огромного мужчины. У меня даже дыхание перехватывало, когда смотрела на крепкие, широченные плечи, на руки эти большущие с оплетающими их венами. И вот он, — по-настоящему, серьезно, — носил меня на руках, — аккуратно, как будто растрясти боялся и шептал слова на ухо, — ласковые, успокаивающие.

Это даже жутко. Во-первых, я даже не уверена, что такие мужчины бывают, — ну, правда, точно больше двух метров ростом, а в плечах… Три меня, наверное, а так — даже затруднюсь определиться. И комната незнакомая, — аккуратная, строгая, и плеск воды, доносящийся не пойму, откуда…

Не может этого всего быть наяву. Просто не может.

Мне трудно было долго удерживать мысль, даже смотреть долго было больно, резало в глазах, — и я снова проваливалась в свои странные, дурманные сны…

Но сознание начинало пробиваться все ярче, все более четко.

И, впервые ощутив, что я действительно полностью пришла в себя, я просто задохнулась.

Он был настоящим.

Красивым до безумия.

Большое, овальное лицо, высокий лоб со сползающей на него челкой, густые ресницы, — такие плотные, что захотелось потрогать их руками, уверенный подбородок, крепко сжатые челюсти и не широкие, но явно чувственные губы. Мужская красота, настоящая. Смотришь на него, — и будто на обрыве над бушующим океаном стоишь, — настолько дух захватывает. Вот и смотрела, во все глаза смотрела из-под прикрытых ресниц, а под моим плечом мускулы на его груди переливались и руки его, такие нежные, хоть и могучие, огромные, и голос — с хрипотцой легкой, но такой невероятный, ласковый.

Ущипнуть себя хотелось, а еще, главное, — не показать, что в себя пришла. Уверена почему-то — он бы не хотел, чтобы его видели таким вот мягким. И, может быть, больше бы даже и не пришел.

Иногда я слышала, как он спускаясь, отдавал какие-то команды. Помню, — мельком, будто в тумане, как люди какие-то суетились в комнате.

И все его слушались, — хоть и голоса ни разу не повысил. Говорил, — отрывисто, спокойно, даже тихо, короткими фразами.

Но я чувствовала, — здесь его боялись. Кажется, все, кто заходил в эту комнату и вне ее.

Боялись и как-то трепетали.

А я улыбалась, вспоминая, каким он был со мной. Кажется, никто его по-настоящему, кроме меня, и не знает.

Когда выныривала из беспамятства, пыталась вспомнить.

Знала, что мы ехали выступать, на остров. На месяц. Бабушка как раз в больницу легла. Еще говорила, — что грустить от того, что я уехала, ей будет некогда, — в пустом доме ей пусто без меня, а тут все же люди…

А у меня на сердце тяжело отчего-то было. Не хотела ехать, — вот чувствовала, что не нужно. Десять раз у всех врачей ее переспросила, действительно ли только плановая госпитализация, и ничего серьезного, как мне все говорили. Только хмыкали в ответ, снова что-то поясняли, — а у меня будто камень тяжелый на сердце.

Не могла вспомнить, как ни старалась.

Ни дороги, ни того, как прибыли на место, — ничего. И уж тем более, никакая моя логика никак не поясняла мне ни собственного появления в этом доме, ни того, откуда взялся этот, — ммммм, — просто потрясающий мужчина. Только страх какой-то внутри въелся. Кошмарами, криками во сне приходил и нехорошо ворочался внутри, когда я просыпалась.

А мне очень хотелось побыстрее выздороветь. И познакомиться с ним, наконец. А еще — прикоснуться к его волосам и лицу почему-то. Вот просто отчаянно хотелось.

А когда очнулась, по-настоящему, — тут же в панику впала.

Незнакомые люди вокруг, чужие, — и меня колотит, в дрожь от ужаса почему-то бросает. Только одно желание, — чтобы не было их вокруг меня, чтобы не подходили. Настолько, что уши готова зажать руками и вообще из окна даже спрыгнуть.

И нет его. Нет!

Значит, все это мне только пригрезилось, и не было никакого Ангела-хранителя! Просто казался он мне, чудился!

И черная пелена, — та самая, которую в кошмарах видела, — теперь наяву оживает. И кажется, что все эти люди, комната эта незнакомая, — это все то, что за ней скрывалось, от чего я в своих кошмарах убежать пыталась и никак не могла.

Руки заламываю и молюсь беззвучно, чтобы наваждение рассеялось.

И липкая, жуткая паника просто накрывает, — понимаю, что действительно что-то совсем жуткое случилось. Иначе — почему я ничего не помню? Почему в чужом, незнакомом месте? И где все, кого я знаю, и с кем отправлялась в эту дорогу из дома?

И хочется лупить себя по голове, чтобы разломить этот барьер, — понять, вспомнить, разобраться.

И не выходит. Ничего не выходит. Не понимаю, что я здесь делаю, а, главное — зачем? Почему?

Ужасно до жути.

Но он, наконец, приходит, — уже тогда, когда я окончательно перестаю в него верить и начинаю думать, что, может быть, — сошла с ума. Ведь это ненормально! Совершенно ненормально, — выдумать себе какие-то воспоминания, а все вокруг только разводят руками и смотрят на меня так сочувствующе и странно. Те самые крохи воспоминаний, за которые я сейчас цепляюсь, как за последний мой спасательный круг!

Он приходит.

Но совсем не такой, как я помню.

Огромный, — вот действительно огромный, кажется, заполняющий собой все пространство этой, совсем немаленькой комнаты.

Глаза сверкают, резкий голос всех выгоняет.

И… Мне не верится. Не верится, что это — тот, кого мне так хотелось увидеть наяву, очнувшись. Резкий этот, злой, и каждый жест, каждое движение, — как у зверя, который в любой момент броситься готов.

— Чего хулиганишь? — склоняется надо мной, но не пытается прикоснуться.

И — тут же отлегло. Тот самый голос. И вдруг теплом от него на меня овеяло. Таким… Ласковым теплом, к которому тянуться хочется, купаться, погрузиться с головой.

— Это ведь был ты? — не знаю, зачем спрашиваю. Ведь, стоило ему начать говорить со мной, — вот так, ласково, нежно, — и сердце уже дернулось. Затрепетало. Оно его узнало. Даже, если бы глаза не видели. По… Нет, даже не по голосу. По ласке этой, которая в этих звуках слышится.

И понимаю, что мне только рядом с ним спокойно. Черная пелена и все, что за ней стоит, будто отступила. Только от того, что он рядом.

Уговорил меня, и вот мне уже совсем не жутко.

И…

Я даже не знаю, в какой момент это произошло.

Наткнулась глазами на его взгляд, — темный, пронзительный, до души пробирающий, — и пропала. Даже колени подогнулись, — и не от слабости, как все подумали, нет. Как будто в самое сердце он ко мне проник и крючок там зацепил. И оно бьется часто-часто, до безумия.

Я ждала его.

Волновалась и ждала, когда он войдет в мою комнату.

Делали какие-то анализы, со мной о чем-то говорили, что-то расспрашивали, — а для меня это все — будто ненастоящее. Как в бреду. Неважное. Несущественное.

Только о том и думала, чтобы скорее все закончилось, — и я снова смогу увидеть его взгляд, голос его услышать, поговорить.

Он стал реальным, — и мне хотелось впиться ногтями в ладони до крови и смеяться от радости.

Только одно сдерживало, — если начну так себя вести, меня точно примут за сумасшедшую и еще в больницу какую-нибудь отправят. Да и перед ним так позориться не хотелось, — мог же войти в любой момент.

Но он так и не пришел.

А мне не спалось, — ну, никак не заснуть.

Почему? Обещал же, что вернется, когда меня осмотрят?

Хотя, главное, конечно, было в том, что он все-таки настоящий, а вовсе не показался мне. И то, что все равно завтра утром я его увижу. Но…

Глупо, конечно, но в сердце как-то не по-хорошему кольнуло. Один раз, другой, — и я уже не выдержала, поднялась и пошла его искать. И умом понимала, — ну, что может случиться с ним в доме? А тревога все равно росла. Мне нужно было увидеть.

Замерла и чуть не заорала, когда увидела его на полу, а вокруг все те же люди суетятся. Только он — без сознания, — и у самой в глазах потемнело.

— Света, иди спать. Не для твоих это глаз, — буркнула Аля, — врач, что мной занималась, — я уже запомнила, как ее зовут.

— Нет! — даже вскрикнула. Нет, нет, нет! Не могла я уйти, не могла просто ждать, что с ним будет дальше! Потерять его, только встретившись, — не могла.

Меня отгоняли, но я только мотала головой, сжимая зубы. В конце концов Аля поняла, что меня — не оттащишь, махнула рукой и позволила помогать ей.

Правда, помощи от меня, конечно, было мало, — но мне это казалось очень важным, — и пусть и даже всего лишь разрезала на нем одежду и отмывала его от запекшейся крови.

Закусив губу и стараясь не расплакаться, — вот так, при всех. А сама будто боль его внутри себя чувствовала.

Расплакалась уже потом, когда все разошлись, а я просочилась к нему в комнату.

Бледный, с капельками пота на лице, и плечо под рукой моей дергает.

Не могла уйти. Просто не могла. Глупо, но мне почему-то казалось, что я его вытащу из его собственных кошмаров, если буду рядом, — как и он меня. И отгоню лихорадку, как он отгонял мою черноту.

Аля ругалась, выгоняла меня, за Артура тревожилась, — а я почему-то знала, — все с ним будет хорошо.

И хотелось все тепло свое отдать, согреть его, — не снаружи, внутри, — почему-то кажется мне, что там у него — лед.

Как будто никто никогда не видел, какой он на самом деле. Не понимал. А я — понимаю. Я знаю. И напитать его собственным сердцем хочу, всей лаской своей, что с самого детства в меня куда-то глубоко затолкнулась и только иногда, с бабушкой, выползает робко.

Только под его руками почувствовала, как много во мне этой ласки, этой нежности.

И кажется, — он такой же, как и я сама.

Закрытый, суровый, а внутри столько любви замкнуто! Но заперто за тысячей замков.

И пробиться к нему, настоящему, собственным теплом хочется. Так хочется, что все сердце свое отдать готова.

Он спит, а я становлюсь смелее.

Уже иначе, по-другому по телу его руками вожу. И целую иногда — в грудь, в шею, до головокружения сумасшедшего, когда он от моих прикосновений вздрагивает. Вздрагивает и улыбается. И рукой здоровой меня к себе притягивает, за талию сжимает и бормочет что-то — хрипло, неразборчиво. А я и счастлива, как дурочка, — и даже не думаю, что, может, он там, в темноте своей собственной, — не меня, а другую представляет, что ее обнимает безотчетно…

Ни о чем не думаю, — просто мне так хорошо рядом с ним… Что и думать ни о чем не хочется. И даже вспомнить то, что забыла — не так уж важно. Все неважно.

Кто ж знал, что он очнется, — и вся моя сказка закончится?

Поначалу не верила, он отталкивает меня, взглядом этим своим потемневшим смотрит, — а я слов его будто и не слышу, внутри — ураган бушует и сердце замирает.

Не верю словам его, от одних глаз его съеживаюсь и внутри что-то порхает.

Просто растопить этот лед нужно. И я растоплю. Всей своей душой растоплю. Не верю даже, знаю, — он другой, — там, в глубине души. Знаю, как легко поранить душу. Особенно такую, которая за семью замками. И прикасаюсь к ней очень бережно.

И будоражит меня его взгляд, с ума сводит.

Краснею и бледнею, и будто задыхаюсь с ним рядом.

Сразу, насквозь пробирает, — до мурашек, до взрывов под кожей. И пальцы на ногах под его взглядом сжимаю, — потому что сладкое тепло внизу живота разливаться начинает, пульсировать, а губы сами собой приоткрываются.

Улыбаюсь, а самой хочется прижаться к нему. Почувствовать эти сильные руки, мышцы его налитые, переливающиеся, играющие на груди.

Знаю теперь, — даже если бы всех этих ночей с ним не было, все равно, — увидела бы и пропала.

Даже в толпе, даже в самом людном месте не смогла бы его не заметить.

Это же — воплощение мужчины.

Чистый секс, — меня взрывает просто когда он оказывается в доме, я его присутствие даже со второго этажа чувствую, как будто все меняется и весь дом пеленой какой-то мощной накрывает, стоит ему только войти, шаг сделать. И звенит все в этой пелене, гудит.

Чистая сила.

Как стихия, — от нее и страшно, потому что понимаешь, ты по сравнению с ним, — крупинка, и снесет тебя с бешенной скоростью, и в то же время оторваться не можешь, распахиваешься навстречу и дрожишь. Как на ветру, сносящим все вокруг.

И такой безумно красивый этой своей сильной, мужественной красотой, что дыхание перехватывает. Все, кого я когда-либо знала, — становятся серыми, скучными и никакими по сравнению с ним. Даже представить страшно, сколько сердец он разбил одной своей, чуть насмешливой улыбкой. Одним своим взглядом, прожигающим до мурашек. И если чего-то в нем и стоило бы бояться, — так вот именно этого.

Говорит о чем-то, а я вкус его кожи под своими губами вспоминаю, — и ничего не вижу, ничего даже слышать не могу, — все его слова сливаются в один сплошной гул, отдающийся где-то в сердце, в животе, в кончиках пальцев. Я вся — звенеть от него начинаю. Под каким-то безумным напряжением звенеть. Как будто в натянутые провода вся превращаюсь и ток по ним безумно проносится, искрит, вспыхивает.

И не понимаю, что в нем происходит.

И тянется вроде бы ко мне, — я это чувствую, — не меньше, чем я к нему, тянется, — и злится сам на себя за это, и меня отшвыривает. Война какая-то в нем, сумасшедшая, — а мне от этой войны в груди больно. Не потому даже, что отталкивает, а потому — что плохо ему от нее. Иногда даже пальцы в кулак сжимаю, — так сильно его боль непонятную чувствую.

И сердце замирает, когда его долго нет.

Уже видела, знаю, — что явно не в офис бумажки перекладывать уходит. И так страшно в пустом доме, что губы до крови кусаю, боюсь, что случится с ним что-то похуже, чем в прошлый раз. Каждый раз боюсь, что не вернется.

«Ты уезжаешь. Сегодня, Света.» — а я не верю ему. Словам — не верю. Только взгляду. А в нем, — ни одного желания, чтобы я уехала. Как будто крик в них даже, чтобы осталась. С ним.

Только не понимаю, — зачем он так сам с собой борется?

Встряхивает, схватив за плечи.

— Мне не нужно завтраки готовить. И ждать меня не нужно. Хватит. Я сказал, — домой, — значит, — домой. Все, Света, наигрались. Прощай.

И уезжает. Даже не обернувшись. Не попрощавшись.

А я, — скрутилась калачиком на постели, обхватив колени руками. Так больно стало, что даже в груди обожгло.

Может, — я и правда, придумала все это? Может, нужно верить тому, что он говорит, а все мои чувства, — всего лишь то, во что мне самой хочется верить?

Гонит же, — а я, как собачка, вместо того, чтобы уйти, ластиться к нему начинаю…

Может, потому и возвращается под утро, что есть у него кто-то… Женщина, такая же роскошная, как и он сам? Та, которую не отталкивает, которую целует страстно. Может, он ее и представлял тогда, когда я его, безсознательного, неумело целовала?

Вон даже, Аля как на него смотрит, — я видела, женское сердце все замечает. Жизнь, кажется, ему отдать готова.

Только не с ней он, скорее всего, — и боль я во взгляде ее тоже чувствовала.

С кем он? К кому спешит, срываясь так рано? От кого возвращается под утро?

Такие, как он, не бывают одиноки, — это даже мне, дурочке без опыта понятно. Да за такого застрелить вообще можно! Потому что… Потому что таких — не бывает. Сама бы не поверила, если бы не попала в его дом.

А я кто? Дурочка несчастная, которую он пожалел просто, подобрал где-то? И путаюсь у него здесь под ногами, — и, может, правда, раздражать его уже начала? Может, и возился со мной просто из жалости, а теперь не понимает, сколько уже можно злоупотреблять его гостеприимством?

Больно. Больно так, что даже слез нет, — не льются. Даже они в комок в горле вместе с дыхание замирают.

Я не знала, как будет лучше. Не знала! Пальцы сжимала до хруста, — и не понимала, чему верить, как поступить?

Мое сердце останется здесь, если я уеду, — я его уже потеряла в этом огне его взгляда, его голоса, его рук.

Но…

Ведь любовь, привязанность, жажда человека, — она ни от чего не зависит. Ни от чего.

Ни от того, насколько сильна моя жажда к нему, ни от времени, проведенного вместе, ни от заботы.

Это необъяснимо, — это как ливень, он просто нахлынул и смыл все остальное, кроме того, кто каким-то чудом впился в твое сердце. И это происходит совсем не по нашей воле и не по нашему желанию.

Собирать мне было нечего, — нет у меня здесь никаких вещей.

Кстати, — они были, — может, стоило бы попытаться выяснить, где мой чемодан?

Но Артур ничего не хотел мне говорить, сколько я ни расспрашивала. Только хмурился и взгляд его становился таким тяжелым, будто к полу меня прибивал. Говорил, — сама вспомню, а если нет, — так и знать мне не нужно. Знал ли сам? Вряд ли, — почему бы тогда не сказать? Аля же сказала, что меня изнасиловали, — так чего уж после этого щадить? Хотя… Может, напали отморозки какие-то, и вещи тоже все забрали. Только паспорт остался и кошелек со смешной суммой, которой даже на обратную дорогу не хватит. Хотя, подозреваю, что и эти деньги Артур мне просто подложил. Или Аля…

Я медленно спустилась по дороге, по которой уезжал каждое утро Артур. — Мой Тигр, — само жалобно сорвалось в губ, как только вспомнила его лицо, как руками его касалась, как прижималась к нему во сне и сегодня, проснувшись…

Нет, — не мой. Не нужно себя обманывать. Нам потому в жизни и так бывает больно, что занимаемся обманом. Это — дорога к ножам в сердце, которые ты сам в себя и заталкиваешь. И проворачиваешь — тоже сам.

Мне не было страшно одной, — страхи, наверное, уже просто улеглись, а, может быть, их вытеснило новое чувство. Только теперь это чувство стало уколом. В самое сердце.

Свернула на какую-то тропинку и вышла к скале, — той самой, на верхушке которого построен дом. Даже задохнулась, глядя снизу на то, как это безумно красиво, — возвышаясь над всеми, над стихией океана, — и будто всем назло, будто силу свою выказывая над всем этим. Как и хозяин этого дома, которого мне уже не забыть никогда.

Вздохнула, усевшись на камень и снова обхватила колени руками. И даже не пыталась остановить полившихся наконец слез.

Так, оказывается, бывает. Живешь всю жизнь спокойно, привычно, — а несколько дней всю твою жизнь просто переворачивают. Всю жизнь и все естество. Все внутренности. И человек, о котором никогда и не подозревала, вдруг становится важнее всего остального. Всего, чем жила все время. И кажется, что только в нем она, — твоя жизнь.

Я просто прощалась.

Сидела в тишине и все вспоминала. И слезы становились все более горькими.

Каждое его слово, каждый жест, поворот головы, глаз этот прищуренный, когда прикуривает и затягивается сигаретой, вены на руках, улыбку эту его сумасшедшую. И застывшим взглядом смотрела на начавшую бушевать воду, — такой же шторм и у меня внутри, мы с ней сейчас просто идеально созвучны.

Я не заметила того момента, когда ветер, будто озверев, стал рвать волосы. Или это просто случилось очень быстро?

Вскочила, чтобы побыстрее спрятаться, уйти, но огромная волна вдруг просто сбила меня с ног, нахлынув.

Я барахталась изо всех сил, захлебываясь, орала так, что сорвала горло, надеясь, что меня кто-нибудь услышит, — но разве можно перекричать этот рев взбесившейся вокруг меня со всех сторон стихии? Уже отчаялась, понимая, что меня уносит все дальше, — била руками, пыталась грести, но где-то в глубине души уже отчаялась… И вот тогда меня и подхватили эти руки. Единственные во всем мире, которые способны перебороть даже самую бешенную стихию…

— Что ты творишь? Что ты, мать твою, творишь, — ревет, как бешенный, бросая меня на камень, и сейчас — он самый страшный ураган, страшнее, злее и свирепее всего вокруг. Такой в два счета растерзать может, — и ничего не спасет, никто.

И ярость в нем клокочет — такая лютая, во всем, — в груди, что вздымается так высоко, в губах перекошенных, во взгляде, в глазах этих сумасшедше-бешенных.

Он — точно не человек. Сам стихия. Сам ураган, шторм и буран под обтянувшей его обманной кожей.

— Прости, — сжимаюсь, а сама глаз от него отвести не могу.

Из-за меня такой? Из-за меня? Потому, что потерять боялся? Я бы ради этого сама бы в воду прыгнула. Но… Опять просто, наверное, пожалел. Одни только проблемы ему от меня. Вот и злится.

Только вот ярость эта вдруг вспышкой на мои губы обрушивается. И я уже ничего не вижу, ничего не замечаю, — внутри все светом ослепительным становится, на части разрывает и все его безумие, в меня вливается, таким же ураганом бурлить, кипеть в каждой капле крови начинает.

Целует меня, по всему телу ожогами его губы и вкус соли внутри, — и я взрываюсь, теряя саму себя. Полностью. Целиком. До вздоха. Судорожно только за него цепляюсь и понимаю, — хочу, чтобы взял. До боли, до сердца, что из груди выскочит навсегда — хочу. Пусть ворвется окончательно в меня, в самую душу, пусть разорвет меня потом этой любовью обжигающей на части, — пусть! Его хочу стать, раствориться, рассыпаться на осколки, — пусть даже один раз, пусть даже потом разорвусь от боли, — но его. Это сильнее меня. Это — всего сильнее.

Он снова оттолкнул, — хотя остановится, кажется, для нас обоих было уже невозможно.

Но это уже неважно, — я видела его глаза, видела в них смерч и ту самую жажду, которая меня разрывала.

Не знаю, не понимаю, почувствовать не могу, — почему он так бешено сопротивляется?

Потому и пришла к нему ночью. Не знаю, что там у него за причины, — но я готова ко всему.

Но я должна стать его. Я — уже его. Насквозь.

Пусть мне будет, что вспоминать по-настоящему. И мой первый раз случится с тем, кто уже намертво вошел в мое сердце.

И это — было блаженство.

Самое невозможное, самое безумное, самое обжигающее и трепетное из всего, что только возможно почувствовать человеку.

Я плавилась, растворялась, разрывалась на осколки, — и будто снова возрождалась под его губами, с ума сходя от каждого прикосновения, от каждого слова, которые он страстно, лихорадочно шептал.

Видела, как он напряжен, как сдерживается, как жалеет меня и сам не получает удовольствия, — и орать хотелось, чтобы отпустил себя, — я хочу его, я приму его таким, какой он есть, — пусть даже безумно рвущим на мне кожу. Потому что хочу именно его, именно такого, — настоящего!

Но, видимо, Артур не был бы Артуром, если бы стал кого-то слушать. Он все знает лучше. И все делает по-своему.

И счастье — это слишком слабое слово для того, чтобы описать хотя бы сотую долю того, что я чувствовала в эту ночь. И пусть даже после всего меня разорвет на части. Оно того стоило. Оно стоило даже намного большего.

Глава 13

Артур.

Черт! Мне нужно ехать, — дел запланировано просто немерянно!

Но она так сладко спит, вжавшись в меня и улыбаясь во сне, что кажется просто преступлением потревожить сейчас ее сон. Не говоря уже о том, как не хочется, чтобы она проснулась одна в этой постели, после всего.

И о том, как безудержно мне хочется ворваться в нее снова, опять почувствовать ее сумасшедшую, одуряющую плоть, пульсирующую вокруг меня плотным кольцом. Как хочется руками в кожу ее впечататься и пить ее стоны и пронзительные хриплые всхлипы, — меня снова начинает потряхивать и пробивать током, от того, как в голове тут же зазвучал ее сорванный голос.

Смотреть, как ее руки мнут простыни, вонзаться в нее взглядом, — до самого донышка наполняя собой, — жадно, сумасшедшее жадно.

Это не утолило моего звериного желания быть в ней, обладать, проникать и чувствовать ее всю, каждым вздрагиванием. Ни хера! Это только распалило мою жажду.

И теперь мне хочется ее — еще больше, еще сильнее, безостановочно, хочется слушать, как умоляет оставить ее, остановиться, измученная оргазмами, — и в то же время просит, чтоб не останавливался, чтобы ласкал еще…

Блядь, — меня так сорвет. Окончательно. Раньше думал, что срывает, — но то раньше и близко, на сотую долю не было таким, как сейчас.

Вот теперь я знаю, что такое ненасытность. Дикая, ненормальная, неутолимая.

Точно знаю, — мне ее всегда будет мало. Во всем. Сколько бы ни было, — мне каждый раз нужно будто в десять раз больше.

Аккуратно освобождаюсь, сам едва не застонав от ее протестующего стона.

Целую плечо, — едва касаясь, чтобы не разбудить.

И шлепаю за своей порцией ледяной воды и крепкого, почти вязкого кофе. Хотя даже не надеюсь, что это меня остудит.

Может, написать ей записку и оставить на подушке возле ее головы?

Нет, ухмыляюсь, качая головой. Записки и хрень вся эта — это вообще не про меня.

И, если она действительно не играет, и все это — не какой-то хитрый план Альбиноса, который использует девчонку, чтобы подобраться ко мне ближе, до мяса, — то лучше пусть поймет, какой я есть как можно раньше. А то хрен его знает, что там в восемнадцатилетней голове. Может, думает, что все будет сплошной романтикой? Не будет.

Может, поймет это и сбежит от меня сама.

И еще не факт, что не пожалеет о том, что было ночью, когда проснется…

А вот это уже — колет в самое сердце, пронзая насквозь.

Ведь — хрен его знает, что там замыкает в психике в шоковой ситуации.

Это у меня ни хрена не замыкает, потому что хрен меня шокируешь, а для нее возможность утонуть еще как могла сработать! Может, потому на этом всем и потянулась к горячему телу. Так, говорят, бывает. Инстинкт, стресс и прочая херня.

Ладно, — смысл об этом думать? Время само расставит все на свои места.

* * *

Морок оказался неплохим, кроме прочего, дипломатом.

Уже через полчаса я сидел за его столом, а на столе лежало разрешение на строительство отеля.

Да, мы таки решили толкнуть туристический бизнес. Маниз дал добро, — к тому же земелька после Альбиносовых зданий освободилась, — ну, не простаивать же ей!

Если получится сотрудничество — то это только начало. Первая ласточка, как говорится. А там… Приличная сеть гостиниц. В перспективе.

Ездим на объект, мудрим что-то с проектами, разбираем сметы, — а сердце у меня там, в доме, у постели, в которой осталась она спать.

Пытаюсь представить, — как она проснулась, какое лицо у нее было в этот момент, улыбнулась или ужаснулась тому, что ночью было… И не представляю. Не прощупываю. Не чувствую. И по голове будто битвы лупят.

Что решила?

Найду я ее в доме, когда вернусь, или там будет пустота, только уже — настоящая?

Гулом по сердцу, — и ведь так хочется ей сказать…

Но звонить — это не вариант. Слова — просто звук пустой. Иногда — даже слишком пустой, это ни о чем. Мне в глаза посмотреть ей надо. Если они еще будут рядом со мной, эти глаза.

— Ты как-то не здесь, — цепкий взгляд Морока все замечает. — Проблемы?

— Нет, — усмехаюсь. Разве Апокалипсис можно назвать проблемой? Вот уж точно не то слово!

— Догнал вчера то, за чем гнался? Как бешенный смертник летел.

— Догнал, — усмехаюсь. Еще как догнал. Только кто самого теперь догонит?

— Если тебе нужно уехать… Я сам закончу.

Опасный Морок человек. Тоже чуять умеет. А ведь я ни жестом себя не выдал! Но, с другой стороны, если он тебе не враг, — то как раз с таким сотрудничество и наилучшее…

А я бы — сто раз уехал. Плюнул бы на все, — и летел бы уже, раздирая шины и срывая тормоза к ней. Только… Время ей дать хочу. Пусть поймет. Пусть подумает. Пусть замрет сердцем, которое вчера с ума сходило и услышит, что оно ей говорит теперь. Не верю я просто. Не верю в невозможное. Таких, как я, — не любят. Все, что угодно, — хотят, выгоду ищут, боятся, но любовь… Да и не заслужил я ее у того, кто ураганами ведает. Не могло на меня такое свалиться!

Возвращаюсь поздно, опять затемно. Максимально оттягиваю, хоть и детали все десять раз проговорили. Время ей — и себе тоже даю. Пока еще сердце колотится и пока ему еще сладко. Растянуть эту сладость хочу.

И глаза буквально вмерзают в окна дома, — но там темнота. И даже красной тряпки топика не видно.

Я ожидал этого. Я даже где-то был готов. Но вдруг сгибаюсь, как будто мне со всей дури, до рези в глазах врезали под дых.

А чего ты ждал, Тигр, — ухмыляюсь мысленно самому себе, еле сдерживаясь, чтоб не расхохотаться во всю глотку над собой, идиотом.

Да ничего. Ничего я не ждал. Не я. Сердце, трепыхающееся, как птица в силке, чуда какого-то ждало.

Она просто сорвалась вчера, не соображала, что делала. Я должен был прогнать. А, получается, воспользовался. Кажется, еще же лепетала что-то, что собиралась уезжать таки, просто прогуляться напоследок решила…

И эти несколько шагов до двери длятся, наверное, целую жизнь. Почему, хотя, — наверное? Она уже разделилась на до и после. Только вот это мое «после» окончательно нахлынет на меня, когда я переступлю порог.

И обмякаю всем телом, прислонившись к двери.

Из кухни доносятся какие-то звуки, а весь дом переполнен каким-то кисло-сладким запахом.

Блядь, у меня таки, кажется, тахикардия. Причем — в каком-то особо остром ее проявлении. Потому что дышать не могу и руки к сердцу приложить хочется. И потом прошибает, а поднять глаза, — тоже не могу.

— Осталась, — выдыхаю, заходя таки в кухню. Как завороженный, — будто не со мной, во сне, — смотрю, как она над чем-то там порхает.

И тоже замирает, — еще не услышав моего голоса, — а шагов наверняка не слышала, я давно научился двигаться практически бесшумно, да и она что-то там себе под нос мурлыкала…

Замирает, вздрагивает спиной, — и не оборачивается.

Что у нее сейчас в голове? Не пробьешься. Никак не пробьешься туда, где твои собственные желания, где чувства и эмоции. Поэтому стальным нужно быть. Не чувствовать. Только меня, кажется, за много лет спокойствия теперь нагнало разом. В самой, мать его, глубокой, концентрации!

Подхожу сзади, останавливаясь у ее спины. Еще сильнее теперь ощущая напряжение, как будто звенит вот в каждом позвонке, — и мои от этого простреливает искрами.

— У меня или со мной? — хрипом тихим.

— С тобой, — не поворачивается, голову опустила.

— Света… Ты должна понимать. Я — не рыцарь. И даже не просто обыкновенный мужик. Со мной — трудно. А иногда рядом со мной и опасно. И я в этой жизни не в шахматы играю. Это — стрем, Света. Даже, я бы сказал, — где-то жесть. И я сам такой же, — стремный и жесткий. Я тиран, во всем. И я не изменюсь, Света.

— Да поняла я уже, — вздыхает тихо, долго. — Поняла, Артур. Каждый раз сердце выскакивает, не зная, — вернешься ли и целым.

— Тогда — зачем? Наверняка ты, детдомовская девочка, больше всего мечтала о нормальной жизни. Спокойной, в меру сытой, с улыбками, мороженным там по вечерам в какой-нибудь кафешке и, главное, — без нервов. Без напряжения и страха. Так? — уже давлю. На обоих давлю, на себя и на нее. Хлестко бью, — но ведь нельзя иначе. Есть вещи, которые отсекать нужно, пусть и больно, пусть даже от боли этой выворачивает. Идиоту ведь ясно, — для нее лучше всего, чтобы уехала. А я уже не могу. Не могу прогнать. И отпустить не могу. Разве только она сама.

Вздрагивает. Потому что понимает, — прав я. На миллиард процентов прав!

