Дикон Шерола

Черный Барон 6

Союзник

Глава I

Август пришел в город, замотанный в шаль духоты, пыли и раскаленного камня. Он медленно брел по улицам, всматриваясь в, казалось бы, знакомые закоулки и подворотни, и при этом совершенно их не узнавал. Прошел год с тех пор, как он бывал здесь в последний раз, и за это время Петербург пугающе изменился. Он стал немым. Тишина, воцарившаяся на улицах прежде шумного города, напоминала какую-то уродливую чужеродную субстанцию, которая жадно пожирала любой посторонний звук. Замолчали машины, суетливые прохожие, играющие во дворах дети. А те, кто до сих пор оставались на улицах, были мертвецами, которые молча кричали своими безобразными черными ртами.

Таким же безобразным черным ртом стал и сам город. Покалеченные бомбежкой здания напоминали осколки разрушившихся зубов, а смрад, что источали разлагающиеся тела, гниющий мусор и канализации, напоминал дыхание тяжелобольного.

Петербург действительно болел, и его когда-то прекрасное тело наполнили ящероподобные «паразиты». Они рыскали по улицам, пытаясь найти свежее мясо, и иногда им это удавалось. Их жертвами становились редкие выжившие, которые всё еще ютились на поверхности, надеясь на помощь со стороны тех, кто укрылся под землей. Иногда попадались и бродячие животные, которым чудом повезло не хлебнуть отравленной воды. Еще реже удавалось поймать какую-нибудь птицу.

Сегодняшний день должен был стать таким же тихим, как и все предыдущие. Однако что-то пошло не так: где-то около четырех часов дня на окраине Петербурга привычное безмолвие треснуло, уступив место шуму мотора спортивного мотоцикла. Это был дорогой мотоцикл, и по одному взгляду на него становилось понятно, что его прежний хозяин явно любил побаловать себя подобными «игрушками».

Что касается его нынешнего владельца, то он предпочитал преимущественно автомобили, причем куда более дорогие, чем этот мотоцикл. Он вообще любил дорогие вещи. Вот только в нынешнем мире, где дороги были сплошь заставлены ржавеющими «консервными банками», передвигаться на машине было попросту невозможно. Нет, даже не так. Передвижение на любом транспорте, издающем хоть какой-либо звук, автоматически приравнивалось к смерти. Позволить подобную роскошь могли себе лишь безумцы и самоубийцы.

Но почему-то именно сегодня ящероподобные твари пожелали не обращать внимание на чужака, вторгшегося на территорию их города. Незваный гость заглушил двигатель лишь тогда, когда добрался до ближайшей бензоколонки. Несмотря на жару он был одет в черную кожаную куртку, плотные джинсы такого же цвета и теплые осенние ботинки. Видимо, еще свежи были воспоминания касательно прошлой недели, когда температура внезапно упала до восьми градусов. Петербург вообще любил «удивлять» погодой.

Чужак снял с себя шлем, открывая солнцу бледное изможденное лицо. Затем устало потер глаза. Когда-то этого молодого человека можно было назвать красивым, даже очень, но сейчас его красота заметно поистрепалась и явно нуждалась в реставрации. Отросшие черные волосы сальными паклями спадали на лоб, под глазами залегли темные круги, губы потрескались и окрасились чернильно-фиолетовым цветом.

Впрочем, последний недостаток был вызван тем, что в последнее время этот человек пил исключительно вино. Бутилированную воду перестали продавать с тех пор, как появились первые фильтры «процветающих», а любая другая по-прежнему хранила в себе яд. Конечно, всегда можно было попробовать другие напитки, но где гарантия, что туда не успели добавить какой-то «дополнительный ингредиент», от которого можно было запросто подохнуть. Молодой человек предпочитал не рисковать, и, хотя у него были при себе несколько ампул противоядия, пил он исключительно вино.

Чужак положил шлем и начал осторожно слезать с мотоцикла. В тот же миг его красивое лицо исказила гримаса боли.

«Господи, когда же закончится эта дерьмовая полоса?» — зло подумал он, прижимая руку к простреленному боку. Еще несколько дней назад его тело было буквально нашпиговано свинцом, и он был уверен, что на этом его недолгая девятнадцатилетняя жизнь бесславно закончится. Впрочем, это ощущение не покидало его с тех пор, как его выбросило где-то в Польше. Чертов портал сработал настолько неудачно, что он грохнулся на торчащую из земли арматуру и пробил себе ногу. Благо, кость оказалась незадетой, а с кровотечением справилась чешуя.

В тот день он вообще напоминал скорее свинцовый фарш, нежели нормального человека. От боли и обилия крови его тут же вырвало, но времени на то, чтобы хоть немного отдышаться у него не было. Перемещение могли отследить с минуты на минуту, и тогда погоня за ним снова продолжится. Пришлось соскабливать себя с асфальта и срочно искать дыру, в которую можно было забиться и немного передохнуть.

Вспомнив свое прежнее состояние, молодой человек криво усмехнулся своим мыслям и принялся заправлять мотоцикл. К счастью, в нынешнем мертвом мире топлива было предостаточно, и, если бы не механические солдаты, всё вообще складывалось не так уж и плохо.

Расцарапанный черный мотоцикл с надписью «Ducati» охотно проглотил предложенное лакомство, а его владелец с досадой подумал о том, что ему тоже хочется пить. Взгляд карих глаз метнулся в сторону полуразрушенного желтого здания с чудом уцелевшей вывеской «Ашан». Можно было попробовать найти что-то и в этом жалком киоске, что прилегал к бензоколонке, но вряд ли вино, продававшееся там, имело безопасный срок выдержки. Чуть поколебавшись, молодой человек облизал пересохшие губы и снова бросил взгляд на гипермаркет. Он не пил уже два дня. Это и стало решающим фактором.

Благо, войти в магазин оказалось несложно — двери оказались буквально выбиты, поэтому всем желающим оставалось лишь переступить через наваленные осколки стекла и куски бетона. Предлагалось даже взять тележку, заботливую оставленную кем-то прямо в проходе.

Миновав ее, молодой человек первым делом почувствовал вонь разлагающейся плоти. Уже через несколько шагов его встретили несколько растянувшихся на полу мертвецов. Один из них был облачен в форму охранника.

«Неужели такой как ты вообще может кого-то догнать?» — усмехнулся парень, на миг задержав взгляд на толстом брюхе мертвеца. Его забавляла эта странная мода — что в США, что в России любили нанимать на должность служителей порядка заплывших жиром увальней, которые не то, что никого не поймают, шнурки с трудом завязывают. Ладно, в США это хотя бы называлось толерантностью, но Россия-то этим особо никогда страдала. Или страдала? И вообще, нужно ли относиться к толстякам толерантно? Вопрос, достойный древнегреческих философов. Впрочем, сейчас это уже в прошлом.

Молодой человек еще раз скользнул равнодушным взглядом по мертвецу и направился дальше. Он прошел мимо касс и оказался в хлебном отделе. Когда-то здесь красовались аппетитные сдобные буханки всех мастей, но сейчас их практически полностью поглотила серо-зеленая плесень.

«Не ты один хочешь жрать», — подсказал внутренний голос, и парень направился дальше. Его в первую очередь интересовало вино. Это было единственное, что, по его мнению, можно было пить — главное, смотреть на дату производства.

Далее взору парня открылся не менее отвратительный отсек — овощи и фрукты. Иногда по пути в Россию ему удавалось найти какую-нибудь яблоню, однако есть плоды с этих деревьев было слишком рискованно. Вполне возможно, что хозяин участка поливал их отравленной водой. Приходилось отворачиваться от аппетитных зрелых яблок и довольствоваться консервированными персиками. Здесь же перед «посетителем» раскинулись целые ящики гнилых овощей и фруктов. Бери — не хочу!

Неподалеку лежал пожилой мужчина, подле которого валялась перевернутая корзинка. На полу были рассыпаны гнилые помидоры.

«По акции брал, бедолага», — усмехнулся молодой человек, поравнявшись со стариком. За корзинкой он заметил цветастый подарочный пакет, в котором лежали фигурка Железного Человека и поздравительная открытка с надписью «Любимому внуку». Видимо, этот старик так и не успел вручить свой подарок.

В какой-то миг парень испытал острое желание пнуть от себя этот пакет. Господи, как же он ненавидел этот новый мир! Он ненавидел его так же сильно, как когда-то боготворил Золотой Континент. Всю свою долбаную жизнь он пытался сбежать от нищеты, голода, грязи, холода и разрухи. Для этого он поставил на кон все, даже собственную душу. И что же получил взамен? Вонь, гниль, руины и мертвецов.

«Гребаное дерьмо!» — зло подумал он и вместо пакета в бессильной ярости пнул мертвое тело старика. От удара труп дернулся и снова равнодушно уставился в потолок. Зато сам парень тут же пожалел о содеянном. Идея и впрямь была дурацкой. Собственное тело немедленно напомнило ему обо всех многочисленных ранах, и парень едва не взвыл от боли в ноге.

Мысленно выматерившись, молодой человек замер, пытаясь справиться с болью, после чего медленно поковылял дальше.

И в тот же миг до парня донеслось громкое поскуливание. Скорее всего, «плакала» какая-то небольшая собака. Быть может, она забежала сюда, разыскивая своего хозяина, и вместо любимого друга нашла почерневший труп?

«Как она до сих пор не подохла?» — подумал парень. «Ни дать ни взять, моя родственница»

Он не мог не оценить живучесть этой зверюшки, поэтому все же подался любопытству и заглянул за стеллаж. Увиденное заставило его невольно отшатнуться от ужаса. Здесь, где крыша магазина частично обрушилась, и солнце припекало без всяких преград, лежал «дзями». То, что это была самка, молодой человек определил даже не по ее размерам, а потому, что вокруг нее возился десяток маленьких слепых уродцев. От этой идиллии парня невольно передернуло.

Скулила и впрямь собака. Это был черный пудель, чье тело уже побывало в зубах «дзями», и покалеченный зверек не мог убежать. Однако заботливая мамаша не стала жрать принесенное угощение. Она оставила это лакомство своим детям.

На миг ящерица замерла и вскинула голову, обратив взгляд на смотрящего на нее человека. Ее ноздри начали раздуваться, жадно втягивая воздух, но затем существо вновь положило голову на лапы и лениво зажмурилось.

В этот момент парень искренне пожалел, что у него нет ничего, чем обычно пользуются герои боевиков, прежде чем пафосно покинуть взрывающееся за их спиной здание. Его даже поразило это странное желание. Из всех тварей, что сейчас населяли планету, «дзями» для него были самыми безобидными. Уроды, которые с легкостью уничтожали других людей, его попросту не замечали. Куда опаснее для него были выжившие и их роботы.

С того момента, как «процветающие» ввели в базу механических солдат его имя и отметили в графе «уничтожение», как приоритетную задачу, сладкая жизнь внезапно начала горчить. А затем Совет Тринадцати предложил оставшимся в живых людям следующее: любая страна, которая сдаст Призрака «процветающим», автоматически выходит из войны и получает неприкосновенность. Если же это сделает человек, который не служит своему бывшему государству, то он и его близкие получат возможность перебраться на Золотой Континент. В их распоряжение так же перейдет все имущество беглого предателя.

Так что, в каком-то смысле Призрак и «дзями» были союзниками. Эти тупые твари ненавидели как людей, так и роботов, которые могли случайно забрести на их территорию. Именно поэтому Эрик даже посмел пересесть на мотоцикл. «Дзями» не замечали его, роботы были временно выведены из Петербурга, а люди… Именно их Призрак как раз-таки и пытался найти. Конечно, оставались еще беспилотники, но электроприбор, который Фостер носил на запястье, помогал вычислить траекторию их движения и вовремя спрятаться.

Оторвавшись от созерцания «дружной семьи» монстров, Эрик направился в винный отдел, чтобы забрать, как он надеялся, свою последнюю бутылку.

К его досаде, в этой части магазина царил жуткий погром. Стеллажи были разломаны, большая часть бутылок валялась побитой, а фрагмент стены и вовсе отсутствовал, образуя дополнительный эвакуационный выход.

«Ну и русские! Всё продумали», — усмехнулся Эрик, решив, что именно отсюда он как раз и выйдет. Парень был уверен, что ни одна тварь его не заметит, однако маячить перед ними лишний раз ему не слишком хотелось. Несмотря на род своих занятий, Фостер вообще не любил рисковать. Он редко полагался на счастливые случайности, предпочитая всё просчитывать, прежде чем отправляться на задание. За всю свою карьеру он пролетел только дважды, и оба случая были связаны с «иными». Знай он, что с Черным Бароном будет еще один полукровка, он бы в жизни не взялся за это задание. А что теперь? Он расплачивался за свою ошибку каждую секунду — потерял всё, что имел, за ним велась охота, и ему ничего не оставалось, как ползти к своему заклятому врагу.

Парень вновь почувствовал, как его охватывает бессильная злоба. В то время как он мечтал пристрелить Лескова, который обрек его на такую жизнь, судьба сделала так, что теперь ему придется выклянчивать у своего врага покровительство. Вот только вопрос: примет ли его Барон? Когда они виделись в последний раз, у Эрика было стойкое желание больше никогда не встречаться с этим человеком. Он понимал, что Дмитрий всего лишь использует свои способности, как, например, кот, который выгибает спину, чтобы казаться страшнее, но, черт возьми, его показуха тем не менее пробивала до костей. Фостера буквально знобило, когда этот тип вошел в подвал. Хотелось опуститься на колени и молить о пощаде — не притворяться, а действительно умолять. Скулить побитым щенком, хныкать и пресмыкаться.

Еще никогда в жизни Эрик не испытывал ничего подобного. Он видел много «иных», в том числе и «шепчущих», но те ни разу не демонстрировали на нем свои способности. Они погибали раньше, прежде чем вообще успевали пошевелиться. А этот ублюдок вместе со своим «энергетическим» дружком за несколько минут разрушили всю его жизнь.

Эрик схватил чудом уцелевшую бутылку вина и первым делом посмотрел на год выпуска. Повезло — она была достаточно старой, чтобы ее можно было пить безо всяких опасений. Достав из кармана куртки тканевый мешок, парень положил в него бутылку и направился в проем. И в тот же миг в него влетел «дзями». Он появился неожиданно, и, не обратив внимание на того, что кто-то стоит перед ним, попросту сбил парня с ног.

Эрик потерял равновесие и упал на спину. Раздался звон разбившейся бутылки, и в ту же секунду зверь, испугавшись неизвестно откуда взявшегося препятствия, наклонил голову и наугад вцепился Фостеру прямо в ногу.

Эрик дико закричал от боли, но тварь, почувствовав пьянящий вкус теплой крови, уже не спешила разжимать челюсти. Она мотнула головой, отчего протащила парня по полу, словно тряпичную куклу. Затем попыталась сильнее стиснуть зубы, но в этот раз ей что-то помешало. Что-то крепкое не позволяло зубам вонзиться глубже, отчего по магазину разнесся пронзительный скрипящий звук.

Тогда тварь снова решила укусить наугад. Теперь она подтянула свою жертву ближе и попыталась атаковать там, где по ее мнению могло находиться горло. По привкусу крови существо уже поняло, что перед ним находится человек.

И оно атаковало верно, разве что не рассчитало, что парень подставит свою руку. От безумной боли Эрик снова дико закричал.

Он чувствовал, как кровь хлещет из его новой раны, наполняя собой пасть этого чудовища и тем самым раззадоривая его аппетит. Перед глазами заплясали алые пятна. Он видел морду эту твари прямо перед собой, ее раздувающиеся ноздри, чувствовал зловонное теплое дыхание.

Но в этот самый миг, прежде чем тварь успела вцепиться ему в горло, Призрак наконец сумел извлечь свой нож. С хриплым криком он всадил лезвие в глаз твари по самую рукоять. Кровь «дзями» брызнула ему на запястье, а затем существо издало такой пронзительный вопль, что у парня зазвенело в ушах. Ему повезло, что тварь, опьяненная своей победой, не успела среагировать на движение свободной руки жертвы и прикрыть глаза прозрачной защитной пленкой.

Покачнувшись, тварь начала отползать, а затем неловко завалилась на бок. Дикий визг превратился в тихое поскуливание, после чего по телу существа пробежали судороги, и оно издохло.

Эрик лежал радом, чувствуя, как от боли по его лицу текут горячие слезы. Он почти не чувствовал своей ноги, и уж тем более не мог пошевелить рукой. Парень никак не ожадал, что так глупо столкнется с папашей этого гребаного семейства, и тот решит атаковать своего врага, чтобы защитить потомство. Мамаша именно поэтому и не прибежала на его визг. Решила увести свой выводок куда подальше.

«Добраться до цели и сдохнуть на пороге…», — подумал Эрик. Затем его сознание помутилось, и он потерял сознание.

Очнулся он, когда солнце уже село, и в магазине сделалось значительно прохладнее. Из дыры в стене веяло приятным сквозняком, который осторожно поглаживал парня по лицу, словно любящая мать, своего больного сына. Боль по-прежнему пожирала тело, но теперь уже не так остро и безумно, как то делали зубы «дзями». Его туша по-прежнему валялась радом, а из головы торчал нож Эрика.

— Сукин сын, — прохрипел Фостер, обратившись к мертвому чудовищу. Он попробовал пошевелиться, но раны немедленно взорвались новой волной боли. Парень застонал.

В темноте его глаза светились медным, и он без труда различал все осколки, разбросанные вокруг него. Радом валялся пакет с разбитой бутылкой. Теперь она ему уж точно не понадобится. Надо добраться до мотоцикла и вколоть себе обезболивающее.

Как оказалось, «добраться» — это слишком громкое слово для того, кто едва мог шевелиться. Опираясь на какую-то палку, отлетевшую от стеллажа, Эрик медленно потащился к мотоциклу. Это расстояние показалось ему невозможно длинным. От боли глаза снова затуманились слезами. Сейчас его толкали вперед только злоба и жажда жизни. И еще желание отомстить всем этим ублюдкам, из-за которых он оказался в таком дерьме. Плевать, в каком порядке он будет мстить, плевать, с кем он будет играть в «союзников», плевать, сколько времени это займет… Он покончит с каждым из них.

Но сейчас нужно добраться до Адмиралтейской. Черный Барон хоть и сука, но он не идиот, чтобы отказаться от предложения получить Призрака в свое распоряжение. И он не сдаст Эрика «процветающим». Никогда не сдаст. Ведь Лесков сам «процветающий» и давно не верит в сказки про добрых дядей, которые дарят особняки на Золотом Континенте и освобождают от войны целые страны.

Наконец Фостер добрался до мотоцикла и дрожащей рукой вколол себе обезболивающее. Препарат был настолько сильным, что боль исчезла через пару минут. Вот только слабость никуда не ушла.

Взглянув на радар, Эрик с облегчением обнаружил, что поблизости беспилотников нет. Возможно, русские поднимут своих «пташек» чуть позже, а, возможно, не станут… И, быть может, даже любезно позволят ему добраться до Адмиралтейской.

Эрик тряхнул головой, отгоняя усталость. Если прежде он до последнего сомневался, стоит ли идти к Лескову, то сейчас у него попросту не было выбора. Если до встречи с «дзями» он еще мог спокойно подумать над своими действиями, то это нападение лишило его и этой возможности. А ведь парень шутки ради вначале подумывал поселиться в Эрмитаже, зная, что беспилотники бомбить его не будут, роботы выведены из города, а «дзями» его попросту не заметят. Ему нужно было еще раз продумать предстоящий разговор с Лесковым. А сейчас он жалок… Кому нужны его сраные услуги, когда он и на ногах удержаться не может?

Фостер болезненно усмехнулся и завел мотор. Впрочем, быть может, это даже хорошо, что он выглядит жалким? Кто-то из «процветающих» говорил ему, что иногда Черный Барон проявлял милосердие. В отличие от своего бывшего наставника Бранна Киву он изредка позволял своим врагам остаться в живых.