— Если бы сердце еще умело слушать логику, — опять вздыхает, но на этот раз я уже слышу во вздохе улыбку. — Но оно — не умеет, Артур. Не выбирает, кого ему любить удобно, понимаешь. Оно не простит мне, если я его предам.

Блядь! Сказала! В сознании это сказала, не после оргазма, отключаясь!

А у меня кулак сжимается до хруста и встряхнуть ее хочется. Чтоб повторила. Потому что, кажется, мне будто в уши песка насыпали, и… Может, послышалось? Так и стою, превратившись в гребаную статую неподвижную. И она стоит, — даже, кажется не дышит почти.

— Ты любишь сливовый джем? — хрен знает, сколько длилось наше молчание, в котором только два дыхания будто схлестнулись, — ее, еле слышное, робкое, — и мое, такое, как будто кочегарку сейчас взорвет. Кажется, — ее все же победило.

Света.

Еще не окончательно проснулась, но, даже не открывая глаз почувствовала, что его нет.

И не только в постели, но и в самом доме.

Искала какую-то записку, но он ничего не оставил, — ну, конечно, размечталась я. То, что Тигр был нежным со мной этой ночью, еще не означает, что он вдруг стал бы романтиком.

И все равно, — ждала чего-то. Надеялась, может все же черкнул хотя бы пару строк, — на кухне или в гостиной оставил. Ну, хотя бы просто «здравствуй» Или «у меня дела». Пусть даже без «целую» или «спасибо, это была чудесная ночь». Но я ведь знала, что так и будет. И хочу его, принимаю его — любым. Или, наоборот, — потому и люблю, что такой?

Ни о чем не жалею, нет, — разве можно о таком жалеть?

Я счастлива.

И, что бы ни произошло с нами дальше, — для меня именно то, что было ночью всегда будет моим первым разом. Шикарным, феерическим, сумасшедше-блаженным, и, главное, — с тем, кого люблю…

Хотелось обхватить себя руками и улыбаться от счастья, — даже до сих пор не верилось, что все это действительно произошло! Стоило вспомнить его глаза, его прикосновения, его поцелуи, — и внутри снова разрывался фейерверк!

Я не знаю, что с нами будет дальше. Фактически, я чуть ли не выпросила, выдрала из него эту ночь. Но… Разве его глаза могли лгать? Разве эти нежные, скользившие по всему моему телу руки обманывали? То, что между нами было этой ночью, — намного больше, чем просто секс. Он же душой, он сердцем меня любил, — и сдерживался в просто безумном напряжении…

И — снова мурашки. По телу, по душе.

Хотя, — знаю. Этой ночью со мной был Артур, — весь распахнутый, весь настоящий. А вот Тигру все это может очень даже не понравится. Не факт, что он сам не решит закончить все это и снова захлопнуться в своей непробиваемой броне.

Я слишком много думаю.

И напрасно.

Пусть будет просто день, просто дыхание.

Нельзя предугадать, что будет дальше. Никогда нельзя. Поэтому — я просто буду впитывать в себя сегодняшний день, пропитанный этим невозможным счастьем, в которое сама до сих пор не верю. А дальше… Дальше просто буду следовать туда, куда своим течением будет нести жизнь.

Да. Это — единственный вариант. А потому что даже стараюсь не ждать его звонка, не говоря уже о том, чтобы самой связаться через Змея.

Прогуливаюсь возле дома, — оказывается, кроме скал, здесь еще роскошный сад.

Срываю сливы прямо с деревьев, — и почему-то меня не покидает ощущение, что здесь должны быть собаки. Так и становится перед глазами образ алабаев. Откуда? Может, просто ассоциации, — в поселке у каждого обязательно есть собака, иначе никак. Ну, и еще, наверное, соседский алабай вспомнился.

Возвращаюсь к дому с жадно бьющимся сердцем, — но, увы, его до сих пор нет. Руки дрожат, уже ни о чем и думать не могу, поэтому решаю хоть чем-нибудь себя занять. Начиная готовить.

И замираю, как натянутая струна, всей кожей, всем естеством почувствовав его возвращение, — даже еще его не слыша.

— Любишь сливовый джем? — наверное, самая дурацкая фраза, которую я могла бы сейчас произнести. Но… Если он решит, что мне нужно уезжать из его жизни, я больше не буду спорить. Я понимаю, что Артур и Тигр — это огромная разница. Я хотела бы сделать все, каждое биение своего сердца отдать, чтобы отогреть его, растопить всю его собственную черноту и мрак, которого в нем слишком много, но… Это ему решать. Не мне.

— Мммммм, — он не прикасается даже, а по всему телу уже разливается просто сумасшедший жар. И страшно, что он дальше скажет. Но он одного звука его голоса голова начинает кружиться.

— Ты опять в моей футболке, — поддевает край рукава, и меня еще больше струной натягивает. Звенеть позвоночник начинает. Еще немножко — и лопну, кажется. — Я же тебе деньги оставил. Съездила бы со Змеем и все бы купила. — дыхание его обжигает кожу на шее, током пробивает, и я непроизвольно откидываю голову.

Ну, — как ему сказать, что даже от дома далеко отойти боялась, ждала его… Каждую минуту ждала и возвращение пропустить боялась?

— Жалко тебе? Футболки? — а голос уже дрожит, и искры в груди взрываются.

— Жалко, — дергает, срывает, а я только руки вверх задираю, как кукла.

— Я же тиран, — я содрогаюсь, ожидая его прикосновения, но он так и не прикасается, а кожа вся уже мурашками, как в ледяной воде покрылась. — Я налагаю вето на футболки. Будешь ходить топлесс в моем доме.

— Твой дом — твои правила? — задыхаюсь от этой сумасшедшей близости на грани. До боли жду его прикосновений. И вытягиваюсь еще сильней.

— Угу. — спиной жар его груди чувствую, у самой руки дергаются, так вцепиться ему в волосы хочется, по плечам скользить, — и только губу закусываю. Сумасшедший он. Или я?

— Только так, Света, — рычит уже хрипло и мочку уха прикусывает, все равно не касаясь, — а во мне все вспыхивает, как от оргазма.

— Горячий?

— А? — я ничего уже не соображаю, — весь мой мир сузился только до ощущения его тела сзади. И до покалываний, кажется, даже в кончиках волос.

— Надо же узнать, люблю ли я джем.

— А… — Боже, это уже похоже на стон. Если он сейчас сделает шаг назад, так и не прикоснувшись я, кажется, сама на него наброшусь. — Нет. Уже нет, — выдыхаю.

Окунает палец в кастрюльку, и по моим соскам проводит. И меня простреливает — насквозь, от горла до низа живота.

Слышу его рваное, с хрипом, дыхание, — и больше ничего вокруг нет. И колени подгибаются, оседать начинаю, — но подхватывает, легонько, одной рукой, и резко усаживает на стол, к себе разворачивая.

— Артур… — стон сам вырывается, — и взгляд этот потерять боюсь, как за него самого, когда в воде была, цепляясь, и голова сама падает вниз.

А он рокочет, как огромная кошка, и в сосок мой впивается, начинает безумно руками по коже моей водить, размазывая этот джем уже везде, не глядя, не разбирая, — по животу, по шее, по шортам…

— Люблю… Джем… — нависает, дергает мои бедра на себя и как будто весь в меня впечатывается. А мне — мало, мне его еще крепче ощутить хочется, так, чтобы до хруста, до боли в ребрах и во всем теле.

Обхватывает грудь и жадно впивается в мою изогнутую для него шею губами. Сжимает сосок, — и меня встряхивает, подбрасывая над столом.

— Сладкая… Какая же ты сладкая… — рокочет, накидываясь на мои губы. — Одуряющая…

Задыхаюсь его дыханием, — и пью его так, как будто в нем весь мой воздух.

С ума схожу от его запаха, — горький табак, смешанный с терпким, мужским.

От губ его, терзающих меня, разрываюсь на осколки. От глаз этих полубезумных, каких у него никогда, кроме прошлой ночи, не видела… И его сердце у моей кожи бьется так сильно, так жадно, как будто этими толчками он уже во мне… В крови моей, в моем пульсе, в моей коже… Везде. И уже не оторвать, не вырвать, — никогда, никак, даже с мясом.

Его язык таранит меня, руки выкручивают соски, он притягивает меня к себе, вбиваясь между ног… А я задыхаюсь. И неосознанно рву ногтями кожу на его шее… Кажется, меня саму сейчас просто разорвет, — и ему даже шорты с меня снимать не нужно…

— Прости, — отстраняется — резко, будто его ударили и не пойму даже, что горит сейчас в его почерневшем взгляде.

— Не сдерживайся, — шепчу дрожащими губами, проводя по его щеке такими же дрожащими пальцами. — Я хочу, чтоб и тебе было хорошо. Бери меня. Делай так, как тебе хочется.

— Эта дорога должна быть плавной и постепенной, — ухмыляется, а я все равно замечаю каплю пота на его виске.

Сдерживается. Даже уже сдерживается, — а мы ведь ничего еще и не начинали.

И, конечно, у меня приятно покалывает в груди — от того, сколько в нем в этот момент заботы, — и в то же время очень хочется узнать, почувствовать, — каков он, когда не пытается осторожничать. Уверена, что это — ураган. И очень хочется, чтобы он меня накрыл. Сметая все планки, оголяя каждый нерв. С ним может быть только так, — он весь такой.

— Не хочу… — задыхаюсь от одного его взгляда, — ненасытного, бешенного, от дыхания с присвистом. — Такого, как есть, — хочу. Артур…

Глаза прикрывает, и его лицо искажается, как от боли. Тяжело ему стихию свою бешенную в себе держать. А все равно — только плавно водит горящими руками по моим бедрам, прожигая меня глазами.

Не выдерживаю, рву его на себя за футболку и спину ногами изо всех сил обхватываю, сжимаю так, что самой больно становится.

И — вот он, — спусковой крючок, после которого нас накрывает до конца.

Секунду смотрит на меня, пристально, начиная дышать еще тяжелее, — смотрит, и как будто бы не видит. Только огонь бешенный в глазах этих. А после… Он набрасывается на мои губы так, что я действительно начинаю чувствовать искры из глаз.

Рвано, жадно, с глухим рычанием, сжимая мою грудь жестко, до боли, — до сладостной боли, от которой все тело моментально вспыхивает, губы кусает, — а я уже изворачиваюсь, как уж на сковородке, и сама не замечаю, как втягиваю его язык в себя изо всей силы, как стону, почти кричу ему в рот, прижимаюсь, трусь о его вздыбленный, дергающийся от моих прикосновений член, — и, кажется, от одного этого улететь готова.

Казалось, это вчера был ураган, — но теперь понимаю, — нет, легкий ветерок только. То, что сейчас, — это просто запредельно. Это бешенство какое-то дикое, нечеловеческое, — и оно все жаднее становится, никак не унять, не насытиться.

Я не помню, как он сорвал с меня шорты, — кажется, просто разорвал вместе с бельем. Не помню, как сам оказался без джинсов. Соски горели от возбуждения, внизу живота все простреливало, а перед глазами поползла пелена, — и ничего сквозь нее не вижу, только взгляд этот его горящий, сумасшедший.

И кричать хочу, чтобы не останавливался, — но только рваные выкрики вылетают из горла. Рву его ногтями, притягиваю к себе и слова связать не могу.

Толкнулся в меня, — резко, так остро, так сумасшедшее заполняя меня всю, без остатка, — и зарычали вместе, одновременно.

Остановился, дойдя до основания, сводя меня с ума этой заполненностью, от которой и больно, и одновременно блаженством простреливает вены, жадно, с прикусами целуя мою шею, резко надавил на клитор, — и я заорала, задергалась так, что, кажется, стол подо мной, должен разлететься в щепки. А я сама… Кажется, я на них уже разлетелась.

Он подхватил меня под ягодицы и начал толкаться внутри, — сильно, бешено, с каждым толчком все сильнее, быстрее, глубже, — и я уже схожу с ума, мечусь под его огромным телом, а каждое его движение меня будто насквозь пронзает. Стол скрипит неимоверно, но этот скрип только подстегивает, возбуждает, — и вот уже сама с дикой ненасытностью начинаю дергаться ему навстречу, скребя ногтями по дереву, распахивая повисшие в воздухе за его спиной ноги как можно шире, — чтобы впустить его глубже, чтобы вошел до основания, уже снова начав судорожно сжиматься вокруг его плоти.

Меня разорвало. Взорвало и разметало по всему острову. Собственный вопль оглушил. Так не бывает. Неужели мое тело способно чувствовать ТАКОЕ? Это запредельно, невозможно, просто нереально!

Он все еще вдалбливается в меня, теперь уже гораздо быстрее, с рычанием, и я сжимаюсь так, что, кажется, или расплющу сейчас его, или он пронзит меня насквозь. Его палец на моем клиторе творит что-то совершенно безумное, — и меня накрывает новой волной, обжигая все тело, взрывая кожу и внутренности током.

Я еще сотрясаюсь, ору, кусаю губы, — и совсем не чувствую себя саму. И он, с ревом прижимается к моему плечу, покрывая его лихорадочными поцелуями и выплескиваясь внутри меня так сильно, что меня снова начинает подбрасывать на столе.

Перед глазами — темно и полыхающие искры. Сплетенные, мы еще оба дрожим, — и нет сил ни пошевелиться, ни двинуть языком, чтобы произнести хоть слово.

Только дрожь эта сумасшедшая и оглушительное биение сердца.

Даже мне, без опыта, понятно, — это было за всеми гранями.

Это — не секс, не оргазм, это что-то настолько огромное, что даже определение ему дать страшно, — голова кружится похлеще, чем на вершине этой скалы.

Мы будто срослись в одно целое, стали одним организмом. Разлетелись, разметались все условные грани между нами, — и теперь уже — не разъединить, не оторвать.

Вздрагиваю, когда он касается плеча поцелуем. Кожа сейчас такая чувствительная, как никогда раньше, — даже намек на прикосновение обжигает.

— Зря ты не уехала, когда отпускал, девочка. Теперь уже — не отпущу, — хриплый, такой хриплый сейчас его голос, а у меня мурашки снова, — там где-то, внутри.

Поднимает меня под ягодицы к себе, выше и несет наверх, второй рукой зарывшись в мои волосы. Что-то шепчет прямо в них, — а я, — то ли не слышу, то ли просто разобрать ничего не могу. Но от этого голоса, от интонации, — плавлюсь и растекаюсь по его груди, как тот самый джем.

А дальше… Дальше было просто безумие.

Он ласкал меня всю эту лихорадочную ночь.

Нежно, — так пронзительно нежно, что я задыхалась от этой ласки.

Целуя губы, грудь, все тело, каждый миллиметр кожи, — так медленно, так неторопливо, бережно касаясь руками, — а я выгибалась и стонала ему в ответ.

Страстно, — врываясь пальцами вовнутрь, жадно раздвигая ноющие и до безумия чувствительные складочки, дразня языком клитор, втягивая его, прикусывая, доводя меня до новых и новых ослепительных вспышек перед глазами, до новых воплей, до крови на закушенных губах… До полной невозможности говорить и двигаться. До неспособности даже выдохнуть «люблю». До… Провала наконец в полусон-полубеспамятство. В котором я все равно чувствовала его руки, перебирающие мои волосы. И тихий шепот с легкой хрипотцой…

Когда я очнулась, солнце уже слепило глаза настолько ярко, что без взгляда на часы было понятно, — примерно середина дня.

Свела вместе так и распахнутые во время сна ноги, — без всякого смущения от того, что он все это видел утром, наоборот, — с какой-то слишком сладостной улыбкой, чувствуя, как саднит между ног. Стоило только вспомнить хотя бы отдельную минуту прошедшей ночи, как внизу живота начинал пылать пожар, а все лицо — реально полыхать, заливаясь краской на фоне все той же улыбки. Кажется, она не сойдет сегодня с моего лица, — а вот я точно не сойду по ступеням вниз, — ноги совсем не слушаются. До душа бы доползти… Или провалиться в новый сон, в котором он опять будет целовать меня? Это гораздо приятнее, чем реальность, в которой приходится его ждать…

Оборачиваюсь, чтобы двумя руками обхватить его подушку и впитать его запах, оставшийся на ней, — хотя этот запах сейчас на всем моем теле, я, наверное, просто пропиталась им насквозь.

«Оказывается, я больше всего на свете люблю сливовый джем», — читаю на ободранном листке бумаги на его подушке. Надо же! А казалось, что ему уже ничем меня не удивить!

Кстати, простыни тоже им перепачканы, этим самым джемом. Но у меня совсем нет сил их сейчас снимать.

Зарывшись в подушку, начинаю догадываться, что этот джем станет навсегда моим самым любимым из всех блюд, сколько их есть на свете. И правда, — разве может быть хоть что-нибудь вкуснее? Нееееееет!

Глава 14

Артур.

Счастье.

Смешное, нелепое слово, которое бывает только в детских сказках и то, чего не существует в реальности. Тем более — у таких, как я, которые и сказок-то в детстве не читали. И не мечтали никогда и ни о чем. У которых, в общем-то, две цели в жизни, — оказаться сильнее, чтобы выжить, и уничтожить своего врага. Розовых соплей и единорогов в нашей жизни не бывает. Да у нас даже слова такого нет! Буквы, блядь, в него не складываются в паззле нашей жизни!

А теперь — счастье, это вот самое, несуществующее, — наполнило мою жизнь. Пропитало меня всего.

Оно стало живым, осязаемым. Как тот самый джем, — пеленой повисло над потолком моего дома. Со своим вкусом и запахом. Его даже, кажется, потрогать рукой можно. Оно окутывает сразу же, лупя по коже, как брызги воды из душа. Нет. Сильнее. Всепоглощающе. Как ливень.

У счастья ее глаза. Ее улыбка. Ее запах.

Вхожу в дом, и чувствую его — висит. Даже руками потрогать хочется.

И каждый раз не верю, — ведь — секунда, иллюзия, даже где-то ложь. Знаю, что в любой момент все рассыплется, оставив по себе острую крошку, до крови из всех пор. Знаю. И все равно — сдохну за каждую еще одну его секунду.

По утрам мне нужна вся моя воля, чтобы заставить себя оторваться от нее и уйти.

И все равно, — где бы я ни был, какие бы вопросы не решал, — я всегда не там, всегда рядом с ней.

Запахом ее, воздухом ее, улыбкой ее невозможной, все вокруг, — и даже меня изнутри самого, — светом озаряющей.

Проведет пальчиком по коже, едва касаясь, — а меня уже всего скручивает, от одного прикосновения.

И улыбаюсь, — вот так, ни от чего, просто потому, что так щемящее-сладостно внутри.

И каждый раз лечу домой, как сумасшедший.

Потому что все, что происходит вне ее, — будто странный сон. Только она — настоящее, живое, сама жизнь. Только с ней я — тоже живой. Даже не представлял никогда, насколько неживым все было, и я сам.

И каждый раз сердце останавливается, когда выхожу из машины и замираю, ища ее глазами. Каждый раз опускается вниз, — боюсь, что больше не ждет. Она может уехать в любой момент, куда угодно, я больше ведь не держу. Давно не держу. Это она меня уже держит. Это меня никогда уже не отпустит. А она — свободна.

И начинает бешено колотиться снова, когда вижу ее на том самом окне сидящую. Или слышу топот ее ног, — сбегает вниз навстречу. Через закрытые двери дома слышу. И только тогда начинаю дышать.

Подхватываю ее на руки и кружу, целую, а самому хохотать и подбрасывать ее вверх, как ребенка, хочется. А она отбивается, со звонким смехом лепечет, что у нее кружится голова и что я специально хочу ее до потери сознания довести, чтобы делать с ней потом, что захочу.

Это она со мной, что угодно делать может. Только почему-то не понимает этого.

А ведь я уже — весь ее. До донышка. Без остатка. Сдохну, если ее не будет, если улыбки ее не увижу.

— Ты забываешь про наш дресскод — шиплю, стягивая с нее футболку. Сам уже ворох тряпок ей притащил, а она — все равно мои таскает.

— Тиран, — надувает губы, а в глазах лучики так пляшут, что готовы выпрыгнуть прямо на меня.

— Даааа… Тот еще тиран, — зарываюсь губами в ее волосы. И кулаки сжимаю, потому что — сам себе не верю. Не верю, что держу свое это маленькое счастье на руках, а оно — вот так ко мне тянется.

— Ты хоть когда-нибудь можешь поесть сначала? Я ведь старалась… — а голос у самой уже срывается на хрип и ладошкой своей маленькой, миниатурной, меня по щеке гладит.

— Тебе не надо стараться, Лучик. Тебе надо просто быть. В тебе — все, что мне нужно, — несу ее по ступеням на второй этаж, а она сама уже к губам моим тянется, подрагивает под моими руками в нетерпении и ток нас простреливает на двоих, одинаково.

И сама с меня футболку содрать пытается, что-то лепеча о том, что дресс-код будет справедливым только если для обоих.

Я хочу ее любить бесконечно.

Долго, медленно, слегка прикасаясь к каждой частичке тела губами и языком и закрывая глаза, чувствуя, как ее вкус начинает перекатываться во рту.

Безудержно, — когда мы так и не добираемся до спальни, когда она лихорадочно стягивает с меня брюки по дороге, — чертовка научилась расстегивать их пальчиками ног и резко дергать вниз, — и мы валимся на ступеньки, набрасываясь друг на друга.

Мы оба — сумасшедшие. Насытится никак не можем. И после каждого раза нам так мало, что желание, — да нет, какое там желание, — одержимость, необходимость, жажда, — становятся еще сильнее. Только разжигают пламя безумного голода друг по другу. Безумной потребности слиться в одно целое и никогда не разрывать этого «два в одном». Мы уже не можем быть по отдельности. Нас разрывает, когда отдаляемся хотя бы на сантиметр.

Впервые мне захотелось на все плюнуть. Забить — на все сделки, разборки, на месть эту свою извечную. Из хищника превратиться в ласкового пса, которого она будет гладить, а он — с ума сходить от счастья и вилять хвостом. Бросить на хрен все, уехать в какую-нибудь глушь, спрятаться вместе с ней от всего мира, — так, чтобы никто не нашел, не достал, чтобы никого во всей нашей жизни, кроме нас двоих, не было.

Может, — и правда? Ну его все на хер. Вот вложусь с Мороком в гостиницы, оставлю все под его управление и будем жить на проценты где-нибудь на самом краю цивилизации. Нам с ней на сто жизней вперед бабла хватит. Хотя, — я и его сейчас готов отдать, до копейки. Если бы за него это счастье навсегда, на всю вечность купить было бы можно.

Увезти на край света, домик какой-нибудь простенький возле озера или леса купить, замести на хрен следы, чтобы ни одна собака не учуяла, — и тихо себе жить.

Блядь! Да сколько нам нужно для жизни, для счастья!

Только вот так вот просыпаться рядом, — и, дурея от нее, зарываться в волосы.

И чтобы она улыбалась.

Знать, — что никто не придет, не ворвется, не разрушит, не разобьет этого!

Гладить ее кожу и бесконечно слушать, как она сопит во сне, а иногда бормочет мое имя и нашаривает мою грудь руками.

Возвращаться домой уставшим и дышать запахом свежей еды и, мать его, сливового джема!

Чувствовать, как расплывается ее улыбка под моими руками, когда ее губы глажу.

Что еще нужно?

Блядь, я никогда не задумывался о жизни, о будущем, о том, чего хочется. Никогда.

О чем задумываться, когда не живешь, несешься на бешенной скорости и против ветра ураганного плюешь, потому что иначе — не выжить?

Когда против любой силы ты должен выставить свою, иначе тебя размажет, — но всегда знаешь, ненадолго это, временно, сегодня ты есть, — и нет тебя завтра. Нет, — и ничего не осталось, все только пепелищем полыхает, все, чем ты был.

И потому вырываешь каждый сумасшедший глоток жизни из этого пекла, — еще одного может и не быть, — и ты знаешь, каждую секунду об этом знаешь, вот и несешься, как по трассе, зная, что где-то впереди — твоя пропасть. Она всегда есть, — просто некоторые ты успеваешь проскочить.

А сейчас будущего захотелось.

Всего.

Притормозить и сбросить на хрен в ту саму пропасть машину, на которой несся. Дышать захотелось, а не судорожно наглатываться воздуха, как в последний раз. Неторопливо дышать, наслаждаясь, чувствуя, ощущая. Вещи какие-то простые замечать. Беречь захотелось.

Не так, чтоб на отрыв, — и только мосты за спиной полыхают, опаляя спину до мяса своим жаром.

Бережно, осторожно, каждый миг в какую-то копилку души складывая. И наполнять эту копилку. Каждым мгновением наполнять. Вытеснить всю черноту на хрен оттуда. И светом заполнить.

Даже головой иногда трясу, чтобы очнуться.

Два разных человека во мне, — и снова разрывает, уже внутри, на две части.

Неужели я и правда такой, — и вот ничего мне в жизни и не нужно на самом деле? Или это — временное помешательство, как будто наркотой опоили?

Опоила она меня, насквозь опоила. Собой. Сумасшествием этим ненормальным. А мне даже и очнуться не хочется.

И весь — как блаженный. Она щебечет, рассказывает что-то, а у меня — сердце останавливается, замирает. И — ничего не слышу, только улыбаюсь, как идиот, и по лицу ее пальцами вожу. Все. Весь мир, — там, за гранью пелены, что повисла над нашим домом, — уходит, растворяется и кажется какой-то нелепой компьютерной игрой, шутером, в который я как-то влез и только теперь очнулся.

И — как будто два меня, — этот, здесь, — и тот, который выходит из этого дома. Но тот, второй, каждый раз возвращается, каждую минуту считает, когда сможет вернуться, — и, кажется, все-таки первый берет над ним верх.

Нет, я не стал, на хрен, ни мягкотелым, ни расслабленным.

Наоборот, — только больше спокойствия появилось во мне и больше ярости.

Вопросы, которые можно было бы решить дольше и мягче, — решал на раз и жестко, продавливая, нажимая, лупя с размаху.

Даже те, кто давно меня знает, стали от одного взгляда шарахаться.

Все это отвлекало меня.

Отвлекало от счастья, которое ждало меня дома. От моей девочки.

Вся реальность оставалась за нашей дверью. Не только для меня, и для нее тоже.

Ни о чем не вспоминала, ни о ком из прошлой жизни, — только о бабушке своей.

Я давно перевел ее в приличную частную клинику и Света болтала с ней по видео связи.

Только с ней, даже переписки ни с кем не вела, ни с кем не созванивалась.

Да, я проверял ее звонки и макбук. Проверял. Ни на секунду не забывая о том, с кем она может связаться. Зверь во мне, пусть даже и шальной от счастья, всегда готов получить удар ножом в сердце. Он всегда настороже, пусть даже сам я и плавлюсь. Но и она, кажется, тоже, вышвырнула все свое прошлое за борт. Начисто. Как и я, — живя только когда мы рядом. Только этим. Только нами. И тихим сердцебиением, которое теперь у нас — одно на двоих.

Я забыл и заставил себя похоронить ту историю.

Закопал на хрен ректора ее института, покромсанного на кусочки, пока был еще живым, — оказалось, именно он, а даже не менеджер их маленькой группки организовал все вместе с Альбиносом.

Про Свету он ничего не сказал, хотя выболтал почти все, даже работать долго не пришлось, только ногти ему сорвали, — как тут же заскулил и начал просто блевать информацией. Для нее она была просто одной из девочек, которую купили.

Я сжимал кулаки и челюсти. Бесился, — и снова носился по трассе на бешенной скорости.

И, мать вашу, в эти моменты, жалел о том, что сам, на хер, память не потерял! И снова не знал, — врет она или нет.

Но неизменно возвращался к ней. А она — неизменно меня ждала, даже если под утро. Рывком дергал на себя, — и таки терял ее, эту самую блядскую память. Все на хрен терял. Всего себя.

И я заталкивал эту память себе в грудь. Насильно заталкивал, до хруста в ребрах. Не хотел помнить. Все бы отдал, если бы прошлое стереть. Все, на хрен, прошлое, — и ее, и свое собственное. Только, блядь, такого ластика даже за собственную жизнь не выкупить.

Ведь память и о другом была. О том, что сам с ней сделал. И каждую ночь локти бы себе выгрызал, ненавидел себя до ярости лютой, — и вот эту память вовнутрь уже не затолкать, тут ребра уже не выдержат, все равно отторгнут, выплеснут обратно, чтобы давился этой памятью каждый раз.

И ведь, если не притворяется мой Лучик, если действительно забыла, — все равно вспомнит. Вспомнит ведь. И тогда я больше никогда не увижу этого ее взгляда, от которого живым себя впервые по-настоящему чувствую. Никогда на меня больше так не посмотрит. И это понимание скручивает меня всего на хрен от боли.

Но и она, — все равно перекрывалась. Тем безумием счастья, — ворованного у времени, у памяти, у нашей собственной жизни и прошлого, которое, как ни беги, а все равно нахлынет и снесет нас на хер с этого волшебного островка, недолгого счастья, которое чуть дунешь, — и улетит, утонет, просочится сквозь пальцы, как песок.

Страстью ее своей безудержной, сумасшедшей, неконтролируемой, напугать боялся.

Мне раньше трех шлюх профессиональных за ночь могло быть мало, а тут — безумие в чистом виде, не насыщаюсь я ею, наоборот, распаляюсь только.

Сдерживал себя до озверения, до скрипа зубов сжатыми челюстями.

Такая же маленькая она, такая хрупкая, непривычная ко всему.

Засыпает, — или, скорее, просто вырубается после того, как в оргазмах подо мной извивалась, — так, что над кроватью подскакивала, а у меня уже через пару минут снова стояк бешенный, так бы и набросился, — и снова бы рвал губами, накидываясь, стоны бы выбивал из нее, сладкой моей девочки, и до боли член дергается, звоном весь прошибаюсь, как снова ощущать начинаю ее спазмы, когда я в ней. Насквозь выкручивает, до дрожи.

Но только лежу рядом, прижавшись к ней.

И радуюсь, как идиот, что хотя бы прижаться могу.

Звоню иногда — просто услышать, но, стоит только ее голосу прозвучать мне в ухо, — как снова накрывает бешенным, звериным просто желанием, — и уже эрекция разрывает, штаны рвет на хрен, и не слышу, не соображаю ничего из того, что мне говорят, — и только буквы вперемешку с цифрами перед глазами пляшут, без всякого смысла.

Девки Маниза не раз еще возле меня вертелись, прям извиваясь, прильнув к телу, — но даже ни разу в голову не пришло, чтобы с ними сбросить этот бешеный накал. Отвратно. Все так мерзко, — губы их эти многоразовые, задницы силиконовые и улыбки, — противные, натянутые, — хуже, чем резиновую бабу или манекен трахать, в самом деле. Те хотя бы сотни членов через себя не пропустили, и от их жалких обезьяньих попыток заманить, — так вообще блевать на хер тянет.

Морок, кстати, тоже все время, как и я, отказывается.

А Маниз только бровью вверх дергает и качает головой. Криво усмехается, виски свой попивая.

— Неужели — возраст, мальчики, а? Блядь, да я в ваш тридцатник! — прицокивает языком, — и не понимает даже, что десять шлюх не стоят поцелуя даже самого целомудренного с одной, — той, которая единственная. Которая не только дом, а душу тебе озаряет. — Или девочки мои не того сорта? У вас — лучше, что ли? Приглашайте тогда к себе, пробовать!

Мы с Мороком и приглашаем, — своих у нас — таки хватает, только не здесь пока. Хотя, — скоро и здесь свои тоже будут, дело с бизнесом идет так хорошо по накатанной вверх, как будто нам кто-то решил помочь и смазать колеса. Даже погода, кажется, — и та на нашей стороне.

— Ну, с тобой все понятно, Морок, — скрипит старик, морща лицо. — Ты, видимо, подарком моим тешишься и насыщаешься. Что, — не разглядел я алмаз, который тебе отдал? Не разглядел, видимо… Жаль… Не попробовал! Что ж она такого вытворяет, а? Что ты нос от остальных воротить начал?

— Да при чем здесь… дел просто много, не до того, — отмахивается Морок, — а я в глазах у него что-то очень знакомое вижу. Такое, что и во мне только сейчас появилось.

— Ну, а ты? — никак не успокоится, все выпытать должен. Только Маниз — человек такой. Сегодня просто ласково, участливо будто бы выпытывает, — а завтра на раз против тебя же и использует.

И везде душно.

От разговоров всех этих, от глаз вокруг меня, от духов липких существ, которых и женщинами не назовешь, от улыбок фальшивых и от одуряющего запаха страха. Раньше только оскаливался, — страх вокруг, — это правильно, и тонус, адреналин от того, что на острие все время ходишь. И выигрываешь, обманываешь опасность, в руках у смерти костлявых трепыхаешься, но всегда наготове несколько удачных приемов есть, — и каждый раз они срабатывают, а я оставляю за спиной только злобный скрежет зубов, от которого кайф наваливает, обжигает и хохотать в лицо этой самой костлявой заставляет.

А теперь — удушает. Задыхаюсь.

И хочется воздуха, — настоящего, свежего. А он — только с ней. На нашем маленьком островке за запертыми дверьми.

— Может, выйдем куда-то, Света?

Это ведь я сюда, как чумной каждый раз несусь, а девочке моей, наверно, скучно.

И спрятать ее хочется, — от всего мира спрятать, оградить миллиардом замков, — нет, не потому что ревную или боюсь, что другого кого-то встретит, — понимаю, что, пока мы здесь только вдвоем, в своем, особенном, пространстве, с своем мире, которого не бывает, я для нее — единственный. Но ведь и это длится вечно не может, — но ревности не боюсь. И насиловать ее сердце не стану, — любовь, — она такая, ее не заставишь, ничем не вызовешь, никак не купишь.

Даже если я всю Вселенную к ногам ее брошу, — если другого полюбит, то ничего это не сможет изменить.

Но не потому спрятать ее от мира всего хочется.

Просто…

Оградить ее хочется, от всего. От мерзости этой липкой, которая вокруг, от грязи этой. Как сокровище уложить на атласную нежнейшую подушку и закрыть от пыли, ветра и жадных глаз. Чтобы ничего этого к ней не коснулось.

— Зачем? — пожимает плечами, смеется и смотрит на меня изумленно.

— Ну… Может, ты прогуляться хочешь… На ярмарку куда-нибудь сходить, на пляж. На вечеринку, какую-нибудь, в конце концов, на танцы?

Как бы ни хотел, — а не могу я ее, как в клетке, держать. По-сволочному это. Не одними же моими желаниями она жить должна, — пусть у меня и уже кулаки сжимаются, хоть я и буду с ней все время рядом. А понимаю, — за один взгляд похотливый жадный чужой на мою девочку тут же убивать и крушить все направо и налево готов.

— Зачем? — снова изумленно, и по щеке вечно небритой меня гладит.

— Совсем никуда не хочешь?

— Что, совсем ни с чем не угадал? Ни разу?

Да, я, взрослый грубый мужик, каждый вечер поворачиваю к всяким девчачьим магазинам. Платьев ей накупил, побрякушек разных, даже, мать вашу, плюшевого медведя, — хер знает, зачем, вроде, девчонки такое любят. По полной программе идиотом себя прочувствовал. Но каждый день хочется чем-то особенным ее порадовать, — мог бы, наверное, целый торговый центр в доме свалил. А она только на кучку все в шкаф складывает, — и все равно, только в моих футболках и одних и тех же шортиках по дому ходит. Ну, хоть нижнее белье оценила. И я — тоже оценил. На ней. Потому из не разорванного, кажется, снова ничего не осталось. Надо будет багажник завтра комплектов новых закупить.

— Ох, Артур, — улыбается, и головой качает. — Когда ты уже поймешь, — мне не подарки, мне каждая минутка с тобой важна! А пока ты за ними ездишь, мы с тобой НАШЕ время теряем!

И я расплываюсь. В масло подтекшее просто на хрен превращаюсь. И только руку ее, гладящую мою щеку, крепко сжимаю.

Реально ли остановить мгновенье, — или это всега плохо заканчивается?

Каждый раз, когда вот так счастлив, — холод по коже и внутри. Не бывает так. И не заслужил я такого. Страшным чем-то должно все закончится.

Ну, — не верю я в такие расклады!

Всегда — чем выше вершина, — тем жутче пропасть, в которую с нее слетишь!

Но — хрен с ней, с пропастью. За это я готов сто раз разбиваться потом на части. Вот за одно это. И за взгляд ее сумасшедший. Не просто в душу проникающий, а ласкающий ее, распахнутую перед ней этими глазами.

Глава 15

Она раскрывалась под моими руками. Превращалась из птенчика, — пусть и довольно сильного, взрослого, — в женщину.

Черт, я становлюсь сентиментальным слабаком, — но это, блядь, как бутон розы. Ты прикасаешься к нему, — и он расцветает, прямо под твоей рукой наполняясь цветом и ароматом. Играя красками.

И я, как завороженный, не мог оторвать от этого… Не глаз, не души, — самого себя.

— Артур? — вытравливаю с себя, как и всегда в эти дни, весь отвратный налет чужого мира, — того, что там, за стенами нашего, настоящего. А она, — мой смешной малыш, — после всего, что между нами, стучится в душ ко мне.

— Да, маленькая, — наверно, в каждом человеке живет оборотень, сбрасывающий свою внешнюю шкуру при определенных обстоятельствах. Я свои обстоятельства нашел, — вот они, — глаза бездонной серой краски с переливами и голосок этот, — мягкий, нежный, игривый. Даже голос меняется, — тут же становится хриплым и каким-то… Нежным, блядь?

— А я в твоем доме — в гостях, или… — мнется на пороге, переступая с ноги на ногу, а у меня уже рвет крышу. Рука сама дергается схватить и притянуть к себе. И на хрен все разговоры, — я хочу слышать, как бьется ее сердце у меня под кожей, когда, накрыв губами, вытягиваю ее дыхание, — и никаких ты-я уже не остается. Но малышка пришла поговорить, — значит, для нее что-то важно. И я вздыхаю и сдерживаюсь, одергивая уже дернувшуюся руку.

— Или, малыш, — вздергиваю бровь. С чего бы?

— Значит, я тоже могу установить свое правило для этого дома?

Ох, если бы ты знала, сколько ты всего можешь! Сколько власти надо мной в твоих крошечных нежных ручонках! У самого над собой столько нет. Ты же все можешь теперь. Даже спалить меня целиком на хрен вместе с этим домом.

— Можешь, конечно, малыш.

— Тогда — новое правило! — ликует, а губы закусывает и глазами начинает стрелять. — Когда ты дома, душ мы принимаем вместе!

Не двигаюсь, только смотрю на нее сумасшедшим взглядом и чувствую, как дергается мое тело.

Медленно снимает с себя шорты, трусики, и, с этими своими глазами сумасшедшими, в которых отражается все то, чего нет и не было никогда во мне, но теперь, вместе с ней вдруг откуда-то появилось, переступает ко мне через бортик.

Вода хлещет по нам обоим, — но она будто не замечает. И я даже не дергаюсь, чувствуя, как именно от этих глаз окончательно облазит та моя шкура, которой не содрать с себя ни мочалкой, ни наждаком.

Руку мою к себе притягивает, ладонь раскрытую к губами прижимает, и от ее вздоха в этот момент я сам внутренне сто раз кончаю, — и опять не верю, что все это — со мной, по-настоящему. И как будто спиралью какой-то несусветной меня в нее вкручивает, — в глаза ее, в самую душу, — и самого внутри насквозь пронзает.

— Света, — хриплю, внутри все пересыхает, — и никакая вода не поможет, ничего, — кроме нее. Я без глаз этих, без ее дыхания, — растрескавшаяся пустыня, — и теперь даже не понимаю, как эта пустыня могла что-то делать, говорить и двигаться. Никак.

Рывком на себя, впечатываясь в губы, ловя ее тонкий вздох, как сумасшедший дрожа всем внутри от ее закрывшихся тут же в блаженстве глаз, от дыхания этого с легкими стонами.

Так не бывает. Я каждый раз — не верю. Не понимаю, что все это — настоящее, со мной. Каждый миг проснуться боюсь.

И хочу проснуться вместе с этим. Проснуться, пока не втянулся окончательно. Потому что потом уже не смогу. Потом это пробуждение меня размажет на хрен.

Зарываюсь в волосы, втягиваю ее аромат и собственный животворящий воздух. Каждый раз надышаться не могу, напиться ею, — и всегда, как в последний, — жадно, лихорадочно, до одури.

До сих пор не верю, что она тянется ко мне, что вот так вообще тянуться ко мне может, за что? Как?

И скручивает, — каждый раз скручивает от этой, мать ее, невозможности.

— Света, — впиваюсь в бедра руками, подтягивая вверх, к себе.

— Почему никогда не говоришь, что я — твоя, — руками лихорадочно по мокрым перепутанным волосам.

Да, ни разу — с той самой нашей первой ночи. А я… Сколько раз хочу это сделать, сколько раз назвать своей, но даже в мыслях не получается! Не моя, — знаю, что не моя, и не будет это сокровище никогда моим! Не может быть.

— Скажи… Скажи, Артур, — лицо мое руками обхватывает, глаза ее по моим так лихорадочно бегают, как будто весь мир сейчас от этого зависит. — Скажи!

— Моя… — выдыхаю и сам себе не верю. И тому, что смог это сказать…

— А ты? Ты мой? — тревога, сумасшествие в глазах, и… Страх?

Боже мой, глупая, неужели ты не чувствуешь, не видишь, не понимаешь?

Твой, со всеми потрохами твой, — давно, даже не знаю, с какой секунды. Насквозь твой, — да и нет во мне уже ничего своего.

— Твой, — дышу в ее распахнутые губы. — Навсегда, Света. Навсегда.

Всхлипывает, а глаза подергиваются напряжением. Не ждала, дурочка. Не верит…

Вырывается, выпутывается из моих рук, извиваясь, — и я осторожно опускаю ее вниз. Не двигаясь.

Сама мои руки по бокам опускает и ладошки к груди приставляет, скользя по мышцам, по каждому нерву.

И скользит губами вниз, а меня от сумасшедшего, бешенного желания уже взрывать начинает.

Рычу, когда ее губы обхватывают мою дергающуюся головку, а пальцы начинают скользить уже по напряженному члену. Но не дергаюсь, не двигаюсь, всеми силами удерживаю себя, чтобы не схватить за волосы по привычке, как с остальными и не начать, как озверевший, толкаться в рот. До хруста сжимаю кулаки и заставляю замереть себя, окаменеть все тело.

И, блядь, чуть не кончаю, когда она, — так нежно и так неумело начинает всасывать в себя мой уже совсем раскаленный от жажды ствол…

И тут же сгибаюсь от вспышки в мозгах. Как молотком по хрусталю прорезает картинка, где я ее тогда… Так жестко, так резко, в рот, по самое горло, как задыхалась она тогда, как скулила… Блядь…

Чернота лютая перед глазами, — и все вокруг сейчас крушить готов, особенно себя, — на части, на осколки. Заталкивал подальше все это, — а ведь нет, ни хера, не затолкнулось. Дергаю от себя, — грубо наверное, за волосы, — даже не соображая.

— Ты что, Артур? — и глаза ее — изумленные, полные слез и какого-то отчаяния. — Ты что?

— Тихо, малыш, тихо, — прижимаю ее, уже теперь извивающуюся, изворачивающуюся, к себе, — а перед глазами уже другие картинки поплыли. Девчонки той, которую уберечь не сумел и остальных… И Альбиноса, мать его, ухмыляющегося…

— Я не такая, как они, да? — ревет, слезы с водой из душа хлещущейся на лице смешиваются, по груди стекают.

— Как кто, маленькая, — и снова я будто уже не здесь, — а там, в настоящем, реальном мире, — где все по-настоящему, как бы оно ни было, где невозможно все то, что мы тут себе придумали и во что поверили.

— Как все твои… женщины… Не умею ничего, да? Надоела тебе? Скучно со мной?

— Дурочка, — прижимаю к груди, сжимаю мокрые волосы на затылке, — и сам задыхаюсь от всего этого. Разрывает. — Никого, кроме тебя, для меня нет.

— Тогда — почему, Артур? Зачем ты меня оттолкнул?

— Маленькая, — целую ее спутавшиеся волосы, облепившие мое лицо. — Перестань. Я же с ума от тебя схожу.

— Как? — и губы с каплями слез уже скользят по моей шее. — Как по мне с ума сходишь?

— Вот так, — подбрасываю к себе наверх, заставляя обвить ногами мои бедра. Резко насаживаю на себя, слушая, как звоном в ушах отдаются наши переплетенные хрипы. — До одури, — задыхаясь, толкаясь внутри. — До невозможности, — прикусываю сосок, дергаясь от того, как она стонет и запрокидывает голову. — До того, что задыхаюсь, когда ты не рядом, — накрываю пальцем пульсирующий жаркий клитор, сдавливая его с тихим рычанием. — До того, что себя самого с тобой теряю и рассыпаюсь на куски, — ее крик пронзает каждую капли крови в моих венах, и я таки реально схожу с ума, когда она начинает сжиматься вокруг меня, — жадно, судорожно, скользя по моей груди острыми сосками, до крови прикусывая губы.

Сам перехожу на рев, уже ничего не соображая, не пытаясь сдерживать свой безудержный напор, — вдалбливаюсь все сильнее, все более жадно, — и даже когда она, в последний раз вскрикнув, обмякает в моих руках, а ее глаза закрываются, — не останавливаюсь.

Она внутри уже вся расслабленная, и даже губы не шевелятся, — малышка моя, всегда выключается после оргазма, — а я остановиться уже не могу, вдалбливаюсь, как сумасшедший, — и хочется, как же, мать его, хочется, из нас обоих все наше прошлое сейчас выбить, вместе с памятью, на хер, и вонзаться в нее так жадно, так глубоко, так бешено, — чтобы реально своей сделать, — навсегда, чтобы навеки там прорасти и остаться, слиться и никогда оттуда не выходить…

Сам дрожать начинаю, когда чувствую зарождающуюся внутри нее мелкую дрожь. Сама еще висит на моих руках, пошевелиться не может, губами что-то пробует, а ни раскрыть, ни сказать ничего не получается, — и внутри все трепещет, начиная дрожать все сильнее и сильнее, — и тихо охает, снова начиная сжимать меня с бешенной силой, — до боли, до искр из глаз у меня, до пелены уже совсем другой, не яростной, блаженной перед глазами.

— Твоя, — выдыхает хрипом опухшими, еще непослушными, не пришедшими в себя губами, — и я снова рычу, ловя ее новый, такой феерический оргазм. Огнем по всей коже, по всему, что под ней, ураганом по мне он проносится. И я не выдерживаю, тоже взрываюсь, лихорадочно повторяя ее имя. Хоть и хотел бы не останавливаться, быть в ней целую вечность…

С тех пор я таки сошел с ума.

Вытеснил на хрен память, — и сам все забыть решил.

Пусть мы будем двоими сумасшедшими, потерявшими воспоминания. Пусть. Пусть это длится, — столько, сколько нам отмеряно. На хрен память.

Теперь что-то изменилось.

Глаза гореть начали как-то по-другому. И в собственных я видел тот же блеск, что и в ее.

Наши ласки стали сумасшедшими, бескрышными. Нас просто уносило, — и вцепиться мы могли друг в друга где угодно.

Набрасывались, — жадно, раздирая друг на друге одежду. Везде, — на скалах, на пороге дома, стоило мне только войти, на крыше, когда я решил показать ей вид с самой большой высоты этого острова. Мы оба сошли с ума, забыв обо всем, — и даже меня больше не теребило ни одно из воспоминаний, — я лихорадочно пил данную мне каким-то чудом ошибку жизни, в лице этого невозможного счастья, не в силах напиться. Пил, глотал, всасывал, помня, что сейчас, вот эта секунда — возможно, последняя. И нужно отдаться ей — до своего последнего вздоха, — жадно, на полную, всем собой. И впитать так, чтобы переполниться, чтобы хлестало.

Я боялся, что моя ненасытная жадность отпугнет ее, — но нет. В ней самой открылась такая же, ничуть не меньшая, — и я поражался тому, сколько страсти сокрыто с этой маленькой, хрупкой, такой нежной девочке. Она действительно будто по-настоящему стала моей, — таким же безудержным сумасшедшим тайфуном.

«Здравствуй» — я, возвращаясь, бормотал уже ей в живот, сдирая остатки одежды, или даже в ее клитор, легонько дразня его зубами, забрасывая прямо со входа ее себе на плечи. И она отвечала сдавленным выдохом, переходящим в хрипящий крик, уже начиная дергаться в судорогах оргазма и, извиваясь, умоляя взять ее по-настоящему.

И я брал. Бросал прямо на ковер и набрасывался сверху, входя в ее еще сжимающееся лоно и рыча от блаженства. А потом, все еще подрагивающую и обмякшую, нес наверх, подхватив на руки. И снова брал на ступеньках, не доходя до спальни, утаскивал в душ, когда она уже совсем обессилев, не могла сама подняться, — и там, под струями воды, любил долго и нежно, входя аккуратно и осторожно, растягивая удовольствия, пока она сама не начинала дергать мои бедра, заставляя ускориться и наброситься на нее со всем страстью.

Она сводила меня с ума.

И я сошел.

Забыл.

Обо всем на свете забыл.

настолько, что начал верить, что наше счастье — действительно возможно.

— Тигр, дорогой, — среди ночи из блаженной неги сна, — да, да, сон, оказывается, бывает блаженством, а не простым отрубом, когда ты измочален и тебе просто нужно набраться сил, — меня вырвал ленивый голос Маниза. — У меня проблемы.

— Буду через полчаса.

Глава 16

Маниз, как всегда, сидел за свои любимым столиком в «Звезде» и медленно потягивал виски, наблюдая за извивающимися стриптизершами в клетках. Под столом на четвереньках стояла одна из предположительных новеньких, проходя кастинг минетом и усердно работая ртом. Но, видимо, ее усердие было так себе, — Маниз продолжал говорить по телефону, даже, кажется, не замечая ее работы над его членом.

— Смотри, — после традиционного тоста и виски, он выложил передо мной стопку бумаг. — На весь мой остров, на все, блядь, земли, — каждый же, суки, сантиметр подсчитали, наложен арест. Говорят, я ее приобрел незаконно, и вот теперь должен вернуть родному государству.

— Я понял, — коротко киваю, отпивая из нового стакана.

Обоим понятно, чья работа, — Альбинос не лох, естественно. Его нагнули, — и он отошел в сторону, сделав вид, что проглотил мой законопроект. А сам решил отомстить Манизу. Ну, и, предположительно, откусить себе его же остров.

— Завтра вылечу в столицу. Неделя, максимум две, — решу.

— Да, дорогой, — Маниз лениво кивает, отхлебывая виски и прикрывает глаза. — Уж реши.

Даже вопросов нет, — это уже моя проблема за взрывы, которые я устроил. И это — херня, мелочи на самом деле. Интересно, что Альбинос решил устроить мне. Усмехаюсь, — наверняка там по-серьезнее все будет.

— Хотя… — так же лениво чуть приоткрывает глаза, но вот взглядом прожигает меня очень даже стальным и ни разу не сонным. — Можно же быстрее решить этот вопрос, да, Тигр? Думаю, даже утром уже можно. Зачем мне неделю ждать, убытки терпеть?

— И что ты придумал? — о, неужели Маниз таки решил психануть и вспомнить бурную молодость? Еще что-нибудь взорвать, чтобы Альбинос не выебывался? Парочку его заводов, например? Война, конечно, будет, — но и задавить его в этой войне можно, если с другими собраться. Ну, а потом и все, что его поделить между всеми. Старые методы, конечно. Но, может, Манизу не нравится, что ему на мозоль наступить попытались? Когда-то он над всеми стоял, было такое время. И не нужно ему было ни с кем ни о чем договариваться. Мог творить, что угодно, мои взрывы — даже мелочь по сравнению с тем, что сам он устраивал. А если кто-то пытался вякнуть, — то этот вяк был его последним словом. А я бы за такой расклад старинной молодости Маниза даже и совсем не против.

— А что тут думать? Отдай мне его дочь, Тигр. Что дернулся? Думал, — Маниз — старый, сидит себе и блядями любуется, и ничего не видит, да? Думал, я не узнаю, кого ты там у себя прячешь?

Сжимаю челюсти до хруста. Блядь. Вот оно и началось. Уродливый мир за стенами дома все-таки протянул свои мерзкие щупальца туда, куда я никого не готов был впускать. И ведь это — только первая ласточка. Маленькая такая. Почти невидимая еще.

— Отдай, Тигр. И Альбинос уже к рассвету арест с моей земли снимет. Ты же понимаешь, — по кусочку свою дочь никто не хочет получать. Думаю, ему и одного пальчика, который я пришлю для предварительных переговоров, хватит. Ну, а нет… Так на десятом точно сломается. До рассвета как раз управлюсь.

— Неделя, Маниз. Максимум. Ущерб возмещу в двойном размере, — цежу сквозь зубы, еще сдерживаясь, чтобы не раскурочить сейчас эту рожу.

— А что ты так дернулся, а, Тигр? Что, пальчиков его дочери стало жалко? Неужто так сладко ублажают они тебя, эти пальчики, что так расстроился? М? Тогда я тоже хочу попробовать, а то эти бляди ни хера уже не ублажают! Поделишься, а? Ненадолго… На недельку, а, скажем? Тебе все равно не до развлечения с малышкой будет, пока вопрос будешь решать.

— Ладно, Маниз. Пошутили и хватит. Времени нет шутки шутить. Мне лететь надо.

— Ох ты, какой дерганный стал, — обманчиво игриво надувает губы, а сам взглядом рентгеновским сверлит. — Да понял я все, расслабься. По глазам твоим понял. Только и ты, Тигр, понимать должен. Вот это, — у тебя в глазах, — это смерть твоя. Нельзя нам слабости иметь, а ты меня сейчас расстрелять, кол в жопу засунуть и на лоскутки разнести хочешь. За одно слово. Сдохнешь ты из-за нее. Из-за любой бы сдох, — слабость, ее ведь так хорошо использовать можно. Но от этой, от дочери его, — не просто сдохнешь, а херово сдохнешь, Тигр.

— Давай каждый будет решать свои вопросы, — да, мне разнести ему башку на хер хочется. И язык вырвать. За то, что посмел только о ней заговорить, в грязь свою ее втянуть, пусть даже и словами. — Сдохну, — венок принесешь. С подписью.

— Это, — уж нет, Тигр, — снова откидывается на спинку кресла и лениво усмехается. — Я к слабакам на могилки не хожу, — на хрен они мне нужны?

— До встречи, Маниз. И не парься, — ты ж меня знаешь. Я любого перегрызу. Так что насчет слабака — что-то ты погорячился.

— Смотри себя, Тигр, сам не загрызи. То, что у тебя в глазах — черная дыра в сердце. Сама разъест тебя и не подавится, если из себя не вышвырнешь.

* * *

— Мммммммм, — еще не проснулась, глаз даже не открыла, а уже тянется с поцелуем, почувствовав на своей коже мои руки.

— Вставай, лучик. Мы уезжаем, — дую ей на ресницы, отмахиваясь от желания запрыгнуть к ней в постель и снова показать, насколько она моя.

В чем-то Маниз прав. Я таки расслабился. Не только о нас с ней забыл, а и о том, чего забывать было нельзя.

В этот раз все просто. Пока просто. При условии, что я решу вопрос по земле Маниза, — но у меня же не бывает вариантов что-то не решить, да?

Но Света становится очень лакомым кусочком. Где гарантия, что пока о ней знает только он? И насколько быстро узнают остальные?

Слишком многим Альбинос перешел дорогу, очень даже слишком, — так или иначе. Кого-то потопил, кого-то прямо сейчас топит, кого-то, как Морока, круто обыграть пытается.

И именно мой лучик, — черт, как же легко я привык называть ее своей, — так привык, что уже только с головой и с мясом это «моя» от меня оторвать можно, — становится козырной картой во всех раскладах с ее ублюдочным папочкой.

Да и, по большому счету, со мной тоже.

И только вопрос времени, когда и кто первым начнет на нее охоту.

Невозможное закончилось. Пора просыпаться и протирать глаза.

Света.

— Ну, Артур… — даже глаз открывать не хочется. А хочется, чтоб его губы целовали шею, как всегда, как я уже привыкла, и прижаться к его огромной, играющей мышцами, груди. С ума от него схожу, даже во сне. И даже ущипнуть себя боюсь, — а вдруг все это — только сон, и все сейчас исчезнет? — Куда ехать? Зачем?

Пытаюсь обхватить его шею и притянуть лицо к себе, но от аккуратно снимает мои руки.

Окончательно просыпаюсь и распахиваю глаза, недоуменно его рассматривая.

Слишком серьезен, даже где-то напряжен. Между бровями складка. И смотрит так… Холодно, что ли?

— Что случилось? — тут же подскакиваю на постели.

— Тшшшшш, — мягко проводит пальцем по губам, а я млею от этого его голоса. Кажется, именно в него я и влюбилась, — еще тогда, когда болела, а он меня укачивал. — Ничего, — проводит костяшками по скуле, а я даже глаза закрываю, вся отдаваясь этой ласке. Я знаю, какой он. Пусть даже не видела его другим, не таким, как со мной, — но чувствую. И потому его нежность для меня, — нечто совершенно бесценное. А от остального я вообще схожу с ума. — Просто нам нужно уехать. Сейчас.

— Надолго? — решаю не задавать лишних вопросов. Сам скажет, если решит, что нужно. Артур не любит говорить о своих делах, особенно о тех, от которых у него в плече бывают пули. Никогда не отвечает, как бы я ни выспрашивала.

— Как получится, маленькая. Может, больше не вернемся. Дела.

Мне вдруг становится так грустно. И как будто лед растекается внутри.

— Ну, чего ты? Разве тебе самой домой не хочется?

Хочется, конечно. Но — разве неясно, где он, мой дом? Вот здесь, — там, где мы вдвоем, отрезанные от всего остального мира. Только вдвоем и принадлежим друг другу. И никуда я отсюда не хочу.

— У нас есть полчаса? — прижимаюсь к его груди губами. Видимо, дело действительно важное и срочное, раз он не вернулся в постель, чтобы побыть со мной хотя бы и недолго.

— На что? — гладит меня по волосам, перебирает пряди, а пресс уже напрягся до невозможности.

— Хочу на прощанье на океан посмотреть.

Да, для меня это сейчас почему-то очень важно. Может, — потому, что с него все и началось с нами? Не знаю…

Весь мой мир сосредоточился на этом доме. На нем.

Когда Артур уходит, я зажмуриваюсь, чтобы снова и снова почувствовать, пусть мысленно, его губы на моем теле, его руки, его взгляд, под которым я сама становлюсь совсем другой. Нет больше той девчонки, я чувствую себя чем-то большим, настоящей женщиной, — любимой, желанной, — и пусть он никогда не говорит мне об этом, все это горит в его глазах.

И даже не верится.

Вожу по губам пальцами, ловя на кожу его прикосновения, — и сама себе не верю. Не верю, что так бывает.

Тихонько обнимаю сама себя руками, — счастье, которым он пропитывает меня, хочется удержать, вжать в себя, — чтобы не растворилось, не развеялось.

Кажется, моя жизнь началась именно здесь.

Она — в запахе его волос на подушке. В саду и извилистых аллейках у дома. У этой скалы и безумного океана… Когда Артура нет, я часто подымаюсь туда и кажется, что время останавливается. Только здесь бьется мое сердце — бьется по-настоящему. И я каждый раз схожу с ума, когда он затапливает меня своей нежностью, в которой никогда бы не признался.

И мне не хочется возвращаться обратно.

Хочется отгородиться от всего мира и просто быть с ним здесь. Вдвоем. Вдали от всего остального.

Конечно, я всегда понимала, что это невозможно, что рано или поздно придется выйти в мир. Но каждый раз надеялась, что этот день наступит еще не сегодня. Потому что тогда все уже станет иначе.

— Малыш? — ветер сегодня снова холодный и хлесткий. Но меня почему-то пробирает холодом внутри. Смотрю на плещущиеся волны, — и на саму тоска такая накатывает, что сжимается сердце. И даже тяжело дышать.

— Все хорошо, Артур, — слабо улыбаюсь. Его не обмануть, — он всегда все чувствует. Иногда мне даже кажется, что чувствует меня сильнее, чем я сама. Иногда это даже пугает, — наверное, нельзя вот настолько раствориться в человеке, вот так, безоглядно, отдать ему всю себя, видеть в нем единственный свой смысл. Это не любовь, — это что-то намного большее. Ураган? Срыв? Стихия? Не знаю. Но я бы ни на что этого не променяла. Никогда. Все остальное — как освежитель воздуха с ароматом свежего ветра по сравнению с самим ветром.

— Там, куда я тебя отвезу, тоже есть дом. Не с таким, правда, видом, но все же.

Обхватываю его руками и прижимаюсь к губам. Почему меня обжигает так, как будто мы видимся в последний раз? Мы ведь даже не расстаемся, едем вместе! А у меня уже такое чувство, будто меня от него отдирают вместе с сердцем. До спазмов в груди.

— Тшшшшшш…. Все хорошо…

И сам вздрагивает отчего-то.

Мы собираемся молча, а настроение как на похоронах. И странное чувство безвозратности. Настолько, что пару раз я даже порываюсь сказать ему, — пусть едет без меня. Пусть уезжает, а я буду ждать его здесь. Кажется, только так я могла бы сохранить нашу сказку.

Но сказок не бывает, — нам и так ее слишком щедро отмерили. И у него там явно не временные дела. И я молчу, продолжая собираться.

Глава 17

Тигр.

— Что? — оборачиваюсь, застегивая запонку на рубашке.

Света полулежит на диване, гипнотизируя меня изумленным взглядом.

Прилетели ночью, она почти не успела даже осмотреться в новом доме, ну а с утра я будить уже не стал.

— Ты… Так не похож на себя…

Ну, да. Армани и прилизанные волосы. Таким она меня, наверное, и не представляла.

— В столице я даже приличный человек, малыш, — взъерошиваю ее растрепанное безумие на голове окончательно. А она проводит пальцем по моим губам, — и хочется сбросить рубашку на хрен. — Я, между прочим, депутат, на секундочку. И солидный бизнесмен, — смешно, как округляются ее глаза и даже приоткрывается ротик.

Не ожидала.

С тем, что она видела на острове уж точно ни депутат, ни бизнесмен не связывается. Никак.

Ох, малыш, — даже объяснять тебе не стану, какой дорогой ко всему этому приходят. И того, что в бизнесе и политике дерьма и войны намного больше, чем на дороге и со стволом. Н-да. Мы вообще тут все солидные люди. И Альбинос, — в миру Георгий Витальевич Ипатьев, владелец трех заводов и сети автозаправок. Пятое место в рейтинге самых успешных людей. И очень близкий друг Генерального прокурора.

А я пока на седьмом. Но у меня есть дорожки с черного хода кое-куда повыше. И неделя на то, чтобы Генеральный вдруг пошатнулся со своего поста. Совершенно случайно, ясен хрен. Иначе арест с земель Маниза мне не снять.

— О… — смотрит на меня, как в первый раз увидела.

— Угу, — мне даже забавна ее растерянность. — Кстати, Свет. Мы тут от мира уже не спрячемся. А я вернусь поздно, а, может, даже и не сегодня, — такие вопросы, как мой, конечно, решаемы, но и отрабатывать их по-серьезному нужно. — Чего ты? — ну вот, вселенская печаль и грусть на мордашке.

— Свет, — да знаю я уже, о чем подумала. Конечно, уже так и видит, что у меня тут есть постоянная женщина и вообще жизнь, совсем другая, чем та, на острове. И уж успела решить, что я к ней больше не вернусь, окунувшись в привычный столичный мир. — Даже не забивай голову. Если бы не хотел, чтоб ты была здесь, — домой бы, в поселок твой отвез, ну? — все равно, кажется, не верит, глупая. Кивает, а в глазах уже слезы появляются. И губки закусывает. Уже вижу, — ждет, пока уйду, чтобы разреветься. И, может, даже и уехать домой, пока меня не будет. Все уже себе решила.