Когда Эрик добрался до Адмиралтейской, он запоздало вспомнил, что вход в нее с поверхности был разрушен во время очередной бомбежки. Он добирался дотуда через Владимирскую. Но между ними находилась еще одна станция. Кажется, Спасская. Благо, теперь уже до нее было относительно недалеко. Быть может, даже стоит попроситься к ним, а Барону уже передадут.

Да, так он и сделает. Вот только, когда он спустится под землю, где уже не покатаешься на мотоцикле с ветерком, хватит ли у него сил дойти?

Эту мысль Фостер решил отогнать. Конечно же, ему хватит сил. Он — живучий сукин сын. Столько времени выкарабкивался из разного дерьма не для того, чтобы откинуться прямо у ног Лескова. Интересно, какая у него будет физиономия, когда они встретятся? Такая же высокомерная, как у всех «процветающих», или в нем внезапно проснется хваленая «русская душа»?

«Прострелить бы ему башку!» — зло подумал Эрик.

Добравшись до входа в метро «Спасская», наемник с ужасом посмотрел на эскалатор. Конечно же, он не работал. Эрик хоть и был американцем, но догадывался, что катать его здесь никто не будет. Но, Господи, сможет ли он спуститься? Нет, надо суметь! Надо заткнуться и идти, пока у него еще остались какие-то силы. Он найдет эти долбаные шахты.

Эта дорога напоминала Эрику какой-то сюрреалистический бред. Где-то на полпути боль вернулась, и он едва мог передвигаться. Голова кружилась, и парень уже практически ничего не соображал. Тупо смотрел себе под ноги, опираясь на подобранную на поверхности железяку. Мимо пробежала огромная крыса. Ну эти сволочи всегда выживают! Неизвестно, как они умудряются это делать? Надо брать с них пример.

«Проваливай в свою сраную крысиную квартиру!» — прошептал Эрик. Ему казалось, что он сходит с ума. Похоже, начался отходняк от этого гребаного обезболивающего. Если мимо начнут проплывать дельфины, значит, день удался.

В какой-то момент Фостер поймал себя на мысли, что уже минут двадцать тупо пялится на камеру вцдеонаблюдения. Оказывается, он таки нашел шахты, ведущие на «Спасскую». Теперь можно было и отдохнуть. Рано или поздно его заметят.

Эрик опустился на пол и, прижавшись спиной к стене тоннеля, закрыл глаза. Его лихорадило. Сначала в этом тоннеле было холодно, а теперь почему-то сделалось жарко.

Фостер почувствовал, как его начинает трясти еще сильнее, а затем щеку внезапно обожгла болезненная пощечина.

— Очнись, пацан! — раздался грубый голос. В тот же миг ему в висок уткнулось дуло пистолета. — Или тебя лучше называть Призраком?

Эти непонятные слова ворвались в голову так внезапно, что поначалу парень даже не понял, спит ли он, или всё происходит наяву. Впрочем, и там и там нужно было что-то отвечать.

Судорожно сглотнув, Эрик все-таки сумел заставить себя выдавить эти слова из своего одеревенелого горла.

— Мне нужно увидеть Лескоу… Пожалуйста.

Эрик тряхнул головой, отгоняя усталость. Если прежде он до последнего сомневался, стоит ли идти к Лескову, то сейчас у него попросту не было выбора. Если до встречи с «дзями» он еще мог спокойно подумать над своими действиями, то это нападение лишило его и этой возможности. А ведь парень шутки ради вначале подумывал поселиться в Эрмитаже, зная, что беспилотники бомбить его не будут, роботы выведены из города, а «дзями» его попросту не заметят. Ему нужно было еще раз продумать предстоящий разговор с Лесковым. А сейчас он жалок… Кому нужны его сраные услуги, когда он и на ногах удержаться не может?

Фостер болезненно усмехнулся и завел мотор. Впрочем, быть может, это даже хорошо, что он выглядит жалким? Кто-то из «процветающих» говорил ему, что иногда Черный Барон проявлял милосердие. В отличие от своего бывшего наставника Бранна Киву он изредка позволял своим врагам остаться в живых.

Когда Эрик добрался до Адмиралтейской, он запоздало вспомнил, что вход в нее с поверхности был разрушен во время очередной бомбежки. Он добирался дотуда через Владимирскую. Но между ними находилась еще одна станция. Кажется, Спасская. Благо, теперь уже до нее было относительно недалеко. Быть может, даже стоит попроситься к ним, а Барону уже передадут.

Да, так он и сделает. Вот только, когда он спустится под землю, где уже не покатаешься на мотоцикле с ветерком, хватит ли у него сил дойти?

Эту мысль Фостер решил отогнать. Конечно же, ему хватит сил. Он — живучий сукин сын. Столько времени выкарабкивался из разного дерьма не для того, чтобы откинуться прямо у ног Лескова. Интересно, какая у него будет физиономия, когда они встретятся? Такая же высокомерная, как у всех «процветающих», или в нем внезапно проснется хваленая «русская душа»?

«Прострелить бы ему башку!» — зло подумал Эрик.

Добравшись до входа в метро «Спасская», наемник с ужасом посмотрел на эскалатор. Конечно же, он не работал. Эрик хоть и был американцем, но догадывался, что катать его здесь никто не будет. Но, Господи, сможет ли он спуститься? Нет, надо суметь! Надо заткнуться и идти, пока у него еще остались какие-то силы. Он найдет эти долбаные шахты.

Эта дорога напоминала Эрику какой-то сюрреалистический бред. Где-то на полпути боль вернулась, и он едва мог передвигаться. Голова кружилась, и парень уже практически ничего не соображал. Тупо смотрел себе под ноги, опираясь на подобранную на поверхности железяку. Мимо пробежала огромная крыса. Ну эти сволочи всегда выживают! Неизвестно, как они умудряются это делать? Надо брать с них пример.

«Проваливай в свою сраную крысиную квартиру!» — прошептал Эрик. Ему казалось, что он сходит с ума. Похоже, начался отходняк от этого гребаного обезболивающего. Если мимо начнут проплывать дельфины, значит, день удался.

В какой-то момент Фостер поймал себя на мысли, что уже минут двадцать тупо пялится на камеру вцдеонаблюдения. Оказывается, он таки нашел шахты, ведущие на «Спасскую». Теперь можно было и отдохнуть. Рано или поздно его заметят.

Эрик опустился на пол и, прижавшись спиной к стене тоннеля, закрыл глаза. Его лихорадило. Сначала в этом тоннеле было холодно, а теперь почему-то сделалось жарко.

Фостер почувствовал, как его начинает трясти еще сильнее, а затем щеку внезапно обожгла болезненная пощечина.

— Очнись, пацан! — раздался грубый голос. В тот же миг ему в висок уткнулось дуло пистолета. — Или тебя лучше называть Призраком?

Эти непонятные слова ворвались в голову так внезапно, что поначалу парень даже не понял, спит ли он, или всё происходит наяву. Впрочем, и там и там нужно было что-то отвечать.

Судорожно сглотнув, Эрик все-таки сумел заставить себя выдавить эти слова из своего одеревенелого горла.

— Мне нужно увидеть Лескоу… Пожалуйста.

Язык не слушался, и парень запоздало сообразил, что обратился к человеку в военной форме на английском. Но повторить все это на русском он уже не смог.

— Дмигри Лескоу, — сорвалось с его губ, а затем парень вновь провалился в беспамятство.

Глава II

Поначалу Дмитрий даже не сразу узнал его. Он вообще усомнился, что то, что сейчас лежало перед ним на кушетке, все еще дышит. В данный момент Лесков вцдел перед собой изможденное существо в разорванной одежде, которое источало зловонный запах пота, вина и крови. Часть лица чужака была скрыта густой черной бородой, а грязные отросшие волосы практически полностью закрывали глаза. Видимо, поэтому этот человек выглядел куда старше чем тот, за которого он себя выдавал.

Дмитрий медленно приблизился к нему и скользнул взглядом по его телу, задерживая внимание на ранах. Правый рукав куртки чужака превратился в лохмотья, и можно было увидеть разводы запекшейся крови на его коже. Не лучше выглядела и правая нога раненого. На подобные отметины Лесков насмотрелся уже вдоволь. Сначала на Адмиралтейской, потом в госпитале Спасской. Видимо, этому человеку тоже не повезло встретиться с «костяным», но в отличие от большинства он всё-таки сумел выжить. Сердце в его обезображенном теле по-прежнему билось, словно пыталось достучаться до самого Господа Бога.

— Этот ублюдок все время бредил и звал тебя, — голос Ермакова-младшего отвлек Лескова от размышлений. — Но зато, когда ты наконец пришел, он вдруг взял и отрубился.

Дмитрий перевел взгляд на Алексея и четко различил в его глазах неприкрытую ненависть. Это было предсказуемо. Как и большинство знавших о возвращении Призрака, молодой капитан не мог смириться с тем, что Эрику вместо пули предоставили больничную койку. Он считал, что тварь, погубившая Адмиралтейскую, не должна жить.

В свою очередь мнение Лескова было полностью противоположным. В отличие от руководства Спасской он полагал, что Призрак принесет куда больше пользы, если останется в живых. Убить его можно в любой момент, благо, особого ума для этого не требовалось. А вот убедить работать на себя… Дмитрий не знал, зачем этот парень вернулся, но, судя по его виду, можно было предположить, что «Совет Тринадцати» внезапно решил прервать их когда-то плодотворное сотрудничество.

«Неужто мое послание все же дошло?» — Дмитрий чуть склонил голову на бок, вновь посмотрев на лицо Эрика теперь уже с долей злорадства. Конечно, он рассчитывал на то, что Призрак справится с ролью «почтового голубя» и все-таки вложит несколько пуль в головы своих прежних работодателей. Но то, что этот самый «голубь» вернется обратно, стало для него неожиданностью.

— Кончать его надо, Дим, — сухо произнес Алексей. — У тебя и так репутация не самая лучшая, так зачем еще больше бесить народ? А руководство так вообще в ярости. Ты должен прислушиваться к их решениям, потому что в противном случае…

— Не забывай, я теперь тоже руководство, — тихо заметил Лесков. — Они сами меня назначили. Сами заявили народу, что от меня больше проку, чем от них всех вместе взятых. Кто-то даже подал в отставку и ушел на Владимирскую… Так что я не понимаю их недовольства. Никто их не заставлял.

Алексей нахмурился. Откровенно говоря, в последнее время он совершенно не понимал, что творится на этой станции. После падения Адмиралтейской всё здешнее руководство словно с ума посходило. Чего только стоило скандальное выступление бывшего лидера Спасской Анатолия Успенского с его последующим уходом на Владимирскую. Удивительно, как народ его вообще не разорвал. Разумеется, у всех иногда бывают нервные срывы — все-таки после случившегося с Адмиралтейской трудно оставаться хладнокровным. Но зачем, спрашивается, было собирать на главной площади людей, чтобы с пеной у рта высказать им, что он жалеет, что не попал на Золотой Континент и вынужден прозябать здесь. Успенский был настолько красноречив в своей ненависти к соотечественникам, что разгневанные люди мигом стащили его с трибуны и поволокли в сторону шахты, ведущей на поверхность. Мол, хочешь на Золотой Континент, скатертью дорога! К счастью для Успенского, солдатам все же удалось вовремя вмешаться и сдержать напор толпы.

На следующий день растерянный и подавленный свергнутый лидер обратился к главе Владимирской с просьбой позволить ему перейти на их станцию. После недолгих переговоров «владимирские» все же согласились.

Теперь же место Успенского занял шестидесятилетний военный Александр Геннадьевич Волков. И первым его указом стало принятие Дмитрия Лескова в совет Спасской. Подобная новость прозвучала, как гром среди ясного неба. Где это видано — «процветающий» руководит теми, кого еще относительно недавно пытался отравить. Однако Волков был готов к подобной реакции. Он проигнорировал просьбу остального совета отменить столь безумное распоряжение и вместо этого выступил перед народом.

В течение полутора часа он рассказывал людям о том, что хочет вцдеть в совете более компетентных людей. Например, человека, который способен останавливать «костяных», и который на Адмиралтейской проявил себя, как самый что ни на есть настоящий герой. Также Волков напомнил, что именно Дмитрий передал доктору Вайнштейну прототип антидота, благодаря которому все они до сих пор живы. Однако даже после этих слов народ не слишком потеплел к столь неоднозначному человеку. Решение Волкова по-прежнему вызывало бурю протестов, а остальные члены совета и вовсе угрожали уйти. Кто-то даже подал в отставку, а также несколько семей демонстративно пожелали перейти на соседние станции, чтобы не оставаться под гнетом старого безумца и его любимого «процветающего».

Волнение продолжалось около недели, но постепенно люди, занятые своими проблемами, несколько отвлеклись. Что касается членов совета Спасской, то они в тайне договорились приложить все усилия, чтобы выжить Волкова и Лескова из их круга как можно скорее. Было решено дождаться, когда «процветающий» допустит какую-нибудь мало-мальскую ошибку. То, что Дмитрий оступится, было лишь вопросом времени. Скорее всего самодовольный «процветающий» быстро начнет проявлять свой характер, чем вызовет недовольство народа, и люди сами потребуют вышвырнуть его вон. А с ним и старого идиота, который решил «увидеть в нем что-то хорошее».

Однако ожидания совета долгое время не оправдывались. Лесков вообще никак себя не проявлял. На собраниях он преимущественно молчал, словно происходящее его совершенно не касалось. Складывалось ощущение, что Дмитрий согласился войти в совет лишь для того, чтобы его наконец оставили в покое.

Но теперь на Спасскую пришел человек, по вине которого пала Адмиралтейская, и Дмитрий, проигнорировав требования совета не вмешиваться, направился к чужаку. Он знал, как подобное непослушание воспримет Волков, но все же надеялся, что старик поймет его мотивы. Иначе придется заставить его понять.

Сейчас, глядя на истерзанного Призрака, Дмитрий думал, что правильнее: разбудить его, или лучше сначала позволить Альберту разобраться с его ранами. По сути несколько часов ожидания не могли существенно ничего изменить. Наемник выглядел настолько паршиво, что вряд ли сумеет подняться без посторонней помощи, не говоря уже о том, чтобы кому-то навредить. Так что в этот раз скорее сам Фостер находился в опасности. Одного взгляда на Алексея было достаточно, чтобы понять, как присутствие Эрика на Спасской будет воспринято другими солдатами.

Дмитрию невольно вспомнилось, как еще относительно недавно он сам опасался за свою жизнь. На Адмиралтейской его долгое время считали врагом и в открытую поговаривали о том, как бы его убрать. Да и на Спасской ему немедленно указали его место. Едва Дима смог самостоятельно подняться с больничной койки, Успенский вызвал его к себе и заявил, что в ближайшее время отправит его обратно на Адмиралтейскую, чтобы уничтожить какие-то файлы и заодно принести какие-то вещи, оставленные руководством в сейфе.

Нетрудно догадаться, что после такого заявления, Лесков решил немедленно избавиться от этого человека. Сделать это оказалось довольно просто — достаточно было внушить ему желание выступить перед народом с весьма недвусмысленным заявлением, а люди все сделают самостоятельно. Что касается Александра Волкова, с этим человеком Дмитрий был еще знаком со времен своего спонсорства «Процветания». Они были в хороших отношениях, и, узнав, что здесь Волкова уважают, Лесков решил встретиться с ним и обсудить свое предложение.

Появление Черного Барона на Спасской Волков воспринял с опаской. Он знал, что этот человек каким-то образом умеет влиять на других людей, поэтому посчитал, что лучше будет продолжать их дружеские отношения. К тому же Александр был весьма честолюбивым человеком, и предложение Лескова занять место лидера Спасской показалось ему заманчивым. Оставалось только удержаться на этой должности и при этом не оказаться совсем уж очевидной марионеткой Барона.

Сейчас же Дмитрий откровенно рисковал, согласившись на просьбу Эрика увидеться с ним. Стоя подле него, он чувствовал на себе непонимающий взгляд Алексея, мол, зачем тебе это нужно? Но пора было решаться, и Дмитрий сделал свой выбор.

— Позови, пожалуйста, Вайнштейна, — тихо произнес Лесков, обратившись к Ермакову-младшему. Эти слова отразились на лице капитана гримасой отвращения.

— Лесков, — воскликнул он, — я, может, и не отношусь к твоим друзьям, но поверь мне: не провоцируй народ! Твое положение и так вилами по воде писано. Оступишься — тебе хана. Когда люди узнают, что ты помогаешь Призраку, лучше сразу пойди и застрелись.

— Тем не менее, — Дмитрий невесело усмехнулся и взглядом указал собеседнику на дверь.

— Не боишься оставаться с ним наедине? Наши-то, конечно, забрали у него оружие и сейчас стоят за дверью, но мало ли что может случиться. Он уже один раз приходил за тобой. Может, решил попробовать еще раз?

— Алексей!

— Я понял.

Больше парень спорить не стал. Он вышел из палаты и нехотя направился на поиски Вайнштейна. Внезапно Алексею сделалось неловко за свои слова. Не потому, что своими неосторожными фразами он мог выразить неуважение новому представителю руководства, а потому, что впервые показал Дмитрию, что беспокоится за него. После случившегося на Адмиралтейской, стена, что стояла между ними, дала трещину, и парень сам удивился тому, что больше не может воспринимать Лескова, как врага.

Когда дверь за спиной Алексея закрылась, Дмитрий внезапно услышал насмешливый голос Призрака.

— Я думал, он никогда не уйдет, — выдавил из себя Эрик, демонстрируя сильный американский акцент.

От неожиданности Лесков с трудом сдержался, чтобы не отпрянуть. Он невольно скрестил руки на груди в защитном жесте, но всё же заставил себя остаться на месте.

А Эрик тем временем приоткрыл глаза и наконец посмотрел на того, кого ненавидел больше всего на свете. Ублюдка, который за несколько часов переломал всю его жизнь, как какую-то дешевую зубочистку, и выбросил на помойку. В тот же миг Фостер почувствовал что-то вроде зависти: на фоне него, несмотря на простую военную одежду, Дмитрий казался чуть ли не аристократом. Чистый, гладковыбритый, с зачесанными назад волосами. А он, Эрик, видимо, выглядел настолько жалким, что Барон даже не пожелал использовать на нем свои способности внушения страха. Благо, Фостер хотя бы не прочел в его взгляде презрение.

— Знаешь, — Эрик прервался, пытаясь перевести дыхание, — когда до кого-то добираешься почти месяц… невольно начинаешь ненавидеть любого, кто задерживает… хотя бы на минуту.

— Что же, не могу не похвалить вашу целеустремленность, — Лесков ответил на русском, придав голосу насмешливую нотку. Он не сводил с лица Фостера пристального взгляда, опасаясь какого-то подвоха с его стороны. И пускай при наемнике не было оружия, а за дверью стояли солдаты, Дмитрий не чувствовал себя в безопасности. Быть может, Алексей был прав — Эрик вернулся за ним снова, на этот раз для того, чтобы вымолить прощение у «Совета Тринадцати».

В свою очередь Фостера равнодушный тон собеседника заставил почувствовать лишь бессильную злость. Он с трудом дотащился до этого сукиного сына, а ему настолько наплевать, что даже не спрашивает, зачем он, Эрик, вернулся.

Лесков действительно не спешил задавать этот вопрос. Он знал, что рано или поздно Фостер скажет сам и при этом будет чувствовать себя униженным. И, словно подчинившись правилам какой-то никому неведомой игры, Эрик на самом деле решил объяснить причину своего визита.

— Одна птичка насвистела, что здесь может быть работенка, — нарочито пренебрежительным тоном произнес он. Затем попытался рассмеяться, но смех прозвучал как-то скрипуче, словно таким образом парень пытался замаскировать рвущийся из груди болезненный стон. — Понимаешь о чем я, Барон? Работенку не подкинешь?

Дмитрий молчал. Он смотрел на измученное лицо Фостера и пытался уловить в его глазах хоть какой-то намек на ложь. Но не мог. А Эрик, в свою очередь, не мог не чувствовать себя униженным. Сейчас он ненавидел себя за то, что едва может пошевелиться. Слова приходилось буквально соскребать со стенок горла и изо всех сил держаться, чтобы вновь не провалиться в беспамятство. Наверное, если он сейчас вырубится на глазах этого русского, то до конца жизни будет считать себя ничтожеством. Молчание Барона его нервировало, и привычная уверенность Фостера начала стремительно таять. Ухмылка на губах застыла какой-то неестественной коркой. А что если он просчитался? Что если Барон не захочет принимать человека, который чуть его не убил?