— У тебя важное дело, — вздыхаю, гладя по щеке. Не хотел вот так говорить, но, кажется, просто нет другого выхода, — я уже по глазам вижу, что решила уехать. Я уже все про нее вижу. — Сергей, твой теперь официальный водитель и охранник, привезет тебе каталоги. Выбери себе платья, побрякушки там, — все, что положено. И не скромничай. Нам с тобой теперь в свете появляться нужно. А жена депутата, как мне ни жаль, не может ходить с обнаженной грудью и топлесс, — тяжело вздыхаю. От того теперь только воспоминания и останутся. Теперь все по-другому будет. И, как бы я ни хотел спрятать ее от всего мира, — а не выйдет.

Теперь — наоборот. Я ее всем выставить на обозрение должен. И не игрушкой своей, не любовницей, — а именно женой. Только тогда таких вопросов по поводу нее, как у Маниза, больше не подымется. Только так все поймут, что Света, — табу, и прикасаясь к ней они становятся со мной на путь войны.

— Выбирай самое дорогое, но только самое закрытое, — уже рычать внутренне начинаю, как представлю, как на нее все пялиться будут. А тут — есть на что попялиться, еще как есть! Уже мысленно по истекающим слюнями подбородкам лупашу. — А лучше, — мешковатое что-то. Такое, пострашнее.

— Жена?

Даже смеяться хочется от ее полезших на лоб глаз.

— А ты как думала? — грозно нависаю над ней, сверкая глазами. — Я же сказал, — свой шанс на свободу ты очень опрометчиво упустила. Так что теперь, — даже не надейся, уже не отпущу. Или ты думала, что я только пугал тебя, а?

— Артур! — Запрыгивает на меня, обвивая шею и спину, и я таки начинаю хохотать, как идиот, кружа ее по огромной нашей спальне.

— Говорил тебе, — приходить ночью в постель к мужику — опасно! Слушать надо было! А теперь, — обратной дороги уже нет. Уже не отпущу, Свет. Серьезно.

— Не отпускай, — и снова лихорадочные губы по лицу. И мои, по ее волосам, по губам по шее.

— Прости, малыш, — глажу рукой по щеке. — Не так это нужно было сделать, да? Но у тебя были такие глаза, что я не уверен, дождалась ли ты, пока я купил бы кольцо.

— Все так, Артур, — кажется, даже пальцы побелели, так в воротник моей рубашки впилась. — У нас все — именно так, — мы сами такие. Если бы ты заказал фейерверки и стал бы на одно колено с кольцом, я бы подумала, что это твой какой-нибудь брат-близнец, но только не ты.

— Ну… Вообще-то я собирался придумать какой-то романтический ужин, — вообще-то не собирался, даже не думал пока о том, как это лучше всего было бы сделать. Дальше кольца идей на самом деле, у меня не было. Но что-то такое все-таки предполагал. Тонну роз какую-нибудь, например.

— Не надо ужина… Ничего, кроме тебя, не надо…

— Надо, лучик. Мне очень много хочется для тебя сделать.

Эту встречу пропускать было нельзя… Да, черт возьми, трудно мне будет здесь с ней вместе!

— Прости, я должен ехать. Ты выбери пока все — платье, ну, что захочешь. На суммы не смотри. И — главное. Никуда без Сергея не выходи. Трубку я могу не брать. Не волнуйся.

Кто бы знал, чего мне стоило сейчас оторваться от нее, мягко укладывая на диванчик. И уйти, просто поцеловав на прощанье. Вместо того, чтобы взять сейчас ту, что только что согласилась стать моей. По-настоящему. Навсегда.

Даже сердце щемило, пока спускался.

Хрен знает, вроде, — мы и так вместе, и все понятно. Но после этого «да», после радости ее этой, будто что-то поменялось, стало совсем другим.

Света.

Никак не могла объяснить, отчего так на душе тревожно.

Наверное, все дело в этих переменах

Тигр, — тот самый, мой, уже привычный вдруг стал совсем на себя непохож

С изумлением — да и, чего греха таить, — восхищенно, — рассматривала его, — такого нового.

Извечная щетина превратилась в ухоженную и невероятно сексуальную.

Даже походка, манеры, повадки, кажется, стали здесь, на новом месте совсем другими.

Он стал… Плавнее? Да, наверное. Стильным незнакомцем с совсем другой улыбкой.

Смотрела на него, — и будто в кривое зеркало, или на брата-близнеца.

Холодный, идеальный, в дорогих брендовых рубашках и костюмах, с неизменными запонками с капельками бриллиантов, и каждый раз — новыми, холеный, со шлейфом дорогого парфюма, неизменно окружающего его…

Этот новый Артур заставлял трепетать и любоваться с замиранием сердца.

И внутри все леденело, — я понимала, что замираю не только я одна.

Там, на острове, в нашем доме он был стихией. Злой или страстной, и даже его молчание было способно попросту сбить с ног.

А здесь…

Здесь он стал тем, у кого есть своя история.

Своя жизнь, которой он жил прежде и которая наверняка останется для меня загадкой, тайной за семью замками.

Он стал чем-то вроде картинки из телевизора, — шикарно, невозможно, но не понять, не дотянуться….

И только тогда, когда на его лице вместо холодной, чуть надменной улыбки, появлялся уже знакомый мне оскал или то самое тепло, от которого я плавилась и млела, рассмотрев его еще тогда, пока не пришла в сознание, я снова выдыхала и ощущала себя самой собой.

Но уже через миг сердце снова начинало бешенно колотиться.

У него здесь — своя жизнь.

Женщины, друзья, обязательства, дела.

Все то, куда мне нет никакого хода. Все то, что сложено уже давно, задолго до того, как я появилась в его жизни, — и появилась ли на самом деле? Ведь, может, я просто прошла по ее краешку и теперь он, прозрев, с предельной ясностью поймет, насколько я не вписываюсь в эту самую жизнь!

Куда мне до холеных светских львиц, окружающих его?

А они окружали, я видела.

Пялилась в телевизор, просматривая светские хроники, и до крови прокусывала губы, глядя на то, как возле моего, — или уже не моего, а совсем другого, такого, каким я его и не знала, Артура, вьются холеные… стервы…

Особенно одна, — брюнетка с нереально высокой и огромной грудью, — всякий раз, когда Артур мелькал на экране, будь то новости какой-то политической жизни или просто светские сплетни, она почему-то не просто оказывалась рядом, так и подсовывая ему под подбородок свою грудь, и постоянно прикасалась к нему, так, будто имеет на это право.

Поправляла ему галстук или ловила его руку, чтобы якобы застергуть расстегнувшуюся на рукаве рубашку.

Призывно улыбалась, заглядывая ему в глаза, — слишком, слишком близко находясь у его лица и облизывая губы.

Судорожный взгляд постоянно вылавливал все те мелочи, которых, кажется, никто бы и не заметил.

Как она ловила его руку, проходя рядом с камерами журналистов, как поглаживала его мизинец.

Пусть это длилось всего мгновения, и он отходил или убирал свои пальцы из ее, — но не заметить было невозможно.

Почему она позволяла себе это? Почему ОН позволял ей так себя вести?

Конечно, у него были до меня женщины. Я это понимала. И сердце все равно болезненно сжималось от одной мысли об этом.

Хотелось, чтобы он был — только мой. Как там, на острове. Так, насколько я вся его, — мне даже воздуха не хватает, когда его нет рядом. Ничего не хочется, — только закрыть шторы и проспать все время, пока он не вернется. Жизнь теряла краски, звуки, свой вкус, — все терялось, все становилось ненужным, когда его нет рядом. Даже не понимаю, — как я могла жить раньше? Не знать его — и как-то жить? Чему-то радоваться, улыбаться, хотеть чего-то?

Это невозможно — вот так, в один миг, он просто стал всей моей жизнью. И нет без него ее. Ничего нет.

И вся эта роскошь, эти дорогие вещи, которые он присылал мне с курьером из дорогущих каких-то магазинов, каталоги, до которых я так и не добралась, — ничего мне этого не нужно! Я бы провела всю жизнь с ним на скользких и холодных скалах, — но лишь бы вдвоем!

Не знаю. Так, наверное, не любят. Это — не любовь, не страсть, — сумасшествие, наваждение. Но… Без него будто и меня самой просто не было. И, кажется, уже и не будет никогда. А, может, — как раз такой она и должна быть, именно настоящая любовь? А все другое, — просто увлечения, не всерьез? Именно такой, — чтобы легкие обжигало и пальцы судорогой сводило только от того, что его нет рядом?

Закрывала лицо руками и заставляла отогнать от себя все глупые ревнивые мысли.

Я должна была ему верить. Должна была. Иначе — зачем все это, зачем тогда МЫ?

Мы стали одним целым, — и иначе быть не должно, не может. А, значит, я должна ему верить. Должна доверять. Полностью. Без остатка. До донышка. Даже глазам своим верить не должна, — только его слову, только тому, как он на меня смотрит, когда целует. Только тому, что чувствую в биении его сердца.

И все равно, — как зверь, что заперт в клетке, бродила по огромному дому. Не зная, где он, не получая от него звонка, — до поздней ночи, до бессонных ночей в холодной постели, только вздрагивая, когда он возвращался, — бесшумно поворачивал ключ в двери, но сердце уже начинало колотиться, чувствуя его присутствие. Воздух появлялся. И я сама начинала оживать.

Он ложился рядом и нежно проводил руками по моему лицу, по шее. Шептал те самые бессвязные, безумные слова, от которых, как от его дыхания, кровь начинала разгоняться по венам, — будто застывшая, заледеневшая прежде.

Я делала вид, что сплю. А он не пытался меня будить, гладя по щекам и перебирая пряди волос. Только съеживалась и замирала под его руками.

Не знаю, почему.

Может, мне просто было страшно. Страшно пошевелиться и все испортить. Разрушить что-то, что стало вдруг казаться слишком хрупким. Или просто самой нужно было привыкнуть к этому новому Тигру? И чувствовать, что он любит меня, как и раньше, — даже когда я сплю, когда сама не тянусь за его ласками?

Наверное, да.

То, что он любил меня вот так вот, — спящую, не слышащую его слов, оживляло меня развеивая все дневные страхи и переживания. Он оставался таким же. Частью моего сердца, куском моей собственной души. И в эти минуты я доверяла ему безраздельно. Твердо зная, что все, что происходит там, за пределами нашей любви и этого дома, — просто маска, игра, роль, которую ему нужно исполнять. В эти короткие минуты я верила. Верила его пальцам и тихому шепоту гораздо больше, чем ответам на все мои вопросы, которые он мог бы мне дать. Ведь это, — и лишь это — самое важное. Верить тому, кого ты любишь. А иначе… Иначе все не имеет смысла. Иначе нужно разрывать все, пусть даже отрывая с мясом, с куском собственной души. Пусть даже истекая кровью. Если не можешь доверять и доверится, — всецело, — то лучше просто молча уйти.

Но ночь заканчивалась, он уходил с рассветом, — неизменно идеальный, будто сошедший с картинки журнала, — и все страхи снова наваливались на меня.

Тигр.

… Дорогой ценой мне обошлись земли Маниза. Очень дорогой. Но когда у тебя нет даже в голове шансов не дойти, — дойдешь. Голову сложишь, а дойдешь. А у меня их с детства нет, иначе давно бы сдох в какой-нибудь канаве.

На входе пришлось пожертвовать неделей сна и солидной частью акций очень серьезной компании. Зато на выходе я получил своего Генерального прокурора, засадив прежнего за связь с преступным миром и однозначный сговор с криминальной мелочью, дал ему фас на очень пристальное внимание к одному белобрысому бизнесмену и естественно, обелил имя ни в чем неповинного Маниза. Даже компенсацию с прежнего прокурора для него срубил.

Дело было охренеть, каким громким.

Все СМИ только об этом и кричали, забыв даже об очередных показах мод и светском блядстве.

А вот со Светой мы практически не виделись.

И теперь я был даже рад, что так, пусть неказисто, а обозначил свои намерения и услышал ее да. Сам не ожидал, что так надолго застряну. А она — точно бы сбежала, решив что не нужна мне.

— Малыш, — совершенно измотанный добираюсь, наконец, до дома и падаю рядом на диван. — Все. Я освободился, — притягиваю ее к себе, несмотря на попытки что-то там пролепетать. Не до разговоров мне, — я за неделю наговорился. Мне ее по-другому нужно.

Накрываю пальцами губы и зарываюсь лицом в волосы.

Что-то еще пытается сказать, выкрутиться, но таки замирает, а после и сама, обняв, прижимается ко мне.

Знаю, о чем поговорить хочет.

Но я не собираюсь превращать собственную жизнь в выслушивание упреков подозрительной и недоверчивой жены и, уж тем более, — в пояснения, где был и чем занимался.

— Светттта, — рывком опрокидываю к себе на колени и подтягиваю к груди. — Ты — моя. Ты что думаешь, — я буду держать тебя в доме, звать замуж, а сам по блядям, что ли, бегать?

— Ты не ночуешь дома, — всхлипывает.

— Девочка… — а сам уже скольжу губами по шее, опускаюсь к острым торчащим соскам. — Ты не поверишь, — я вообще почти никогда не ночую дома, — перебрасываю на бедра, лицом ко мне, раздвигаю ноги, забрасывая их к себе за спину. — Нет для меня никого, кроме тебя. И никогда не будет.

— Ты — мое солнце, маленькая. Весь мой свет. Какой идиот захотел бы жить без солнечных лучей? Ты же внутри меня. Так глубоко… Как не бывает, Свет. Глубже всего остального. Ты во мне больше, чем я сам.

— Все мои лучи — от тебя, Арт… Они погаснут, если тебя не будет рядом. Я ведь живу только тобой…

Слова, просто слова. Они никогда не имели для меня значения. Но как же непросто дались мне сейчас. И как же режет в груди от того, что она говорит мне… А ведь просто слова… Всего лишь странно сложенные самые обыкновенные буквы.

— Никогда не отпущу, — прижимаю так крепко, что и сам задыхаюсь. Нет, не от силы, — от того, что понимаю, — мы действительно теперь вместе. Всей душой. Обеими нашими душами. Все — не сон, не иллюзия, не секунда. Ее глаза, ее губы и тело — никогда мне не врали. И сейчас тоже не врут. Мы уже — навсегда. И та лавина одуряющего счастья, от которого каждая капля крови внутри закипает, обрушивается на меня разом. Счастья, в которое я так до этой секунды и не верил до конца. Каждый раз зная, что оно закончится.

— А теперь… Придется тебе потерпеть. Я по тебе изголодался! — подхватываю на руки и несу в спальню. В нашу уже спальню, — сам поражаясь тому, как это «наше» звучит в голове. Одуряюще. Это оргазм, помноженный на сто тысяч.

— И не царапайся, — прикусываю за мочку, подавляя ее последнее сопротивление. — Я не обещал, что быть моей женой — это легко! За всю неделю супружеский долг отдавать придется. В тройном размере!

* * *

— Ты выбрала, какую хочешь церемонию? — откинувшись на подушки, я притянул ее, все ее подрагивающую от хрен знает какого по количеству оргазма и уложил себе на грудь.

Знала бы ты, маленькая, как я задыхался без тебя, без этого нашего пространства на двоих.

Но ничего, главное уже разгреб, — и можно теперь все послать и уехать куда-то, совсем подальше. Туда, где мы будем только вдвоем. И никто достать не сможет, не выдернет из нашей пелены. На неделю — так точно.

— Зал там, праздник, платье?

— Не хочу, Артур… Зачем нам чужие люди? Хочу только с тобой, вдвоем… Где-нибудь далеко… Даже бабушке потом давай скажем. Тем более, она еще в больнице. Пусть это будет только нашим. На двоих.

— Теперь всегда все будет только нашим, — глажу ее по волосам. — Теперь нас по отдельности больше нет, Света. Только мы.

— Свет, — притягиваю ее к себе так сильно, что даже ребра становится страшно поломать. Но ничего, вот ничего с собой поделать не могу, — вжать ее, впечатать в себя хочется.

— Я, наверное, просто мало говорю… Да и не по этим я делам, не по разговорам. Ты просто знай. Знай всегда, что бы ни случилось. Я жизнь за тебя отдам и весь этот мир гребаный переверну на хрен, если придется. Ты же у меня вот здесь, — еще сильнее к груди прижимаю. Ты — все мое. И не словами это измеряется. Разве не чувствуешь? Не слышишь? — прижимаю ее ладошку к сердцу.

Она должна знать. Знать, как знаю я. Никаких слов на свете не хватит, — тут только чувствовать можно.

И знает, — по глазам вижу, — все она знает, все чувствует.

И снова — нет ничего на свете, кроме нас двоих. Нет и не будет никогда. Только мы.

Что там Маниз говорил про слабость?

Я тоже, может, раньше так и думал.

Никого вовнутрь бы не пустил, никому бы власти над собой не дал.

Но это… Это совсем другое.

Не слабость это, — наоборот, — сила, которой раньше и представить себе не мог. И даже в том, чтобы вот так распахиваться настежь перед ее маленькими ручонками. В том, чтобы кислород свой из ее глаз брать, — глаз, в которых столько всего плещется, что мне и слышать от нее ничего не нужно. Там, в этих глазах, — вся жизнь моя. И ничего не страшно. Страшно только неживым быть, а все остальное — хрень и ерунда.

Кивает, прижимаясь в моей груди, — и снова сердце в бешенный мотор превращается.

— Прости, — тихонько шепчет мне в кожу, а у меня ледяные мурашки по венам расползаются. — Я просто… Испугалась. Все новое здесь. И ты новый, другой. И жизнь у тебя тут…

— Лучик… — до боли затапливает ее тихий шепот. Нежностью кромсает, — и снова понимаю, — неправ я, так было нельзя, — вот просто ее здесь так вот бросить. — Никогда не будет по-другому. Только ты и я. Все остальное — так, декорации.

— Декорации, — улыбаясь, кивает, водя пальчиком по моей груди. — Тогда зачем они нам, Артур?

И правда.

Зачем нам вся эта мишура?

— Собирайся, — киваю, подхватывая ее на руки и поднимаясь с постели. — Кольца есть, а платье, я думаю, не так уж важно. Все равно порву.

Глава 18

* * *

Я везу Свету в то место, о котором почти никто не знает.

В маленький поселок, в заброшенную почти церквушку, где меня крестили.

Там началась моя жизнь, — но только со встречи с ней эта жизнь обрела настоящий смысл. Думаю, так будет правильно, что мы обвенчаемся именно там. А после… После пропадем и спрячемся от всего мира, — там и домик у меня еще есть небольшой, о котором никто почти-то и не знает. Все, как мне хотелось, — спрячемся, запутаем следы и просто будем вместе. Пусть и недолго.

Такое редкое и драгоценное чувство, — тишины и безмятежности.

Улыбаясь, она гладит мои пальцы на руле.

И внутри, — так же тихо, как и при въезде в поселок. Тишина и умиротворение.

Вот так, наверное, и правильно. Так и должно быть. Благость и благодать.

Правда, я все равно знаю, что за нами едет Сергей и Змей должен где-то незаметно подтянуться.

Не имею права поддаться спокойствию. Не могу поставить под удар или даже под угрозу этот наш день.

И все равно где-то внутри прошибает, — не бывает так. Не может быть! Будто молнией нутро все насквозь переворачивает.

Разве заслужил я тихое счастье? Эти глаза рядом, — такие доверчивые?

— Артур… — эта молния моя будто и ей передается, — и пальцы на моих руках вдруг начинают дрожать.

— Да, — сам не понимаю, как перехожу на нервный хрип. Кажется, будто небо сейчас обрушится, развалится на куски прямо на наших головах и кто-то рассмеется над нами страшным эхом.

И небо таки темнеет, пронзаясь уже настоящими молниями.

— Все хорошо, малыш, — шепчу, а у самого пальцы током начинает бить. — Сама же видишь. Все спокойно.

Только вот дрожание ее мне не нравится. И то собственное, что внутри.

— Это просто мандраж, — убеждаю ее, останавливаясь у церквушки и прижимая к себе изо всех сил. Хрен знает, — будто душу сейчас мне разворачивает, — и понять не могу, отчего.

— Артур? — нам навстречу выходит улыбающийся священник. Не тот, что меня крестил, — того давно уже нет. Молодой. Но… Из тех вот, которые настоящие. Благостные такие и со светлой улыбкой. Не за деньгами которые в эту службу идут.

Что не так?

Может, меня просто чернота моя собственная в такие места не пропускает?

Показалось на миг, что все переменилось, — а ведь нет, — есть пятна, которых не смыть, не отмолить. Природа моя собственная, прошлое, что ли, сюда, за грань не пропускают?

Небо чернеет, и нас накрывает ливнем.

— Пойдем, — хрипло шепчу, сжимая ее руку. — Промокнешь.

Простенькое белое платье на фоне черного бушующего неба. Маленький букетик в тонких дрожащих пальцах. И сама вся она такая, — маленькая, хрупкая.

Будто впервые, со стороны на нее смотрю.

И снова понимаю, — в миллионный раз, — не для меня она. Слишком хороша, слишком нежная и хрупкая. А я, как демон, — страшный и черный, — утаскиваю в свою страшную пасть девушку. Даже вздрагиваю от наваждения, — но теперь уже она сжимает мою руку.

— Обратной дороги не будет, Света. Уже никогда, — прижимаю ее к себе, уже промокшую и уношу под навес, целую волосы. Как тогда, после того шторма, из которого выловил. Что делаю? Даю ей последний шанс передумать?

— Идем, — улыбается, играя ямочками. — Перестань вести себя так, как будто ты забираешь у меня свободу. Быть с тобой — вот моя свобода, Артур.

Грохот грозы переливается с мерными словами священника.

Молитвы плывут тихо, околдовывая, завораживая.

Но внутри все равно шторм, — и вот мне уже кажется, что не только гроза бушует за окном. Слишком грохочет. Слишком.

— Обещаю быть верным тебе и обращаться с тобой благоразумно, оказывая честь, обещаю защищать, заботиться, содержать и поддерживать тебя в болезни и здравии, в печали и радости, в бедности и богатстве, обещаю быть верным и преданным тебе до последнего шага моей земной жизни, — будто со стороны слышу свой голос, что раздается эхом по маленькой церквушке.

— А не врать невесте ты пообещать не забыл? — с грохотом дверь слетает с петель. — Мог бы, кстати, и отца ее позвать на свадьбу, раз такое дело. А, зятек? Что ж руки не попросил по- человечески?

Это страшный сон…

Нет, это моя настоящая жизнь.

И слух меня не обманул, как бы я ни старался отмахнуться, — не только ливень слышался за стенами.

Окровавленный Альбинос с явно простреленным плечом, пошатываясь, заходит внутрь.

Следом влетают Змей с Серым, а вот снаружи перестрелка, кажется, продолжается.

— Что? — Света, чуть покачнувшись, крепко впивается в мою руку.

— Что, доченька? Не сказал тебе жених, что у тебя отец есть? — каждый его шаг отдается грохотом похлеще пули в маленькой церквушке.

Только дергаю головой Змею, чтоб его здесь не трогал. И выть хочется от того, что сделать сейчас ничего не могу.

— А еще не сказал, что мы с ним много лет враждуем, да, не сказал же, Тигр? Конечно, кто же о таком невесте говорит, м? Не сказал, что использовать ее против меня хочешь? А ведь я искал тебя, доченька. Много лет искал. Только вот он нашел тебя раньше, чем я. И приковать к себе решил. Чтобы потом меня тобой шантажировать. Думал, сломает старика родительской любовью. Не нужна ты ему, моя девочка. Я ему нужен. Победа надо мной. А ты — так, игрушка для него всего лишь. Инструмент, чтобы взять то, до чего ему иначе не добраться.

— Артур? — губы, которым оставалось произнести всего несколько слов клятвы и поцеловать меня, дрожат. Она отшатывается, но теперь уже я крепко, до хруста, сжимаю ее руку.

— Уничтожу, — шиплю, дергаясь второй рукой за стволом.

— Что, — вот так? Прямо здесь? В храме? — Альбинос усмехается окровавленным оскалом. — Даже без медового месяца, да, Тигр? Ну, да. Зачем тебе медовый месяц, правда? Так даже проще, — моя наследница уже и твоя жена, и голову ей забивать больше любовью дурацкой не нужно. Так все просто.

— Артур! — в ее голосе отчаяние и паника, и меня уже раскурочивает на хрен. Рассыпается счастье — с грохотом, острыми осколками разрывая все, во что успел так глупо, по-идиотски поверить. И еще. По-другому разрывает. Выходит, — не знала она ничего о нем. Ни при чем была. С самого начала.

— Что он говорит? — разворачивается ко мне, — а лицо такое бледное, что страшно за нее становится. — Кто он?

— Твою мать, Змей, не здесь! — Альбинос пытается дернуть Свету на себя, и Змей тут же бросается на него.

Все, — как в плохом, нелепом кино, как в замедленной съемке.

В церковь врываются люди Альбиноса.

Под пальбой я успеваю бросить Свету на пол, позади нас валятся трупы. Мои парни тоже не отстают, — и вот уже, кажется, в живых остаемся только я, Света, Змей и бессмертный, блядь, Альбинос.

Убери все это, — рычу Сергею, только что снявшему последнего из ворвавшихся в храм. Молча кивнув, он утаскивает тела, выбрасывая их под грозовой ливень.

— Света?

Твою мать! Струйка крови на виске и глаз не открывает!

Блядь! На хрена я все это вообще устроил? Жили бы себе спокойно вдвоем, из дому бы не выпускал…

— Света! — кажется, уже ору, лупя по щекам, пытаясь привести ее в чувство, — но ничего, ни хрена не выходит, — дышит, еле слышно, с хрипом, но лежит в руках, как тряпичная кукла.

И я могу только реветь на весь храм, прижимая ее к себе.

— Это — не конец, Тигр, — скалится Альбинос, — которому явно по хрен, что с его дочерью. — Это — только начало. Ты, сука, каждой каплей собственной крови мне платить за все, что сделал, будешь.

— Света? — тормошу ее, как сумасшедший, пока священник, наконец, не начинает лить на нее святую воду из чаши.

— Живая…

Глаза, наконец, с тихим вздохом, распахиваются.

Но…

Но в них такой ужас, что самого передергивает.

— Тшшшш, — пытаюсь успокоить, но, очнувшись, она начинает изворачиваться в моих руках, как уж на сковородке. — Все будет хорошо, малыш.

— Это был ты, — выдыхает она побелевшими губами. — Ты!!! — хриплым воем ужаса. — Ты!

— Я заберу тебя, моя девочка, — Альбинос, скрученный Змеем, таки протягивает к ней руку. — Или ты готов убить ее отца у нее же на глазах, а, Тигр?

Нет, блядь, я не готов. Ни к чему не готов. Особенно, — ко взгляду этому ее. В котором ужас переплелся с ненавистью.

Да, блядь. Я все забыл. Очень сильно постарался, чтоб забыть. А она вот, — вспомнила. И, если бы у меня был шанс поговорить с ней, что-то объяснить, то, возможно… Нет, не простила бы, но, может быть, смирилась. Поняла бы хотя бы, почему. Но — так… Так я потеряю ее навсегда. Слишком грамотно разыграл карты Альбинос. Слишком я расслабился, не подумав, что он с такой стороны зайти может. Слишком поверил, что мы спрятаны с ней от всего мира. Все — слишком.

— Отпусти. Отпусти меня, Артур.

И мольба в голосе такая отчаянная, от которой снова всего переворачивает и на куски разрывает.

— Нет, — и снова все как будто со стороны.

Будто не мои губы, а чьи-то чужие, ставшие деревянными, каждое слово произносят льющимся и тут же застывающим перед нами в воздухе металлом.

— Как ты не понимаешь! — дрожит вся, задыхаясь. — Я не могу стать твоей женой! После того… После всего этого!

Но от меня уже так просто не отшатнешься. Рука впивается в ее тело стальной хваткой.

— Нет, — оглушительно трещит, разрываясь, платье моей невесты, пытающейся, как рыба на берегу, все-таки вырваться.

— Артур, — тихий голос священника, будто ничего и не случилось. — Вы не можете взять невесту силой. Это противно Господу.

— Не можешь, — содрогаясь, неживым эхом, повторяет Света. Совсем без жизни в каждом звуке. — Не можешь. Ты…

Смотрю на свою руку, медленно разворачивающую ствол на молодого священника.

— Венчай, — снова выплевываются расплавленным металлом слова. — Ты произнесешь эти слова и станешь моей женой, Света. Или я сейчас убью их обоих.

И снова ужас, полыхающий огненным пламенем в ее глазах. А перед моими — пелена, — черная, жуткая, с кровавыми отблесками. Сквозь которую кружится перед глазами пол церкви, залитый кровью. Оскал Альбиноса, который уже знает, что победил с капающей по подбородку кровавой струйкой. Жуть в глазах, которые еще недавно, до рези в груди, светились любовью. И разорванный грязный букетик, который она судорожно мнет в руках, впиваясь нежной кожей в шипы.

— Неужели ты действительно такое чудовище? — выдыхает, почти не дыша.

— Я сказал уже, Света. Сказал, что не отпущу. Венчай!

Опуская ее на ноги, крепко прижимая за талию.

— Все равно не отпущу, — рычу, глядя на беззвучно открывающиеся губы. — Или два трупа — и я все равно тебя забираю, или мы сейчас спокойно венчаемся и уезжаем.

— Пообещай, что никого не убьешь… — уже обреченно, уже ни на кого не глядя.

— Я жду, Света.

— обещаю быть верной, почитать тебя как главу нашей семьи, заботиться и поддерживать тебя в болезни и здравии, в печали и радости, в бедности и богатстве, обещаю быть верной и преданной тебе до последнего шага моей земной жизни, — глухо, безжизненно звучит ее голос, разрывая мне виски.

— Клятва, данная так, ничего не значит, — бормочет священник.

— Не тебе решать, — собственный глухой голос ураганом разносится по церквушке. — Заканчивай.

Ее рука в моей застывает в лед. Даже дрожать перестала. Вся в статую превратилась, вся замерла. И таким же ледяным был поцелуй, который я таки вырвал из нее.

— А теперь — домой, — не думал, что придется нести на руках жену вот так, волоча, чтоб не сбежала и не сопротивлялась.

Не глядя на меня, она бросила затравленный взгляд на Альбиноса и судорожно сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу до крови.

— Я вытащу тебя, доченька, — бросает Альбинос нам вслед, от чего тело моей жены снова дернулось.

А я лишь проклинаю себя за то, что не убил вовремя эту мразь. Но уже — ничего не вернуть. Ничего.

Все разметать на хрен хотелось, — вот оно, счастье, распирающее нас, молодоженов! Все вокруг крушить и разносить в хлам!

Но я лишь упрямо прижимаю к себе тело женщины, ради которой готов был на все, и которая уже никогда не будет моей.

Ни-ко-гда.

Оглушительно металось стуком отбойного молотка по грудной клетке, вырывая с ребрами и мясом все то, во что мне сдуру удалось поверить. Вырванное у жизни, сворованной счастье закончилось.

И ведь я знал.

Знал, что так будет. До тех пор, пока сам себе не отшиб память, поддавшись этой вере.

Но, может, мне хоть что-нибудь, хоть как-нибудь еще удастся спасти, исправить? Объяснить, в конце концов!

Все, что мне теперь осталось, — хвататься, как за соломинку, за эту глупую надежду.

Она ведь меня любила, — любила искренне, по-настоящему. Она ведь должна меня услышать… Пусть не сейчас, не завтра, даже не через неделю. Но рано или поздно ведь должна!

Только зверь внутри рычал, подпевая колошматящим каплям по венам.

Рычал, извиваясь от слепящей боли.

Не услышит.

После того, как так любили, — уже не прощают. Так — еще больнее.

Сам бы разорвал. Если бы так со мной. На хрен разорвал бы и даже не оглянулся бы, переступая. В черную ненависть такая любовь обращается. В страшную ненависть, сжигающую все.

Всхлип и закрытое руками лицо служит мне ответом.

Сжимаю челюсти до хруста и только стараюсь не гнать. Любой жест, любое слишком резкое слово или движение, — и снесет. Снесет нас обоих на хрен. В такую пропасть, из которой уже даже по кусочкам не выползти.

Привожу в свой загородный дом, — о домике в поселке можно уже даже не думать.

Зато здесь — крепость. И охрана. Только разве что колючей проволоки не хватает. Дворец и бункер в одном флаконе.

Дергается всем телом, когда я прикасаюсь, чтобы взять ее на руки и вынести из машины.

— Сама могу дойти, — бормочет рваным хрипом. Опять — безжизненным.

— Жену на руках положено в дом вносить, — цежу сквозь зубы. Подбрасываю выше и медленно иду со своей бесценной ношей на руках, не обращая внимания на ливень и молнии.

Глава 19

— Выпей, — едва переступив порог гостиной, утопающей в цветах, наливаю ей хороший стакан коньяка.

Думал, заехать сюда после брачной ночи, показать ей наш дом. Пять тысяч роз заказал. А теперь — только задохнуться от их запаха. От мыслей о том, как все могло бы быть по-другому. Как все, мать его, должно было быть!

— Просто. Молча. Выпей, — отбрасываю руку, попытавшуюся слабо оттолкнуть и буквально вливаю в рот. — А теперь — ванна.

Она мотает головой, скребется ногтями о мою грудь, но я уже не обращаю внимания, просто тащу.

— А дальше? — вскидывает голову, как только на нее полилась горячая вода. — Будешь держать в подвале и насиловать, да? Так ты любишь, Тигр? Так тебя вставляет?

— Дальше мы просто сядем у камина и поговорим. Если ты обещаешь, что ничего с собой сейчас не сделаешь, я оставлю тебя пока здесь одну.

— Я? — резкий смешок бьет меня насквозь, обжигая и пронзая одновременно. — Это ты со мной все делаешь. Ты!

— Не закрывай дверь, — оставляю ее в воде прямо в одежде. В разорванном грязном платье, которое мечтал снимать с нее медленно и нежно. Не могу сейчас притронуться даже, чтобы его снять. Рефлекс у нее сработает. И тогда — все уже. Никто никого не услышит.

— Твою ж мать, — ору, лупя по стене до крови на костяшках, оказавшись в своем кабинете.

И повалиться на пол хочется и блевать судорожной кровью, — от того, что ничего уже и близко, на десятую часть даже не будет так, как раньше. Кожу на себе когтями рвать.

Надо было следить за этой тварью. Не подпустить его и близко. Надо было… Рассказать ей все, пока она еще не вспомнила сама? Да… Пока еще любила… Пока ужаса того, прежнего, не ощутила заново… Надо было… Но… Слишком я боялся ее потерять.

* * *

Света.

День, который должен был стать самым счастливым в моей жизни, превратился в самый жуткий кошмар.

Я так и лежала в наполненной им ванне, — даже с какой-то ароматной пенкой, от чего хотелось истерично рассмеяться, — надо же, как трогательно, даже о пенке позаботился! — и все, чего мне хотелось сейчас, — нырнуть с головой под воду и больше не выныривать.

Ногтями скребя по стенкам ванны, сдирая их до мяса, так и делала.

Вдох, — и головой под воду. Пока темнеть перед глазами не начинает.

Но и без воды, без удушья — перед глазами темно.

Мрак. И жуть.

Господи, как больно!

Больно так, что дышать нечем, — и только вот эта, физическая боль от сорванных ногтей хоть как-то приводит в чувство, пусть и ненадолго.

Я бы завыла, — да только голоса нет.

Ничего нет, — и дыхание становится хриплой судорогой.

Я бы не поверила.

Ни за что бы не поверила, расскажи мне кто-нибудь хотя бы часть того, что произошло сегодня.

А лучше бы и вовсе не дождалась этого дня, в который так верила, о котором даже и не мечтала.

Господи, да лучше бы он изменил мне с той брюнеткой и вышвырнул, как ненужную тряпку на улицу! Я вернулась бы к своей забытой с ним уже жизни, пусть и подвывая, скуля от боли, но все-таки живая. Не умерло бы настолько все там, внутри.

Но оно еще и не умерло.

Оно разрывается, рокочет обжигающей лавой и взрывает каждую клетку, каждую вену. Взрывает такой болью, от которой нет никаких лекарств, никакого забвения. Кажется, даже если я сейчас просто утоплюсь, то все равно буду корчиться от боли и ужаса, став бесплотным телом.

Кто он? Человек, надевший мне сегодня на палец против моей воли кольцо? Кто???????!!!!!!

Даже имени его не могу произнести, даже в мыслях. Не могу!

Он говорил мне, что жесток, говорил, что не отпустит, — но разве я верила?

А во что я, собственно, поверила вообще?

В нежность его, в ласку, в то, как он на руках меня качал?

Сжимаюсь от боли и снова заныриваю головой в пену.

Господи! Какая нежность, какое тепло, — он же сам меня насиловал, сам бил, сам до такого состояния довел!

Казалось, что любил, — а, может, я просто была для него удобной игрушкой?

Пока не отдавалась, непослушной была, — насиловал и избивал, а после — сама отдавала все, чего ему хотелось, — и вот это только он и любил?

Упала, головой ударилась, — и меня будто вышвырнуло из реальности.

Перед глазами другая совсем реальность поплыла.

И тоже — с выстрелами, как и наша «свадьба».

Тут же перед глазами Лида в луже крови появилась. И он, ногой сорвавший с петель дверь того бара, в который нас завезли. И выстрелы, — оглушительные, что долго еще гулом в голове звучали. Так громко, что я и не слышала почти ничего.

Все нахлынуло — в одночасье.

Как в подвал меня бросил, как платье на мне раздирал, как рычал, не слушая моей мольбы…

И как запись поставил, в которой Галю убивали.

Боже!

Кто же он?

Кто же он на самом деле, этот монстр, в котором нет ничего человеческого?

И — зачем я ему?

Это что было — извращенная любовь насильника к своей жертве? Типа — стокгольмский синдром наоборот?

Хочется закрыть уши, чтобы не слышать. Выстрелов этих не слышать, — тех, первых, и теперешних. Голоса его не слышать, — жестокого, холодного, стального. Того, которому все равно. Плевать. Плевать, — хочу я с ним быть или не хочу.

Зачем? Зачем ему все это?

Глухо, медленно в сознание прорываются слова того человека, что назвался моим отцом.

Враг его, да, так кажется? Да… Враг.

Выходит, — что же?

Сначала он меня похитил и насиловал для того, чтобы врагу своему так отомстить? А потом? Потом решил, что лучше на него давить через меня? Любящую и привязанную к нему жену? Или — не очень любящую? Что дальше? Он запрет меня опять в каком-нибудь подвале и будет издеваться? Условия свои тому человеку выставлять? А если тот не согласится — что? По частям ему меня высыласть будет?

Не понимаю.

Ничего уже не понимаю, — а в сознание зачем-то врезается его тихий, с легкой хрипотцой, такой родной, такой ласковый голос.

«Девочка моя… Лучик мой… Тобой живу…»

Зачем?!!! Зачем он так, Господи?!!!

Лучше бы так из того подвала меня бы и не забирал. Лучше бы сразу того незнакомого мне отца шантажировал! Зачем влюблял? Зачем верить в эту любовь заставил? Он же не тело, — он же сердце, душу этой своей якобы любовью мне изнасиловал! Зачем?

Сажусь, обхватываю себя руками за ноги, и понимаю, — только одного хочется. От себя самой убежать. Убежать так далеко, чтобы не вспомнить!

Где тот волшебный ластик, что однажды мне уже стер память?

Я бы сейчас всю ее стерла.

Нет, даже не так.

Пусть его жестокость, пусть то, что он сделал тогда со мной, — пусть это даже останется. Любовь бы эту чертову, проклятую стереть, все с того самого момента, как в себя прорываться понемножку начала.

Зачем он говорил мне о любви?

Зачем ласкал так сумасшедшее?

Зачем с ума сводил одним взглядом своим бешенным, безумным, — таким, от которого дрожью счастье по венам растекалось?

Или это — тоже такая его месть тому, кто был его врагом?

— Света? Ты долго.

Появляется в проеме, а я отшатываюсь, больно впечатываясь в стенку ванной. Глаз на него поднять не могу, голос его слышать — просто пытка. Не могу!

— Вода уже остыла, — он слишком близко, его дыхание шевелит волосы на плечах.

— Замерзнешь.

— Что? Уже насиловать жену пора? — выдыхаю, зажмуривая глаза до боли в веках. Не перенесу сейчас его взгляда, в истерике забьюсь! И ведь ведет себя так, как будто ничего и не было! — Если не выйду, — что? Бить будешь, или собак на меня спустишь?

Пытаюсь выскользнуть из его рук, отбиваюсь, молочу кулаками по груди, по лицу, — но он даже и не замечает. Да и — что это для него? Даже не укус комара, так, пылинка. Ничего против него не могу. Совсем ничего.

Обхватывает и таки сдирает это дурацкое платье.

— Тшшшшш. Перестань дрожать, — и голос, — ласковый, с болью, губами к волосам прижимается. И больно так, что снова режет, каждый миллиметр меня самой режет, вонзаясь со всех сторон, но каждый раз — прямо в сердце. Насквозь. — Ты знаешь, я тебе никогда не причиню вреда.

Не слушает, не отпускает. Заворачивает, как гусеницу, в полотенце и уносит в гостиную.

Здесь все, как я мечтала когда-то.

Мы где-то далеко, за городом, нет его важных дел, нет людей. Потрескивает огонь в камине, вокруг все в разноцветных розах, — огромные вазы, я таких огромных даже никогда не видела. И только мы вдвоем. Вот она, моя сказка.

Только от платья остались одни ошметки, душа истекает кровью, а кольцо на пальце так жжет, что слезятся глаза. Все ложь. Ложь и предательство.

— Я заказал креветок и сыры, все, как ты любишь, — как ни в чем ни бывало, усаживает меня, прямо в полотенце, за стол, подымая крышку над огромным блюдом с дымящимися креветками. Наполняет высокий бокал крепкой вишневой наливкой. Наклоняется, укутывая мои босые ступни в мягкий плед.

Почему? Почему он ведет себя так, словно ничего не случилось?

И… Какой разговор нас сейчас ждет?

— Тебе нужно поесть, — подносит к моим губам вилку с наколотой кветкой, а меня снова дергает, — как будто, если я откажусь, сейчас надавит мне на челюсть и протолкнет в рот силой.

— Света! — напускное спокойствие тает, и вот уже в его голосе прорывается рычание. Как тогда… Как…

— Твою мать! — бьет с силой кулаком по столу, сжимая челюсти так, что я даже слышу хруст. — Прекрати от меня уже шарахаться! Ты всерьез могла поверить, что я собирался тобой кого-то шантажировать? Я же отпускал тебя, Света! Сколько раз отпускал, а? Не хотел ведь, с ума сходил, — а отпускал! Я похож на того, кто решает свои вопросы вот так? Через маленьких девчонок? Я, Света, все свои вопросы по-другому совсем решаю. И ты должна бы это понимать! Ты, мать его, знать меня должна бы уже!

Вот теперь, — зверь. Злой, разъяренный. Нависает надо мной всей мощью своего огромного тела, всей яростью. Кажется, стол огромный, дубовый, сейчас перевернет и в щепки все вокруг разметает.

Но именно теперь мне почему-то совсем не страшно.

Нет. Не боюсь я этого зверя. Каким бы он ни был — не боюсь. Даже после всего, что о нем вспомнила. Ни капли.

И сердце мне говорит, что он прав. Никогда бы так не поступил, никогда бы не использовал меня в каких-то целях. А еще… Что вреда он мне не причинит. Не сможет. Никогда.

Но… Разве он уже не предал моего сердца? Или это сердце предало меня, обманув?

— Знать? — я горько усмехаюсь, закрывая глаза. — В том-то и дело, Артур. Я, кажется, совсем не знаю, кто ты. Смотрю на тебя, — и не знаю, понять не могу, — кто же ты такой? Тот, кого я любила, никогда бы так не поступил. Не применил бы силу к женщине. Тем более… Так…

Горло сжалось до невозможности. Будто снова ощутила на себе его руки, и… Член, который он всовывал мне в это горло насильно. Даже задыхаться начала.

— Ты моя, — хрипло бормочет, безумно проносясь глазами по моему лицу. — Моя, — гладит щеки, проводит пальцами по векам. — Не отпущу я тебя. Никогда уже не отпущу… Я же люблю тебя, малышка моя, лучик мой единственный! Так люблю, что самого рвет на части. Не могу уже отпустить, понимаешь?

— Себе, Света, верь. Сердцу своему, — и глаза его — так близко, болью полыхают. Такой болью, что саму до костей прожигает.

— Как я могу ему верить? Оно меня уже обмануло, — выдыхаю, обхватывая колени обеими руками, а внутри все сжимается, в лед превращается, и раскалывается — в крошку болезненную, острую, режущую на мелкие кусочки. Если бы могла, — блевала бы сейчас, наверное, этим самым сердцем, так скручивает, так крошится оно на мелкие кусочки. Так бьется, разрываясь, что само выпрыгнуть, помертвевшее пытается.

Накрывает мои руки своими, к коленям прикасается, — а меня уже не дергает, меня судорогой бьет.

И снова все плывет перед глазами, — как ласкал, — жадно, ненасытно, нежно, как сдерживался в ту нашу самую первую ночь, как в глазах его нежность и любовь сумасшедшая плескалась, — больше, чем тот океан, что шумел за нашими окнами. Как верила я этой любви, как тянулась, как растворялась в ней, — саму себя растворила, вся отдалась, без остатка, до капельки.

Сердце мое, — оно же в нем было, им одним только билось, ради него глаза светились… Все ради него… Ради него одного…

Был бы просто жестоким насильником, — насколько бы было сейчас все легче, понятнее…

А так, — не могу! Сама себя предаю и раздираю сейчас на кусочки!

— Не трогай меня. Пожалуйста. Не прикасайся, — еле выдыхаю сквозь сдавившее спазмом горло.

Даже не веря, что услышит, — разве такие, как он, такие, что на поступки те способны, могут кого-то слышать?

Но он вздрагивает, будто его плетью ударили, — и сам от меня отшатывается.

— Света… — впивается руками в волосы, и столько в голосе боли, что даже не знаю, чему уже верить. Ничего не знаю. Как будто и самого его разрывает сейчас не меньше, чем меня. Но — разве это возможно?

— Скажи мне только одно, Артур, — сама не понимаю, откуда берется голос. — Он — правда мой отец?

— Да.

— И ты знал? С самого начала?

— И… Он твой враг? Непримиримый?

— До тех пор, пока один из нас будет жить.

Не поверила бы. Вот в то, что ради денег или выгоды какой-нибудь Тигр на мне жениться хотел, — никогда бы не поверила. Слишком хорошо его знаю, слишком хорошо его я чувствую. А вот вражда, — она как страсть, — это личное, глубокое. Вот в это — поверю, даже сомневаться не приходится. Размажет он того, кто ему дорогу перешел, разнесет в щепки того, кого ненавидит, — любыми способами. Слишком хорошо его знаю. И страсть его. И ярость нечеловеческую. Как и любовь, — в которую, дурочка, поверила. Он мог. Чтобы отомстить, — и не на такое мог пойти.

— Отпусти меня, — совсем тихо, ни на что не надеясь. Кроме…

— Если ты когда-нибудь меня любил, если хоть одно твое слово, хоть одна твоя ласка была правдой, если хоть что-то ко мне чувствовал, пусть даже в порыве страсти, хоть однажды, — отпусти!

— Нет, — упрямо, жестко, и челюсти так сжимает, что даже на расстоянии слышу, как хрустят зубы. И кулаки так страшно сжимаются, что, кажется, пальцы его сейчас затрещат.

— Все равно венчание ничего юридически не означает. Если ты хочешь его убить и наследство через жену получить, — ничего так не получится. А в ЗАГС я с тобой не пойду. Не будешь же ты мне ломать пальцы, чтобы я с тобой расписалась.

Никогда не видела у него такого взгляда, — лютый, бешенный, нечеловечески злой. Как ураган, который бы сейчас меня размазал бы на атомы.

Вот сейчас — реально стало страшно. Нет, — я таки его не знаю, совсем, ни капельки. В одну секунду поняла, — такой убьет, и не задумается.

— Ты давно юридически моя жена, Света, — бросает даже как-то устало, несмотря на промелькнувшую ярость. — С самого первого дня, когда мы приехали. Думаешь, я не мог бы без тебя оформить все документы?

— Там не моя подпись, — еле двигаю онемевшими губами. — Ты ничего не добьешься, Артур! Я докажу, экспертиза все покажет!

— Ты. Моя. Жена. — яростно, со злостью, и снова эти сжатые до хруста кулаки, — теперь уже я просто дергаюсь от его накала.

— Но… Зачем?! — уже и не пытаюсь остановить слез, которые льются по щекам, заливая грудь.

— Я тебя ни к чему не принуждал, Света. Не заставлял. Не давил. Поздно. Обратной дороги для тебя — уже нет. Для обоих нас — нет ее уже, понимаешь?!

Нет, не понимаю. Ничего я уже не понимаю, — и понять не могу. Виски только гудят и голову будто стальными тисками сжимает. Ни себя, ни его, — вообще ничего не понимаю. Все перед глазами расплывается. И никак в целое, в то, что понять возможно, сложиться не может. Никак!

— Иди спать, Света. Пока мы не наговорили и не наделали лишнего, — голос спокойный, но я просто физически чувствую бушующий под всем этим ураган.

И — да. Это все, чего я сейчас хочу, — уйти, быть от него подальше. Подальше от всего этого кошмара, имя которому — Артур. В идеале, — так далеко, чтобы больше не увидеться с ним, никогда. Чтобы забыть все, что было с самого начала той поездки, как страшный сон. Забыть и не вспоминать никогда. Только сейчас больше нет ласковых рук, которые меня закачают и утешат. Которые отодвинут эту страшную пелену так далеко, что она никогда больше не прорвется в мою жизнь. Нет. Теперь вся моя жизнь, — страшная, темная пелена, — и нет от нее спасения!

— Спальня направо по коридору, — бесцветным голосом бросает он, отвернувшись. — Не промахнешься.

Даже кивнуть не могу, — едва сползаю со стула, и, как привидение, на еле ступающих и не гнущихся ногах, выскальзываю из гостиной.

И правда, — не промахнуться. В коридоре дорожка из лепестков роз, — и от их ряби разноцветной будто вспышки перед глазами выстреливают. Огромная дубовая дверь приоткрыта, — и я вхожу в роскошную комнату, прямо как в старинных дворцах. Здесь все сияет, постель усыпана темно-красными лепестками, воздух весь пропитан розами и еще каким-то, еле уловимым ароматом. На кресле рядом брошен тончайший прозрачный пеньюар, на столике у зеркала, — камнями в темноте сияют колье и серьги.

«Дороже всех сокровищ, дороже жизни», — читаю, подняв к глазам, гравировку на внутренней стороне колье. И оно тут же выпадает из рук, прямо на пол.

Это — даже не сказка, это — больше, волшебнее, чудеснее всего, что я когда-нибудь могла бы себе представить.

Впиваюсь ногтями в ладони до самой крови, на миг представив, какой могла бы быть эта наша ночь.

Только сейчас я зарываюсь лицом в подушки с лепестками, — онемевшая, пронзенная насквозь ослепляющей болью. Надеясь лишь на то, что ОН не войдет сюда, не ляжет со мной в эту постель, не тронет, не прикоснется! До дрожи во всем теле боясь этого… Надеясь, что мне когда-нибудь удастся вырваться из этого сказочного замка, который стал моей клеткой, — так же, как и тот подвал когда-то. Мечтая только об одном, — вырваться отсюда, вырваться от него….

Какой же страшной оказалась моя сказка!

И лепестки роз, — как кровавые пятна на нашей жизни…

Впилась руками в подушку, и вся сжалась на постели, затрясшись от холода под мягким теплым одеялом.

Он же не войдет? Он же не станет требовать сейчас от меня супружеского долга? Не возьмет же силой?

Я уже ничего не знаю. Но… Нет, он так не поступит, он не сможет, — изо всех сил орало сердце. Иначе… Иначе весь мой мир, вся я разорвусь в хлам!

Он не такой… — успокаивала я себя последними крупицами надежды. Он же все-таки меня любил…

И содрогнулась, когда толкнулась дверь.

Тигр, не Артур на пороге. Пьяный, с бешено сверкающими глазами, со сжатой челюстью. Пошатываясь, направляется к постели.

— Не надо, — одними губами, как будто вот сейчас, вот именно в этот миг всю силу из меня вытянуло. — Не трогай меня…

И только его то самое, такое долгожданное «ты моя, Света» — гудит в ушах зловещей памятью, теперь наполняя меня ужасом.

Тигр.

Одно, только одно сейчас желание, — крушить, рвать и убивать. На кусочки разодрать суку Альбиноса, — даже Свету бы оставил, пусть даже и в таком безумном состоянии, — но я, блядь, обещал ей, что его не трону, что ее блядский папаша останется жив.

И я, мать вашу, просто не могу сейчас не сдержать слова! Слова, данного у алтаря, мать вашу! Не могу!

Думал, — отойдет, хоть немного отойдет, сможет хотя бы увидеть, понять, — чувства, они же не в словах, она же ощущает меня иногда даже больше, чем я сам!

Верил, — никуда наша ласка деться не сможет, прикоснусь, — и никаких слов не будет нужно. Нет, пояснить, конечно бы, пришлось, — но разве вопрос в словах? Слова, поступки, события, — их же как угодно подать можно! Вот как ублюдок изгалился, — и ведь под таким углом, что я, дескать, ее себе забрал, чтоб на него влиять, — тоже увидеть картинку можно!

Все можно переиначить, развернуть, — логика, факты, — все переменчиво, все зависит от соуса, под которым подается, — мне ли не знать?

Но она же, блядь, просто знать должна! На том, подкожном, бессловесном уровне, когда даже в глаза смотреть не нужно, когда замираешь одним дыханием, — и все понимаешь! Это не разум, не логика, не глаза, — это то самое, что связало нас с ней намертво и уже не отодрать!

Не Альбиносу, даже не памяти своей проснувшейся в самый не тот момент поверить она должна была, даже не мне, — себе, себе самой поверить!

Но жутко. Жутко от того, как шарахается от меня, с каким ужасом в глаза мне смотрит, — и губы, блядь, дрожат. Не от обиды, блядь, — от страха, от непонимания дрожат, — а я страх же этот всю жизнь за версту чую!

И это — самое страшное. Изнутри выжигает. Боится! Меня боится мой лучик!

Это, блядь, с ума сводит и бешено рычать заставляет с непреодолимой потребностью крушить все на свете! Все вокруг на хрен разнести!

Разве все, что было, — не пересилило той блядской памяти? Разве на чашах весов оно не сильнее для нее?

Ясен хрен, что ей нужно время. Как-то переварить все это, и…

Не знаю. Понять? Да как такое понять? Когда я сам, здоровый мужик, не понимаю!

Но… Всего, что угодно, ждал.

Пусть бы орала, пусть бы по морде лупила, посуду бы всю на хрен перебила бы в доме, — но не это. Не ужас этот жуткий, в глазах застывший, не то, как дергается от меня, как рвет ее от одного прикосновения!

Монстра она во мне видит.

Не того, каким был с ней все это время, — а того, кто в подвал ее забросил и насиловал. Будто и стерлось все остальное, все, на хрен, что было!

Вот этого — не ожидал.

Понимал, что вспомнит, но не думал, не представлял, что так монстром, насильником для нее и останусь. Ведь должна же чувствовать, что никого, ничего дороже, чем она, для меня просто нет! Нет, и не будет никогда в этом гребанном мире!

Но не чувствует, не помнит, шарахается. И разговора, — никакого, — не получится, это я уже начал понимать в гостиной.

Отправил спать, — и блядь, пошел в разнос.

Только, блядь, расколотая кулаком стена и раздолбанная мебель ни хера не решают. И пар не выпустил даже. И вискарь, что заливаю в глотку, — ни хрена не поможет.

Уехал бы, чтоб ей лишний раз на душу не давить, — но как оставлю?

Нет, — нужно поговорить. Сейчас. Иначе, кажется, будет поздно. Иначе, если сейчас все не объясню, — потеряю навсегда. И сам тогда сдохну. Пусть и хотел бы оставить в покое, дать успокоиться, — но не могу. Нельзя сейчас ее вот так вот оставлять.

— Не надо… Не трогай меня, — выдыхает одними губами и сжимается в комок, стоит мне только появиться. И, блядь, — снова этот ужас, на хрен, вселенский, в глазах! И снова крушить все вокруг готов, — ну как так-то? Неужели, — совсем, никакой маленькой лазейки в ее сердечке нет, через которую все то наше, что было, ей ничего не скажет?

— Света! — сам не понимаю, как из горла вырывается рычание.

Стараясь не смотреть в глаза, ловлю за талию, притягивая к себе. И, блядь, — как всегда, — задыхаюсь! От запаха ее, от кожи, от того, что она рядом! Задыхаюсь — до одури, — неужели она не чувствует?

— Ты должна меня выслушать. И услышать. Поверь, — я горло бы себе перегрыз за то, что сделал, если бы это могло бы что-нибудь исправить.

И, как бы мне не хотелось скрыть от нее всю мерзость, приходится рассказывать все с самого начала. С того, кем был на самом деле ее папочка-Альбинос и чем занимался.

— Дай мне побыть одной, — шепчет она, так и не подняв на меня глаз, когда я заканчиваю. — Пожалуйста.

Киваю, выпуская ее локоны из рук. Все бы сделал, лишь оградить ее от этой правды. И оставлять ее сейчас больно. Но должен. Есть вещи, которые нужно пережить в одиночку. Ей нужно все переварить, — и знаю, как это не просто.

Ухожу в свой кабинет, плотно и тихо закрывая за собой дверь.

Полуживой, опускаюсь в кресло, плеснув в стакан виски.

Простить — невозможно, я знаю. Остается только верить, что сможет понять… А если нет… Это приговор для нас обоих, — страшнее, чем спустить у виска курок. Но я верю в нее. В свой лучик, который не погребет под всем этим дерьмом нас обоих. Верю.

И все теперь — только в ее маленьких руках. Мы оба. И чувство бессилия убивает так, как ни одна пуля не заденет.

На нее — одна надежда. От меня уже ничего здесь не зависит. Блядь, — если я только мог! Зубами бы наше будущее выдирал! Но, кажется, — одно лишнее слово, — и все развалится на хрен окончательно, засыпав нас обоих.

* * *

— Лучик? — не заметил, как стемнело, так и просидел в кабинете до самой ночи. Впервые в жизни нажрался почти в хлам. Но каждый шорох в доме слышал, — она не выходила. Забилась в спальне, и я всем нутром чувствовал ее горячие слезы, которые обжигали — не ее, меня.

— Нужно поесть, — хрень какая-то из деликатесов, что еще, кажется, в прошлой жизни заказывал.

Так и сидит на постели — в ночной рубашке до пят, белой, на привидение похожа.

Блядь, — как же мне хочется сейчас ее обнять, отогреть, на руки взять, — и сжать изо всех сил, шепча ей, что ничего, кроме нас, в этой жизни же не важно. Не просто бледная — зеленая прям, прозрачная какая-то, и губы почти белые. Уже не она, я дергаюсь при одном взгляде на нее. А она — наоборот, — застыла. И смотрит, — вроде и на меня, только как-то сквозь.

— Свет, — осторожно присаживаюсь на краешек постели. Не знаю, что говорить, что делать, — нет во мне слов таких, нет их на земле, чтобы в чувство ее сейчас вернуть.

Даже прикоснуться боюсь, — рука дернулась, чтоб по волосам провести, — и тут же опала. Нельзя. Даже касаться ее сейчас нельзя.

— Свет, — ставлю рядом с ней поднос на столик и первый раз в жизни безвольно руки опускаются. Не могу. На такую на нее смотреть просто не могу! И, самое страшное — мы ведь оба сейчас такие, почти без жизни, на грани, — и сделать ничего тоже, блядь, не могу! — Я…

— Ты! — повторяет, как механическая кукла. — Ты, Артур, просто ошибся, — горькая усмешка, от которой ребра, кажется, лопают, разрывая грудь.

— Да, Свет! Да! Я — ошибся! Но, даже думая, даже когда был уверен, что ты его дочь, что виновата во всем, — любил! Любил и до последнего вздоха своего любить буду.

— И часто ты так… Ошибаешься?

Мне нечего сказать. И остается только сжимать кулаки.

— Любил, — выплевывает с горечью, как змею гремучую. — А если бы я не потеряла память? Что бы тогда было, а, Артур? Продолжал бы, да? Продолжал бы — до каких пор?

— Не знаю, Света, — наверное, я должен был соврать в этот момент. Сказать, что — не такой. Что все равно отпустил бы и больше бы не трогал. Но — не могу. Сам ведь не знаю, что бы сделал.

— Убивал бы? Жестоко? Страшно? — ее уже не трясет, просто смотрит на меня, как каменное изваяние.

— Я не знаю, Свет, — впиваюсь пальцами в собственные волосы. — Тогда не знал, что с тобой делать и сейчас не знаю, как бы поступил. Сам себе противен был, — это правда. Никогда женщин не насиловал, никогда не трогал. Но… Тогда я думал, что ты…

— Знаю я, что думал, — и снова, как привидение, глаза, голос, — все безжизненное.- Но как же ты потом? Прикасался ко мне, после всего, что сделал? Ты! Знал же ведь все! Почему не сказал? Почему не отпустил, еще тогда? Если любил?

— Не мог… — хватаю ее за плечи, и встряхиваю изо всех сил. Знаю, что не должен — но ничего не могу с собой поделать. — Не мог я сказать тебе, понимаешь? Как такое сказать можно? Я же тебя… Я же — все ради тебя сделать готов, Светттта!

— А отца моего — убьешь? — как тряпичная кукла под моими руками, ни грамма жизни. И я орать готов от этой безжизненности, — но, блядь, что это даст?

— Да.

Не стану ей врать. Чего бы не стоило, — а не стану. Не привык я врать, — а ей — так вообще не могу. Невозможно.

— Убью, Света, — холодно и спокойно. — Люблю тебя — больше жизни. Ты меня самого живым быть научила. Но даже ради тебя — от этого не отступлю.

— Я не знаю, — всхлипывает, снова обхватывая руками колени, — как будто от меня оградиться, защититься хочет. — Ничего уже не знаю, Артур. Ни про себя, ни про тебя. Время. Мне нужно время. Одного дня — слишком мало, чтобы переварить все это.

Время.

Наверное, она права.

Ей просто нужно время, — и я готов был ей его дать. Все, что угодно, лишь бы мой лучик снова была со мной.

Это блядское время растянулось так, что каждая секунда, кажется, длилась вечность.

Спал, — да что там спал, жил практически в своем кабинете, принципиально ночуя на диване и не ставя кровать ни в одной из комнат для себя. Кажется, поставить отдельную кровать означало бы признать, что все — разбито, что мы больше не вместе и просто сосуществуем рядом, в одном доме, как соседи, как чужие люди.

Но ей нужно было это самое время, — и я насиловал себя ради того, чтобы дать ей его.

Каждый миг замирая, слыша ее тихие шаги у двери кабинета. Надеясь, что сама войдет, — и хотя бы попытается заговорить. Может, захочет что- то еще выяснить, спросить? Хотя, — куда уж больше, я выложил ей всю правду, до мельчайшей подробности, — и про себя, и про то, почему так поступил и про папашу ее, которого по-прежнему так и не трогал, держа данное ей слово. Пока. Пока не трогал.

Мы с Мороком начали развивать туристическую сеть, — тут уже не парочка гостинниц у моря, тут уже все посолиднее, с прицелом на обхват почти всех европейских курортов.

Мое присутствие пока не требовалось, все вопросы решались дистанционно, — и я заливался вискарем с утра до ночи, иногда просто тупо пялясь в экран и почти них хера не соображая из его расчетов.

Только ее шаги делали меня живым, заставляя сердце начинать биться и замирать, оледеневая, когда она все же проходила мимо, так и не толкнув дверь. Даже не замедлилась ни разу, не остановилась.

Сам, как привидение, бродил по огромному дому.

Останавливался возле ее спальни и буквально видел, как она там вся сжимается в комок на постели, услышав мои шаги.

Долго стоял, — зная, что слышит, что чувствует мое присутствие. Ждал, затаив дыхание, — но чуда так и не происходило, заветная дверь так ни разу и не приоткрылась для меня.

И, шаркая, будто за эти дни вдруг стал дряхлым стариком, уходил прочь. Почти слыша ее облегченный выдох в этот момент.