Внезапно в глазах Эрика отразилось нечто вроде затравленное™. Он вдруг представил, что так долго добирался сюда лишь затем, чтобы получить пулю. И Дмитрий почувствовал его страх. Не наигранный, как в прошлый раз, а самый что ни на есть настоящий. Страх обреченного.

— Работенку, говорите? — тихо переспросил Лесков. — Забавно…

— Что тебя так забавляет? — Эрик ответил слишком быстро и слишком эмоционально, чем еще больше выдал свой страх.

— Не представлял, что столь востребованный «работник» может числиться на бирже труда. Впрочем, незаменимых нет, не так ли?

— Я бы посмотрел, где бы ты числился, после… после того, как перестреляешь чуть ли не половину своего бывшего руководства. Как видишь, я передал «привет» от Черного Барона… А потом в меня всадили столько пуль, что я сбился со счета.

Никакой реакции. Дмитрий снова молчал, испытывающе глядя на своего собеседника.

«Ну что же ты тянешь, тварь?» — в отчаянии подумал Эрик. «Не хватало еще сдохнуть прямо здесь на этой долбаной кушетке, дожидаясь твоего ответа».

— Даже не поблагодаришь? — снова вырвалось у Фостера.

— О какой благодарности идет речь? — Лесков вопросительно вскинул бровь.

— О разной. Как на счет милосердия?

— Милосерднее будет застрелить вас, чтобы вы не мучились…

В глазах Эрика снова вспыхнула ярость. Казалось, его раны даже болеть стали меньше после такого заявления.

— Знаешь что, Барон, — сквозь зубы процедил он. — Ты… Ты одним махом уничтожил всю мою жизнь… Из-за тебя я потерял дом, репутацию, неприкосновенность. Еще немного… и меня вообще бы убили. У меня не осталось ничего, кроме как приползти сюда и выклянчивать твое покровительство. Тебе не кажется, что ты мне немного должен?

— Нет.

— Дай мне шанс доказать, что я могу быть тебе полезен!

— Сейчас вы не более, чем кусок мяса, на который придется потратить Бог знает сколько времени и лекарств.

Услышав эти слова, Эрик снова повысил голос. Злость внезапно придала ему сил.

— Черт подери, я — полукровка! — воскликнул он. — Дай мне неделю, и я снова начну бегать, как долбаный гепард. Ну же, Барон, всего один шанс! Клянусь, я не предам тебя… Хочешь — проверь мои мысли. Я пришел сюда не для того, чтобы тебя убить. Если ты меня выгонишь, мне… Мне больше некуда деваться.

Стук в дверь заставил Эрика прерваться. Он затравленно посмотрел на дверь, затем перевел взгляд на Лескова. В этот момент ему показалось, что едва сюда кто- то зайдет, приговор будет немедленно приведен в исполнение. К тому же Лесков снова не ответил на его вопрос. Вместо этого Барон обратился к стучащему, приглашая его войти.

Как оказалось, это вернулся тот белобрысый тип, присутствие которого так раздражало Эрика еще несколько минут назад. Но следом за ним заявился еще один. Тот, кого Фостер все это время мечтал убить даже сильнее чем Лескова. Это был тот самый «энергетический», из-за которого Эрик провалил задание.

«Если выживу, тебя я убью первым, сука!» — зло подумал наемник, глядя на длинноволосого мужчину в белом медицинском халате.

Словно почувствовав его мысли, доктор Вайнштейн задержал на нем настороженный взгляд. Он вряд ли узнал бы в этом раненом Призрака, если бы не его энергетика. Истерзанная, рваная, нестабильная. Она обрушилась на Альберта тяжелой волной, отчего на лице доктора на миг отразилась болезненная гримаса. В эту минуту ему даже захотелось поскорее покинуть комнату и спуститься как минимум на несколько этажей ниже, чтобы перевести дух. Но он все же заставил себя остаться.

— Очухался, крыса? — холодно поинтересовался Алексей, взглянув на Фостера. Слово «крыса» было Эрику понятно — наверняка, оно предназначалось ему. А «очухался» он уже слышал прежде, и это слово по-прежнему ассоциировалось у него с ушами.

— И тебе доброго дня, — отозвался Эрик, болезненно осклабившись. Затем он перевел взгляд на Альберта. — А он здесь зачем?

— Тот же вопрос я хочу задать вам, — на идеальном английском ответил Вайнштейн. — Но пока не буду. Трудно говорить с полумертвым. Я вколю вам обезболивающее и обработаю раны. Надеюсь, вы не будете мне мешать.

— Главное, чтобы Барон тебе не мешал, — Фостер тихо усмехнулся. — Так что ты скажешь? Дашь мне шанс?

Теперь он уже обращался к Лескову. В карих глазах больше не было той прежней затравленное™, скорее смирение. Видимо, появление врача несколько приободрило его. Это означало, что ему все-таки окажут медицинскую помощь и дадут немного отлежаться. А потом он попробует добыть оружие, и, если что-то пойдет не так, попытается грохнуть своих обидчиков и смыться.

Дмитрий снова не ответил. Он молча направился к выходу и, лишь поравнявшись с Алексеем, вполголоса произнес:

— Если возникнут проблемы, убей его.

Несмотря на то, что сразу же после встречи с Призраком, Волков просил Дмитрия зайти к нему, Лесков предпочел на какое-то время закрыться в своем кабинете. Да, у него снова наконец-то появился собственный кабинет, в котором можно было хоть ненадолго побыть наедине со своими мыслями.

Опустившись в удобное кожаное кресло, Дмитрий откинулся на спинку, и его взгляд скользнул по стене, словно желая прочесть на ней ответы. То, что Эрик Фостер вернулся, стало для него приятной неожиданностью, но в то же время, согласившись помочь ему, Дмитрий только что подписал себе очередной приговор. Бывший «процветающий», отравивший почти все население Земли, берет под свое крыло наемника, из-за которого пала Адмиралтейская. Потрясающая комбинация…

И тем не менее Дмитрий попросту не мог поступить иначе. То, что Фостер думал, что это он нуждается в помощи Барона, было Диме на руку. Однако на самом деле Барон нуждался в его помощи не меньше.

Людям не выиграть эту войну, поэтому всё чаще Лесков задумывался о том, что нужно искать других полукровок. Его чертовски бесило нежелание Альберта упростить задачу и указать ему на ребенка, который уничтожил «костяного», когда тот пытался напасть на Ивана в детском здании. Вайнштейн настаивал, что чудовище убил мальчик, который в итоге не выжил, но Лесков сомневался в его словах. Альберт не хотел, чтобы Дмитрий вмешивал в свои планы детей, поэтому мог запросто солгать. Оставалось разбираться самому.

Судя по предоставленной информации, Бехтерев и Суворов вывели из здания около двадцати детей. Им чертовски повезло добраться до шестого туннеля, не подвергшись очередному нападению. А, быть может, что-то попросту не позволило тварям добраться до своих жертв. Складывалось ощущение, словно его друзья прошли по невидимому коридору, через стены которого ящеры никак не могли пробиться. Рома рассказывал, что несколько «костяных» скалились, но не смели подойти ближе, словно что-то держало их на цепи.

Эти слова не выходили у Дмитрия из головы. Среди детей, определенно, был полукровка. Сильный. Быть может, даже намного сильнее его самого. Определенно, это не «энергетический» и не «шепчущий», так как раздавить «костяного» этим видам «иных» не под силу. И, конечно же, не «теневой» — те могут лишь делаться незаметными. Лесков склонялся к тому, что среди них находится некто вроде Бранна, только маленький и пока еще безобидный. Интересно, этот ребенок сам осознает свои способности?

Странным было то, что и Киву, и Вайнштейн не раз говорили Дмитрию о том, что способности полукровок передаются только мальчикам. Большинство девочек вообще не знают о том, что они — «иные». Их силы никак не проявляются, у них нет «подростковой ломки», и, поговаривают, что у них нет даже чешуи. Их глаза не меняют окрас, и девочки не видят в темноте. Другими словами, обычные дети. Но может ли так оказаться, что среди выживших девочек находился кто-то, кто с легкостью справится не то что с «костяным», а с целой стаей этих тварей.

Самое печальное было то, что, если Дима начнет задавать выжившим детям подобные вопросы, это вызовет недовольство и непонимание со стороны воспитателей. Да и, если этот таинственный ребенок, убивший «костяного», девочка, она сама могла не понять, что такого сделала. Тварь попросту сдохла под ее взглядом. Но ведь все дети в тот момент смотрели на чудище, стремящееся их сожрать.

«Чертов Альберт, ну, почему нельзя просто ответить на мой вопрос!» — в этот миг Дмитрий почувствовал, как его охватывает злость. Конечно, можно было в любой момент внушить врачу желание рассказать правду, но потом Вайнштейн оклемается, и доверие между ними окончательно исчезнет. А терять друга, пускай и столь сложного, Лескову не хотелось.

Стук в дверь заставил Дмитрия оторваться от созерцания стены.

— Войдите, — резким голосом произнес он и сам подивился тому, когда этот приказной тон успел к нему вернуться. Лесков ожидал увидеть кого-то, присланного Волковым, но вместо этого в кабинет вошла Эрика.

За прошедшие несколько недель она сильно изменилась. Куда-то исчез ее прежде высокомерный взгляд, и теперь на лице девушки отпечаталось какое-то странное равнодушие. Эрика заметно похудела, отчего выглядела еще более уставшей и даже болезненной. Ее скулы заострились, а глаза словно потускнели.

Дмитрий знал, что вызвало подобные перемены. Альберт как-то упоминал о том, что отец Воронцовой по-прежнему находится в тяжелом состоянии. Но еще хуже приходилось ее брату, Юрию. У него началось заражение крови, и парень все еще находился на волоске от смерти.

Дмитрий поднялся с места и жестом пригласил Эрику сесть в свободное кресло.

— Я ненадолго, — бесцветным голосом произнесла она. — Хочу лишь спросить по поводу Призрака.

Услышав эти слова, Лесков чуть нахмурился.

«Интересно, откуда она знает по поводу Фостера? Ей сказал кто-то из солдат? Или же Альберт как всегда не смог удержаться от желания разболтать что-нибудь интересное своей подружке?»

Однако вместо этих вопросов он спросил следующее:

— Что вас интересует?

— Что вы собираетесь с ним делать?

— Хотите, чтобы я отдал его вам в лабораторию вместо себя? — Дмитрий вопросительно вскинул бровь.

— Хочу, чтобы вы оставили его в живых. Вам ведь это под силу, не так ли?

— Возможно. Позвольте спросить, чем вызвано такое беспокойство его судьбой.

— Те, кто знают о его присутствии, хотят его убить. Я считаю, что это глупо. Способности Призрака могут нам пригодиться. Например, он может незаметно попасть на Адмиралтейскую и принести оттуда мои разработки, основанные на вашей крови.

— Что за разработки?

Девушка чуть помедлила, после чего произнесла:

— Эпинефрин.

— Вы имеете ввиду синтетический адреналин, который за копейки продавался в любой аптеке?

— Думаю, если бы он продавался в аптеках, я бы сейчас не стояла перед вами. Это сыворотка способна влиять на организм полукровки таким образом, что в одно мгновение усиливает способности «иного» более чем на сто процентов. Я называю его эпинефрином, потому что он — один из основных компонентов моей разработки. Именно он и вызывает столь мощную реакцию организма. Возможно, нам наконец удастся сделать из полукровки «истинного».

От Эрики не укрылось, что ее слова произвели впечатление. Взгляд Лескова сделался внимательным и настороженным, словно она навела на него заряженный пистолет.

— Вы уже проверяли на ком-то свой препарат? — спросил он, стараясь скрыть охватившее его волнение.

— На вас. Но, увы, только теоретически. Программа выдает положительный ответ, но это все-таки компьютер. Живой организм может отреагировать по-своему. К тому же у меня есть опасения, что этот препарат может вызывать зависимость. Что-то вроде наркотической.

— Получается, вы практически закончили работу над ним?

— Ни в коем случае. Еще нужно сделать множество тестов. Хоть я и не испытываю к вам великой симпатии, убивать я вас все же не хочу.

Дмитрий проигнорировал эти слова. Мысль о том, что у них может появиться столь полезное изобретение, придало ему надежду.

«Надо показать Альберту…» — лихорадочно пронеслось у него в голове. Но вслух Дмитрий как можно спокойнее произнес:

— Спасибо, что сказали мне об этом препарате.

— Любая мать стремится спасти своего ребенка.

Дмитрий услышал знакомый сарказм в ее голосе. Видимо, сейчас Эрика все же не удержалась и решила припомнить слова тех, кто говорил, что она — бесчувственная кукла, которая не имеет права называться женщиной. У нее не было ни мужа, ни детей, и вместо дюжины кошек она искала утешение в пробирках.

Когда Воронцова уже хотела было покинуть кабинет, Лесков внезапно окликнул ее:

— Вам нужно хоть немного отдыхать. Альберт говорил, что вы не выходите из лаборатории. Такими темпами от вас скоро ничего не останется.

— Альберт слишком много болтает, — сухо бросила она, обернувшись. Странная забота со стороны Лескова показалась ей какой-то жалостливой и от этого неприятной. Она терпеть не могла, когда ее начинали жалеть. Уж лучше пусть ненавидят.

— К тому же, — продолжила она, — кажется, мы уже говорили о том, как я воспринимаю подобные фразы с вашей стороны.

— Мне безразлично, как вы их воспринимаете, — холодно ответил Лесков. — Вы — не единственная, кому здесь пришлось несладко, но на данный момент вы единственная, кто работает над необходимым мне препаратом.

— То есть это не жалость? — Эрика усмехнулась, с иронией глядя на собеседника. Почему-то его жестокие слова внезапно пришлись ей по душе. За эти недели Дмитрий стал первым, кто не опустил глаза и не понизил голос при виде нее.

— Нет. Мне выгодно, чтобы вы закончили разработку. Наемник принесет вам всё, что для этого необходимо.

— Пообещайте мне!

— Господи, в мире еще остались такие люди, которые верят словам «процветающего»? — Лесков не удержался от улыбки.

— Вся Спасская верит, иначе каким образом вы оказались в этом роскошном кабинете, — с этими словами девушка демонстративно обвела взглядом помещение. — Еще совсем недавно вас держали за решеткой и собирались расстрелять, а сейчас вы входите в совет. Ну и как после этого не верить в чудеса? Вы неплохо умеете приспосабливаться!

— Как и вы, — отозвался Лесков.

Губы девушка тронула тень ответной улыбки, после чего она тихо произнесла:

— До свидания, Дмитрий.

— До свидания, Эрика.

Воронцова вновь усмехнулась своим мыслям, после чего покинула кабинет. Сейчас ее охватило какое-то странное ощущение, возникновение которого она не могла объяснить, но точно знала, что относилось к Дмитрию.

В отличие от большинства выживших, Лесков не сломался. Несколько раз он оказывался на грани жизни и смерти, но все равно продолжал бороться. Его ненавидели и презирали, над ним смеялись, и его мечтали убить. А сейчас он сидит в дорогом кожаном кресле за массивным столом из красного дерева и размышляет о том, как управлять теми, у кого еще совсем недавно ползал в ногах.

Глава III

После разговора с Воронцовой Дмитрий почувствовал, как его охватывает призрак давно забытой надежды. Это было даже странно. Обычно он не относил себя к легковерным людям, но сознание буквально вцепилось в слова Эрики о том, что есть препарат, который может усилить способности «иного». Возможно, он был еще не доработан, возможно, и вовсе представлял собой только несовершенную формулу, но это уже было что-то. Подобная сыворотка могла изменить ход войны. Оставалось лишь усовершенствовать ее и найти тех, для кого она предназначалась.

Пока Лесков знал только одного такого «не найденного». Сейчас он находился в детском здании и сидел за партой, записывая что-то в свою тетрадь. Вполне возможно, что этот ребенок даже не подозревал о существовании своих способностей. Он жил так же, как и остальные его ровесники, ничем не выделяясь. Разве что его детский мирок заметно изуродовала война.

Единственный вопрос, который Дмитрий пока что старался себе не задавать, был связан с будущим этого ребенка. А именно, что он, Лесков, будет делать, когда найдет его. Заставит сражаться с «костяными»? Употреблять непроверенный препарат? Убивать… людей?

Словно желая убежать от этих мыслей, Дмитрий покинул свой кабинет и направился в детское здание. Ничего страшного не произойдет, если он просто поговорит с одним из выживших детей. Всего лишь спросит, что произошло в тот роковой день, и что случилось с «костяным», который напал на Ивана.

На долю секунды Лесков предположил, что, быть может, полукровкой является не кто-то из детей, а кто-то из его собственных друзей. Например, тихий и незаметный Рома. Но Дмитрий тут же отбросил от себя эту мысль. Он видел раны на теле Суворова, видел, как кровь сочится из того места, куда угодил осколок, а это означало, что чешуи у Ромы нет. То же самое и с Иваном. К сожалению, эти двое были обычными людьми.

Дмитрий пересек жилой отсек и наконец добрался до детского корпуса. Воспоминания о том, что он когда-то сам ютился в детдоме немедленно напомнили о себе. Да, здешние сильно лицемерили, называя это здание школой или детским общежитием. Это было место, где содержались по большей части те, у кого не было родителей, или которые не могли с ними находиться. Типичный детдом.

«А ведь Иван так старательно пытался уберечь Вику от жизни в подобном учреждении», — подумал Лесков, приблизившись к плану здания. Затем он взглянул на часы, пытаясь предугадать, где в это время может находиться единственный выживший ребенок, которого он хорошо знал лично. Разумеется, Дмитрий решил начать именно с приемной дочери Бехтерева. И в данный момент она скорее всего находилась на уроке, который закончится через…

Дмитрий взглянул на висевшее рядом расписание. Урок русского языка, четыреста пятый кабинет. Закончится через семь минут. Можно и подождать…

Вика вышла из кабинета чуть ли не самой первой. За это время она еще немного подросла, а ее темно-русые волосы уже достигали поясницы. Взглянув на нее, Лесков даже удивился, почему раньше все думали, что она похожа на Ивана? Теперь из общего у них оставался лишь серо-зеленый цвет глаз.

Война меняла даже детей, и эта девочка не стала исключением. От ее кукольного образа не осталось и следа. Одежда, в которую прежде наряжала ее няня, осталась брошенной в квартире, а Вике пришлось носить то, что ей выдавали — огромный мешковатый свитер и джинсы, которые не падали с нее только благодаря ремню. Воспитатели хотели остричь и волосы девочки, мол, некогда с ними возиться, еще вши заведутся. Благо, та успела вовремя пожаловаться своему боевому «не отцу», и длинные косы ребенка удалось спасти. И тем не менее, даже сейчас, несмотря на отсутствие нарядной одежды, Вика обещала вырасти в очень красивую девушку. Часть своей привлекательности она все же унаследовала от своей непутевой матери.

«Интересно, кто ее отец?» — промелькнуло в голове Дмитрия.

Погруженная в свои мысли, Вика не заметила своего гостя, и остановилась только тогда, когда Лесков окликнул ее. В глаза девочки немедленно отразилось неприкрытое удивление, затем она все же попыталась выдавить из себя улыбку, но получилось это как-то неловко.

Приблизившись к Дмитрию, она тихо поприветствовала его и опустила глаза. Казалось, она избегала его взгляда.

На самом деле девочка была рада видеть его. Во всяком случае настолько, насколько ей позволял ее сдержанный характер. Само собой, в момент их встречи никогда не бывало ни объятий, ни звонких поцелуев в щеку. Вика лишь протягивала друзьям Ивана руку для рукопожатия, стараясь в этот миг выглядеть как можно более солидно. Но сейчас Вика предпочла сесть на скамейку рядом с Димой и молча начала теребить ниточку на рукаве своего свитера.