— Света! — в ту ночь я был, кажется, особо пьян, — не знаю, мне уже стало трудно определить, кажется, я все время и не выплывал из этого дурмана. Но нервы больше не выдержали, — и я таки толкнул эту самую дверь, что намертво отделила меня от той, что стала всей моей жизнью.

— Неделя! — не обращая внимания на ее попытку отшатнуться, схватил за плечи, притянул к себе, — рука сама поползла к шлейке ее легкого платья, стягивая ее вниз, — и одуренно, до вспышек перед глазами начал ласкать ладонью ее плечи.

Как же я задыхался без всего этого, — без ее глаз, без этой бархатной кожи под моими руками, без ее тихого дыхания с легким всхлипом…

— Уже неделя, лучик, — шепчу, лихорадочно скользя губами по ее шее, притягивая сильнее, несмотря на ее слабые попытки вывернуться.

— Неделя, — сколько еще нужно? Я же подыхаю без тебя… Я же и часа без тебя прожить уже не могу… Хватит тебе времени, Света. Хватит. Уже все решено и предрешено, ты моя, как и я — твой. И решено не нами. Самой судьбой, чувствами нашими сумасшедшими, что сами по себе, против воли нашей с тобой прорасли! Такой любви — ее же не бывает, Света! Как ты не понимаешь? Прекращай…. Мы все равно не сможем быть отдельно… Сама же знаешь, — отдельно ни меня, ни тебя просто не существует!

— Пусти! — кулаки замолотили по моей груди, по лицу. — Пусти меня! — и, — Боже, — столько в этом боли, что, как бы пьян ни был, понимаю, — она сейчас серьезно.

— Света! — ору уже, как дикий зверь, — не понимая, как между нами успела вырасти такая непробиваемая, такая оглушающая стена. С каких пор мы перестали понимать и чувствовать другого, как продолжение себя? С каких? Нет, это просто невозможно! Я, блядь, как будто бы в другую, искривленную какую-то реальность попал!

— Уезжай. Собирай вещи и просто уходи. Если ты так считаешь. Если это для тебя — насилие и приговор. Уходи, Света, — не знаю, не помню, как, шатаясь, выходил из той спальни. Не помню, — пелена страшная, черная, ослепила меня на хрен.

Глава 20

Крушил что-то в кабинете, разнеся все в щепки, в блядские, на хрен, кусочки, до костей о стены сбил костяшки, — но, блядь, разве это что-нибудь могло исправить?

Мне даже не нужно было заглядывать к ней в комнату наутро.

Ледяная тишина в груди сама сказала мне все. Она ушла. Моего лучика больше здесь не было.

— Змей? — мне оставалось только это. Охранять ее на расстоянии. — Бросай все и присматривай за Светой. Без вопросов.

Развода я, конечно, пока ей не дам. Но шанс, что она передумает, — уж слишком мизерный.

С яростью отшвырнул очередную пустую бутылку, добавив в крошево новых осколков. Нужно что-то делать, иначе я сойду с ума.

— Морок? Я тут слышал, у тебя там драка с Альбиносом?

Именно в это время мой партнер решал вопрос с незаконными поставками стволов и кокаина сыновьями Альбиноса через его каналы. От помощи отказался, зная, что у меня медовый месяц.

— У меня здесь, — бойня, Тигр, — слышу задыхающийся голос в трубке.

— Вот и прекрасно. Бойня — как раз то, что мне сейчас и нужно.

* * *

Света.

Неделя прошла, но ничего не изменилось.

От одной мысли о нем, меня начинало бросать в ледяную дрожь.

Нет, перед глазами не плыли картины, которые я вспомнила. Перед глазами не было ничего.

Ни одной мысли, — мозги как будто впали в спячку.

Только крошево от души осталось, только дрожь от того, что он — чудовище. Ужас панический, — слыша его шаги сдавливало грудь, я начинала задыхаться, чувствуя, как подкашиваются ноги.

И пусть пыталась себе объяснить все теми словами, что говорил мне он всю ночь.

Пусть пыталась саму себя заставить поверить, что в чем-то он, возможно прав, — его жестокость лишь следствие, способ бороться с другой, более жуткой жестокостью, той, которую я тогда видела в его кабинете на записи, но…

Нет, ничего не могло пробиться сквозь тот страшный слой ужаса, который меня охватил.

Я — не знаю его.

Не знаю того, кому так слепо доверилась, кому отдала себя всю — свое тело, свою страсть, душу свою отдала! Не знаю…

Вспоминала его ласковую, нежную улыбку, его прикосновения, — такие трепетные, как будто я создана из фарфора и он боиться даже прикоснуться, чтобы не повредить…

И не понимала. Чему верить, во что — не понимала, — совсем, никак!

Кто он, — человек, с которым я так хотела разделить жизнь?

Тот, кто залил нашу свадьбу кровью и заставил меня произносить клятву силой? Угрозой смерти!!! Кто???!!!

Мое сердце — заледенело.

Оно — не знало ответа.

И та безумная, безудержная, нечеловеческая сила, что исходила от него, которая притянула, будто ураганом меня к нему когда-то, теперь стала кошмаром наяву…

Когда вошел, когда коснулся, — накатила паника.

А вдруг все повторится?

И снова, как тогда, — даже слушать ничего не станет? Просто навалится, подавит силой, возьмет, — не слыша моих слов, не видя моих слез?

Я уже ничего не знала. Не знала, чего от него ждать, на что он способен.

Тигр переступил все мыслимые и немыслимые грани.

— Уходи…

Сама себе не поверила, услышав, что отпускает.

Может, — просто пьян, зол сейчас, — и просто вырвалось, вспылил?

Не дожидаясь, пока он передумает, лихорадочно собралась, — да и собирать, в общем-то, было-то почти и нечего.

Несмотря на ночь на дворе, бегом неслась прочь из этого дома.

Хотя…

Если Тигр передумает и захочет меня вернуть обратно, — кто сможет помешать? Он способен идти через трупы, если чего-то хочет…

Нет, нормальной жизни уже не будет, никогда.

Каждый раз теперь буду дергаться и оборачиваться по сторонам из страха, что он захочет вернуть себе свою игрушку. Даже если мы с бабушкой уедем на край мира. Этот найдет. Разве что… Разве что забудет. Вышвырнет из головы. Только на это одна надежда…

Сравнит, поймет, что по сравнению с его женщинами здесь, я — так, — бледная моль, может, что-то вроде экзотики, на которую его потянуло там, на острове… А, может, все так вышло просто потому, что я оказалась рядом, под боком, — вот и привык.

С горечью усмехнулась, прикусывая губу до крови, — теперь я жадно впиваюсь в надежду на то, чего еще так недавно боялась…

Конечно, никто не дал мне уехать самой.

Сергей, приставленный ко мне с самого начала, как только мы переехали с острова, молча взял у меня сумку и открыл дверь машины.

Да и смысла отбиваться совершенно не было.

Этот человек… Он все равно узнает, где я. Все равно найдет, если захочет. Главное — чтобы не захотел.

Даже не оборачиваюсь, уезжая.

Только сердце щемит такой болью, что меня, кажется, сейчас просто раздавит, хотя уже вроде — куда уж сильнее?

Все это — наша с ним жизнь, наша кровавая страшная сказка.

Надежды — и жуткая реальность.

Вазы, полные роз — и кровавые пятна на платье невесты.

«Люблю больше жизни» — и пистолет у виска. И резкий голос, требующий, чтобы я произнесла клятву.

Нежные прикосновения, сводящие с ума ласки — и жесткий рык насильника, которому плевать на твою волю.

И все равно — сердце так страшно щемит… От того, что только теперь расстается со своими глупыми мечтами… С тем счастьем, в которое оно так верило. И которое не могло быть возможным. Просто не могло!

Что он сейчас делает?

Разносит все, что попадется под руку?

Пьет?

Или стоит тенью у окна, чувствуя то же, что и я? Так же задыхаясь от горечи и боли? От того, что разрушил сам, своими же руками?

Мы едем долго, — даже слишком долго.

Как будто водитель специально не спешит, — ожидает отмашки от своего хозяина? Ждет, что тот передумает и прикажет вернуть его игрушку?

Но мне, кажется, уже все равно.

Жизнь будто вытекла из меня полностью, до последней капли.

Вернет, отпустит, — все уже кажется не важным.

Все равно я уже не смогу. Ни любить, ни верить. Будто оболочка одна от меня осталась.

Но мы все же добираемся до поселка.

И я, все еще не веря, что оказалась дома, осторожно оглядываюсь.

Неужели? Неужели и правда — отпустил?

Даже всхлипываю, только сейчас понимая, в каком напряжении находилась все время, пока мы ехали.

Будто не узнавая, осматриваюсь по сторонам.

Все — и привычное, и в то же время — такое чужое…

Просто…

С тех пор, как была здесь в последний раз — будто две разных жизни прожила.

Все то же, — только вот я теперь уже — не я.

Только киваю, понимая, что никаких звонков не будет.

— И… — Сергей мнется, явно не одобряя того, что собирается сказать. — Вот, — наконец выкладывает передо мной на стол смятый клочок бумаги. — Номер Георгия. Альбиноса. Артур сказал, вы захотите, наверное, с ним связаться.

Сердце пропускает удар. Неужели? Тигр настолько щедр?

Да, тот Артур, которого я знала, был ради нас, ради меня, — готов на что угодно!

Но этот…

Просто не верится, — и грудь снова обжигает.

— Но я все же надеюсь, что вы этого не станете делать, — слишком грубо добавляет Сергей, и, даже не кивнув мне на прощанье, просто уходит, оставляя меня одну. Со звоном бросив закружившееся на столе обручальное кольцо, которое я оставляла на трюмо в том, его, доме. Оно вертится, а я просто смотрю, не в силах оторвать от него глаз. В нем — жизнь, которой не было на самом деле и никогда не будет…

Сердце из меня будто выдрали, — а все равно болит, — так, что раздирает, разматывает на куски, — рваными осколками всей меня. Позвоночник словно вырвали жесткие руки Тигра, — и ломает его нещадно, с жадным хрустом в каждом позвонке. Я — будто сгусток, слабые ошметки чего-то, что от меня пока еще осталось. И этот ошметок просто бьется сейчас в последней своей агонии.

Падаю прямо на пол, на ковер, вцепившись руками в волосы.

Слез нет, — просто ору, задыхаясь от боли.

Как??? Как же так вышло??? Как, Господи? Он же — жизнь моя вся, — и отодрать его, вырвать изнутри не могу, — даже когда он такое чудовище!

Было ли в нем хоть что-то человеческое? Была ли она, — его любовь, или я просто придумала ее, — ничего не замечая, отчаянно поверив в то, чего мне так хотелось?!

Что я должна делать? Чему верить?

Тому, что рассказал мне об отце ОН, или…

Или все же позвонить?

Родная кровь…

Единственный родной после бабушки человек… Отец…

Нет, — встряхиваю головой, отгоняя от себя все те ужасы, что говорил Артур и что я сама, собственными глазами видела тогда на экране. Он ошибся со мной, — значит, может ошибаться и насчет моего отца! Да нет, — конечно же, он ошибается! Такого просто не может быть!

Клочок бумаги обжигает руку, — а что, если все, что рассказал насильно взявший меня в жены человек, окажется правдой? Может, лучше и не знать его, собственного отца? Переживу ли я еще раз такие откровения?

Но дрожащие пальцы уже сами набирают нацарапанный ручкой номер.

— Да? — отзывается хриплый резкий голос.

— Георгий? Это я. Света…

— Да, моя родная, — голос теплеет, и на сердце ставится тоже хоть чуточку, но уже тепло… Родная кровь… То, чего у меня никогда не было… Отец…

* * *

Нет, все, о чем рассказывал Артур — просто не могло быть правдой!

Этот человек — он вел себя со мной, просто как принц из сказки.

Общаясь с ним, я чувствовала, как будто я его — самое бесценное сокровище.

Хотя… То, что произошло в моей жизни, все же не давало так просто поверить.

Артур ведь тоже был когда-то совсем другим…

Я все ожидала подвоха.

Того, что маска слетит и под ней я увижу какого-нибудь монстра.

Но этого не происходило, — и с каждым днем я расслаблялась, отогреваясь и приходя в себя.

Даже не знаю, было бы это возможно, если бы я не встретила отца…

Он не давил.

Ни на чем не настаивал.

Мы просто гуляли по набеежной долгими вечерами.

Он рассказывал мне о своей нелегкой жизни, о том, как с самого низа, будучи никем, пробивался и добивался всего, что у него есть.

А было у него немало, — это я уже поняла. Бизнес, политика, связи… Многое было. И все же — он откладывал все свои дела ради того, чтобы провести время со мной.

Расспрашивал о моей жизни, сокрушаясь, что не мог быть рядом, пока я росла, о том, что мне пришлось так непросто.

О маме, правда, почти не говорил, — только то, что она была необычайно красива.

Там, где бизнес, — всегда и большие сложности.

Всегда есть конкуренты, готовые убрать тебя или вынудить к чему-то силой и оружием. Всегда война, — вопрос лишь в том, в какой она фазе находится. Иногда — в жесткой, иногда — на уровне политических игр. Но война — всегда, без остановки.

Он говорил, что моя мама изчезла. Скорее всего, — ее просто выкрали, чтобы давить на отца. Он прочесал все, что только мог, — но так и не нашел ее. Был уверен, что ни она, ни я — не выжили.

Это было страшное прошлое.

Мое прошлое.

И, — увы, я понимала, что так, как раньше, — спокойно, — уже не будет, и, похоже — никогда. Теперь, когда у меня появился отец, меня всегда будет преследовать опасность. Точно так же, как это было бы, останься я вместе с Артуром.

Поэтому отец и не спешил объявлять всем о нашем родстве. Не хотел ставить под удар. И я в этом была с ним согласна.

Я так и не поняла, что именно они не поделили с Артуром.

Это была какая-то давняя вражда, — и отец даже не отрицал, что иногда вопросы решались силой. И даже стрельбой.

Что ж.

Я знала, с самого начала, что Тигр — не семечками торгует. Пуля у него в плече все мне сказала о том, как он живет. Но я любила его так, что готова была мириться. Мириться практически со всем.

Артур…

Я отгоняла от себя все более и более навязчивые мысли о нем.

Но они проникали в мои сны, — и здесь уже ничего нельзя было поделать.

Я вскакивала на постели, будто вживую чувствуя на себе его руки, его жаркое дыхание. И сжимала пальцами простыни, запрещая себе плакать. Забыть. О нем нужно было забыть. Ради того, чтобы жить дальше.

Первое время я шарахалась от каждого шороха.

Но Тигр меня не искал, — а, значит, забыл.

Это принесло облегчение, но почему-то в последнее время все чаще стало отдавать глухой болью.

Неужели все его чувства — были ложью? Неужели сумел забыть — вот так, просто, за несколько дней?

Я ожидала бурных выяснений. Думала, он приедет, станет звонить, будет где-то подкаралиуливать. Да чего угодно! Даже того, то передумает, когда хмель в голове развеется, и, не слушая никаких возражений, просто затолкнет меня в машину и вернет к себе, прорычав уже привычное «ты моя, Света».

Да, я этого боялась.

Но… Теперь его полное равнодушие саднило болью и обидой. Неужели для него — вот так все неважно? С глаз долой — из сердца вон? И все? А как же вся та любовь, которая, — ведь была же!

И которая сейчас, на расстоянии, по прошествии времени, напоминала о себе все чаще, вытесняя с каждым днем по капельке весь ужас, который пришлось пережить?

Сейчас я готова была поговорить с Артуром, — и многое бы отдала за эту возможность. Но… Он не пытался. Ни встретися, ни позвонить, ни как-нибудь связаться со мной.

А ведь я…

Да, я почти приняла все то, что он сделал, то, как поступил.

Нет, не говорю, что бросилась бы сразу же в его объятия, но…

Где-то в глубине души, я его все-таки простила.

Только терерь, немного успокоившись, смогла как-то переварить, разложить по полочкам его рассказ той нашей ночью.

Представляла себе, как он был разъярен.

Артур всегда жил в жестоком мире, — и можно было понять его жестокость. Но никогда бы, осознанно, по своей воле, не причинил бы мне зла.

Это знало мое сердце, которое с каждым днем все больше тосковало по нему.

И, несмотря на то, что отец помог мне перевестись в новый престижный университет, несмотря на то, что меня теперь окружали парни, заинтересованно поглядывающие на меня, зовущие на свидания, я с каждым днем все больше чувствовала тоску по нем, — тому единственному, которому я таки отдала собственное сердце. По нему, которому была готова простить все.

Я снова надела обручальное кольцо, чтобы ко мне перестали приставать и звать на свидания. Одна мысль о том, что другой хотя бы попробует меня поцеловать или обнять, казалась предательством. Даже не Артура, — самой себя.

И верила, что это колечко — тонкая, незримая ниточка, которая по-прежнему связывает нас. Каждый раз глядя на него, думала — он все-таки вернется, все — таки придет. Ведь… Не дают просто так клятвы. И, даже если я свою произносила и под его угрозой, каждое слово из тех, что сказала тогда, в храме, — навечно выжглось в моей душе. Они были моей истиной, моим всем, — и снова и снова и готова была все это повторить, — тысячу раз, — перед ним, перед Богом, — не только словами, всей своей жизнью, каждым днем с ним рядом. И я верила, — он тоже не мог произнести их зря.

Но…

Я больше не была ему нужна. Совсем. Выжег и забыл.

Как ненормальная, смотрела все светские хроники, надеясь, что промелькнет, хотя бы на экране, любимое лицо. Так хотелось его увидеть, — пусть так, пусть даже издалека.

Боялась и хотела одновременно.

Ведь прекрасно понимала — окружающие его женщины зря времени уж точно не теряли! Особенно та брюнетка.

Ждала. Каждый миг — ждала.

Дергалась от каждого щороха, — но теперь уже с надеждой, что он все-таки появился.

Даже, кажется, однажды, сидя в университетском кафе, рассмотрела его спину, от чего сердце чуть не вылетело из груди. Но… Нет, видно, — показалось. Фигура растворилась в толпе.

Его не видно было нигде — и даже в новостях о политической жизни, хоть там так любят брать интервью у завидных холостяков, — ведь наша женитьба так и осталась для всех втайне. Но… Артур как сквозь землю провалился.

Наверное, снова вернулся на остров, — он говорил, что сейчас его основные дела именно там. И пару раз летал туда, после того еще, как мы переехали.

И меня простреливало насквозь жгучей болью — как только представляла себе, что в том самом нашем доме он сейчас точно так же, как меня, целует другую. Как подхватывает ее на руки и несет в спальню. Как берет, обжигая поцелуем, не добравшись, не дотерпев до постели, опрокидывая прямо на ковер или прижав к перилам лестницы. Как закрывается с ней от всего мира, как когда-то со мной… Как шепчет ей слова, в которых я растворялась…

Я выпытывала у отца — он должен был знать, ведь они варились, по сути, в одной и той же кухне.

Но он только качал головой, печально гладя меня по волосам.

— У Тигра всегда было много женщин, Света. И ни с кем никогда — всерьез. Просто он узнал о тебе раньше, чем я. Через тебя на меня выход найти думал. Но ты — не переживай. Зачем он нам, да? Вот отправлю тебя на курорт какой-нибудь экзотический, подберем тебе и жениха хорошего…

На разводе отец не настаивал, даже не говорил на эту тему, — хотя и знал, что я не только по венчанию, но и по документам жена Артура. Видимо, понимал, что это — слишком непростая для меня тема. И старался относиться бережно.

А я…

Я все чаще таки рыдала по ночам в подушку, — тем чаще, чем красочнее были мои сны, в которых он неизменно любил меня, — так, как когда-то…

«Много женщин», — стучало в голове, просто разрывая меня. «И ни с кем — всерьез».

Последняя фраза все же утешала.

Нет, с каждым днем, проясняясь сознанием и чувствами, я понимала, — то, что между нами было — было настоящим!

Но, может, — для него это просто была кратковременная любовь?

Которая, в отличие от моей — просто прошла?

Иначе — почему он не сделал ни единой попытки меня найти? И… Вернуть?

Нет, я не жалела, я была рада тому, что ушла, что отпустил, — ведь рядом с ним я никогда бы не смогла отойти от тех страшных увств, которые нас почти убили. Не смогла бы — ни видеть его, ни пережить его прикосновения, что били меня током боли и предательства. Так было нужно, иначе — просто невозможно, иначе нас разодрало бы в клочья! Но… Неужели его любовь оказалась такой недолгой? И это, гораздо больше, чем все, то сделал со мной мой Артур, разрывало мне сердце. Хотя, — разве я могу называть теперь его своим?

«Твой, маленькая, весь, с потрохами твой», — звучал во мне его голос.

Но…

Где же он тогда, черт возьми?! Где?!

— Я ведь — твоя, — шептала в темноту в своей одинокой постели.

— Даже если бы разум не хотел, — ничего с этим не поделать. Вся твоя, Атрур… Режь меня, бей, — и никак, ничем этой любви из меня не выртавить… Я ведь — мертвая, неживая без тебя…

Если бы только рассказы о том, что любящие сердца способны услышать друг друга на расстоянии были правдой… Но… Так, увы — бывает только в сказках.

Глава 21. Тигр

Тигр.

— Это, блядь, реально бойня, — Морок встретил мой вертолет, парни подтягивались.

— А ты думал, — я шут гороховый? — хмыкнул он в ответ. — Смеюсь, да? Или, как бабы — люблю приувеличить.

— Да нет, — охреневший, я осматривался по сторонам.

Мы вычислили с Мороком место, где к его грузу люди и сыновья Альбиноса присоединяют свою наркоту и стволы.

Очень удобно — местность совсем на хрен заброшенная. На километры — никого. Но, блядь…

Тут реальная война, — даже пока осматриваюсь, приходится упасть в траву, чтобы не получить пулю.

— Охренеть, Морок. Просто охренеть.

— Миллионы на кону, Арт. Как ты думал? Мы просто поговорим и они извинятся?

Нет, блядь. Но чтобы так? Реально?

— Сколько же он своего товара вваливает здесь?

— До хрена. Больше, чем стоят тысячи жизней.

И вот блядь здесь, выставив чуть ли не армию против бойцов Альбиноса, нам придется объяснять зарвавшемуся ублюдку, как нужно исполнять закон!

— Просто заебись! — расхохотался, запрокинув голову. Адреналин так и звенит в воздухе, тут все настолько пропитано смертью и опасностью, что прям кровь начинает звенеть в венах! Да! Такой вызов — как раз по мне! И, блядь, в этот раз я не уверен, что обгоню собственную смерть! Зато как нам удастся с ней побороться! — Это, брат, — то, что надо!

Морок только качает головой, а я читаю все в его глазах.

Да, я псих. И сегодня — за всеми гранями!

— Вниз, — ору, дергая его на себя, — и мы валимся вниз по склону, пока то место, где только что стояли, прошивает пулеметная очередь. И тело вибрирует от кайфа, — вот оно, блядь, мое спасение!

* * *

— Блядь, Арт, ты не забыл, что не бессмертный? — Морок криво хмурится, глядя на меня.

Война, блядь, войной, а тихие вечера, чтобы отоспаться — никто не отменял.

Ночью, конечно, возможна очередная вылазка, — и у нас, блядь, тут все, как на самой настоящей войне, — дозорные с постами, палатки и вертолеты, подвозящие оружие и людей. Только Альбиносу, блядь, кажется, новых поставок не нужно, — своими пользуется, теми, что провезти собирался. У него там, похоже, блядь — составы. И откуда только столько взял?

Хорошо, что мы с Мороком подготовились. Людей наперед отправили. Хоть и бойни такой реально — не ждали. Так, думали, постреляем уток, объясним Альбиносу, почем в этой жизни помидоры, товар его взорвем к ебеням, — да и разойдемся. А вот как вышло. Вцепился, сука, за этот пост.

Ну, оно и понятно, — Морок на границах и таможнях все решает, его не проверяют. А этому, блядь, — только того и надо. Всех своих положить готов ради бабла. Хоть и бабло, — базара нет, бешенное просто, конечно.

— Смерти бояться — дома сидеть, — усмехаюсь, подкидывая Мороку бинты. Его вот зацепило. Уже не в первый раз. Плечо, бедро, а теперь вот — бок. Бок — это хреново. Швы плохо держатся. Третий раз перевязывать приходится. И перештопывать, блядь.

— Тигр, ну на хрена ж под пули — то лезть, а? — сжимает зубы. — Смерти бояться и жить надоело — это разные, мать твою, вещи. Еще и в телефон все все время тычешься.

Да, блядь.

Я хохочу костлявой суке в лицо, как никогда раньше. С бешеной, безумной злостью. Рвусь ей навстречу, как никогда. И знаю, — плевки ей в лицо никогда и никому не проходят даром.

Только ей вот, кажется, в эти дни на меня как-то наплевать.

Тех, кто аккуратничает, прячется, она находит и утаскивает, сжимая яйца. А до меня — и дела будто бы ей нет. В полный рост встаю — а даже не царапнуло.

— Про тебя уже говорить начинают, что ты, блядь, неубиваемый. — Как будто сделку с нечистым заключил, — ухмыляется Морок.

Это — да. Суеверных, как и идиотов — хватает. Даже у нас. Да и самому все это ненормально.

— По хрен мне, Морок, — глотаю спирт из железной кружки и валюсь спиной рядом с ним. — По хрен, понимаешь? Альбиноса, суку мы уже оттеснили, только вопрос времени, когда ты свое отобьешь. Давай. Подошью, — я говорил, блядь, что вышивальшицей скоро стану? Это, блядь, уже необратимо. Одни тренировки, да.

— Мне с тобой еще бизнес делать, не забыл? — стискивает зубы. Хреновая рана. Реально — очень хреновая. Отправить бы его к Альке в ближайшим вертолетом, да ведь не согласится. Его вопрос, говорит, — ему и решать. Меня вон каждый день выпроводить пытается.

— Не забыл, — протягиваю и ему чистого спирта. Не берет нас конечно, ни хрена, но все-таки чутка легчает.

— Вот бы и делал. Бумагами бы занимался, пока я здесь.

— Ага. А потом бы наследникам бы твоим все передал, да? — пожимаю плечами, снова прикладываясь к кружке. — Кстати, — у тебя есть наследники, Морок?

— Нет, — забирает мою кружку, допивая остатки. Бляяяя, теперь придется снова подыматься за глотком. А так не хочется.

— Так на хрена ты в телефон все время заглядываешь, а, Тигр?

Заглядываю.

Блядь, как сумасшедший жду от нее, — хоть чего-то. Смски, звонка, да просто пустого сообщения! Только уже, блядь, неделя прошла, — так бы и не знал, тут все в одну кашу стрельбы и обугленного мяса с кровью слилось, что час, что месяц — и не разберешь. А я, блядь, дни, часы считаю, как идиот помешанный.

И так разворачивает, что весь этот свист пуль, — херня, так, музыка с детского утренника просто. Где ты, мой Лучик? — кажется, иногда даже вслух спрашиваю, пялясь в пустой экран, который снова ничего мне от нее не принес.

Знаю, Змей докладывает, каждые два часа ему звоню, — и срать, где я в это время.

С сукой папашей своим общается.

В универ новый ходит.

Друзей новых завела, — и часами в кафешке с ними просиживает.

Пялюсь на фотки, что Змей для отчета присылает, — на губы ее, которые смеются, на глаза, теперь такие прозрачные, такие светлые, — а хмурой бурей черной серости были, когда со мной последние дни была. Еле ноги волочила даже, кажется, — как тень какая-то неживая, как привидение. А теперь — ничего, ожила девочка. Смеется румянец на щеках.

— Моя… — глажу лицо, водя на картинке пальцем, как сумасшедший.

И ни хера вокруг себя не вижу, не соображаю. Только губы ее сладкие вкусом чувствую. И запах ее, от которого от одних воспомнинаний ведет. Моя…

Не может она забыть, не такая, чтоб сегодня одного, а завтра, — другого любит… Не такая… Моя… Вернется…

Но телефон, — маленькая, глупая коробка, в которой сейчас сосредоточилась вся моя жизнь, — по-прежнему молчит, не принося от нее новостей.

И я, вспоминая, когда в последний раз прикасался к ней, хохоча, как безумный, встаю под пули, иду на ублюдков Альбиносовых, — и по хрен мне все. Потому что — не моя. Молчит. Не вернется. Может, — по ночам в кошмарах на постели подскакивает? Если я ей снюсь…

— Ладно, Тигр, не мое дело, — кивает Морок, пока я затягиваю бинт потуже. — Но жизнь вся к одному не сводится. И… что бы у тебя там не вышло, — всегда есть шанс. Не дай его себе просрать, нелепо сдохнув.

— Шанс, — бурчу под нос, таки поднимаясь за новой порцией спирта. — Бывает так, что шансов не осталось. Что все их уже и так просрал.

— Не бывает, Тигр, — Морок снова сжимает зубы, отворачиваясь и глядя куда-то сквозь меня. — Пока вы оба живы. Это — я уже…

— Что? — блядь, что-то я вот сейчас ни хера не понял.

— Не важно, — отмахивается. — давай поспим, пока тихо. Хоть пару часов.

— Поспим, — киваю, выходя из палатки.

Что-то мне, блядь, совсем не нравится. Расприрает изнутри, и адреналин прям, как осязаемый, по рукам, кажется, стекает, вертясь на кониках пальцев. Что, блядь? Тихо вроде вокруг… Да и рана Морока — пусть и нехорошая, но и не такая уж чтобы прям страшная. Я бы из-за такой не морочился. Но… Что-то не дает покоя, не дает провалиться даже в короткий сон, несмотря на двое суток на ногах.

— Аля? — немного потупив в телефон и полюбовавшись еще ставшим привычным отсутствием тех самых пропущенных звонков и сообщений, набираю, несмотря на ночь. — Сможешь вылететь?

— Арт, у меня здесь твоих людей… Что у вас там?

— Разговор по душам, Аль, — криво усмехаюсь. — Немного правда, затянувшийся.

— Когда ж вы уже наговоритесь, — вздыхает, а в голосе такая усталость, что чувствую себя последней сволочью. Да и причины, вроде, ее дергать и тащить сюда совсем и нет. Но…

— Вылечу, конечно, раз надо, — еще один усталый вздох. — Ты как, Арт?

— Жив пока — усмехаюсь. — Не слышно разве? Ты знаешь, — таких, как я, даже пули обходят стороной. Связываться не хотят.

— Будь осторожен, — вот теперь слышу явное напряжение. Волнуется. За такого, блядь, как я, — такой бы, как она, и волноваться не стоило. Давно пора ей послать меня подальше. — Береги себя, Арт. Я буду.

Аля первой отключает звонок, — а ведь я уже было настроился дать отбой с ее вылетом.

И чувствую себя последней сволочью за то, что наваливаю на нее это все. И как только терпит? Ничего, скоро и ей надоест.

Спать точно не смогу, — ни в одном глазу даже намека на сон. Пройдусь, посты проверю… Парни, конечно, не идиоты, понимают, что здесь не до того, чтобы профилонить, но… Так просто, скорее, чтобы пройтись. И предчувствие нехорошее успокоить.

— Морок? В поряке? — заглядываю в палатку. Но он спит, — и явно совершенно нормальным, не болезненным сном. — Я прогуляюсь, — бросаю на всякий случай, если вдруг услышит.

Тишина.

Настоящее поле боя.

Наши бойцы — все на местах, да и сомневаться-то, по-хорошему, было даже глупо. Даже как-то странно, — люди Альбиноса притихли. Тоже, что ли, выдохлись? Ну, да, — не железные, как и все. Что ж мне покоя не дает? Или — с ней что-то?

— Змей? — набираю, хоть и внепланово. — Что там?

— Все в порядке, — чеканит ровным бодрым голосом. — Спит.

— Одна? — блядь, — и зачем я спрашиваю. А — если не одна, то что? Сорвусь сейчас с вертолетом и яйца полечу ему отстреливать? Если она решила… Зато с ума тут точно сойду! Обещал же сам себе — тысячи раз, — что спрашивать буду только о ее безопасности! Идиот!

— Нам с Мороком двойную порцию, — киваю, останавливаясь у костра, где жарят мясо. И тихонько иду дальше, чувствуя, как понемногу отпускает. Одна…

Но ведь это же, блядь, — ненадолго! Если ко мне не вернется, то…

Рано или поздно на этот вопрос я услышу совсем другой ответ. И что мне с ним тогда делать?