Когда Дмитрий заговорил о случившемся на Адмиралтейской, казалось, она невольно задержала дыхание. Такое поведение девочки показалось Лескову странным, однако виду он решил не показывать. Он задал ей несколько вопросов о ее самочувствии и о том, как она обустроилась на новом месте. Но все ответы содержали в себе одно единственное «нормально».

Вика уткнулась взглядом в обложку учебника, который положила на колени, настороженная и, казалось даже, немного виноватая. Было видно, что ей неуютно находиться рядом с Дмитрием.

Тогда Лесков решил сменить тактику, чтобы немного разговорить свою юную собеседницу.

— Извини, что с того времени я так ни разу тебя не навестил. Сначала я был в госпитале, а потом возникли кое-какие проблемы, и пришлось заниматься ими.

— Я знаю, — тихо отозвалась девочка. — Вы не должны извиняться. Я сама должна.

— За что? — удивился Лесков.

Вика начала теребить ниточку на своем рукаве сильнее, а затем, собравшись духом, выпалила:

— Простите, что просила папу на ходить за вами! Я думала, вы поэтому не хотите больше со мной общаться.

— Если ты имеешь ввиду падение Адмиралтейской, то жаль, что он тебя не послушался. Он не мог мне помочь. Только бы погиб понапрасну.

— Папа говорит, что единственное, что у нас есть — это семья и друзья. И если не ходить за ними, когда они в беде, то за кем тогда ходить? За начальником? За продавцом в магазине? Нельзя бросать друзей. А я своего бросила. И папу хотела заставить бросить вас.

— Ты имеешь ввиду Лосенко? Так он спасся.

— Нет, не его. Моего дракона. Он остался на моей кровати совсем один. А я сбежала и забыла про него.

— Насколько мне не изменяет память, на вас напал «костяной».

— На вас тоже, но папа вас не бросил. А еще папа сказал, что вы тоже пошли за ним. И вы принесли нам лекарство. А я — дура! Никогда себя не прощу!

Вика нахмурилась, чем изрядно позабавила Лескова. Дети всегда казались ему чем-то непонятным. Они могли быть поразительно благородными и жестокими одновременно. В детском доме они дрались, пытаясь защитить своих друзей, и при этом измывались над теми, кто был слабее.

— Я боялась, что он погибнет, — еле слышно добавила Вика. — Кроме него у меня никого нет.

— Я бы на твоем месте тоже отговаривал идти за мной, — Дмитрий провел ладонью по волосам девочки. — И вообще, прекращай страдать. Тебе это не идет. А дракона тебе вернем, ничего с ним не случится. Странно, что я сам не додумался забрать его из твоей комнаты.

— Я спрятала его под подушкой. Вы, наверное, не увидели.

«Извини, милая, но в тот момент моя голова была забита чем угодно, но только не твоими игрушками», — подумал Лесков, но в ответ молча кивнул.

— Думаете, «костяные» его не найдут?

— «Костяные» ищут лишь то, что можно сожрать. Лучше скажи мне вот что… Как вам удалось убить одного из них? Я видел его раздавленное тело в комнате для девочек. Может, ты расскажешь, что там случилось?

— Он напал на папу и умер.

— Это я уже слышал. Но нельзя ведь так просто умереть. И уж тем более оказаться раздавленным. Может, Иван как-то защищался?

— Нет, — Вика отрицательно покачала головой. — Папа ничего не успел сделать. Да и не мог. Его спасло чудо.

Услышав эти слова, Лесков заметно насторожился. Разумеется, Ивана спасло «чудо», вот только кто из присутствующих обладал даром его сотворить.

— О каком чуде ты говоришь? — вкрадчиво спросил он.

— Не знаю, — Вика пожала плечами и внимательно посмотрела на Дмитрия. — Я просто знаю, что оно было. Мы все видели его. Спросите любого.

Дмитрий мысленно чертыхнулся. Это был не тот ответ, который он хотел услышать.

— Может, это все же было какое-то оружие или…

— Ни у кого не было оружия. А оружие папы и Романа было бестолковым. Мне до сих пор непонятно, почему выжившие дети захотели, чтобы в их комнате ночью дежурила воспитательница. Как будто она что-то может сделать…

— А ты разве живешь в другой комнате?

— Конечно! Со «спасскими». Они — дураки, но хотя бы ко мне не лезут.

Дмитрий невольно усмехнулся. Как же ему было понятно это «хотя бы ко мне не лезут»! Лесков тоже сейчас грезил о том, чтобы его оставили в покое. И вроде бы пока что от него отстали. Вот только возвращение Призрака наверняка подпортит его безмятежное существование.

— Рома сказал, что удалось спасти почти двадцать твоих друзей. Ты не говорила с ними об убитом «костяном»? Или о чуде?

— Для начала исправлю вас, — серьезным тоном ответила Вика. — Спасся только один мой друг.

— Рома говорил: ушло восемнадцать детей.

— Остальные мне не друзья. И с ними я не разговариваю.

Честность Вики могла бы сбить с толку любого взрослого, но только не того, кто вырос в детдоме. Дмитрий тихо усмехнулся, и девочка слабо улыбнулась в ответ.

— А среди вас, выживших, есть кто-то, кто кажется тебе каким-то… Ну, не знаю… Особенным или странным. Не таким, как все.

— Я сама странная в их глазах. Мой папа дружит с «процветающим», я дружу с толстым некрасивым мальчиком, и я люблю драконов.

«И Иван — твой ненастоящий отец», — мысленно закончил за нее Лесков.

— И все-таки… Может, есть кто-то такой… необычный?

— Нет, — Вика покачала головой. — Что в них необычного?

— Ну а ты сама?

— А что я? — девочка несколько насторожилась.

— Чем ты не похожа на остальных?

— Всем. Я приемная, мой папа не любит, когда я называю его папой, я обожаю драконов и ненавижу принцев. А остальные девочки все хотят себе принцев. Они говорят, что, когда война закончится, они выйдут замуж на богатых красавцев и будут жить в красивых домах. А ведь эти богатые красавцы как раз устроили войну и разрушили все дома. И после этого я не должна считать их дурами?

Теперь Дима понимал, за что этого ребенка недолюбливают воспитатели и остальные дети. Для учителей она была слишком прямолинейной, за что в будущем по жизни ей будет сильно доставаться. Чтобы нравиться людям, нужно уметь лукавить, сдерживаться, подавлять свои истинные чувства и, быть может, поэтому не нравиться самому себе. Для ровесников же Вика не могла стать другом хотя бы потому, что была умнее и прагматичнее их. Она могла видеть то, что не замечали другие девочки. Вот только это не делало ее «иной» в том смысле, в котором ее хотел видеть Лесков.

Тогда Дмитрий решил задать еще один вопрос, который мог хоть немного прояснить ситуацию. Он даже не стал объяснять столь внезапной смены темы, отчего Вика несколько удивилась.

— Ты вроде ходила на несколько занятий в музыкальную школу? Получалось?

— Нет, это было ужасно, — Вика весело улыбнулась. — Другие могли хоть что-то наиграть, а я… дуб дубом.

— А рисовать или петь… Или…

— Рисую вроде нормально. Пою тоже. Но всё это не то. Вот стрельба — совсем другое дело. Вы бы видели, как круто я стреляю по движущимся мишеням! Лучше папы. Он был так удивлен!

А вот эти слова заставили Дмитрия насторожиться. «Иные» обладали поразительной меткостью. Бранн тоже первым делом повел Лескова в тир, чтобы открыть ему его возможности.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, Вика несколько смутилась.

— Я знаю, что хвастаться — это плохо, — пробормотала она. — Но я не хвастаюсь. Я, правда, хорошо стреляю.

— Я верю. Иван говорил мне… У тебя на обложке учебника — картина. Знаешь, кто ее автор?

Девочка опустила голову и посмотрела на учебник. Затем отрицательно покачала головой.

— Иван Иванович Шишкин. Картина называется «Сосна на песке». Красиво, правда?

— Да, — неуверенно ответила Вика.

— Сможешь мне нарисовать такую же?

— Так вы Катю попросите! Она очень красиво рисует такие ёлки.

— Это сосна.

— Ну да, то есть сосны. Она же профессиональная художница!

— А, может, ты все же попробуешь. В знак нашего примирения, — Лесков улыбнулся.

— Ну я не знаю. А вдруг некрасиво получится, — протянула Вика.

— Главное, чтобы ты нарисовала это сама. Чтобы тебе никто не помогал.

— Ладно. А, может, я вам все же лучше дракона нарисую?

— Почему ты так любишь драконов?

Ответить на этот вопрос Вика не успела. Она приоткрыла губы, желая что-то сказать, а затем, заметив кого-то, весело улыбнулась и помахала ему рукой. Дмитрий обернулся и увидел появившуюся в коридоре Катю Белову.

В последний раз они виделись еще тогда, когда Лесков лежал в госпитале. Девушка пришла к нему вместе с Иваном и Ромой, и у них почти не было возможности поговорить друг с другом. Они обменялись какими-то формальными фразами, стараясь выглядеть как можно более непринужденно. Но в душе каждый чувствовал себя и счастливым, и подавленным одновременно. Дмитрий скучал по ней, она скучала по нему, поэтому при встрече их радость не была наигранной. И тем не менее обоим было тяжело. Наличие Ромы и Ивана спасали беседу — Суворов был отличным журналистом, поэтому с легкостью сглаживал любое едва уловимое напряжение вовремя заданным вопросом. Не особо общительный Бехтерев ему помогал своими редкими вставками. А вот сейчас, когда этих двоих не было рядом…

Когда Дмитрий обернулся, Катя невольно замедлила шаг. В ее глазах отразилась неуверенность. Быть может, она даже пожалела, что столкнулась с тем, от кого так долго бежала. Вика была недостаточно прочной стеной, чтобы укрыться за ней от неловких взглядов и натянутых разговоров. И Лесков почувствовал Катино состояние.

Он поднялся и, улыбнувшись девушке, жестом пригласил ее присоединиться к их компании. В свою очередь Вика немедленно бросилась на шею своей подруге.

— Я ждала тебя позже, — воскликнула девочка.

— Позже не получится. Пришлось сейчас, — улыбнувшись, Катя ласково поцеловала Вику в щеку. Затем посмотрела на Лескова и чуть тише добавила:

— Привет, Дим!

— Привет.

И вот она — эта неловкая пауза, какая случается у недавно расставшейся пары. Тогда Белова заставила себя переключиться на Вику и принялась задавать ей вопросы о том, как проходит ее день, и успела ли она выучить стихотворение Пушкина. Девочка отвечала охотно, а Лесков не вмешивался в их диалог. Он уже подумывал о том, чтобы уйти.

— Может, мне оставить вас вдвоем? — внезапно спросила Вика. Ни Катя, ни тем более Дмитрий не могли знать, что даже эта маленькая девочка в курсе сплетни, что якобы Белова путается с «процветающим». Она услышала разговор двух воспитательниц, которые тихонько обсуждали это в школьном коридоре.

От предложения Вики Катя слегка покраснела, а Лесков опешил.

— Останься! — они ответили едва ли не хором, отчего маленькая Бехтерева тихо рассмеялась.

— Так у меня все равно через минуту начнется урок литературы, — ответила она. — Так что еще увидимся. И, Дмитрий, не говорите, пожалуйста, папе, что я называла его папой. Ему это не нравится.

С этими словами девочка махнула своим собеседникам рукой и, прижимая к груди учебник, неспешно направилась обратно в класс. Из-за этих двоих ей так и не удалось повторить стихотворение Пушкина. Дмитрий и Катя молча переглянулись.

— Как твое самочувст…

— Как работа в госп…

Они начали одновременно, пытаясь разбавить неловкую паузу, и так же одновременно прервались. Затем Лесков улыбнулся и уже спокойно спросил:

— Как работа в госпитале?

— Стало чуть полегче, — ответила Катя, улыбнувшись в ответ. — Но все равно раненых очень много. На сон остается всего несколько часов.

— Некоторые из медперсонала уже начали возвращаться на свои станции…

— Да, чтобы сбежать от работы. Якобы все необходимое уже сделано, дальше справляйтесь сами. Я думаю подождать еще как минимум неделю. Потом возьму пару дней выходных, чтобы побыть дома, и обратно сюда.

— Тебя отпустят во второй раз? — Лесков вопросительно вскинул бровь.

— Конечно, «владимирские» поддерживают желание людей помогать друг другу. Да и Стас всё понимает. Он и сам хотел пойти поработать в госпиталь, но руководство посчитало, солдаты должны оставаться на своих местах… Ну а ты как? Как твое самочувствие?

— Хорошо. Я бы даже сказал, лучше не бывает.

— Я приятно удивилась, узнав, что тебя пригласили в совет.

— Я тоже, — Лесков тихо усмехнулся.

Прозвенел звонок, и вскоре в коридоре они остались совсем одни. Катя почувствовала, как ее сердце начинает биться сильнее. Дмитрий что-то рассказывал о своем новом роде деятельности, а она даже толком не могла сконцентрироваться на этом разговоре. Сейчас, наконец оказавшись без посторонних, ей безумно хотелось обнять его и сказать, как сильно она его любит. Хотелось прижаться к его груди, закрыть глаза и стоять так до скончания века. Если бы Лесков только знал, как сильно она по нему скучала.

Находясь на «Владимирской» Катя ловила каждую новость, касательно «процветающего». Со Стасом она играла в идеальную для посторонних глаз семью, но в своих мыслях она все сильнее влюблялась в Лескова. Случившееся с Адмиралтейской страшно поразило ее, и впервые Белова всерьез задумалась о том, что, быть может, находясь со Стасом, она совершает жестокую ошибку. В первую очередь по отношению к Волошину, которого невольно обманывала, мечтая быть с другим. Кому из них троих нужна была эта жертва? Стасу, который прекрасно все понимал и не показывал виду? Дмитрию, который тоже всё понимал, но пытался играть в «дружбу»? Или ей, той, кто пыталась уберечь от боли обоих своих мужчин и тем самым делала им еще больнее?

Узнав, что раненых свозят на «Спасскую», Стас сам предложил Кате поехать туда. Эти слова дались ему тяжело, но еще тяжелее было видеть любимую девушку в том состоянии, в котором она пребывала. Она действительно боялась за своих друзей — не только за Лескова. За Бехтерева, который третировал ее в детском доме, за Суворова, который старался доказать другим солдатам, что он тоже чего-то стоит, за маленькую девочку, которая почему-то очень любила драконов. И Катя была благодарна Стасу за его разрешение. Быть может, он пожалел ее, а, быть может, снова начал доверять. И девушка не могла предать его доверие во второй раз.

Сейчас, рассказывая о том, как ей живется на соседней станции, девушка все чаще произносила имя Волошина, словно лишний раз пыталась напомнить себе о нем. В ее тоне слышались уважение и благодарность по отношению к нему, и Дмитрий все больше убеждался в том, что Катя счастлива. Глупая детская влюбленность, которая вспыхнула в нем, теперь казалась какой-то нелепой и даже постыдной. Лесков зачем- то ворвался в чужую семью и решил, что имеет право ее разрушать. Быть может, он и вовсе всё это выдумал. На фоне избалованных девиц, которые окружали его прежде, Катя показалась ему родственной душой. Конечно же, кто мог понять его лучше чем девушка, с которой он вырос в детдоме.

— Кать, извини за ту сплетню о нас с тобой, — внезапно прервал ее Дмитрий. Его голос прозвучал спокойно, и парень сам поразился этому хладнокровию. Казалось, он наконец смог внушить что-то не только кому-то со стороны, но и себе. И впервые он посмотрел на Катю не как на девушку, которую нужно срочно забрать у конкурента, а как на замученного друга, которому чертовски хотелось покоя, в том числе и в своей личной жизни.

— Ты говоришь так, будто сам ее пустил, — удивилась девушка.

— Нет, это не моя заслуга. Тем не менее все это время я вел себя глупо. Если бы мне не взбрело в голову ворошить детские воспоминания, многих вещей удалось бы избежать.

В этот миг Дмитрий показался девушке каким-то незнакомым, даже чужим. Он словно сделался на несколько лет старше. И Белова не могла понять, чем вызваны такие перемены.

— Но теперь ведь все хорошо? — осторожно спросила она.

Дмитрий улыбнулся.

— Во всяком случае мы перестали наступать на одни и те же грабли…

Глава IV

Все эти две недели, что он провел на больничной койке, показались Призраку самыми тяжелыми в его жизни. И дело было даже не в том, что острая боль вгрызалась в его тело каждый раз, когда проходил наркоз. Дело было в неопределенности. Она давила на него, как многотонная плита, не позволяя ни на секунду расслабиться.

С тех пор, как Эрика доставили на Спасскую, с Дмитрием он больше не виделся. Казалось, Лесков напрочь забыл о его существовании, и Фостеру оставалось лишь гадать, какую участь ему уготовили. Само собой, здесь он был незваным гостем. Это чувствовалось в прохладном тоне Вайнштейна, который заходил к нему, чтобы вколоть очередную дозу обезболивающего. Но еще отчетливее ощущалась жгучая всепоглощающая ненависть во взглядах его охранников. Двое мужчин, сопровождавших Альберта каждый раз, казалось, готовы были собственноручно убить пленника.

Но на них Эрику было откровенно плевать. Их ненависть его ничуть не задевала, даже напротив — вносила хоть какое-то разнообразие в бесцветные больничные будни. Плевать было даже на устройство слежения, которое наемнику закрепили на щиколотке его здоровой ноги в первый же день его прибытия. Он охотно согласился пережить и это неудобство, главное, чтобы Барон оставил его в живых.

Со стороны могло показаться, что все его тревоги надуманы. Зачем бояться за собственную жизнь тому, кому предоставляют еду и оказывают медицинскую помощь? Разве кто-то в здравом уме будет выхаживать приговоренного к смерти?

Тем не менее Эрик боялся. Он помнил, кто являлся негласным наставником Лескова, и вполне допускал мысль, что, как и Бранн Киву, Дмитрий тоже любит «развлекаться». Румын избавлялся от своих врагов изощренно, словно месть для него была еще одним видом искусства. Он мог насаживать людей на крюки, скармливать хищным рыбам, растворять в кислоте… В общем, вовсю проявлял разнообразие. Так почему бы Лескову тоже немного не развлечься? Почему бы не подарить врагу надежду, чтобы затем расправиться с ним с особым наслаждением? Ведь смерть по сути не страшна, если умираешь неожиданно — куда страшнее, когда надеешься еще пожить.

Из мрачных размышлений Фостера вырвал звук открывающейся двери. Парень вздрогнул, и его взгляд немедленно метнулся в сторону вошедшего и впился в него, словно дротик. Несколько секунд он смотрел на лицо уже хорошо знакомого ему солдата, после чего неприятно улыбнулся.

— А, это вы, великие хранители Руси-матушки, — произнес он на русском. — А кто- нибудь еще здесь есть, или я до конца жизни обречен видеть ваши «дружелюбные» лица?

— Война идет, а ты зубы скалишь? — мрачно поинтересовался Тимур. Веселый тон наемника ему откровенно не понравился.

Почувствовав это, Фостер улыбнулся еще шире и произнес:

— А что я такого сказал? Мне всего лишь любопытно: есть ли в этой больнице кроме вас и доктора Эйнштейна еще кто-то? Например, какая-нибудь очаровательная медсестра, которая готова скрасить тяжелые будни умирающего… Если вы понимаете, о чем я…

В тот же миг спутник Тимура переменился в лице.

— Ни одна русская девушка не захочет о тебя мараться, ублюдок! — рявкнул он.

— На что спорим? — Фостер весело сощурился, забавляясь реакцией Максима Чижова.

— Нет, ты слышал, Тимур? Я ему сейчас башку снесу!

— А что, Барон уже дал вам разрешение меня убить? — не унимался Эрик.

— Во-первых, нет у нас здесь никаких баронов, — раздраженно произнес Тимур. — Не знаю, что у вас там за средневековые титулы на Золотом Континенте, а у нас здесь все равны.

— Всегда найдутся те, кто немного равнее, — Фостер снова улыбнулся. — И как же это так, нет баронов? Вы даже не знаете бандитского прозвища своего нынешнего руководителя?

— Заткни пасть! — снова взорвался Максим. Затем он приблизился к Эрику и без лишних предисловий нацепил на него наручники. — Пойдешь с нами. И чтобы без глупостей.

— Еще и наручники? Хромому, больному и убогому? — Фостер с раздражением посмотрел на «браслеты» на своих запястьях. — Неужто русские медведи настолько боятся хилого…

— Заткнись! — рявкнул на него Макс, отчего Эрик поморщился.

«Зачем же так орать?» — подумал он. Но несмотря на приказ солдата, продолжил:

— Куда вы собираетесь меня вести?

— Тебе сказано, заглохни, — теперь уже вмешался Тимур. Он с трудом сдерживался, чтобы не разбить пленнику его смазливую физиономию, и даже слова Лескова о том, что Фостер — в этой войне всего лишь марионетка, не сильно успокаивали его. Мужчина считал, что именно из-за этого молодого ублюдка пала Адмиралтейская, поэтому он должен был получить по заслугам.

— Я имею право знать, куда вы меня тащите? — начал было Эрик, но в тот же миг удар по лицу заставил его прерваться. Макс все же не выдержал и наотмашь заехал наемнику по скуле.

— РОТ ЗАКРОЙ, УРОД! — рявкнул он, глядя в медные глаза Фостера.

«Как только предоставится возможность, будь уверен, я тебе рот закрою, сука!» — подумал Эрик, но больше провоцировать свой конвой не стал. Его схватили под локоть и грубо выволокли из комнаты.

— Полегче, я сам пойду, — произнес он, когда его в очередной раз дернули вперед. — Я не убегу.

— Конечно, не убежишь, — усмехнулся Тимур. — Датчик на твоей ноге реагирует на твое передвижение, поэтому если ты вдруг окажешься не там, где тебе дозволено находится, тебя вырубит током. И, будь уверен, тебе это очень не понравится.

— Что-то вроде невидимого электрического забора для собак? — усмехнулся Эрик.

— Да, вот только ты намного тупее любой собаки, если даже получив по морде, продолжаешь чесать языком…

Они свернули в очередной коридор, и Тимур остановился у двери с табличкой «переговорная».

— Да ладно? — с деланным разочарованием протянул Эрик. — Снова допрашивать? Я же вам уже все рассказал!

— Заходи давай, трепло! — Макс распахнул перед ним дверь и толкнул в спину, заставляя переступить порог. И в тот же миг Фостер увидел сидящего за столом Лескова. Он расположился за столом в удобном кожаном кресле, чем-то напоминая хозяина дома, который пригласил к себе на ужин гостей. Лицо его казалось абсолютно спокойным, однако, когда глаза обоих полукровок встретились, Фостер почувствовал, как по его коже пробежал холодок. Всё желание говорить разом испарилось, а ухмылка немедленно сошла с его губ.

— Присаживайтесь, Эрик, — произнес Лесков, кивнув головой в сторону свободного кресла напротив. Затем Дмитрий поблагодарил обоих солдат и попросил их подождать снаружи.

— Дим, Волков говорил, чтобы ты с ним один не оставался, — начал было Тимур, но в этот миг глаза Лескова окрасились медным, и солдат молча покинул комнату. Следом ушел растерянный Макс. Тогда Фостер молча опустился на предложенное кресло и внимательно посмотрел на Лескова.

— Рад, что вы обо мне не забыли, — с нервным смешком произнес он. — А то я уже было решил, что вам до меня нет никакого дела.

— Вы были недалеки от истины. Мне действительно не было никакого дела до того месива, что мне принесли из тоннелей. Но сейчас вы, похоже, чувствуете себя получше.

— Я же говорил, что мне хватит недели, чтобы залечить свои раны. Моя регенерация выше средних показателей у полукровок.

— Я дал вам две недели, потому что хотел быть уверен, что по истечению этого срока вы наконец будете в состоянии обсудить со мной вашу дальнейшую судьбу.

— А что еще вы хотите обсуждать? — Эрик заметно нервничал. — Я же говорил, что хочу работать на вас.

— Кто знает, может, вы бредили. Или, что еще вероятнее, уже успели передумать. Насколько я помню, в вопросах преданности вы весьма непостоянны.

— Я не передумал! — ответил Эрик. — Я хоть сейчас готов выполнить любое ваше требование. Только давайте сразу договоримся, что я буду работать только на вас. Не на вашу прислугу и уж тем более не на совет этой станции.

— Какая самоуверенность — едва пришли в себя и уже ставите мне условия? — Лесков тихо усмехнулся.

— А что плохого в том, что я знаю, чего я стою? — Эрик с вызовом посмотрел на своего собеседника. — Я — не какой-нибудь идиот вроде ваших телохранителей, от которых нет никакой пользы. Я — полукровка, и я не собираюсь пресмыкаться перед людьми.

— Тем не менее пресмыкались, — заметил Дмитрий.

— За это мне платили. Но сейчас я работаю бесплатно, а, значит, имею право выбрать себе босса. Вам не выгодно со мной ссориться, Барон. Я довольно обидчивый и тяжело переживаю, когда уязвляют мое самолюбие. Подумайте, нужно ли вам заводить себе очередного недоброжелателя, в то время, когда вам предлагают дружбу? Стоит ли превращать возможного союзника во врага, который снова будет искать момент, чтобы вас убить?

— Очаровательно, — Лесков снова усмехнулся. — Допустим, вам повезет, и вы действительно убьете меня, Эрик. Но куда вы пойдете потом?

Заметив, как Фостер меняется в лице, Дмитрий продолжил:

— На поверхность, где вы уже были? Или к «процветающим», откуда вы бежали?

— Значит, мне тем более нужно с вами подружиться. Ну же, придумайте мне задание. Уверен, что никто из ваших людей мне и в под мётлы не годится.

— В подметки, — Лесков не удержался, чтобы не поправить этого самодовольного щенка. Со стороны могло показаться, что Дмитрий забавляется этим разговором, но на самом деле он нервничал не меньше своего собеседника. Хоть Фостер был в наручниках, и на нем был датчик, способный вырубить этого типа, если он сделает лишний шаг, но ощущения безопасности это не добавляло.

— Под мётлы — подметки, какая разница! Вы ведь сейчас только делаете вид, что собираетесь обсуждать мою судьбу. А на самом деле уже давно всё решили.

— Ну хорошо. Я дам вам шанс. Но…, - Дмитрий откинулся на спинку кресла, и, чуть понизив голос, продолжил, — если вы оступитесь, я больше не буду той преградой, отделяющей вас от разъяренной толпы.

— Кстати, о толпе. За что же они успели так меня невзлюбить? Они ненавидят «процветающих», но, когда я пришел убить одного из их врагов, они захотели убить меня. Правду говорят, что русские странные!

— Они считают, что это вы повинны в том, что на Адмиралтейскую попали ваши ящерицы. Вы открыли канализационные люки, по которым они проникли на станцию.

В глазах Эрика промелькнуло неподдельное удивление. Какое-то время он молчал, словно обдумывал свой ответ, после чего задумчиво изрек:

— Я не делаю то, за что мне не платят денег. Моей задачей было — убрать вас.

— Полагают, что таким образом вы планировали уйти со станции.

— Там же кругом камеры, — ответил Эрик. — Нет, я бы возвращался на поверхность точно так же, как пришел. «Владимирская» — единственная станция, которая еще проводит вылазки. Так что, я бы ушел вместе с солдатами, не вызывая никаких подозрений. Это называется «чистая работа».

— Когда вы проникли на Адмиралтейскую, руководство станции посчитало, что вы заложили взрывчатое устройство, поэтому было решено эвакуировать людей как можно скорее.

— Тогда это ваши проблемы, что вы оставили станцию открытой, — с этими словами Эрик усмехнулся. — Не надо вешать на меня свои «достижения».

— Полагаю, у вас достаточно собственных… Но раз мы заговорили об Адмиралтейской, я расскажу вам, что от вас потребуется.

— Хотите, чтобы я пошел туда? — от этого предположения Фостеру сделалось не по себе. Меньше всего ему хотелось прогуливаться по разоренной дзями станции.

— Мне нужно, чтобы вы пошли туда, — поправил его Дмитрий. — В лаборатории был оставлен препарат, повышающий уровень регенерации. Я бы хотел, чтобы вы принесли его нам.

— И это всё? — Эрик недоверчиво смотрел на собеседника.

— Да. Единственное, что… Там наверняка до сих пор еще находятся ящеры. Когда я уходил, то насчитал двенадцать. Быть может, больше.

— Жестоко! Спасти жизнь, чтобы потом убить, причем тем же способом, что и на поверхности. Вам не говорили, что вы с Киву очень похожи? Те же повадки, то же высокомерие, та же любовь к разнообразию в вопросах убийства!

Дмитрий молчал. Услышав фамилию Бранна, он мысленно воспротивился подобному сравнению. Он и Киву совершенно не похожи.

— Тем не менее я здесь, а Бранн на Золотом Континенте. И вряд ли наши положения можно назвать схожими.

— А почему нет? — резко ответил Фостер. — Вы в этом совете, он в том. Оба устроились на самой вершине и смотрите, как дохнут те, кто оказались у вас под ногами.

— Бранн в совете? — наконец на лице Лескова появилась тень искренней эмоции, а именно — недоверия.

— Его собирались принять в совет, если кто-то из нынешних откажется от своей должности. А так как я перестрелял чуть ли не половину этих ублюдков, думаю, местечко для Киву все же нашлось.

— Вы говорили, что у него были проблемы из-за меня.

— Да, и он назвал вас своим главным разочарованием. Якобы он не думал, что его умница-ученик окажется таким глупцом и не последует на Золотой Континент вместе со всеми. А ведь он так бился за вашу кандидатуру. Вас не хотели принимать, вы в курсе? Особенно после вашего провала с Алюминиевой Королевой, когда ее убили ваши же недоброжелатели. Вы, конечно, извините за мою прямоту, Барон, но мне тоже любопытно, почему вы отказались от роскошной жизни? Неужели жизнь канализационной крысы показалась вам более заманчивой?

— Лучше быть правителем у крыс, чем рабом у свиней, — нарочито спокойным тоном ответил Дмитрий. Конечно же, он не считал выживших людей крысами, да и до правителя ему было далеко, но истинную причину своего выбора озвучивать Фостеру он тоже не хотел.

Наемник лишь усмехнулся. Но вот улыбка сошла с его губ, и он чуть тише спросил:

— А этот препарат, который усиливает регенерацию… Что он делает на самом деле? Конечно, то, что вы мне сказали, тоже полезно, но ведь не настолько, чтобы рисковать ради него. Это какое-то оружие, да? Хочется понимать, за что мне придется подыхать одному в обществе дзями.

— Дзями?

— Так мы называем ящериц, которые поселились у вас по соседству. Это что-то вроде духов зла из китайской мифологии.

— Я не говорил, что вы пойдете туда один, Эрик. Я думаю, мы пойдем на станцию втроем. Вы, я и еще один полукровка.

— А это уже интереснее. Только вот что вы можете сделать против дзями.

— Они боятся меня.

— Тогда почему бы вам не пойти на Адмиралтейскую одному?

— Не настолько боятся.

— А кто третий?

— Вы с ним уже знакомы.

— «Энергетики» бестолковые. Они только и могут, что хныкать над плохим настроением других. Самый распространенный и самый бесполезный вид. Ну ладно, еще как собаки могут найти хозяина какого-то предмета. Только дзями от этих способностей ни холодно ни жарко.

— Видимо, вы встречали не тех «энергетиков». Тот, кого знаю я, превосходит нас с вами вместе взятых.

— Тогда я снова спрошу: ради чего мы рискуем?

Чуть помедлив, Дмитрий все же решил сказать правду.

— Если препарат будет доработан, он сумеет усилить способности полукровки вдвое. Возможно, даже обратит в истинную форму.

— Такого не может быть! — Эрик ошарашенно уставился на своего собеседника. — Полукровки не могут принимать истинную форму. ДНК людей ослабило нас. Вы вообще хоть раз в жизни видели Истинного?

— А вы?

— Я видел. Лонгвей — Истинный. Правда, я не видел его в настоящем обличье… Говорят, что он способен принимать форму водяного змея, огромного чудища… Вы сейчас смотрите на меня так, словно только что зарегистрировали меня в дурдоме. А я вам правду говорю. Чешуя у нас не потому, что мы произошли от крокодилов.

— И от кого же мы, по-вашему, произошли?

— От кайрамов.

— От кайрамов? — эхом переспросил Дмитрий.

Это странное слово напомнило их разговор с Бранном о том, что не люди изобрели телепорт, а «кайрамы». Тогда Лесков воспринял его слова, как совершеннейший бред. Бранн говорил что-то об инопланетянах, но не о тех, которых любят изображать в фильмах лысыми и с тремя пальцами на руках. Он говорил о созданиях, которые для перемещений в пространстве использовали телепорты, а не космические корабли. И это не дурацкие рептилоиды, которые якобы засели в масонской ложе и повелевают умами людей.

— Ну да, — преспокойно ответил Фостер. — Только не говорите, что вы ни разу не задумывались, откуда у вас все эти ваши способности. От кайрамов. Ну или, как их называют в наших сказках, от драконов.

Теперь Дмитрию вспомнился совет Бранна прочесть книгу Толкиена «Хоббит. Туда и обратно». Тогда Лесков не обратил внимания на сказочного монстра Смауга, но сейчас, когда уже второй полукровка рассказывает ему ту же историю…

— И откуда по-вашему эти кайрамы взялись?

— Первые были беглецами. С помощью телепорта они переместились на нашу планету. А потом за ними пришли охотники.

— Очаровательно…

— Вы все еще мне не верите, да? — усмехнулся Эрик.

— Мне казалось, что мы оба выросли из возраста детских сказок.

— А с чего вы решили, что это сказки? Многие полукровки верят в это.

— Если многие верят, это не значит, что это правда. Раньше многие верили, что черные кошки — это создания Сатаны.

— Но ведь вы слышали о «зависимых»? Или как их еще называют полукровки, о «паразитах». Например, Бранн Киву является таковым. Он зависит от энергетики хаоса и смерти — она питает его и продлевает ему жизнь. Так что вашему бывшему наставнику может быть и сорок лет, и триста сорок. Планета Земля для них идеальное убежище — нигде в мире нет такого количества идиотов, которые вечно воюют между собой. Только люди могут раздуть повод для войны, потому что кто-то там поклоняется не тому богу, говорит не на том языке или имеет на своей территории какие-то ресурсы. «Паразитам» даже делать ничего не надо — качайся на гамаке под пальмой, пока очередные борцы за чистую расу в клочья разносят другие страны. Но вот кайрамы, видимо, посчитали, что идиоты-люди сами по себе не могут быть такими сказочными идиотами, и на их поведение явно влияют беглецы. Поэтому собрали группу охотников и отправились за ними, чтобы закончить свое дело.

— Какое дело?

— Как какое? Истребить «паразитов». Они редко рождаются, но если появляются, то вызывают массу проблем, поэтому их убивают еще во младенчестве Особенно «бестелесные», пока у них есть еще физическая форма. Но бывают случаи, когда родители все-таки успевают их укрыть.

— А что за «бестелесные»?

— Это такая мразь, которая вселяется в чужой организм и паразитирует в нем. Есть такая болезнь, из-за которой люди очень быстро состариваются. На самом деле его состарил «бестелесный». В телах «полукровок» они живут дольше, а вот людям не везет.

— А что на счет охотников?

— Охотники — это такие, как мы. Только «истинные». То есть, наши отцы, пока ловили «паразитов» параллельно развлекались с местными красотками. Сентиментально, аж тошно, но как есть: в результате их любви получились мы. И хорошо еще, что кайрамы не спохватились и не отправились сюда во второй раз, теперь уже добивать вылупившихся полукровок. Хотя, говорят, что и среди «истинных» есть чешуйчатые Гитлеры, которые борются за чистоту крови. Поэтому нас и сплавляли в детдома, чтобы спасти нам жизнь. Но есть еще версия, что наши матери, будучи людьми, просто не могли находиться рядом с нами. Мы внушали им страх. Они как будто чувствовали, что их ребенок — нечто инородное. Женщины словно сходили с ума и поэтому пытались от нас избавиться. Но это лишь теория.

С этими словами Фостер усмехнулся. На миг он даже забыл, что перед ним сидит его враг — было просто интересно поговорить хоть с кем-то, кто отдаленно его понимал. Впрочем, это не отменяло желания Эрика — прострелить собеседнику башку сразу, как только подвернется такая возможность.

В свою очередь Дмитрий с трудом удерживал на своем лице маску снисходительного спокойствия. Его разум буквально кричал от полученной информации. Всё казалось каким-то сюрреалистическим бредом, на фоне которого даже картины Дали выглядели такими же понятными, как у Айвазовского. Хотелось выпить чашку крепкого кофе, чтобы наконец проснуться.

«Надо поговорить с Альбертом. Нужно обязательно поговорить с Альбертом», — пульсировала тревожная мысль. Почему-то Дмитрию казалось, что только Вайнштейн может хорошенько тряхнуть его за плечи и сказать: «Не слушай эту чушь! Наши способности получены из-за какой-то мутации, загрязнения планеты и частого использования мобильных телефонов».

Дмитрий куда охотнее поверил бы в такую версию, но уж точно не в сказочки о драконах. Если воспринимать такую чушь всерьез, чем он лучше десятилетней Вики, которая так любит этих крылатых ящериц?

— А вы знаете хоть что-нибудь о своих родителях? — внезапно спросил он Эрика.

— Да я же детдомовский, — Фостер пожал плечами. — Хотя не так. Мне от отца якобы достался золотой медальон, который на удивление никто из воспитателей не отнес в ломбард.

С этими словами Эрик указал на золотую цепочку на своей шее.

— Хотите, посмотрите — я не убью вас, — усмехнулся он. — На медальоне изображен дракон.

— Я вам верю на слово, — отозвался Лесков. — И что же заставило детдомовского мальчика стать Призраком? Вы же еще совсем молоды. Сколько вам? Восемнадцать?

— Девятнадцать, — поправил его Эрик. — И кто бы говорил. Вы ведь тоже рано начали, мистер Лескоу.

— До этого я успел закончить три курса в университете.

— Ах, ну извините. А я и школу закончить не успел — с четырнадцати лет работаю на правительство США. Относились ко мне, правда, хуже чем к животному. И, конечно же, не платили. Держали в лабораториях вместе с остальными мне подобными, ставили опыты. Но в шестнадцать мне удалось сбежать, к счастью, «теневым» это сделать несколько проще. Так что это логично, что я стал наемным убийцей. Ненавижу людей! Если быть откровенным, я даже рад, что случилась эта катастрофа.

— Не стоит грести всех под одну гребенку.

— Что это значит? — не понял Эрик. Эти странные русские высказывания часто вводили в его в ступор. А ведь ему казалось, что он неплохо владеет этим языком.

— Приравнивать всех к тем, кто держал вас в лаборатории.

— Я не приравниваю, — губы Фостера растянулись в лисьей ухмылке. — Я каждого ненавижу по-своему. Полукровки тоже не сильно лучше. Вы же тоже сейчас используете меня.

— Видимо, у вас амнезия. Разве не вы несколько минут назад попросили меня дать вам какое-то задание?

— Да, но…

— А это означает, что у вас есть выбор — отправиться на Адмиралтейскую по собственной воли или под силой внушения…

— Что? — Фостер не поверил своим ушам.

— Мне жаль, Эрик, но у меня нет времени уговаривать вас. Я и Альберт собираемся идти туда завтра утром — говорят, в это время дзями наименее активны.

— Что же… Если так, то вам лучше знать, что внушение притупляет инстинкты. Если вы хотите, чтобы я был действительно полезен, не надо «заставлять» меня!

— Значит, вы принимаете мое предложение?

Чуть поколебавшись, Фостер молча кивнул.

Глава V

— Вот скажи мне, Дим, откуда у тебя берутся такие «гениальные» идеи? Это же откуда-то приходит в твою замечательную голову, пускает корни, а потом разрастается в такие джунгли, что страшно представить.