Брожу еще немного, и возвращаюсь. Как раз в палатку боец занес дымящиеся тарелки. И снова что-то дергает внутри. Обманул, что ли, Змей? Откуда это гадское чувство?

— Твою ж мать, — выдыхаю, слыша приглушенный выстрел в нашей палатке. У нас с Мороком глушителей точно нет!

— Сука!

Выношу мозги подкупленному враждебной стороной поваренку, и бросаюсь к Мороку.

— Живой? — дергаю за плечо, ни хрена пока в темноте не видя.

— Живой, — хрипит, но, блядь, слишком тихо. — Пока…

Зажигаю свет и осматриваю рану. Грудь. Нехорошо, ох ты, блядь, как же нехорошо!

— Давай, Морок, зажать нужно. Ну?!

— Поздно зажимать, Арт, — окровавленная рука сжимает мою.

— Ни хера не поздно, — шиплю сквозь сжатые зубы. — Ни хера не поздно, слышишь, Андрей! Аля сейчас подлетит, ты ее знаешь, она — с того света вытащит! Руки у нее чудотворные! Выживешь!

— Арт… Поклянись мне, — блядь, шипение и свист, и голоса почти уже не слышно.

— Да, Андрей, — наклоняюсь над самым его лицом, чтобы хоть что-нибудь расслышать.

— Поклянись, что замочишь эту суку, Альбиноса.

— Клянусь, Морок, — крепко сжимаю его руку.

— Он… — его губы уже синеют, еле двигаются. — Тигр, он ведь Веру убил. Ты… Помни, пока вы живы — шанс еще есть… А у меня его больше нет уже. Ты… Не дури, Артур. Верни ее. Шанс…

И я, бля, окаменеваю.

Мы, конечно, партнеры, но никогда особенно о личном не распространялись.

Только вот однажды, переглянувшись у Маниза с его шлюхами, вдруг поняли, — связывает нас какой-то одинаковый огонь в глазах.

Значит, ее звали Вера.

Кто она, — та девочка, которую он у Маниза забрал, или другая? Да и какая разница теперь уже?

Понятно теперь, откуда такая бойня, — а я все поражаюсь, — можно было разрулить намного тише. Но, видимо, Морок первым, без всяких базаров, бросил на людей Альбиноса армию.

И понятно, откуда такая замкнутость, — он, в принципе, и без того не душа нараспашку, но все же… Не к такому Мороку я привык за все это время.

— Сам отомстишь, друг, — шепчу, уже почти касаясь его лица. — Или мы вместе.

Но он только качает головой, уже, видимо, не в силах говорить.

Аля, мать его, где же ты?

И тут же слышу вертолет. Вместе с начинающейся пальбой. Ну, — ни хрена, отсюда я эту суку точно выбью!

— Аля, — вот теперь я осторожен, тащу на спине Морока так, чтобы ни одна пуля не зацепила. — Нужно чудо!

— Все не так страшно, — устало улыбается, осмотрев его уже внутри. — Надеюсь, это чудо удастся. Очень вовремя, Арт. Еще полчаса — и спасать было бы некого.

— Ты не человек, ты — Ангел — хранитель, ты знаешь, — целую ее ладони, вытащившие уже не одну сотню с того света.

— Береги себя, Арт, — кивает на прощанье Аля.

Угу. Я себя буду беречь. Обязательно буду. И начинаю прямо сейчас, — распрямившись и ринувшись вперед. Видя перед глазами не людей, — а только одного. Альбиноса. Расстреливая именно его каждый раз. Того, кто убил женщину друга, — да, понадобилась война, чтобы мы с Мороком почувствовали себя почти что братьями, — и сейчас его рану и утрату я ощущал, как свою. Того, кто отнял мою женщину, разбив счастье, ставшее возможным. Того, из-за кого, возможно, мы с Мороком сегодня виделись в последний раз.

— Убью, сука, — ревел, паля во все стороны.

Мои люди не спали трое суток.

Озверев, я просто шел вперед, паля направо и налево — больше уже ничего не просчитывая, не пытаясь быть осторожным, не пригибаясь, не прячась от пусь.

Морок бы никогда не допустил бы такого, — но Морока здесь не было, и никто, даже, кажется, сам Господь Бог не знал, выживет он или нет.

Аля только тяжело вздыхала в ответ на мои звонки и я прямо таки видел ее сжатые губы и нахмуренные брови.

— Мы делаем все, что можем, Арт, — получал я неизменно один и тот же ответ.

И зверел. Зверел с каждым шагом все больше и больше.

Хрен знает, как так получилось, как вышло, — я, никого не привыкший подпускать к себе близко, даже тех, с кем не одну кучу дерьма выгреб и прошел вместе не год и даже не два, — всегда ведь каждый может предать, каждый, — так что не доверять, не привязываться, не пускать кого-то ближе, чем секс и общее дело, — стало моей заповедью номер один.

Но сейчас эта заповедь разлетелась на хрен.

Света и Морок.

Хрен знает, но за недолгое время, что я его знаю, он реально стал мне, как брат, которого у меня никогда не было.

Я будто сплелся с ним какой-то странной одной упряжкой, — и, пусть мы совершенно непохожи, но эта общность, это родство какое-то на необъяснимом уровне, разжигало меня изнутри.

Я не думал о том, чтобы выжить и о том, что будет дальше.

Я просто убивал.

Расстреливал.

Мстил.

Только одно желание, одна потребность, единственная страсть, — сравнять все здесь на хрен с землей, а после и его, — так, чтобы под корень, чтобы ни хрена, ни пылинки от Альбиноса не осталось.

Сыновей своих, сука, он из-под пуль увел.

Но я, блядь, — найду. Если не сдохну в этом месиве. Найду и уничтожу все.

Сердце, блядь, вырву тому, кто отнял у меня самых близких мне людей. Размажу.

И пули меня боялись.

Будто сами отталкивались от моего неуемного бешенства, которое рвало вперед, которое давало силы идти, забывая про сон, еду и отдых. С хера нам отдыхать, когда можно крушить и ровнять все с землей?

И я сравнял.

Выжженую пустыню по себе оставил.

Выжженую и залитую запекшейся ровью, всю пропитавшуюся ее сладко — тошнотворным ароматом.

Не осталось никого и ничего.

И, блядь, на каналы Морока, на стволы, которые через них перевозил Альбинос и на его наркоту мне было насрать.

Только месть. Только ненависть. Единая. И беспощадная.

— Аля? — я остановился, будто пришел в себя.

Понял, что мочить больше некого, — одно черное воронье покрывает поля, доклевывая то, что я по себе оставил им для пиршества.

— Он приходит в себя, Арт, — слышу, после ее неизменного вздоха облегчения.

Каждый раз думает, глупенькая, что меня замочат. Каждый раз говорит со мной, как в последний раз.

Нет, девочка, завалить меня сейчас невозможно.

Тело-то, — да, но ураган, бурю, что тащит меня вперед, — ни хрена не возьмет. Кажется, тело даже бы повалилось и сдохло, а ненависть моя все равно смерчем бы летела по полю и забирала за собой жизни.

— И? — это не показатель, я уже знаю, насмотрелся. Иногда приходят в себя именно перед последним вздохом. Такая, наверно, милость судьбы, — дать человеку возможность попрощаться, слова какие-то последние сказать. Но и ее заслужить надо.

— Жить будет, — еще один облегченный вздох. — Ты сам-то как?

— Скоро увидимся, красавица, — ухмыляюсь и даже подмигиваю Альке, хоть она этого и не видит. Почувствует. — Я ж тебе романтический отпуск обещал. Разве я могу так просто сдохнуть и оставить за собой тебе такой должок?

— Сумасшедший ты, Арт, — чувствую, и она улыбается, хоть и хмурит брови.

— Был бы нормальным — лежал бы в земле, — ухмыляюсь.

Хотя, — нет. С моим фартом хрен бы меня кто в нее положил. Так бы сдох, вот как эти, — без всяких закапываний, с вороньем одним, зато, блядь, сытым!

— Освободишься, — заказывай столик в ресторане. Где-нибудь на крыше, чтобы красивее было. Я обязательно успею к ужину.

— Освободишься тут с тобой, — бурчит Аля. — Работы мне на сто лет вперед подбросил.

— Ну, так и мне не рубашку осталось погладить. Как раз управимся, — усмехаюсь, так и представляя себе тихий спокойный вечер с легким ветерком над скалами. Как раз такой ресторанчик мы с Мороком и задумали. Гостинница-небоскреб с рестораном на крыше и верхним этажом из стекла, — чтобы когда дождь посидеть было можно и капли как будто обтекали со всех сторон.

Видимо, как раз к тому времени, как мы с Алькой освободимся, эта гостиница и достроится. Не ближний свет.

— Арт? — хм… А вот это уже — важный звонок из столицы.

— Да, — даже не дергаюсь, — я в своем праве вместе с Мороком, так что, по правильным законам мне уж точно предъявлять нечего.

— Наворотил ты… — слышу усталый и недоверчивый голос. — Конкретно наворотил.

— Правда? — вот даже расхохотаться хочется. Особенно, глядя вокруг. Лично я бы назвал всю эту картину совсем другими словами, гораздо покрепче. Ну ладно, — пусть будет наворотил, хрен с ним.

— Зато на место поставил.

— Это — да… — усталый вздох. — Только пока затаись и веди себя крайне законопослушно, понял меня? Альбинос тут очень бурную кампанию против вас с Мороком развить пытается. Так себя веди, чтобы даже за алкоголь за рулем не попался, понял?

— Образец, бля, — недовольное кряканье в трубку и — отбой.

Глава 22

— Змей? — сердце, как всегда, пропускает удар, когда набираю этот номер.

— Все в порядке. Здорова и в безопасности.

— А…? — блядь, ну вот зачем я снова спрашиваю? Только душу себе разрываю.

— Одна, Арт. Одна.

Одна. Пока одна, — с шумом вздыхаю. Так ведь ни разу и не попыталась со мной связаться.

Ладно. Приеду и на месте осмотрюсь.

— Братва! Собираемся! Домой! — ору на все поле и, насвистывая, иду собирать свой нехитрый рюкзак.

— Домой, — шепчу, забросив рюкзак наверх и пристегиваясь к креслу.

Парни пьют и веселятся, празднуют, что вырвали у смерти еще немного дней, что остались в живых.

А я — отрубаюсь.

И сразу же чувствую прикосновение нежных, маленьких ладошек на щеках.

— Люблю, — шепчет, улыбаясь, мне мой самый светлый Лучик на свете и трется о заросшую щеку. — Люблю так, как невозможно! Всегда буду любить! Сколько дышать буду!

— Света, я небритый, поколешься, — улыбаюсь, гладя ее волосы, уже зарываясь в них пальцами, весь растворяясь в ее сумасшедшем аромате. — У тебя потом кожа печь будет.

Мой нежный Лучик.

Всегда от моей щетины у нее потом кожа красная.

— Ерунда, — улыбается мне в губы и уже сама тянется за поцелуем. — Это неважно.

И я забываю обо всем, когда ее язык проводит по моим губам.

Набрасываюсь на эти губы — как в первый или последний раз, — или и то, и другое, — одновременно. Страюсь быть нежным, — но руки сами как-то рвут мою футболку на ее груди.

— С ума сводишь, — выдыхаю, уже подхватывая ее на руки.

— А ты меня свел уже давно, — ее руки скользят по груди, заставляя ее напрячься в камень, тянутся к ремню на штанах, дергают его.

— Как же я тебя люблю, Света… Как невозможно, — шепчу, уже задыхаясь, осторожно опуская ее на диван, — до спальни мы и в этот раз дойти не успеем. — Ты — моя жизнь… — сбрасываю ее шорты, втягивая уже твердый, до одури возбужденный сосок, сам весь дрожа от судорожной дрожи ее тела…

— Да, Артур, — задыхаясь, она оплетает мою спину ногами, дергаясь навстречу бедрами. — Бери меня… Бери…

— Тигр? Прилетели.

Вздрагиваю, выпадая из своего безумно счастливого сна.

Выхожу в промозглую столичную осень, — и сердце пропускает удар, — теперь мы, по крайней мере, рядом, на одной территории. А это — уже немало. Это — уже не так далеко, и…

И есть шанс.

Как сказал тогда Морок?

Пока мы живы…

Пока она жива…

Зубы сжимаются до хруста, — каково же ему теперь, знать, что его женщины больше нет?

Я бы не пережил.

Сравнял бы все вокруг на хрен с землей, и сам бы сдох, — а нет, так застрелился бы.

Как можно о чем-то думать, говорить, дышать, когда нет больше твоей женщины?

Не представляю.

Только поражаюсь Мороку и его силе. Снимаю шляпу, как говорится. Я бы не смог.

Сажусь в тонированную машину и уже в сумерках оказываюсь в загородном доме. В самой столице пока лучше не показываться, — тут на каждой мелочи теперь подлавливать будут. Нужно, чтоб чуток утихло.

Дом….

Холодно и пусто здесь, — даже гул от пустоты в ушах стоит.

Пинаю ногами ошметки развороченной мебели, — и понимаю, что не представляю, как жить дальше.

Потому что дом, — это она, спящая на моей груди, это — мы с ней, рядом.

А это все, — тупо пустые на хрен никому не нужные стены.

И, блядь, сейчас я готов выкупить новые документы, сменить имя, украсть ее и свалить в какую-нибудь дальнюю точку мира. Даже все, что у меня есть готов оставить, чтобы не искал нас никто. А там… Да, блядь, закрою ее в четырех стенах, даже если будет выть и сопротивляться. И буду каждый день напоминать о том, что она любит меня — до конца своей жизни. И, судя по тому, что весточки я от нее так и не получил, это — единственный выход.

Усмехаюсь оскалом маньяка, — им себя и чувствую.

Таким, что закрывают своих женщин в подвалах из любви к ним.

Кажется, я до этого уже дошел.

Только как в живую, блядь, вижу ее глаза, полные ужаса и отвращения, — и жить, блядь, не хочется. На кой хрен я вообще там выжил?

Хватаю из бара бутылку и иду в спальню, которая должна была быть нашей.

Мне нужна эта доза.

Ее запах, так и оставшийся здесь, — во всей комнате, на подушке, на простынях. Иначе — просто сдохну.

Нет, — понимаю, с грохотом захлопывая дверь спальни. Не готов я. Ни хрена не готов.

Ничего за эти дни не выветрилось, — пронзает на хрен, будто насквозь, в сердце, раскаленной иглой втопили. Раскурочивает всего. Так, что кишки, кажется, сейчас наружу выйдут.

Выть и биться головой о стену хочется, — от того, что потерял.

Как же — она?

Как же она может жить???

Всю ночь пытаюсь занимать какой-то хренью.

Дела наши с Мороком в порядок привести, — пока нас не было, до хрена всего провисло.

Складываю, как паззл то, чем Альбинос здесь пока занимался, — а он уже успел, сука, что-то наплести.

Но, блядь, — не до всего этого.

Не до всего.

Ни до чего, кроме одной мысли, что колоколом в голове гудит, — она рядом!

Почти на расстоянии вытянутой руки, — и мне, блядь, душу разворотит, если не увижу!

— Змей?

— В порядке и здорова, — слышу неизменный ответ.

— Где? — почти срываюсь на рычание.

— Как всегда. Сейчас — на парах в универе. Потом, как обычно, в кафешку универскую обедать пойдут. Обычная девчачья жизнь, Тигр. Как не из нашего с тобой мира. Я — как в мультик попал, вот, блядь, честное слово!

В мультик…

Да…

Мультик, Блядь, у нас тут еще тот!

Запрыгиваю в машину и гоню, блядь, на всей мощности.

И по хрену, что даже скорость мне сейчас лучше не превышать, — Альбиносу все равно, к чему прицепиться, отмашку наверняка по всем каналам дал. Ему бы только мелочь какую бы найти, а дальше сам раскрутит… Но, блядь, — это просто выше меня! Запредельно выше!

Стою под дождем и улыбаюсь, как последний илиот.

Она с девчонками выпархивает из здания.

Забрасывает сумку на плечо, откидывает привычным жестом волосы.

Прикрывается курткой и бежит в свою кафешку.

А внутри…

Галдеж и смех.

Даже отсюда, сквозь распахнутые двери все слышно.

Обсуждают преподов, жалуются на задания, подкалывают друг дружку…

Блядь, ну и проблемы, — даже волосы теребить начинаю. Реально — как другой мир, как мультик.

И девочка моя в этом мультике, — вот прямо на своем месте.

Такая живая, такая яркая, улыбается…

Идиот, — прижимаю ладони к стеклянной стене, как будто так дотронуться до нее могу, а сердце, кажется, совсем забыло биться…

— Моя, — пальцами по стеклу вожу там, где в нем отбиваются ее губы… — Мой Лучик…

И тут же готов разбить это стекло на хрен, когда какой-то долговязый урод в каких-то недоджинсах в облипку, приносит ей сок с трубочкой, а она ему улыбается.

Нет, не так, как мне, но … Улыбается! Ему, мать вашу! Да я ж его сейчас просто задушу на хер! А ее заброшу на плечо и уж точно закрою у себя в подвале! Пусть все потом вопят, что депутат похищение устроил среди бела дня! По херам! Моя! Моя, блядь, жена, между прочим! Только я право имею ей соки приносить!

А потом…

«Другая жизнь, Тигр. Мультик….»

«Пока она жива, есть шанс, Артур… Пока жива…»

И улыбка эта ее — такая девичья, такая наивная, открытая…

«Другая жизнь… Мультик…»

«Пока жива…»

Блядь!

Крошатся зубы от того, как сильно сжались челюсти. И руки свело от того, как сжались в кулаки.

Нежная… Нежная моя девочка, мой Лучик…

Она же такая и есть — из другого мира…

Из того, где не взрывают дома, на хрен, по ночам.

Где всего-то и проблем, что задания не те или препод дурак.

Из того, где верят в сказки и где сказка на самом деле существует.

Она же этой чистотой своей, наивностью, невинностью меня и околдовала! Она же ею и сумела меня, такого, блядь, полюбить! Потому что не верит, что бывают на свете такие вот чудовища! В лучшее верит в человеке, и, блядь, каким-то чудом умудрилась даже во мне хорошее что-то рассмотреть!

А я?

Блядь, да мне — тридцатник против ее восемнадцати!

И руки по локоть, — да куда там, по самое горло в крови!

И рядом со мной всегда будет дерьмо, в котором я живу, — вокруг, во мне, везде, блядь!

Пока жива, да, Тигр? Пока жива…

Во что я ее втяну? А разборки, где она станет разменной монетой? Где ее запросто замочат, как Веру Морока?

Где я всегда буду дергаться от того, все ли с ней в порядке? Где она никогда не сможет вот так запросто сидеть в кафешке и смеяться над какой-то там херней?

А что будет, когда она меня узнает?

По-настоящему?

Того, кто на хрен выкосил столько жизней, что сам посчитать не может? Гнилых, правда, никчемных жизней, — но разве она поймет? Как она тогда на меня смотреть будет? Да, блядь, с таким же ужасом, как после свадьбы, — а то и с большим!

Блядь!

Ей же этот слизняк, если разобраться, в миллион раз больше, чем я, подходит! Все больше подходит, чем я!

Угаснет она со мной. Угаснет и в болото утянется.

— Живи, Лучик, — шепчу, стиснув зубы, лихорадочно водя пальцами по стеклу, под кожей чувствуя, как в последний раз ее касаюсь. — Живи и свети. Погаснешь же со мной…

Это — единственный выход, единственное возможное решение.

Она забудет, — кто я для нее?

Первая влюбленность?

Забудет и будет жить дальше, если еще не забыла.

А я…

Ничего, с развороченной душой тоже жить можно. Вон Морок, как-то же живет. Зато буду знать, что она — совсем в другом мире. Что не утянул ее за собой в это дерьмо. Ради этого и потрерпеть можно, пусть даже воя по ночам. Все можно. Все.

— Прощай, — короткий взгляд в последний раз, в эти одуренные, такие светлые глаза пронзительного осеннего неба.

Почувствовала, — дернулась, будто током ее пробило.

Да, девочка, я — твой ток.

Но лучше жить без него, чтоб не обуглиться.

Вспышкой прожгло глаза обручальное кольцо на ее пальце.

Резко разворачиваюсь и ухожу, стараясь скрыться за новой стайкой прячущихся от дождя студентов. Пока могу. Пока еще могу. Каждым шагом, уходя подальше, я жизнь твою, Света, выкупаю.

И сердце замирает, сам замираю, — увидела, взгляд до огня спину прожигает.

Прощай…

— Морок? — сажусь в машину и снова бью по газам. — Ты как там? Совсем дела завалил, пока в больничке отлеживаешься? Смотри, Альку мне не соблазняй и не морочь! Я скоро буду!

Не хрен мне делать здесь, в столице. И дом этот на хрен надо будет продать. Зато на острове я точно буду к месту!

Света.

С каждым днем меня все больше разрывало без него.

Память о том, что было, обо всем плохом, — будто смылась долгими осенними дождями.

Осталась глухая пустота и боль, — боль от того, что он — где-то далеко.

До физической боли я ее чувствовала.

До ожогов на пальцах от того, что не могу прикоснуться — к его лицу, запустить их в его густые вечно непослушные волосы.

И его кожу я как будто чувствовала, — каждый бугорок, каждый шрам на груди.

Сходила с ума, просыпаясь после снов, в которых видела нас вместе и ловя руками воздух вместо него еще в полусне.

Закусывала губы до крови и тихо беззувучно ревела, сжав руки, вонзившись в ладони ногтями до крови.

Готова была уже умолять отца найти его — знаю, у него множество возможностей, — только вот знала, что он не согласится.

Я забыла про гордость, про все свои страхи о том, что он — забыл, о том, что с другой.

Пусть бы сказал мне об этой сам, пусть бы своими глазами увидела, — тогда, наверное, скорчилась бы от боли, — но хотя бы знала, — где он и что с ним.

Тысячи раз набирала его номер, — но каждый раз металлический голос сообщал мне, что такого номера не существует. И все равно набирала, — снова и снова, вопреки тому, что слышала. Надеясь, — на чудо?

— Забудь о нем, — хоть ничего отцу и не говорила, но он, кажется, умел читать людей, как открытую книгу. Меня, по крайней мере, так точно. — Все с ним нормально, — его глаза метали молнии, а на лице ходили желваки, когда он заговаривал про Артура, никогда так и не назвав его имени. — Бухает где-то, со шлюхами своими топчется. А, может, уже новую жену себе нашел, вот Ванесса давно на это место метит. Чем не выгода?

Ванесса — та самая брюнетка с огромным бюстом и замашками собственницы, которую я видела по телевизору.

Богатая изнеженная дочь нового Генерального прокурора.

Модель.

Да, в ее интересе я не сомневалась. Но были и другие! И их было — много, слишком много!

Выть хотелось, как только представляла себе, как он касается другой губами, как притягивает к своей груди! Глаза как будто кислотой выжигало, как только представляла себе эти картинки.

Да даже, если не всерьез, даже если он со шлюхой какой-то одноразовой, — горло все равно сжимало спазмом. Кажется, я просто задохнусь. Дышать не смогу, если увижу его с другой.

А ведь Артур, — мужчина.

И его сексуальная ненасытность мне известна, как никому!

Разве мог он быть один все это время?

Вокруг меня были пустые, бледные лица.

Пустая, неживая жизнь, в которой все — ни о чем.

И только ради одного билось сердце.

Ради воспоминаний, в которых эта жизнь была живой, била ключом. В которой мы были вместе и собирались прожить жизнь, не разнимая рук.

«Дороже жизни» — гравировка на колье, которое в день свадьбы подарил мне муж.

Странно, я ни дня, по сути, не была женой Артуру, но именно так его теперь для себе и называла.

Нет, не дороже жизни. Нет. Ты для меня — и есть сама жизнь. Без которой я — просто оболочка.

Я ездила к его квартире и даже к загородному дому.

Часами бродила вокруг, как бездомная собачонка, надеясь, что он все-таки появится.

Но — нет.

Его не было.

Нигде.

Только раз показалось, будто взляд ео на себе чувствую, — и током прострелило — всю, насквозь. Выбежала под ливень из студенческой кафешки, — но никого… Да и откуда ему здесь взяться?

И все равно, — будто безумная металась, искала ео под ледяным дождем, пока сама вся не закоченела.

Показалось. Нет его. Нет! Не пришел и не ищет.

И с каждым днем без него из меня будто по капле вытекала сама эта жизнь.

Так не бывает. Да. Не бывает.

Мы любили, как не бывает, — и теперь, я, кажется, просто без него умру, зачахнув. Отец уже и по врачам меня таскает, — вечная слабость превращает меня в привидение.

— Где же ты? — шепчу в темноту, в который раз уезжая от его пустого дома ни с чем. — Где???!!!

Глава 23. Тигр

Тигр.

— Да…. Неслабый дворец вы отгрохали на моей земле, не слабый… — Маниз, как всегда, с притворной расслабленностью, развалился в кресле, потягивая свой виски. — А я-то думал, не потянете… Н-да… Самому нужно было такое что-то построить. А то теперь — что получается? Остров — Маниза, земли — тоже Маниза, а вот самый крутой отель, — нет, не Маниза, а чей-то чужой…

— Твоя земля, — твои двадцать процентов, — усмехается Морок, отхлебывая виски. Знаем мы, к чему разговор этот затеян. Побурчит сейчас, а потом предложит выкупить за две копейки, потому что его земля, а мы себе — еще построим, он нам даже кусок земли побольше на это даст.

— Зачем тебе эта головомойка, Маниз? — так же усмехаюсь. Мы с Мороком уж точно своего не выпустим из хватки. — Этим же всем заниматься нужно. Документы, налоговая, реклама, туристы… А так, — сидишь себе, вискарь попиваешь, блядями любуешься, — и бабло само к тебе приходит. Прямо сюда. Даже от кресла подниматься не надо. Поверь, — я бы именно так и выбрал, будь это моя земля…

Острый взгляд Маниза перекидывается с меня на Морока и снова становится, как у полуспящей змеи.

Ему дважды говорить не надо.

Понял уже, — проблем, которые мы ему устроим, если не согласится, будет гораздо больше, чем возни с отелем.

— Лааадно, — лениво тянет, взвесив все за и против. — Выпьем за ваш успех! Вы мне нравитесь, — и уж лучше так, чем другой кто-то на моей земле.

Это — да. Теперь и безопасность острова ложится практически на наши плечи. Но нам — не в тягость. Нам пока без адреналина — вообще никак.

— А новость слышали? — Маниз усмехается, прикрывая веки, как будто там ему показывают эротическое кино. — Как Альбиноса жизнь-то опустила?

Да, затаиться нам пришлось после той бойни надолго. Так что пришлось отложить беседу по душам. Но человека мы с Мороком своего к нему пристроили. Копает понемножку. Так копает, чтобы большим взрывом потом Альбинос полыхнул. Мы его красиво размазывать будем. По всем статьям, со всех сторон потихоньку обложим. А после рванем.

— И как же?

— Ооооо, такого хрен кто-то сплетет, как сама судьба в жопу клюнет! Альбинос-то бесплодным оказался, а? Детки-то все его, которых так трепетно пригрел — нагулянные! Охренеть просто — все бабы ему, оказывается, изменяли! Все до одной! Я бы, блядь, свихнулся от такой радости!

— Откуда знаешь? — стакан со звоном лопается в моей руке. — Что, ДНК-тест он делал? И с каких херов вдруг?

Хрен знает, может, это еще и не точно… Но, блядь… Очень и очень опасно!

— ДНК — тест, — это хорошо, — тянет Маниз. — Это мудро… Может, и мне сделать, — а то Арей мой что-то совсем не в меня, в блядь какую-то… Не узнаю родную кровь.

— Маниз!

— Да чет здоровье у него пошатнулось. Пошел анализы все сделать. А там… Свинкой он, оказывается, еще в детстве переболел. Так что детей не мог иметь никак. Вы, парни, тоже бы проверились, чтобы потом такого, блядь, сюрприза оплеухой не поиметь… Да….

— Что, сам тебе сказал? — Морок усмехается, а я злюсь. Блядь, — знает же про Свету, так чего тянет, как кота за яйца?

— Неееет, конечно, дорогой. Кто ж такое про себя сам скажет, м? Люди у меня везде свои просто. Говорю же вам, — везде надо иметь своих людей. Все про врага и про как бы друга знать надо. Даже цвет его утренней мочи, если есть возможность… А у меня есть… Да…

— И что Альбинос? — блядь, еле сдерживаюсь, тобы не схватить его за горло и не встряхнуть об стену.

— А что Альбинос? Лютует, конечно. А ты что, дорогой, думал? Что он танцевать от счастья будет, а, Тигр?

Твою мать!

— Сынка своего, — ну, которого первым сыном считал, Гришку Берега, — так сразу же вечером и порешил.

— Когда? — блядь, я кажется, сейчас еще и стол проломлю, так крепко вжался.

— Вчера он узнал. Вчера вечером. С остальными пока — не знаю. Но так просто, как Гришке уже не обойдется. На ком ему теперь еще отыграться за матерей-блядей, как не на них?

Твою ж мать!

Да, блядь, я представляю, как Альбинос отыгрываться будет! Особенно, после того, как в себя, — пусть хоть на чуточку, — а все же их пустил!

— Змей! — не своим голосом ору, вылетев из «Звезды». — Что со Светой?

— Не знаю пока. Все, вроде, тихо. Едут куда-то в сторону леса.

Твою ж мать!

Людей надо собирать, ехать, — только когда? Как мне успеть?

— Я своих отправлю. Всех, кто остался, — на плечо ложится рука Морока.

— Да, — киваю, первый раз за всю жизнь не зная, что делать, куда нестись. И, блядь, выть от этого хочется! В столице-то немного наших и осталось, — да и все не по этим делам! Твою ж мать!

— Вылетаем, Арт, — крепкая рука еще сильнее сжимает мое плечо. До хруста.

Кому, как не ему знать, каково это, терять любимую…

Но я, блядь, не собираюсь этого знать! Только не Света!

* * *

— Ну, здравствуй, Тиииигр, — издевательский голос Альбиноса звучит в телефоне сразу же как только мы с Мороком оказываемся в моем загородном доме. Как знает, сука! А, может, и знает. Потому наши люди и вылетели отдельно.

— Готов заплатить за войну, которую ты мне устроил? Куча жизней — за одну? Как тебе расклад?

— Не понимаю, о чем ты, — сжимаю до боли руку в кулак, но голос звучит предельно спокойно.

— Стоит эта жизнь остальных, ох, стоит, Тигр. И с хрена тебе не жилось спокойно? Ну, возили мы свое. И что? Поговорить надо было, — договорились бы… Да и дело не твое, а, Тигр? Благотворительностью заняться решил, а? Благотворительностью только дебилы занимаются. И она очень дорого тебе будет стоить. Морок твой за всю жизнь не расплатится.

— Альбинос. Давай по сути.

— Дак я ж как раз по сути! — очень злой хохот. А мне надо сейчас, чтобы злобы в нем поменьше было. Или чтобы она на меня переключилась со Светы. Потому что, блядь, наглядно знаю, что он с девчонками сделать может.

— Должен ты мне, Тигр. Ох, как же до хера ты мне должен, с самого начала! За товар мой эксклюзивный, за взрывы, теперь еще за перевозки! Как думаешь, девочке твоей легче от этого станет? Когда ее десять членов рвать будут? Будет знать, что все это — во благо мужа. Что по счетам его рассчитывается.

— С чего ты взял, что мне вообще это интересно? — демонстративно хмыкаю, чувствуя, как глаза наливаются кровью. — Ты все правильно понял, Альбинос. Мне она на хрен не нужна, — мне к тебе подобраться было нужно. Только так задолбала меня твоя дочь своими истериками после свадьбы, что я понял, — мне дороже обойдется. Лучше уж с тобой по старинке, по привычному разбираться, чем через нее.

— Все слышала? — блядь! А вот тут я не подумал, что он при Свете и по громкой связи говорить будет. Блядь! Слышу в ответ ее тихий всхлип, от которого сердце, не выдерживая, так бросается вскачь, что самого шатать начинает! Как же тебе понять, Лучик мой, что это все — ради того, что эта сука с тобой особо не свирепствовала!

— Включи видеосвязь, Тигр. А тогда разберемся, — без интереса тебе или все же интерес найдется.