Дмитрий ожидал, что в ответ на свое предложение услышит нечто подобное, но он и представить себе не мог, что Альберт разойдется настолько. Обычно тактичный и уравновешенный, Вайнштейн всегда старался войти в положение и помочь тому, кто к нему обращался. Но в этот раз доктора словно подменили. Человек, который еще минуту назад расслабленно сидел в кресле и собирался глотнуть свежезаваренный кофе, сейчас нервно мерил шагами помещение, словно никак не мог найти место, где ему будет удобно остановиться.

— Прежде ты мне казался таким здравомыслящим, — Альберт сделал еще несколько шагов, после чего наконец остановился и мрачно посмотрел на Лескова. — А теперь… Подумать только! Мало того, что ты решил идти на станцию, кишащую «костяными», за препаратом, который существует только в твоей прекрасной теории, так еще берешь с собой полукровку, который только и мечтает нас прикончить!

Вайнштейн на миг замолчал, пытаясь перевести дыхание. Но, заметив, что Дмитрий приоткрыл губы, желая что-то возразить, мужчина немедленно продолжил. Теперь он уже заговорил чуть мягче, словно пытался достучаться до своего непробиваемого собеседника.

— Дима, я — врач, — с этими словами Альберт положил руку себе на грудь с таким видом, словно собрался давать присягу. — Я — человек ответственный, рассудительный и совершенно не склонный к разным авантюрам…

— И это мне говорит обладатель огромной татуировки на шее, — спокойно заметил Дмитрий.

— Это другое! — Вайнштейн тут же перебил его. — Сейчас мы говорим о бессмысленном риске. Я не какой-нибудь суперагент, чтобы тайно проникать на опасные объекты. Я по специальности врач. Я работаю круглые сутки, не говоря уже о том, что денег мне за это никто не платит. Раньше я работал за хорошие деньги всего три дня в неделю. Три дня, Дима! А сейчас у меня не то, что нет времени на отдых, у меня нет времени даже на нормальный здоровый сон! Я уже не говорю о личной жизни! Я уже забыл, когда в последний раз был с женщиной. Передо мной лежат только раненые и умирающие! Но я даже это готов принять: сейчас всем тяжело. Но, когда ты приходишь ко мне с такими сумасшедшими идеями…

— Альберт, я всё равно туда пойду, — устало произнес Лесков. — Просто без тебя будет сложнее.

— Сложнее? — Альберт снова невольно повысил голос. — Сложнее решать пример по математике со звездочкой. А то, что задумал ты, называется самоубийством! Да если тебя сразу не сожрут «костяные», то убьет Фостер… Как ты вообще можешь ему доверять? Он же опасен! Знаешь, что он сказал мне в последний раз, когда мы виделись? Он угрожал мне! Да, угрожал. Сказал, что однажды, когда я потеряю бдительность, он подкрадется ко мне и прирежет. А я ведь выхаживал его, мерзавца, и в ответ такая «благодарность»! Дима, если честно, мои нервы уже на пределе: я не могу работать в таких условиях. Я не могу оперировать кого-то и думать, а не стоит ли у меня за спиной с ножом твой новоиспеченный союзник! Мне постоянно кажется, что он вот-вот сбежит. А если он еще и спрячет свою энергетику, я же не узнаю, где он находится. Я не могу жить в постоянном стрессе, понимаешь?

В этих словах был весь Альберт. Лесков не раз слышал их в разных интерпретациях и интонациях, поэтому уже перестал реагировать на них слишком остро. Казалось, доктору было просто необходимо периодически изливать душу подобными восклицаниями, чтобы затем со спокойным сердцем снова браться за дело.

— Фостер ничего тебе не может сделать, — спокойно, но в то же время твердо произнес Дмитрий. — В его палате ведется видеонаблюдение, он пристегнут к своей койке, и к его ноге прицеплен датчик.

— Мне кажется, если он сильно захочет, то запросто снимет этот твой датчик и еще на мой труп нацепит. А эта идея с Адмиралтейской вообще чистейшей воды безумие! Извини, но я на такое не подписываюсь!

— Это твое окончательное решение? — Дмитрий опустил глаза, словно человек, ожидающий смертного приговора.

В этот миг напряжение в комнате стало почти осязаемым. Оно сгустилось под потолком и навалилось на плечи обоих собеседников, словно собиралось их раздавить. Лесков ждал ответа, а Альберт никак не мог заставить себя повторить свой отказ. Он смотрел на стоящего перед ним молодого человека, не в силах поверить в то, что этот разговор происходит на самом деле. Дмитрий собирался рисковать жизнью ради непроверенного препарата, который на деле и вовсе может оказаться пустышкой.

Вайнштейн снова принялся мерить шагами территорию своего кабинета, пытаясь найти еще какую-нибудь весомую причину, что могла бы заставить Лескова передумать.

— А что если нет никакого препарата? — воскликнул он. — Что если Эрика выдает желаемое за действительность? Нет, ты не подумай, что я считаю ее лгуньей или, упаси Боже, глупой, но подобные сыворотки очень сложны в изготовлении. Она еще совсем молода и недостаточно опытна, чтобы разбираться в таких вещах хорошо. И она ничего не знает об «иных». Некоторые ученые тратили десятилетия своей жизни на то, чтобы понять наши особенности. И никто из них прежде не брался за разработку подобного препарата. Почему ты думаешь, что у Эрики что-то могло получиться? Ты не думал, что, если она ошибается, ты можешь погибнуть зазря?

— А если не ошибается, то мы потеряем огромную возможность… Воронцова считает, что наши способности усиливаются во время всплеска адреналина, и на этом основывает свои исследования. Разве это не так?

— Так. Но, если ты спрыгнешь со скалы, это не значит, что ты от переизбытка адреналина обратишься в свою истинную форму. Ты — полукровка! В конце концов, подобный препарат может попросту тебя убить!

Но Лесков лишь отрицательно покачал головой. Быть может, он ошибался, но это было лучше чем сидеть сложа руки и ждать, когда оставшихся выживших выкурят из-под земли.

— Тем не менее стоит попытаться, — сказал он, чуть помолчав. — Неужели ты не понимаешь: людям эту войну не прекратить.

— Я уважаю твое благородство…

— Это не благородство, Альберт! — Дмитрий внезапно повысил голос, отчего Вайнштейн удивленно посмотрел на него. — Это страх. Страх, что мы не сможем прятаться под землей вечно. Пока мы скрываемся, уповая неизвестно на что, «процветающие» ищут способ, как нас добить. И, поверь мне, они его найдут.

Внезапно в глазах Альберта отразилось то, что он так старательно пытался скрыть — отчаяние. То самое отчаяние, которое, подобно ядовитому плющу, опутывает сердца обреченных на смерть людей. Дмитрий словно заглянул в зеркало, и ему невольно захотелось отшатнуться. Видимо, Альберт тоже не хуже него понимал, что долго прятаться под землей им не удастся. Нужно было что-то предпринять и при этом не просчитаться. В данной войне у людей действительно не было шанса на победу, а их, «особенных», было слишком мало. Один «шепчущий», один «энергетический» и один «теневой», который вообще непонятно, на чьей стороне.

Устало вздохнув, Альберт наконец спросил:

— Когда ты собираешься туда идти?

— Завтра, — тихо ответил Дмитрий. Взгляд Альберта впился в него как-то затравленно и обреченно.

— Ночью?

— Нет. Говорят, что утром эти твари менее активны. Так что попробуем около пяти.

— Около пяти утра? — переспросил Вайнштейн, и внезапно в его голосе вновь послышались знакомые недовольные нотки. — То есть, даже тогда, когда мне придется выполнять чужую работу… Даже тогда мне не дадут нормально выспаться?

Услышав это сердитое восклицание, Дмитрий невольно улыбнулся. С его плеч словно свалился камень. В этот миг Лесков почувствовал искреннюю благодарность к своему ворчливому собеседнику. Ему даже захотелось обнять его, как то случилось бы, если бы месте Альберта стоял Иван или Рома. Однако Киву оставил слишком заметный след в «воспитании» своего подопечного, поэтому Дмитрий ограничился лишь сдержанными словами благодарности.

В ответ доктор устало махнул рукой. Что-то сердито буркнув себе под нос по поводу лечения безумия у «иных», он наконец опустился в кресло и отхлебнул кофе. И тут же воскликнул:

— Еще и остыл из-за тебя!

К счастью, на следующее утро слово «остыл» распространялось не только на вчерашний кофе, но и на самого Альберта. То ли врач был слишком сонным для очередного разбирательства, то ли смирился со своей судьбой, но в кабинете Дмитрия он был поразительно молчалив. Так же Дмитрия не могло не радовать то, что Вайнштейн сдержал слово и не проболтался об их «скромной» прогулке Ивану и Роме. В противном случае эти двое в жизни не позволили бы им уйти одним. Теперь оставалось только дождаться, когда в комнату приведут третьего участника экспедиции.

Сейчас же в комнате воцарилась тишина. Она была гнетущей и какой-то холодной, словно воздух в отсыревшем склепе. Дмитрий и Альберт сидели в креслах друг напротив друга, стараясь не показывать, насколько они оба напуганы. Сейчас Лесков снова жалел о том, что не может внушить себе спокойствие, которое так часто демонстрируют герои фильмов или книг. При мысли о том, что им снова предстоит оказаться на Адмиралтейской, становилось жутко. Теперь эта станция стала призраком, уродливым и несчастным одновременно. Ее населяли лишь тени несбывшихся надежд да неизвестные твари, которых нельзя было убить. Даже Фостер, проработавший столько времени с «процветающими», не имел информации о том, что способно уничтожить «дзями». Они словно действительно были своего рода злыми мифическими духами. Их нельзя было подкупить, разжалобить, и с ними нельзя было договориться.

Стук в дверь заставил мужчин отвлечься от своих мрачных мыслей. Но, к удивлению обоих, вместо Эрика Фостера в комнату вошла его тезка. Без своего привычного белого халата она вдруг показалась Дмитрию какой-то особенно хрупкой, если не сказать — беззащитной. Не было и свойственной ей прически — густые темные волосы свободно рассыпались по плечам, лишая Эрику ее нарочито строго вида. Сейчас она скорее напоминала рыцаря, который наконец-то снял свою броню, и под ней оказалась встревоженная девушка.

Однако визит Воронцовой сразу же дал Дмитрию понять, что Альберт все же не удержался и посвятил ее в свои планы. Непонятно было, чем руководствовался Вайнштейн: может, лично хотел выяснить, что за препарат разрабатывала Эрика, может, просто захотел зайти попрощаться. Но в любом случае, теперь Воронцова была в курсе. До этого девушка была абсолютно уверена, что Фостер пойдет на Адмиралтейскую один, поэтому была спокойна.

— Я всего на минуту, — тихо произнесла она. С этой фразы всегда начинались ее визиты. Эрика никогда не здоровалась с Дмитрием и старалась вести себя как можно более формально. Сейчас же ее эмоции были более очевидны. Она действительно нервничала, хотя и пыталась это скрыть.

При виде вошедшей Альберт невольно улыбнулся и, поднявшись с кресла, шагнул ей на встречу.

— Тебе не стоило приходить, — мягко произнес он. — Говорю же, всё будет хорошо.

Однако Эрика проигнорировала его слова и обратилась напрямую к Дмитрию:

— Я не понимаю, почему вы не отправите наемника одного? Если он действительно такой «незаметный», что ему стоит самому вынести мои исследования и вернуться сюда невредимым?

Дмитрий ожидал этого вопроса. Он прекрасно понимал, что Эрика беспокоится за Альберта, поэтому всё больше убеждался, что Вайнштейну не стоило ей ничего рассказывать. Всё равно ее появление уже ни на что не повлияет. Конечно, оставался еще вариант, что хитрый врач нарочно посвятил Эрику в их планы, чтобы девушка пришла и лично заявила, что ее разработка — всего лишь детская забава, и нет смысла ради нее рисковать. Но почему-то Вайнштейн не вязался с образом двуликого стратега. Нет, скорее всего он зашел к Эрике, чтобы обсудить, стоит ли идти на эту станцию. Именно поэтому он больше не пытался отговорить Дмитрия от его идеи.

— Вспомните, в каком состоянии Фостер попал к нам, — ответил Дмитрий. — Вы видели его, когда он был без сознания. Полагаю, это очевидно, что он не относится к неуязвимым.

— Он чудом остался в живых после столкновения с «костяным», — продолжил Альберт. — Если бы не чешуя, тварь перекусила бы ему кость. У этого наемника просто феноменальная регенерация. Рана начала закрываться прямо под клыками этой твари. Я хочу сказать: если бы я сейчас вонзил нож себе в руку, кровь бы продолжала течь, пока я не извлеку лезвие. А у него…

— Не важно, что у него. Важно, что у тебя, — ответила Эрика, обернувшись на Вайнштейна. Затем она снова посмотрела на Дмитрия и добавила: — Если бы я знала, что вы туда пойдете сами, я бы не рассказывала вам про «эпинефрин».

— По-вашему, нам стоит продолжать сидеть под землей и уповать на судьбу? — Лесков вопросительно вскинул бровь.

— Дим, перестань, — Альберт решил прервать назревающую перепалку. Почему- то эти двое никогда не могли держаться рядом спокойно дольше пяти минут.

Приблизившись к Эрике, он мягко положил руку на ее плечо, и добавил:

— Если твоя разработка хотя бы отдаленно напоминает то, к чему ты стремилась прийти, это очень ценный материал. Ради него стоит немного рискнуть. К тому же, теперь ты знаешь, что мы все трое — «полукровки». Еще раз извини, что не сказал тебе раньше…

— Это ты извини меня, что я втянула тебя в это безумие, — Эрика накрыла руку Альберта своей. То, что в то же «безумие» она втянула и Дмитрия, девушка словно забыла. В этот момент она почему-то старалась не смотреть на него. И, наверное, если бы не страх перед предстоящей «прогулкой», Лескова бы это задело. Во всяком случае, он снова почувствовал, как его кольнула прежняя неприязнь к этой девушке.

— Обещаю, мы будем осторожны, — Альберт тепло улыбнулся, после чего притянул Эрику к себе и обнял. Она на миг прижалась к его груди, после чего, словно смутившись представшей перед Дмитрием сцены, поспешила уйти.

— Считаю, тебе тоже стоило сказать друзьям, что ты можешь не вернуться, — заметил Вайнштейн, когда дверь за Эрикой закрылась. — Это жестоко — уйти просто так, не попрощавшись.

— Не люблю прощаться, — сухо ответил Дмитрий. То, что он еще не любил, когда разбалтывают его планы, Лесков решил не упоминать.

— А мне кажется, что это неправильно. Близкие — это единственное, что на самом деле имеет ценность. Потому что в каком-то смысле они — наша внутренняя броня.

— Тебя всегда тянет на философию перед прогулками по опасным районам? — Лесков тихо усмехнулся. Он попытался отогнать от себя мысль, что, быть может, больше никогда не увидит своих друзей. Не увидит Катю.

— Я просто почувствовал, что ты рассердился, — в этот момент Альберт пожал плечами. — Из-за того, что я сказал Эрике. Но я лишь хотел выяснить, что из себя представляет ее препарат. Стоит ли за ним идти?

— И что она сказала?

— То, что заставило меня решиться. А теперь мне ее даже жаль. Она очень боится за нас.

— Ты хотел сказать, за тебя, — поправил его Лесков.

— Нет, за нас. За тебя тоже. Думаю, если бы ты хотя бы немного чувствовал ее энергетику, ты бы лучше к ней относился. Она далеко не такая стерва, как ты думаешь. Сложная, но не монстр, каким ее рисуют в своем воображении чуть ли не все сотрудники лаборатории.

— Я буду напоминать себе об этом, когда она в очередной раз назовет меня особью с каким-то там порядковым номером…

— Ты сам ее провоцируешь. Посмотри на себя. Она не успела зайти, а ты уже, как ёж. Нет, чтобы улыбнуться, поприветствовать.

— Теперь ты решил читать мне морали? — Дмитрий снова усмехнулся. — Она — твоя женщина, ты ей и улыбайся.

— Нет, Боже упаси! — Альберт отрицательно покачал головой. — Когда я только увидел ее, то, признаюсь, действительно хотел за ней приударить. Но довольно быстро понял, что мы с ней будем весьма неудачной парой. Нет, ты не подумай: Эрика

— она замечательная. Умная, целеустремленная и при этом чертовски хороша собой. Но вот ее энергетика слишком тяжела для меня. С этой девушкой у меня не будет тихой гавани. В идеале ей нужен либо мужчина — половая тряпка, которую где бросишь, там она и лежит, либо кто-то, чей характер куда сильнее чем ее собственный. А, так как я не хочу превращать свою личную жизнь в боевик с элементами триллера, я предпочел остаться с Эрикой друзьями. Мне нужна женщина, с которой я могу расслабиться. Кстати, Воронцова, если верить ее энергетике, сама испытывает ко мне исключительно дружеские чувства. И к тому же она считает меня бабником.

— Проще говоря, вы оба не ищете сложных путей, — Дмитрия позабавило это признание. Но затем он, словно опомнившись, добавил. — Тебе не кажется странным обсуждать женщин, в то время как нам, быть может, уже через час придется умереть?

— А о чем еще говорить перед смертью, если не о женщинах? — Вайнштейн снова улыбнулся. И эта улыбка показалась Дмитрию уж больно натянутой. Казалось, Альберт буквально вцепился в этот разговор, чтобы не думать о том, что их ждет в ближайшем будущем.

Ответить на очередное философское изречение собеседника Дмитрий уже не успел. В дверь снова постучали, и на этот раз в комнате появился Фостер в сопровождении Максима и Тимура. Его безо всяких церемоний грубо втолкнули в кабинет, отчего Эрик чуть не потерял равновесие.

— Дим, — встревоженно произнес Тимур, — мы, конечно, прикрепили к нему все датчики, но я по-прежнему настаиваю на том, чтобы ты собрал нормальную подготовленную команду, а не шел туда один с этим сучьим выродком.

— Этот, как ты выразился, «сучий выродок» — единственный находящийся здесь человек, который может принести какую-то пользу, — язвительно заметил Эрик. — А вот такие, как ты, матрешки с автоматами, на Адмиралтейской и пяти минут не продержатся.

— Слышишь ты, ублюдок! — начал было Макс, но Дмитрий быстро прервал их пререкания.

— Уймитесь оба, — произнес он с нотками раздражения в голосе. Сейчас он и так был на нервах — не хватало еще смотреть, как эти двое грызутся между собой.

— Он первым начал, босс! — с деланной обидой протянул Фостер. — Я тут, знаете ли, помогать пришел, собой рисковать согласился, а этот тут сидит в безопасности и еще хамит. Надеюсь, вы не слишком долго меня ждали? Можем выдвигаться! Теперь, когда на меня навесили все датчики, и я сверкаю лампочками, как долбаная рождественская елка, «дзями» будут просто в восторге сожрать такое необычное блюдо.

— Заткни пасть! — рявкнул на него Макс.

В ответ Эрик криво ухмыльнулся, но все же умолк. Тогда Дмитрий поднялся с места и первым направился прочь из кабинета. Альберт, то и дело подозрительно оглядываясь на Фостера, последовал за ним. Затем Макс и Тимур вывели уже самого наемника.

— Может, кто-то все же снимет с меня эти браслетики? — поинтересовался Эрик, нарочно позвенев цепью.

— Пойдете в них, пока не доберемся до места, — откликнулся Лесков.

— А ваши дрессированные медведи так и будут всю дорогу меня обнимать?

— Тебе сказано, завали хлебало! — теперь уже не выдержал Тимур.

«Хлебало»? — озадаченно подумал Фостер. Мозг снова уцепился за странную фразу. Наемник не понял, каким образом словосочетание, связанное с выпечкой и завалами может означать «молчание», но, наверное, когда ешь, рот действительно завален пищей, и говорить сложно. Впрочем, задумываться над этим дольше минуты, Эрик не смог. Хотя со стороны могло показаться, что ему совершенно наплевать на то, куда его тащат, на деле Фостер был напуган. Чертовски напуган. Этих тварей на станции могло оказаться куда больше, чем предполагал Лесков. Вряд ли у «шепчущего» хватит сил удержать их всех. Что там собирается делать Вайнштейн — еще большая загадка. Впрочем, если он просто там сдохнет, Эрик только порадуется.

«Было бы забавно понаблюдать за тем, как дзями отгрызут его патлатую башку», — зло подумал Фостер.

Наконец их группа добралась до связного тоннеля номер шесть. Отсюда они могли без труда попасть на станцию. Однако дверь приоткроется и выпустит их наружу только в том случае, если поблизости не будет ни одного «костяного».

— Лесков, всё же подумай: я и Макс можем пойти с тобой, — сказал Тимур, обратившись к Дмитрию.

Но тот лишь молча отрицательно покачал головой.

— А что сказать Бехтереву и Суворову, когда они проснутся?

— Скажи, что меня вызвали на Владимирскую. Зачем — не знаешь. Тебе не докладывали.

— А Лёхе что сказать?

— То же самое.

— Вы там осторожнее будьте. Если что, бросайте этого урода, и возвращайтесь вдвоем, — с этими словами Макс покосился на Эрика.

— Какой добрый русский человек, — протянул Фостер. — Свет его души так и ослепляет.

— Как бы тебя мой кулак не ослепил! — прорычал Макс.

Дмитрий в который раз велел обоим угомониться, после чего дверь, ведущая в тоннель наконец отворилась. Под потолком вспыхнули слабые желтые лампочки, и Лесков кивком головы указал Фостеру идти первым.

— А, то есть, если что-то случится, я узнаю об этом первым, — Эрик нервно усмехнулся. — Или вы настолько меня боитесь, что хотите держать меня на виду?

— Вперед, — приказал ему Дмитрий, и парень первым шагнул в тоннель. Здесь было заметно прохладнее, отчего по его коже побежали мурашки. Альберт и Дима направились следом за ним.

— Не бережете вы, русские, электричество, — заметил Фостер, когда дверь за ними закрылась. — Мы все трое прекрасно видим в темноте, зачем для нас свет зажигать?

На его вопрос никто не ответил даже тогда, когда Эрик обернулся и посмотрел на своих спутников. Оба выглядели мрачными и встревоженными. Болтливость Фостера их только раздражала. Дмитрий уже подумал о том, чтобы внушить ему заткнуться, как Эрик вновь спросил:

— Они не знают, что вы — «полукровки», да? Умно. Я бы тоже предпочел молчать до последнего.

— Вот и молчи, — наконец не выдержал Альберт.

— Когда я нервничаю, мне проще разговаривать. Это отвлекает.

— Неужто легендарный Призрак может нервничать? — язвительно поинтересовался врач.

— Легендарный — это не значит «идиот». Разумеется, мне страшно так же, как и вам. Ты — «энергетик», так что должен это чувствовать.

— Больше мне делать нечего, как прислушиваться к твоим эмоциям…

— А чем еще занимаются «энергетики»? Только прислушиваются к чужим эмоциям и ищут предметы. Ах да, еще ноют. Самая ноющая разновидность полукровок. Я бы даже переименовал их в «нытиков». Вечно они что-то чувствуют, вечно у них там что-то трепещет… Вся боль мира, все страдания, весь тлен кружится вокруг них, как мухи вокруг помойки. Лесков, как вы с ним еще не повесились?

— Дим, я люблю всех божьих тварей, но эту нужно непременно прибить, — сквозь зубы процедил Альберт.

— Фостер, еще слово, и вы до конца этого тоннеля будете считать себя улиткой! — не выдержал Лесков.

Казалось, эти слова все же произвели нужный эффект. То ли Эрик не захотел еще больше раздражать своего нового начальника, то ли побоялся, что ему действительно придется всю эту дорогу ползти по холодному полу, но он все же умолк.

Фостер заговорил снова лишь тогда, когда они наконец добрались до конца тоннеля, и перед ними возникла тяжелая металлическая дверь с сенсорной панелью. И в этот миг голос наемника прозвучал без тени иронии, а взгляд сделался острым, словно игла.

— Если всё пройдет гладко, я управлюсь за пятнадцать минут, — произнес он.

— Значит, и мы должны, — еле слышно отозвался Лесков.

Затем Дмитрий приблизился к Фостеру и снял с него наручники. Ощущение было таким, словно он высвободил из капкана дикого зверя, и теперь этот самый зверь мог наброситься на него в любую секунду. Однако, к его удивлению, Эрик не сделал ни одного резкого движения, даже не пошевелился. Он чувствовал на себе настороженный взгляд Альберта, но сейчас наемник не собирался на них нападать. Сейчас ему нужно было завоевать доверие Барона, и он знал, как это сделать.

Глава VI

Раздался тихий щелчок, и огромная стальная дверь толщиной в шесть дюймов медленно начала отворяться. Едва различимое пение механизма всколыхнуло тишину, проникая под кожу и заставляя сердца троих полукровок забиться быстрее. Пахнуло теплом, на фоне которого сырая прохлада тоннеля показалась особенно ощутимой. А затем желтый свет влился в яркое освещение заброшенной станции.

Адмиралтейская словно протягивала им навстречу руки, желая обнять своих вернувшихся детей. Вот только ее прежде красивое лицо теперь было изуродовано и перепачкано кровью, а к теплому дыханию примешивалось зловоние разложения. Лесков первым не выдержал и прижал ладонь к губам, чувствуя, что его начинает тошнить.

— Что, Барон, не нравится, как благоухает прекрасный новый мир? — услышал он тихий насмешливый голос Фостера. — Теперь так пахнет повсюду.

— Делай то, что тебе сказано, — еле слышно отозвался Лесков, а затем обернулся на Альберта. Тот, бледный, как полотно, прижался к стене и изо всех сил пытался абстрагироваться от энергетики мертвой станции. Она обрушилась на него, пронзая насквозь каждую клеточку его тела, и Вайнштейн с трудом сдерживался, чтобы не броситься прочь. Он разом ощутил всю боль, которую испытывали жертвы «костяных», весь их страх, всё отчаяние брошенных здесь на погибель.

— Дерьмовый же у вас помощничек, — произнес Эрик, проследив за взглядом Дмитрия. — Говорил же, от «энергетика» не будет проку. С тем же успехом вы могли взять с собой годовалого ребенка.

— Это уже моя забота. Отправляйтесь в лабораторию, — глаза Лескова угрожающе окрасились медным, и Фостер, ухмыльнувшись, исчез.

Несколько секунд Дмитрий недоверчиво вглядывался в то место, где только что находился наемник, после чего приблизился к Альберту и коснулся рукой его плеча.

— Эй, приди в себя, — мягко произнес он, пытаясь хоть немного отрезвить своего друга.

Вайнштейн вздрогнул от неожиданности и затравленно посмотрел на Дмитрия. А затем, словно утопающий, до боли вцепился в его руку, пытаясь переключиться на энергетику единственного находящегося рядом с ним живого человека. Энергетику Эрика он уже не ощущал.

— Альберт, либо ты сейчас же возьмешь себя в руки, либо мы все провалим, — в тот же миг Дмитрий не выдержал и бесцеремонно тряхнул своего перепуганного друга за плечи.

Взгляд Вайнштейна сделался осмысленным.

— Проклятье, — вырвалось у него. — Извини, я сам ненавижу это состояние.

Сейчас мужчина даже позавидовал Лескову, что тот не чувствует того, что сейчас испытывал он. Легко сказать «приди в себя», когда ты не знаешь, каково это — продираться через мертвую энергетику. Примерно так же Альберт чувствовал себя и в Освенциме, когда приехал туда на экскурсию со своими друзьями. Несмотря на прошедшее время, энергетика концентрационного лагеря была настолько жуткой, что молодой Вайнштейн попросту отключился. Он потерял сознание прямо у ворот, после чего его друзья еще долгое время подшучивали над ним.

— Ты можешь сосредоточиться? — Лесков все еще боялся, что их план висит на волоске. Он никак не ожидал, что Вайнштейн воспримет постороннюю энергетику настолько остро. Он же врач, поэтому должен был привыкнуть. Однако Дмитрий не понимал, что к такому нельзя привыкнуть.

Наконец Вайнштейн тряхнул головой и с облегчением произнес:

— Этих тварей вроде нет рядом. Попробуем идти? Я вроде в норме.

— Мне не нравится это «вроде», — с досадой отозвался Дмитрий. — Где ты чувствуешь ближайших к нам «костяных»?

— На главной площади в жилом отсеке. Их там больше всего… И в госпитале.

Там, куда пошел Фостер.

— А что насчет здания совета?

— Рядом двое или трое… Я не уверен.

— Проведешь нас туда?

— Да… Попробую.

Решение отделиться от Эрика в данном случае было самым логичным. Учитывая способности Фостера, действовать в одиночку ему было безопаснее. Лесков и Вайнштейн только бы привлекали к нему внимание «костяных» и тем самым подставляли бы под удар. Задача Эрика заключалась в том, чтобы достать из лаборатории «эпинефрин», который Воронцова хранила в сейфе своего кабинета.

Что касается Дмитрия и Альберта, то они должны были попасть в правительственное здание и «прибраться» там. Кое что из оставшихся там материалов нужно было уничтожить, кое-что забрать с собой. Но было еще нечто, о чем Дмитрий пока не хотел рассказывать Альберту. Он определенно воспримет его слова в штыки. Уж лучше сразу поставить перед фактом.

Дело было в том самом злополучном канализационном тоннеле, который якобы случайно забыли закрыть. Вот только за время работы у Киву Дмитрий разучился верить в случайности. Прежде он еще допускал, что падение Адмиралтейской могло случиться по вине какого-то невнимательного солдатика, однако Константин Морозов утверждал, что тоннель через час закрылся бы автоматически.

Получается, кто-то мало того, что оставил проход открытым, так еще и умышленно отключил систему безопасности. Вопрос — кто? То, что это был не Эрик Фостер, говорила его энергетика. Но кто тогда мог это сделать? Неужели среди них есть крыса, которая работает на «процветающих»?

Лесков направился следом за Альбертом, надеясь, что больше врач не провалится в трясину чужих эмоций. Его чутью Дима доверял, благо, доктор действительно наконец-то взял себя в руки и сумел более-менее абстрагироваться от происходящего. Теперь он прислушивался только к энергетике «костяных» — она была плотнее, чем у мертвых, поэтому определять их местонахождение было гораздо проще. Успокаивало еще и то, что сейчас Лесков тоже использовал свои способности, отчего ни одна тварь не рискнула бы направиться туда, где ей может быть страшно.

Оба полукровки шли молча, тщательно прислушиваясь к любому постороннему звуку. Их нервы были на пределе, и, казалось, даже незначительный шорох мог заставить их вздрогнуть. Хотелось поскорее убраться отсюда или хотя бы закрыть глаза и не видеть того, что хранила в своей груди Адмиралтейская.

Трупы были повсюду. Переломанные, обезображенные, гниющие. У некоторых не хватало каких-то частей тела, но у большинства были вспороты животы. Видимо, проклятые твари предпочитали лакомиться внутренними органами. При виде одного из таких мертвецов, Дмитрия снова затошнило. Он не раз видел убитых, но никогда в таком состоянии. В этот миг смерть от пули показалась ему даже какой-то милосердной.

Тем временем Эрик Фостер уже добрался до госпиталя. Он мысленно порадовался тому, что отказался от завтрака, иначе бы давно уже оставил его у себя под ногами. В этот миг ему даже сделалось смешно: где это видано, чтобы наемника мутило при виде изуродованных трупов? Но, быть может, именно поэтому Фостер предпочитал убивать с помощью пистолета. Работа, выполненная ножом, казалась ему слишком грязной, поэтому он всегда повышал стоимость своих услуг, если какой-то долбанутый клиент хотел пролить побольше крови.

Первым делом Эрику попалось еще одно гнездо дзями. Самка уже отложила яйца и теперь ждала, когда ее замечательные отпрыски вылупятся. Когда Фостер поравнялся с ней, дзями вскинула голову и принялась встревоженно втягивать ноздрями воздух. Что-то не понравилось ей, показалось подозрительным. Однако уже через миг она успокоилась.

«Отдыхай, пока можешь», — с ненавистью подумал Эрик, вспомнив, как одна из этих тварей грызла его тело.

Он миновал гнездо и вошел в здание. Здесь запах мертвечины чувствовался еще сильнее, и Фостер мысленно выругался отборным американским матом. Ему вдруг показалось, что Барон нарочно отправил его в место повонючее, в то время как сам прохлаждается в чистеньком правительственном здании.

Злясь и проклиная весь мир, Эрик постепенно добрался до нужного этажа и нашел кабинет Воронцовой, дверь которого была приоткрыта. По дороге ему встретились всего четверо костяных, которые мирно спали на лестничной клетке. Миновать их не составило особого труда, как собственно и извлечь из сейфа футляр с дюжиной каких-то колб. Здесь же лежал и планшет, который Эрик затолкал в рюкзак, предусмотрительно подобранный вместе с ножом у одного из мертвецов. Затем он огляделся по сторонам, прикидывая, что еще полезного можно отсюда утащить. Как выяснилось — ничего. Разве что красивый скальпель в подарочной упаковке. Недолго думая, Эрик спрятал футляр в рюкзак. Вполне возможно, что с этой Воронцовой ему стоит подружиться, и она будет рада увидеть свой ножичек в целости и невредимости.

Эрик вышел из кабинета и бегом направился прочь. Теперь ему нужно было найти детское здание — Дмитрий в разговоре с Альбертом обронил фразу, что какая- то там важная для него девочка переживает за свою забытую игрушку. Детское здание — это не госпиталь. Туда попасть будет гораздо проще. Наверняка, никаких дзями там нет и в помине.

На самом деле Эрику было плевать на девочку и ее игрушки, ему нужно было заслужить симпатию Барона. Скорее всего ему влетит за неоправданный риск, но, если всё получится, Лесков наверняка будет им доволен. А на данный момент Фостеру было выгодно, чтобы новый босс был доволен. Убивать довольных всегда приятнее — они так забавно удивляются своей смерти.

Взглянув на часы, Фостер с улыбкой заметил, что у него осталось еще семь минут до встречи с Лесковым и Вайнштейном. Он успеет.

Покинув госпиталь, парень с легкостью миновал еще одно гнездо «костяных» и пересек главную площадь жилого отсека. Вот здесь этих тварей было гораздо больше. Кто-то из них уже проснулся и лениво пожирал разлагающиеся трупы солдат, но большинство все еще безмятежно дремало.

Детское здание Эрик узнал сразу же по нарисованным на выбитой двери воздушным шарикам. Видимо, местные пытались хоть немного украсить бесцветную коробку здания и придать ей хоть немного уюта. Скользнув вовнутрь, Фостер почувствовал, что дышать здесь стало приятнее. Зловоние стало не таким ощутимым. На первом этаже Эрик обнаружил план здания и затем уверенно поспешил на второй этаж в правое крыло — именно здесь находилась спальня для девочек. На входе Фостер на миг замер, ошарашенно глядя на труп раздавленного костяного. Это кто же смог сотворить такое? Ни дать ни взять, телекинетик вроде Киву. Ну да… Все тело твари переломано, морда перемазана в засохшей крови, которая когда-то вытекала из ноздрей и пасти твари.

Впрочем, рассматривать столь экзотический труп Эрик долго не стал. Времени у него было мало, поэтому он бросился разыскивать ту самую дурацкую игрушку, которая так понадобилась какому-то дурацкому ребенку. Что-что, а детей Фостер на дух не переносил. Он считал их мерзкими, плаксивыми и безмозглыми, поэтому поклялся, что никогда не заведет себе ничего подобного. Как-то раз один из совета тринадцати спросил его по поводу того, не желает ли он подарить миру еще одного «иного», на что Фостер заявил, что он морально не готов отдавать свою шоколадку кому-то другому.

«Идиотский ребенок!» — зло подумал Эрик, обыскав тумбочку девочки и ничего там не найдя. Тогда он заглянул под кровать, однако и там кроме тапок ничего не обнаружил. В гневе Фостер схватил с кровати подушку и швырнул ее в стену. Он рисковал, как последний придурок, ради того, чтобы в итоге ничего не найти.

«Куда она его задевала?»

И только потом Фостер заметил, что все это время игрушка скрывалась под этой самой злополучной подушкой. То оказалась не кукла и даже не плюшевый мишка — на простыни лежала небольшая фигурка европейского дракона.

Губы Эрика тронула довольная улыбка. Он спрятал игрушку в рюкзак и бросился прочь. Сбежав по лестнице и оказавшись в коридоре первого этажа, он вдруг замер, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. Прямо на него направлялись два костяных. Миновать их было невозможно — твари занимали весь коридор. Они приближались так стремительно, что Эрик понял, что попался.

Взгляд наемника лихорадочно скользнул по потолку и внезапно, прежде чем ящеры успели налететь на него, Эрик подпрыгнул и уцепился за трубы. Подтянувшись на руках, он обвил ногами трубу и замер, выжидая, пока твари не пробегут под ним. Но, как назло, словно почувствовав какой-то незнакомый запах, «костяные» замерли. Оба, словно по щелчку, задрали морды и принялись втягивать ноздрями воздух.

«Ну же, проваливайте отсюда! Я вам не долбаный гимнаст, чтобы висеть тут под куполом,» — зло подумал Фостер. Парень боялся, что трубы не выдержат его веса, и он вот-вот рухнет прямо на спину этим тварям. Несколько секунд, что Эрик провел под потолком, показались ему бесконечными. Он уже тысячу раз успел пожалеть, что сунулся за этой идиотской игрушкой, но вот наконец один из дзями направился дальше, и его спутник последовал за ним.

Тогда Фостер осторожно опустился на пол и бросился прочь. Его всё еще колотило от страха, но теперь к этому ужасу примешивалось и ликование: всё-таки эта глупость сошла ему с рук. Оставалось только, чтобы тот, для кого он так старался, тоже пришел в пункт назначения живым.

В отличие от Эрика Дмитрию и Вайнштейну пришлось куда сложнее. Твари быстро обнаружили их, и только внушение страха мешало им напасть на своих жертв. Альберт усиливал способности Лескова и то и дело перекидывал энергетику страха на самых наглых «костяных». Те визжали и отступали.

Постепенно оба полукровки добрались до правительственного здания. Оно было гораздо прочнее «картонных домиков» жилого отсека, поэтому здесь эти двое смогли почувствовать себя хоть немного в безопасности. Двери открывались от прикосновения Лескова, поэтому добраться до нужного кабинета оказалось проще всего.

Дмитрий нашел сейф и извлек оттуда серебристый дипломат, после чего открыл его, желая проверить наличие мини-серверов, на которых хранилась вся важная информация касательно Адмиралтейской.

— Всё на месте? — спросил Альберт, встревоженно заглядывая ему через плечо.

— Да.

— Слава Богу. Уходим отсюда.

— Еще минуту. Хочу кое-что найти…, - с этими словами Лесков принялся наспех рыться в ящиках, вытаскивая оттуда какие-то документы.

— Ты издеваешься? Нам надо убираться отсюда! Или ты забыл, кто теперь правит этой станцией?

— Мне нужно найти списки дежурных. Полковник сказал, что распечатка хранится в одном из этих столов.

— Нам осталось пять минут до встречи с Фостером.

— Подождет, — с раздражением бросил Лесков. — Лучше помоги мне. Ты же можешь почувствовать…

— Чтобы я еще раз куда-нибудь с тобой пошел, — вырвалось у Альберта. — Даже если ты узнаешь, всё равно ничего не изменится… Станция пала.

Однако больше Вайнштейн спорить не стал. Он понял, что с Лесковым это бесполезно. Быстрее и впрямь будет помочь.