Твою ж мать!

Морок отходит к двери, чтобы его не заметил Альбинос, — не надо тому знать, что я с подмогой. А я… Я прирастаю к полу, глядя на Свету.

С кровоподтеками на лице, подвешенная за спину к балке потолка, с распахнутыми связанными ногами и руками. Блядь, как в жестком БДСМе. Или… Как на видео, с ее подружкой, Галей. Только одетая пока. И с кляпом во рту. Раскачивается и мычит. А вокруг — толпа мужиков. И, самое главное, — я понятия не имею, — где! Со Змеем связь пропала сразу после последнего разговора!

— Без интереса, Тигр, да? Такое порношоу? Как думаешь, скольких она одновременно выдержит? Может, ставочку сделаем? Я так прикидываю, начать с десяти. А там… Как пойдет. Бабла еще срублю за твою девку. Знаешь, сколько за такие развлечения платят? То-то… Вот я с интересом посмотрю, даже поучаствую. Люблю, знаешь, когда они захлебываются и дергаются в агонии под моим членом.

Да, блядь. Блефовать, делая вид, то мне по хер, — поздно и бессмысленно. В расход пустит.

— Света, — щеки изнутри прикусываю, чтобы мой голос звучал хотя бы нормально. Не надо ей сейчас понимать, что я психую. Ей нужно поверить мне. Сейчас. — Не слушай весь этот бред. Ничего никто с тобой не сделает. Слышишь! Ничего не бойся. Я скоро заберу тебя оттуда. И тебя никто не тронет. Света!

Дрожащие веки чуть приоткрываются, и она наконец смотрит мне в глаза. Уже хорошо. В сознании, по крайней мере.

— Я заберу тебя. Скоро. Не бойся.

Кивает. И снова глаза закрываются. Ничего. Главное — услышала.

— Что ты хочешь, Альбинос?

— Может, и ничего. Просто дать тебе возможность насладиться зрелищем.

— Все имеет свою цену. Называй.

— О! Так ты — заранее со всем согласен?

— Цену, Альбинос.

— Я, твою мать, — хочу все! Все, что у тебя есть, Тигр! И, блядь, труп твой впридачу! Как же ты меня заебал!

— С трупом перетопчешься. Давай конкретно.

— Весь твой бизнес. Все, что у тебя есть. И не пытайся сейчас срочно что-то перепродать. И даже не торгуйся. Все — или я снимаю порноролик. Решай.

— Когда и где?

— В моем доме. Вечером. В восемь. И собери все документы собственности. И приезжай один. Иначе я дам фас.

— Да хоть нотариуса. Света! Слышала? К девяти тебя отпустят! Света!

— Все, Тигр, отбой. Жду, — в трубке уже давно несутся гудки, разрывая мне вены своим гулом, а я все так же продолжаю таращится в экран.

Четыре часа… Значит, не очень далеко они Свету завезли. Но и там, где она, Альбинос почему-то встречаться не хочет. Значит, никто и не собирается мне ее отдавать, и место это Альбинос тоже спалить не хочет.

Ну, то, что и меня никто живым отпускать не собирается, — так сразу понятно. Слишком часто я переходил ему дорогу. И еще перейду, он об этом знает. Таких, как я, лучше сразу убирать. Особенно теперь.

Только ж не могу я все леса вокруг прочесывать, блядь! Да и времени этого ни на что не хватит!

— Морок. Ты там, потом, реши все, да? Бизнес свой на него перепишу, наш с тобой — за тобой останется. Объект пока еще не здан, а, значит, владельца, считай, и нет. А долю свою я давай прямо сейчас на тебя переоформлю.

— Арт…

— Не перебивай. Времени нет. Давай без прощаний, — оба же все понимаем. Мне ее сейчас главное вытащить. Ты… Займись потом ею, ладно? Дома мои, тачки там, в общем, все, что останется, чтобы она получила.

— Тигр…

— Артур!

— Не парься. Я серьезно. Ерунда все это.

— Да! — рявкаю в трубку, несмотря на незнакомый номер. Я и так никогда с таких не отвечаю, но тут как-то даже само по себе, рефлекторно вышло.

— Тигр, — и обмякаю, слыша приглушенный почти шепот Змея.

— Что там у тебя?

— Ты прости. Мобилка разрядилась. Пришлось ждать, пока боец в кусты отлить отойдет и убирать его по-тихому. Не заметят, у него пост был одиночный и за кустами. Не видно его остальным даже.

— Так что? — вот теперь, наконец, я начинаю дышать. Да, блядь!

— Домик тут. Охраны, — как при президенте, а то и больше. Человек триста на вскидку. Все вокруг оцеплено.

— Света внутри?

— Сто процентов, не выходила. А вот Альбинос только что отъехал.

— Давай координаты, — кажется, я так никогда в жизни ничему не радовался! Ну, теперь и помереть не грех!

* * *

— Еще раз, Морок. Ты стягиваешь людей незаметно. Я тяну время у Альбиноса, вожусь с бумагами. Пока я у него, он объект со Светой контролировать не будет, — это уже мой вопрос его заболтать. Когда подпишем все бумаги, я тебе оправляю пустую смс-ку. На отправку нажать по-любому успею. За это время постарайся тихонько вокруг дома по максимуму снять охрану. Чтоб незаметно, без кипиша. Когда дам сигнал, — берете дом и забираешь Свету. Ну… Вроде все… Людей моих под свое начало потом заберешь, и… Передай ей…

— Сам все передашь, Тигр! — лицо Морока дергается. Да… Видно, не я один к нему прикипел, но и он ко мне тоже. Приятно, блядь, перед смертью хотя бы брата обрел!

— Передай ей, чтоб жила, Морок. Объясни, что со мной жизни ей бы все равно не было. Что вот так вот и было бы оно каждый раз. Да и что я — не ангел. В красках так опиши, подробно. Чтоб не по ком ей было жалеть. Любое дерьмо ей в уши влей, вот чтоб до отвращения. Чтоб не просто забыла, а даже вспоминать обо мне не могла. И что не ради нее я к Альбиносу пошел, а из принципа. Вражда у нас, не могу просто взять и позволить на меня давить. И что она здесь — вообще ни при чем. Да, Морок?

— Да, Арт, — протягивает руку. — Все сделаю.

— И не лезь. Всем прошу тебя, — не лезь и не посылай никого за мной. Понимаешь же, — тут или я, или она. Увидят, что со мной кто-то есть — он же сразу ее грохнет. А я за нее … Любого…

— Да понял я уже, Артур. Все понял.

— Слово дай.

— Арт. Если бы от моей жизни зависело спасти Веру, я бы даже не думал, — сразу же бы с ней поменялся. Так что я тебя понимаю.

— Все, Андрей. Гостинницу закончи и Алю не забудь на ужин на крыше пригласить. Я ей обещал. Прощай.

Сам не понял, как обнялись, — по-мужски, крепко.

Теперь я ухожу с легкой душой. Морок — не подведет.

Глава 24

— Да, Тигр… Не ожидал! — Альбинос, потирая руки, расхаживает вокруг стола на котором все завалено документами.

— В самом сладком сне не видел даже что ты вот сам ко мне приедешь и будешь, за моим столом переписывать на меня всю свою империю! Услада глаз, — так бы сказал наш друг Маниз. Я, кажется, начинаю приобщаться к восточной поэзии, глядя на тебя сейчас! Аж сердце радуется! А знаешь, Тигр, я же теперь, пожалуй, стану самым богатым человеком в государстве! Ну, а с таким баблом — и самым влиятельным… Н-да…

— Ты, Альбинос, главное, не надорвись. Тяжелый мешочек, его еще на плечах удержать надо.

— Ну, что ты, дорогой, — как же, удержу! Но спасибо тебе, что беспокоишься.

Шансов замочить Альбиноса — никаких. Оцепление — не хуже военного.

Человек пятьдесят в соседней комнате, двадцать — здесь, держат меня в кольце и пишу я все под стволом, упирающимся в затылок.

— Ну, вроде все, — на часах уже десять. По всем раскладам Морок уже должен быть на месте и все успеть. Пора заканчивать этот балаган. Света в порядке — по моему требованию мне дают с ней увидется по видеосвязи каждые пятнадцать минут.

— До сих пор глазам своим не верю, — потирает руки эта мразь. — Даже не думал, Тигр, то ты у нас такой хозяйственный! Столько бизнеса успел прихватить!

— Все, — ставлю последнюю подпись и тут же нажимаю кнопку сообщения под столом, — пора. Сейчас никто не ожидает нашего выступления. Все это время Морок с нашими людьми аккуратно снимали тех, кто охранял дом. Аккуратно и тихо. Так, что те, с кем связывался Альбинос ничего не заметили. По идее, остался только дом, — и его взять штурмом — недолго.

— Ну, не все, конечно, — Альбинос, расслабившись, откидывается на спинку стула. — Парочку некислых счетов ты же для себя оставил, да, Тигр? И еще наверняка что-то припрятал от меня… Но ничего. Основное уже — мое. И даже не думай, что оно когда-нибудь к тебе вернется.

— Жену когда вернешь?

— Жену? — хохочет, запрокинув голову. Ну, ничего, Альбинос, посмотрим, кто посмеется последним. Бизнес ты получил, только вот людей у тебя скоро совсем не останется. А без бойцов ни хрена ты не удержишь. Не в этой жизни. И не в этой стране. Тут уже, кажется, шакалами начинает пахнуть, которые у тебя все очень скоро отожмут. Надеюсь, Морок все же не побрезгует и будет среди них первым.

— Думаешь, она тебе после всего этого реально женой будет? Да ты совсем больной, Тигр, на всю голову! Девчонка же к себе никого теперь за всю жизнь не подпустит! До старости впечатлений о первом муже хватит! Знал бы ты, как она перепугано металась! Разве что на девочек переключится.

— Когда вернешь, спрашиваю.

Время, пока Альбинос наслаждается победой, работает на меня.

— Я позвоню. Сообщу, так сказать, дополнительно. Может, все-таки трахну ее напоследок, — ну, надо же узнать, что в ней такого особенного, если сам Тигр ради нее от всего отказаться решил.

И ведь знаю, что ее успеют забрать, — а все равно убить суку хочется. За одну его мысль об этом. За одно только слово.

— Все, Тигр, — он еще раз пробегает глазами документы. — Больше тебя и твоего нотариуса не держу. — В сейф отнеси, — передает бумаги своей шестерке. — На квартиру ко мне.

Ну, вот и все. Жаль только, что последним, что я в этой жизни вижу, так и останется его рожа. Что не ее сейчас перед собой вижу. Но — нельзя от жизни взять все, верно? Я и так взял достаточно.

Как ни странно, выстрел не раздается. Наоборот, — ствол убирают от моей головы.

— Иди, Тигр, — машет рукой Альбинос.

Ну… Ладно.

Медленно поднимаюсь и иду к двери.

Прохожу следующую комнату.

Выхожу из дома.

Что-то не так. Не мог он меня отпустить.

— Тигр! — несется из распахнутого окна голос Альбиноса.

Понятно. Решил поиграть со зверем. Дать надежду на жизнь и, когда поверю, завалить. Какая ж он все-таки дешевка! Разве я похож на того, кто ведется на такой развод?

Развернуться или пусть стреляет в спину, как последняя сука?

Все же разворачиваюсь, — после первого выстрела аккурат в плечо. Он еще и пострелять, я смотрю, хочет?

— Сдохнешь ты, Тигр, — скалится Альбинос из окна. — Не сейчас, нет, я тебя так только, для профилактики стрельнул. Это же очень просто — взять тебя и сейчас завалить. Нет, Тигр. Такого ты не заслужил у жизни. Сдохнешь ты в какой-нибудь канаве, а я буду за этим наблюдать и наслаждаться. А все — из-за бабы. Такой мощный ты был, Тигр, и таким стал жалким. А бабу твою я все — таки трахну. Да так, что она всю жизнь дергаться будет об одной мысли про секс. Можешь мне поверить.

— Зря ты так, Альбинос. Вот таки — зря.

— Нет, Тигр. Ты уже сломался. Вот когда мне все свое на блюдечке принес, — уже ничего от твоего стежня не осталось. А после всего, что я с девкой твоей сделаю — ни хрена от тебя не останется. Тебя ногами пинать скоро будут. Все, кроме самых ленивых. Ссать на тебя будут те, кто раньше боялся.

— Бывай, Альбинос, если не передумал. Увидимся.

— Зря лицо держишь. Не поможет, — летит мне в спину, но мне уже без интереса. Он просрал свой козырный шанс.

«Света у меня» — пиликает телефон смс-кой. — «Уже едем».

Вот — спасибо за это, Морок! Шансов, что я получу это сообщение, было один на миллион. Я бы на его месте — не прислал бы.

— Твою мать, гребанный Тигр! — доносится рев со стороны окна, но я уже запрыгиваю в свою тачку. Пуленепробиваемую, между прочим, — на меня запоздало теперь полился целый дождь свинца. Похоже, хозяину уже доложили!

Глава 25

* * *

Я несусь по трассе, как сумасшедший.

Ливень свинца превращается в настоящий ливень, — тяжелые капли осени херачат по металлу. Оглушая.

Оглушая на хрен, вытравливая все, что было в последние дни, недели.

А было ли оно вообще?

Нет. Не было.

Ничего не было, пока не было и ее. Пока не мог прикоснуться к ней, прижать к себе, услышать ее голос, — ни хера, никакой жизни не было!

И только сейчас я начинаю дышать, начинаю воздух чувствовать.

Только сейчас — под этим безумным ливнем, на этой невозможной скорости.

Потому что лечу — к ней. И все остальное — по херу.

Что она скажет?

Как встретит?

Все неважно!

Лечу навстречу, хохоча, запрокинув голову.

Я — жив, блядь! И не потому, что Альбинос не выстрелил, а потому, что она уже так близко!

Херачу со всей дури по тормозам, перекрывая дорогу встречной машине. Даже вижу, как искры летят из-под колес.

И вылетаю под оглушительный, ледяной ливень.

Не чувствую. Ничего не чувствую, — ни плеча, ни ледяной воды, что льется за воротник. Только ее запах, — кажется, он просто нахлынул на меня, затопив собой. До одури.

— Что, Морок, привидение увидел? — хохочу, обнимаясь с тут же вылетевшим из машины другом.

— Охренеть, Тигр, — хохочет, кажется, до конца не веря, щупая мои плечи. — Просто охренеть!

Не поверил бы, но, кажется, в его глазах что-то блеснуло? Дождь, наверное. Да.

— Где?

— На заднем сидении.

Чуть не выдираю эту дверцу, дергая на себя.

Света, уложенная на сидение, дергается.

— Это я, маленькая! — бережно, как ребенка, подхватываю на руки и прижимаю к груди. — Я… Дальше со мной поедешь.

— Артур… — впивается в мое пальто пальцами, так, что те белеют.

— Ну, что ты, маленькая, что… Я же говорил, то заберу тебя…

Лихорадочно, — губами, — по лицу ее, по волосам, по глазам, стирая дождь и слезы.

Хрен знает, — может, в последний раз…

— Лучик… Все будет хорошо. Теперь с тобой все будет хорошо…

— Ты должен держать слово, Артур. Ты мне обещал, — а сама еще сильнее воротник моего пальто сжимает.

— Я всегда держу слово, Лучик. Всегда. — и все равно целую, оторваться не могу, и прижимаю так крепко, что, кажется, кости сейчас трещать начнут — Обещал, что отпущу, — значит, отпущу. Только домой пока отвезу. В наш дом. Отойти тебе нужно, — руки дрожат от того, что пальцами по щеке ее глажу. Никогда не дрожали, а сейчас — как у алкаша последнего. — Они ничего тебе не сделали? — и еще крепче прижимаю, уже и силы не контролирую, ничего не контролирую, когда она со мной.

— Нет. Не сделали, — боже, как можно смотреть на эти, чуть приоткрытые губы и не впиться в них? Но только прикасаюсь пальцами, лихорадочно скользя, размазывая дождь. — Не то обещал, Артур. Не отпускать, — вот что обещал. Держи свое слово.

— Точно? — отстраняюсь, прищуриваясь, — блядь, дождь совсем глаза позаливал. Я все правильно услышал или у меня уже глюки? — Света? А все, что было, а, — ну да, она сейчас же в шоке. Ей просто нужно отойти. А то говорит, сама не знает, то.

— Плевать, — обхватывает мою шею руками, сдавливая, наклоняя лицо к себе. — На все плевать, Артур. Я же без тебя не живу! Не живу, понимаешь? Как ты вообще мог пропасть так надолго?

— Не отпущу, — накидываюсь на ее губы. Кажется, это у меня шок, а сегодня, — день невозможного! — Вот теперь уже — не смогу отпустить, Света. Меня может хватить на такой шанс только один раз.

— Никогда, — рвано выдыхает, обхватывая мое лицо своими ладошками. — Никогда больше не отпускай. И … Не исчезай, Артур! Никогда!

— Никогда больше, маленькая, — зацеловываю мокрые волосы. Может, меня Альбинос все-таки

стрельнул и я по ошибке оказался в раю?

— Никогда больше не пропаду. Клянусь.

— Тигр, ты хочешь, чтобы я вам потом обоим бульйончики в постель носил, когда у вас будет воспаление легких? — доносится до меня, как сквозь гул, бурчание Морока. — Дождь ледяной!

— Никогда, — шепчу, целуя ее заледеневшие руки.

Какой там на хрен дождь, если она со мной?

26 ЭПИЛОГ

— Тигр, а тебе что, когда от Альбиноса уезжал, спину не подпалило? Странно. Даже запаха гари не слышу.

Прошло три дня, как я привез в этот дом Свету.

И на все это время мы просто выпали из жизни, — а вернее, — возвращались к ней, заперевшись от всего мира.

Любя, проваливаясь в сон, потянувшись снова руками…

Без слов.

Напитываясь, заполняясь, напиваясь друг другом.

Нам не нужно было говорить, — все было в глазах, от которых не оторваться.

Отчаяние, — у каждого свое, разное. Боль, — одинаковая на двоих. Страх — в котором нет ничего безумнее, чем потерять другого. Любовь, — с таким множеством ее оттенков, что понадобиться больше одной жизни, чтобы изучить каждый из них.

Мы так и замерли, глядя в глаза.

А потом… Что-то щелкнуло в обоих, — и мы набросились друг на друга.

Срывая мокрую одежду, срастаясь кожей, трогая лица друг друга так, как прикасаются слепые, — чтобы вобрать, каждую черточку, каждую трещинку, — снова воскресить под своими пальцами и вобрать в себя без остатка, навсегда.

Трое суток слились в одно мгновение. Безумно долгое, в котором мы не разделялись ни на миг.

Будь это обжигающая вода душа или обеденный стол или кресло, — все становилось местом, где можно слиться в одно.

Обжигаясь кожей, с ума сходя от горящих любимых глаз. Превратившись в одну все на своем пути сносящую стихию.

Через трое суток Морок все-таки прорвался в наш дом. За это время он действительно стал нашим, — я не знаю ни одного здесь миллиметра, который бы нами не пропитался. И на котором бы мы не успели полюбить друг друга. И не один раз.

Прорвался, приведя с собой своего врача, внося запах промозглой осени и с кучей новостей. Заставил меня таки занятся плечом, о котором я даже и не думал, — да что там, я его просто не замечал и вот теперь, усевшись в мое любимое кресло у камина рядом со мной, потягивает мой любимый виски.

— Спину? При чем здесь спина? Вообще — о чем ты?

Нет, у Морока, конечно, специфическое чувство юмора, это я уже заметил, но не настолько же…

— Ты что, вообще здесь потерялся? Новостей даже не смотрел?

Только качаю головой, усмехаясь. Все самые главные новости, которые для меня имеют смысл, сейчас возятся на кухне в своем развратном топике, который так выпячивает торчащие соски, что прямо хоть бери теперь и убивай и друга и его врача за то, то застали врасплох и успели это заметить.

Хочет как можно вкуснее накормить Морока, которого обожает как своего спасителя. Так обожает, что мне хочется выставить его за дверь, несмотря на дружбу. Моя женщина ни на кого не имеет права смотреть такими глазами.

— Смотри, — Морок запихивает флешку в мой ноут. — Лично я готов смотреть на это — бесконечно.

Чуть не давлюсь вискарем, любуясь на то, как дом Альбиноса красиво взлетает на воздух. Красочно, — яркой вспышкой огня. А как поэтично потом стучит дождь по шипящим тлеющим останкам! Да…. Морок таки романтик, базара нет!

— Что ж ты сам… — грустно бормочу. — Когда?

— Прости, брат, — я думал, что ты уже… Не сможешь. А оказалось, как раз после того, как ты оттуда вышел. Ты — просто сказочно везучий сукин сын! Еще бы пять минут, — и я снес бы тебя вместе с ублюдком.

Да. Если честно, — я сам себе не верю.

Вот смотрю вокруг, — и не верю. Благо, боль в плече говорит о том, то я — реально жив и не в каком-нибудь наркотическом сне все это вижу.

Вытащить Свету оттуда — казалось почти нереальным.

Уйти самому — не было реальным ни разу.

Ну, а то, что она сейчас здесь, со мной, — это вообще запредельно.

— Как?

— Альбинос так много внимания уделил твоей персоне, что наш человек из его охраны смог напичкать взрывчаткой его подвал совершенно спокойно, — никто и не заметил. Все они не отрывались от тебя, как будто ты способен всех их уложить.

— Предупредить не мог?

— Знаешь, по дороге, в последний момент решил. Когда за Светой твоей ехал. Подумал — лучшей возможности уже может и не быть. Все его люди сосредоточились на тебе и на подъездах к дому. И своих тем более не проверяли.

— Охренеть, Морок. У меня просто слов нет.

— А у меня вот есть, — Морок наливает себе новый стакан и прищуривается так, что в его глазах начинают плясать, как черти, искры. — Можешь передать Свете, что она теперь не вынуждена прозябать в нищете и голоде с бедным мужем.

— Да? — я вскидываю бровь. — Кажется, до нищеты я ее еще не довел.

— Судебные решения, — Морок бросает на стол пухлую пачку бумаг. — И документы собственности.

— Как? — бля, он их то — подделал? Нет, я все понимаю, — но столько за три дня успеть!

— Задним числом, конечно. А то кто ж с трупом судиться будет? Так бы пришлось наследников ждать, чтобы имущество твое вернуть. Признал суд твои подписи недействительными, в общем, — все вернули. Ну… Кроме ресторанчика того маленького, в центре. Сам понимаешь. Судье он очень приглянулся.

— Что, и экспертизу даже провел?

— А то! — Морок с ухмылкой вытаскивает еще одну пухлую пачку из внутреннего кармана пиджака. — Целых три, между прочим. Чтоб потом никто не домахался.

— Я… Даже не знаю, что сказать…

Вообще-то, бля, не в этом дело. Так-то я и сам бы со всем, что Альбиносу отдал, разобрался бы. Но… Это очень странное чувство, — когда кто-то что-то для тебя сделал. Просто так. Даже без просьбы. И тем более, когда не должен. И когда можешь положиться на кого-то, как на самого себя, — именно так я и чувствовал, когда доверял ему жизнь Светы. Странное чувство. Незнакомое. От которого щемит в груди.

— Ничего не говори, Арт. Ты выздоравливай. Чтобы как новенький был, когда мы торжественно отель будем открывать.

— Спасибо. Ты, Андрей, — реально, — брат, которого у меня никогда не было. И слово даю, — я сделаю для тебя все, что смогу. Всегда. Заночуешь у нас? Мерзко там, на дворе.

Домашним становлюсь, да. У камина хочется сидеть, а в ноябрьскую слякоть и носа не высовывать. Так скоро еще и на правильной скорости ездить начну.

— Свету за меня целуй. Скажи, чтоб не хлопотала. Не останусь, и ужин она зря колдует.

— Уже едешь?

— Пора. Еще пара дел есть неотложных. И… Нажрись своим счастьем, Тигр, пока есть возможность. Под завязку нажрись. Кто его знает, как оно потом будет.

— Андрей? — Светик, уже затянув почти наглухо свой самый длинный халат, вылетает, как только за Мороком закрывается дверь.

— Нет, ну, куда он? У меня же там кролик почти готов? Артур!

— Иди сюда, малыш. И выброси на хрен этот халат.

Сгорит у нас кролик. Вот — чует моя чуйка.

— Артур… — халат приходится снять самому, но она уже извивается всем телом, усаженная на мои колени, а я уже сжимаю ее соски, задыхаясь от того, как они твердеют и темнеют под моими пальцами. — Тебе нельзя… — тебе покой нужен…

— Покой меня убьет, малыш. Особенно, когда ты рядом, — прикусываю сосок, уже начиная рычать от ее трепетного, дернувшегося тела под моими руками.

Еще пытается что-то лепетать, но только откидывает голову и всхлипывает, когда я опускаю руку, раздвигая пальцами ее нежные, тут же задрожавшие от легкого прикосновения складочки, придавливая клитор, пульсирующий под моей рукой так жарко. Так жарко, что меня самого опаляет, — как в первый раз. Обжигает безумным желанием снова и снова входить в нее, брать, делать своей и слышать ее крики. Обжигает сумасшедшим, до озверения, неверием в это счастье. И все новыми волнами жадности до него, — ненасытной, ураганной жадности.

— Отпустить? — протискиваюсь двумя пальцами вовнутрь нее, ловя губами новый, уже громкий стон, от которого мурашки пробегают по венам. — Хочешь покоя? Отдохнуть? — начинаю вдалбливаться быстее, с силой, — она только дрожит всем телом, прикусив губу, а я уже готов разорваться.

— Отпустить? — легко забрасываю ее себе на плечи, зубами разрывая тонкие белые трусики. — М?

Прикусываю клитор, тут же начиная дуть и втягиваю его в себя, сходя с ума от новой лавины дрожи в ее теле, от вкуса этого ее одуренного, от того… От того, что могу ее брать, — снова и снова.

— Не отпускай, — шепчет, перемежая всхлипы со стонами, впиваясь ногтями мне в спину. — Никогда не отпускай, Артур… Никогда…

— Какая же ты сладкая, — рычу прямо в нее, входя уже языком так глубоко, как только могу. — Одуренно сладкая. Моя…

— Возьми меня, — страсть и мольба в голосе, — и меня окончательно, бесповоротно накрывает. — Уже. Хочу, чтобы ты был во мне.

Дергаю вниз, одним резким движением насаживая на уже дергающийся член до самого основания.

— Дааааа, — они впивается ногтями еще сильнее, закатывая глаза и бешено сжимая меня своими узкими стенками. — Да, Артур!

Впиваюсь в ее губы, чтобы выпить, вобрать в себя каждый ее крик, каждый стон. Срываясь, не замечаю уже, как рычу вместе с ее криком, как прикусываю ее губы, как жадно насаживаю на свой член, сам дергаясь к ней бедрами, обхватив ягодицы так, что, наверное, оставлю синяки.

— Еще, — задыхаясь и сжимая меня с еще большей силой, выдыхает мой Лучик, — и я теряю последние тормоза. Вжимаю в себя, продолжая бешено двигаться, когда наш хриплый крик сплетается в один, чувствуя, как изливаюсь в нее, а она сжимает мой член еще сильнее…

— Это не конец, Света, — шепчу, прижав ее лоб к своему, едва отдышавшись. — Это только так, легкая закуска перед настоящим ужином. Разогрев.

— Артуууур, ее дыхание ложится на мои губы и, кажется, член снова начинает шевелиться. — Четвертый день…

— Знала, на что шла, — сурово хмурю брови.

— Не знала, — лепечет, но нагло и дразнящее водит по моим губам своими, — распахнутыми, влажными, такими мягкими.

— Давай, — он вошел в полутемную комнату, сбросил пиджак, затем рубашку, брюки, боксеры, — по мере того, как мужчина избавлялся от одежды, мои глаза расширялись все больше, а надежда на то, что, может, все еще и обойдется, таяла, как дым.

— Давай, я сказал, — улегшись на постель, он прямо-таки выпятил вперед свой огромный и уже абсолютно вздыбленный орган. — Начни с легкого массажа, потом вылижи яйца. Ну? Ты что — умерла там?

— Я… — с шумом выдохнула, чувствуя, как немеют и холодеют одновременно пальцы. Получился какой-то невнятный то ли писк, то ли всхлип.

— Давай уже, — дернув меня за волосы, он наклонил к своему члену, грубо и резко толкнувшись им в губы, протолкнувшись внутрь и заставляя меня в один миг задохнуться и подавиться.

— Так и быть, обойдемся сегодня без долгих ласк, — его рука обхватила затылок и толкнула к себе каменной хваткой. Боже, да его рука наверное, размером почти с мою голову! Не вырваться, никак…

Его член толкнулся в самое горло, — такой огромный, что в глазах потемнело и я начала задыхаться от нехватки кислорода.

Тело все затрясло, из глаза брызнули слезы, но, кажется, он этого даже не заметил.

— Расслабь горло и дыши носом. — Дыши, я сказал, твою мать!

Задохнулась снова — на этот раз от судорожного рвотного порыва, как только он начал жадно, как невменяемый, быстро, поршнем толкаться мне в глотку.

Стала извиваться, пытаясь оттолкнуть его бедра руками, но толчки внутри меня стали только еще яростнее, чуть ли не разрывая горло.

Дышать, — стучало в голове, пока я пыталась хоть как-то абстрагироваться от раздирающего мой рот огромного члена и его терпкого, солоноватого, просто отвратительного привкуса, которым, кажется, уже пропиталась насквозь и навсегда. Дышать…

Но на самом деле мне гораздо больше хотелось, чтобы эта темнота, появившаяся перед глазами, увлекла меня за собой, оставив без сознания.

Хотя…

Кажется, ему все равно.

И он, наверное, даже тогда будет продолжать долбить мой рот и мое горло без всякой жалости.

Блаженная потеря сознания уже почти настигла меня, когда он, отстранившись, вдруг вытащил свой член из моего горла.

Все закончилось — надеждой мелькнуло у меня в голове. Все…

— Глаза открой, — резко прозвучал низкий голос. — Смотри на меня.

С трудом разлепила опухшие от слез и ужаса глаза, перед которыми тут же возник инструмент моей пытки. Огромная дергающаяся головка, мокрая от моей слюны. Чуть не с мой кулак размером.

"О, Боже", — мелькнуло в голове, а глаза сами по себе закрылись.

Вряд ли я смогла бы сейчас хоть что-нибудь сказать, — челюсть ломило неимоверно, губы не слушались, все тело дрожало, как в лихорадке. Но, главное, пытка все-таки закончилась…

— В глаза, я сказал, — безжалостные пальцы надавили мне на скулы, заставляя снова распахнуть рот.

Что- то в его голосе подсказало мне, что лучше послушаться.

Вздрогнула, встретившись взглядом с почти черными, горящими, расширенными зрачками и одновременно с этим он снова протолкнул в меня свой член, до самого основания.

Захлебнулась, попыталась дернуться, но его рука, не обращая на меня никакого внимания, стала толкать меня, насаживая на член, еще сильнее.

— Да — прошла, кажется, целая вечность, в которой меня прожигал его сумасшедший взгляд, а комнату заполнили оглушительные хлипкие звуки.

Он захрипел и откинулся на подушку, мне в горло брызнула горячая жидкость, — обжигая, снова заставляя захлебываться, вызывая новые спазмы и слезы из глаз, перед которыми уже и так сверкали темные вспышки.

— Все глотай, — моя попытка отстраниться была пресечена еще одним рывком стальных рук на затылке.

Захлебываясь, я начала глотать, сама не веря, что этот ужас закончился. Сейчас… Сейчас я смогу с ним поговорить, все объяснить… А потом тщательно буду пытаться забыть об этом кошмаре. Надеюсь, он не станет вставать перед глазами каждый раз, когда ко мне будет приближаться мужчина…

Он вытаскивает свой орган из моего горла, и меня снова сжимает спазмом.

Но…

Ничего не заканчивается…

По-прежнему надавливая пальцами на мои скулы, водит головкой по губам, по кругу, придавливая их и слегка толкаясь внутрь, медленно выходя и проникая снова.

Конец

Content

Кира Шарм
Игрушка для хищника

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5. Света

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21. Тигр

Глава 22

Глава 23. Тигр

Глава 24

Глава 25

26 ЭПИЛОГ