Альберт закрыл глаза, пытаясь почувствовать, что происходило в тот страшный день, когда кто-то из дежурных забыл закрыть канализационный тоннель. Воздух в комнате разом сделался свежее, запахло свежемолотыми кофейными зернами. Альберт словно наяву увидел сидящего за столом полковника, просматривающего какие-то бумаги. Ему только что сдали отчет по дежурствам за последние три дня. Мужчина лениво пролистывает документы и ставит свою подпись, мол, ознакомился. Среди бумаг Альберт словно наяву видит какой-то список и, прежде чем Дмитрий успевает понять, что Вайнштейн имеет ввиду, мужчина начал перечислять имена.

— Подожди, я же так не запомню! — Лесков схватил со стола черный маркер и принялся записывать прямо на чемодане. Набралось около двадцати фамилий, а затем Альберт открыл глаза и устало потер виски.

— Теперь ты доволен? — мрачно поинтересовался он и кивнул Лескову в сторону выхода. — Ради всего святого, пойдем отсюда!

— Подожди! Осталось еще кое-что. Нужно отключить систему теплоснабжения. Мне Морозов объяснил как — можно сделать прямо отсюда.

— Зачем? — опешил Альберт.

— Если «костяные» так любят тепло, покажем им другую сторону России.

Вайнштейн нервно обернулся в сторону двери, после чего сердито сказал:

— Может, уже сразу огласишь весь список своих дополнительных заданий, чтобы я уже не надеялся вернуться домой?

Лесков проигнорировал это восклицание. Он сел за компьютер и погрузился в работу.

Через несколько минут он довольно воскликнул:

— Готово!

Они покинули здание и тем же путем направились обратно к связующему тоннелю. Вот только в этот раз они шли не одни — дзями следовали за своими жертвами, по-прежнему не смея на них напасть. Когда Эрик издалека увидел это «шествие», то снова отборно выругался. Дверь ведь не откроется, если эти твари будут поблизости. Но, видимо, поэтому Дмитрию и понадобился Альберт. В какой-то момент Вайнштейн остановился, его глаза окрасились медным, и твари, окружавшие их обоих, мерзко завизжали. «Костяные» начали пятиться назад, а затем и вовсе бросились врассыпную. Через пару минут они вернутся, но этого времени Лескову и Альберту хватило, чтобы добраться до шестого тоннеля.

— Браво, я бы не додумался использовать «нытика» в качестве усилителя, — услышал Дмитрий голос Эрика, и в тот же миг наемник оказался подле него. — Когда я увидел ваш парад, который вы возглавляли, я уже решил — всё, конец.

— Эпинефрин у тебя? — Лесков решил проигнорировать это заявление.

Когда Эрик утвердительно кивнул, Дмитрий открыл дверь, и они нырнули в спасительную прохладу тоннеля. Первые несколько секунд они молчали, пытаясь перевести дыхание, а потом, не сговариваясь, все трое опустились на пол. Им до сих пор не верилось, что удалось выбраться целыми и невредимыми, и даже уложиться в запланированное время.

Прижавшись спиной к холодной стене, они с облегчением смотрели на закрывшуюся дверь.

— Я уже решил, что вас сожрали, — первым прервал молчание Эрик. — Вы опоздали почти на пятнадцать минут.

— Нужно было кое-что найти, — отозвался Дмитрий.

— А это что за чемодан с именами героев русского эпоса? — Фостер с любопытством посмотрел на серебристую поверхность кейса.

— Вас это не касается, — отозвался Лесков. — Покажите мне препарат.

Чуть поколебавшись, Фостер снял с плеча рюкзак и протянул его Дмитрию, а тот в свою очередь передал его Вайнштейну. Убедившись, что эпинефрин на месте, врач с облегчением вздохнул.

— Может, мы действительно не зря рисковали? — задумчиво пробормотал Альберт. — Кто знает, если его доработать…

— Теперь это твоя приоритетная задача, — ответил Дмитрий. Но в тот же миг Лесков прервался, заметив, как Альберт извлек из рюкзака фигурку дракона.

Почувствовав на себе удивленные взгляды обоих полукровок, Фостер с довольной ухмылкой произнес:

— Я же сказал: если я на кого-то работаю, то делаю всё на сто процентов. А эта игрушка, скажем так, бонус к нашим хорошим отношениям. Как считаете, Барон?

— Я говорил, что схожу за игрушкой сам, если у меня хватит времени…

— А я сходил, — Эрик довольно прищурился. — Хочу, чтобы вы наконец поняли, что со мной выгодно сотрудничать.

— Спасибо, — тихо согласился Дмитрий. После всего пережитого его голос прозвучал неожиданно устало и мягко одновременно, что показалось Эрику хорошим знаком.

— А скальпель-то тебе зачем? — внезапно воскликнул Альберт, доставая из рюкзака третий предмет.

— Не волнуйся, плакса. Не для того, чтобы тебя прирезать.

С этими словами Эрик поднялся с пола и первым направился прочь. Но, сделав несколько шагов, обернулся к Лескову и произнес:

— Я вообще планировал найти бутылку виски, чтобы отметить нашу дружбу, но увы, кроме спирта в этих чертовых лабораториях ничего нет.

— А вы надеялись найти там «Дом Периньон» девяносто пятого года? — Дмитрий тоже поднялся с места и, протянув Альберту руку, помог ему подняться. Тот по- прежнему выглядел бледным, но все же энергетика Адмиралтейской больше не давила на него с такой силой.

— Спасибо, что помог мне, — еле слышно произнес Дмитрий, обратившись к Альберту.

— Надеюсь, хотя бы сегодня мне позволят выспаться и выпить заслуженную чашку кофе? — пробормотал Вайнштейн, после чего оба невольно улыбнулись друг другу.

Глава VII

На часах было около десяти вечера, когда Лесков наконец-то смог остаться один. После сегодняшней прогулки по Адмиралтейской, большая часть дня ушла на бессмысленные встречи-отчёты о том, что сейчас творится на заброшенной станции. Как будто это сложно угадать? Как еще может выглядеть подземный город, в который запустили свору беспощадных хищников?

Тем не менее вопросы продолжали сыпаться, а Дмитрию оставалось только послушно на них отвечать. Казалось, каждый член совета счел своим долгом подготовить список, который состоял как минимум из тридцати вопросов, половина из которых повторялась в списке другого. И особенно всех интересовало поведение Эрика Фостера. Все они считали, что их новый лидер допустил страшную ошибку, позволив Лескову поручиться за вражеского наемника. По их мнению, именно Фостер уничтожил Адмиралтейскую, и требования о смерти Эрика возникали всё чаще. Подобные высказывания звучали не только среди совета.

Обычные люди, разумеется, не без помощи вышеупомянутых людей, прознали, что бывший «процветающий» вовсю покрывает виновного, и снова начали требовать выгнать Дмитрия из правления и отправить за решетку. Новый лидер Спасской еще пытался выгородить Лескова, но сегодня он заявил, что умывает руки.

— Ты сам пилишь сук, на котором сидишь, — зло произнес Волков, когда Дмитрий предоставил ему забранные с Адмиралтейской мини-сервера. — Пускай ты немного задобрил совет своими сегодняшними действиями, но держать здесь Призрака они тебе не позволят. Его хотят расстрелять, и если ты снова начнешь им перечить, ты вылетишь со Спасской быстрее, чем успеешь открыть рот. Мы с тобой прежде неплохо работали вместе, но я больше не намерен получать за тебя по шее.

— А если я докажу, что Призрак непричастен? Что если наемник приходил на Адмиралтейскую только по мою душу? Тогда это уже мне решать, прощать его или нет.

— Дмитрий, совет в любом случае найдет способ, чтобы от тебя избавиться.

— Тогда нам придется распустить совет за ненадобностью, — мрачно произнес Лесков. Он еще не знал, как это сделает, но эти чертовы политиканы уже походили на застрявшую в горле кость, от которой давно пора было избавиться. Однако для начала стоило подумать о собственной репутации. Одно дело — завоевать симпатию ребенка, которому он принес с Адмиралтейской любимую игрушку, и совсем другое — отчаявшегося народа, который после падения станции потерял всякую надежду на покой.

Именно поэтому Дмитрий не торопился покидать свой кабинет и ложиться спать. Вместо этого он попросил у Волкова документы касательно того, кто из жителей Адмиралтейской перешел на Спасскую в течение последних двух недель. В свою очередь Волков запросил ту же информацию у лидеров соседних станций.

Бранн как-то сказал, что любые предательства имеют под собой либо финансовую выгоду, либо банальную трусость. И, так как финансы вне территории Золотого Континента утратили свою значимость, Дмитрий предположил, что возможный предатель скорее всего попросту напуган. Возможно, каким-то образом ему удалось связаться с «процветающими», и те что-то пообещали ему. Например, сохранить жизнь, когда все остальные будут уничтожены.

При этой мысли Лескову сделалось не по себе. Кто знает, как бы он сам поступил, если бы «процветающие» обратились с подобным предложением к нему? Мол, мы забираем тебя и твоих друзей на Золотой Континент, а взамен ты уничтожаешь какую-нибудь станцию. Нужно быть либо святым, либо еще большим трусом, чтобы отказаться от такого уродливого и в то же время заманчивого предложения. Смерть тысячи незнакомых людей — это ведь всего лишь статистика, так сказать громкий заголовок для желтой прессы или безликое клеймо на собственной совести. Куда страшнее осознавать, что ты не спас своих близких, когда была такая возможность. Или всё же нет?

Просматривая очередной список, Дмитрий внезапно замер. Его взгляд зацепился за фамилию, которую он сегодня уже видел. Он даже лично записывал ее скрипучим маркером на поверхности серебристого кейса.

— Румянцева Зинаида, Румянцева Олесия, Румянцев Егор, — прочитал Дмитрий. Затем он взглянул на заголовок списка, а точнее — на название станции, которая его предоставила. Это оказалась «Площадь Александра Невского». Тогда Лесков поднял с пола кейс, на котором красовались продиктованные Альбертом фамилии.

«Нестеренко, Давыдов, Лаврентьев, Коженов, Румянцев… Румянцев Виталий Евгеньевич. Однофамильцы?»

Однако кроме этой фамилии совпадений больше не было. Некая женщина с двумя детьми действительно перебралась на «Площадь Невского» за неделю до происшествия. И за сутки до падения Адмиралтейской на ней дежурил некий Виталий Румянцев.

Стук в дверь отвлек Дмитрия от размышлений, и, когда Лесков позволил посетителю войти, он несколько удивился, увидев на пороге Вайнштейна. В течение всего дня врач ныл, что умирает от недосыпания, и сегодня планирует отправиться спать пораньше. Но вместо этого Альберт явился к нему и с загадочным видом поинтересовался, не слишком ли он, Лесков, сейчас занят.

— Да я уже заканчиваю, — ответил Дмитрий и на миг задержал на фигуре Вайнштейна взгляд. Казалось, тот что-то прятал у себя за спиной.

— Вот и прекрасно. Заканчивай, а то у меня появилась одна хорошая идея, но реализовать ее, увы, не с кем. А реализовать ее прямо сейчас мне просто жизненно необходимо!

Заметив на лице Дмитрия промелькнувшее недоумение, Вайнштейн быстрым шагом приблизился к столу и с довольной улыбкой поставил перед Лесковым небольшую бутылку коньяка.

— Хоть Эрик Фостер и подонок, но идеи у него бывают дельными. Я просто обязан немного выпить после пережитого стресса.

Лесков усмехнулся и, взяв бутылку в руки, прочитал название этикетки.

— «Казачок Премиум»? — он вопросительно вскинул бровь и посмотрел на Альберта, уже не скрывая улыбки.

— Вот только давай без выпендрежа! — голос Альберта прозвучал так, словно Дима только что оскорбил его лично. — Сейчас, когда вообще ничего не достать, надо быть благодарным за то, что есть. Я, знаешь ли, тоже раньше мог позволить себе хорошие напитки…

— А откуда ты его вообще взял?

— Только что один пациент принес. Я его буквально по кускам собрал, так он отблагодарить захотел.

— Так это взятка? — Лесков весело улыбнулся.

— Ну почему сразу взятка, Дим? Говорю же, благодарность. Так испокон веков делалось. В России может быть война, мор и голод одновременно, но коробка конфет или бутылочка коньяка для врача найдется всегда.

В тот же миг оба рассмеялись.

— В любом случае мне лестно, что ты решил поделиться столь ценным приобретением именно со мной, — продолжал улыбаться Дмитрий. Затем он поднялся с места и принес две кофейные чашки. — Возможно, бокалы тоже можно где-то найти, но…

На это Альберт лишь махнул рукой, давая понять, что на данный момент и так сойдет. Сидя в кресле, он довольно наблюдал за тем, как Дмитрий разливает по чашкам напиток. В каком-то смысле этот дешевенький коньячок сейчас казался Вайшнтейну самым дорогим из того, что когда-либо ему дарили. В то время как у людей практически не осталось личных вещей, один из солдатиков каким-то образом где-то сумел раздобыть бутылку и подарить ее своему врачу.

— Чтобы нам и дальше везло так, как везло сегодня, — произнес Альберт, после чего оба мужчины чокнулись кружками и сделали по глотку.

На вкус коньяк оказался отвратительным, но ни Лесков, ни Вайнштейн не прокомментировали это. Им обоим было не привыкать к столь низкосортному пойлу — Лесков пил его с пятнадцати лет, да и Вайнштейн в свои юные годы мало что мог себе

позволить.

— Ты посмотрел, что там с этим «эпинефрином»? — поинтересовался Дмитрий, когда Альберт удобно откинулся на спинку кресла.

— Хоть один раз — давай не о работе. Уже тошнит, — Вайнштейн демонстративно поморщился. — К тому же вся эта ситуация с чужим исследованием меня несколько напрягает. Я не знаю, как сказать Эрике, что ты принес ей ее разработку только затем, чтобы немедленно забрать. Это испортит мои с ней отношения.

— Господи, что тебе мешает свалить всё на меня? — Лесков равнодушно пожал плечами.

— Я и свалю. Это ведь твое решение, а не мое. Вот только я считаю, что тебе уже пора научиться договариваться. Понимаю, что «шепчущим» сложно учитывать еще чье-то мнение, но всё же стоит постараться.

— Хочешь сказать, что я не учитываю мнение других?

— Не только хочу, я в этом уверен! Вы, «шепчущие», настолько избалованы своими способностями, что считаете себя центром вселенной. Не в обиду тебе сказано, Дим, но, отбирая у Эрики материал ее же исследований, ты поступаешь очень некрасиво. Каково было бы тебе на ее месте? Подумай о ее чувствах.

— Альберт, у нас война, а не психоанализ. Если я знаю, что ты можешь закончить ее исследование быстрее и принести нужные мне результаты, ты займешься им. Воронцова, может, и пообижается пару дней, но она должна понимать, что в данном случае ты компетентнее. Если хочет, пусть помогает тебе. Я же не запрещаю.

— Тогда сам ей об этом и скажи, — фыркнул Альберт.

— В отличие от тебя мне это не сложно. Хотя и тебе пора научиться быть немного жестче.

— Ну да, ходить по трупам, как по бульвару. Это уже замашки Киву. Избавляйся от них. Иначе тебя так и будут ненави…

В тот же миг Вайнштейн прервался. Вообще-то он хотел всего лишь выпить в дружеской компании, но вместо этого случайно поссорился со своим собутыльником. Хоть Лесков и выглядел так, словно последние слова его ни капли не задели, его энергетика отчетливо говорила об обратном.

— Я хотел сказать то, что тебя боятся, — чуть мягче добавил Вайнштейн. — Люди спрашивают, почему я с тобой общаюсь и не верят мне, потому что со стороны ты производишь впечатление очень замкнутого и в то же время хитрого человека. То, как ты оказался в совете, вызывает непонимание и тревогу. Действительно ли этот кабинет стоит такого отношения?

— Стоит, — сухо ответил Лесков. — Ты говоришь мне, что они боятся меня. Хорошо, если это действительно так. Потому что я тоже их боюсь. Я не знаю, что ждет меня завтра. В любую минуту за мной могут прийти.

— Может, если ты сможешь понравиться народу…

— Нравиться — это по твоей части, Альберт. Ты умеешь вызывать симпатию у людей, а я умею управлять их сознанием.

— Так начни с Эрики. Поговори с ней спокойно, без своего приказного тона и высокомерного взгляда. Попроси ее по-человечески.

— Ну да, и я уже знаю, куда она меня пошлет, — Дмитрий усмехнулся.

— Потому что ты сам вечно ее провоцируешь! Я тебе говорю, что она за тебя действительно переживала, а ты кривишься. Да, конечно, она не будет с тобой сюсюкаться, но вы вполне можете стать друзьями. В ее энергетике больше нет враждебности по отношению к тебе. Она помнит, что ты сделал для нас на Адмиралтейской. А своим новым требованием ты снова все испортишь!

— Мне нужен результат, а не ее симпатия.

Услышав это, Альберт устало вздохнул.

— Видимо, правду сказал Рома: ты крутой во всем, что не касается женщин.

— Это Рома тебе такое сказал? — Лесков откровенно опешил. Что-что, а такого заявления от своего друга он никак не ожидал.

— Надеюсь, ты не побежишь ему высказывать свое недовольство, — Альберт понял, что дал маху и только что подставил под удар несчастного Суворова. — Он не в плохом смысле имел ввиду. Мы просто как-то разговорились…

— То есть вы обсуждаете меня за моей спиной? — Дмитрий мрачнел, как предгрозовое небо.

— Да нет же! — Альберт замахал руками. — Господи, ну что ты сразу заводишься? Мы говорили о том, как вызвать симпатию у народа к твоей персоне. И как-то случайно перешли на женщин. Рома просто обмолвился, что тебе трудно будет найти свою вторую половинку. Характер у тебя уж больно жесткий.

Внезапно из диалог прервал телефонный звонок.

— Вайнштейн у тебя? — раздался в трубке встревоженный голос Волкова.

— У меня.

— Отправляй его на Владимирскую. Только что с поверхности принесли человека, половина лица которого покрыта какими-то темно-зелеными наростами. Возможно, какое-то биологическое заражение.

— Или полукровка, — внезапно Дмитрий почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. — Мы немедленно будем. Какой тоннель откроете?

— Четвертый. Поедете на поезде. С вами еще будут ученые. Черт подери, да я сам с вами поеду. Чтобы через две минуты были на месте.

— Хорошо.

Волков отключился, и Дмитрий, вкратце объяснив Альберту, что их ждет, спрятал бутылку и кружки в стол. Затем он едва ли не бегом направился к выходу.

— Я всего лишь хотел спокойно выпить свою заслуженную чашку коньяка и лечь спать, — воскликнул Альберт, после чего с унылым видом направился следом. — Если он — полукровка, зачем ему медицинская помощь? Регенерация сама всё сделает.

— Ты это «владимирским» объясни, пока они не додумались сдирать с него чешую! — отозвался Дмитрий.

Услышав эти слова, Вайнштейн встревоженно прибавил шаг. Он настолько устал, что забыл, что его коллеги могут воспринять регенерацию раненого, как дурной знак. Теперь мысли о недопитой чашке коньяка сменились нешуточным волнением.

— Скорее всего, тоже попался «костяным», — пробормотал мужчина, поравнявшись с Дмитрием. — Господи, хоть бы ему вкололи только обезболивающее. Еще не хватало, чтобы они начали проводить операцию по удалению чешуи.

— Надо как можно скорее забрать его на Спасскую. Пусть будет под твоим наблюдением.

— Надо сначала выяснить, в каком он состоянии. И вообще, прекрати командовать хотя бы в той сфере, в которой ты совершенно не разбираешься.

Когда они наконец добрались до поезда, все уже зашли в вагон и расселись по местам. Среди ученых были и Адмиралтейские, в том числе и Эрика Воронцова. Заметив Дмитрия, она кивнула ему в знак приветствия, после чего вновь заговорила со своим коллегой со Спасской.

— Дим, у тебя случайно жвачки нет? — тихо спросил Альберт. — Нехорошо это — обследовать пациента, когда от врача пахнет алкоголем.

— Конечно, есть. У меня с собой целый ларек, — отозвался Дмитрий. Он заметно нервничал, поэтому подобная ерунда сейчас его только раздражала.

Но вот к их разговору присоединился Волков, и все трое переключились на обсуждение раненого. Владимирские сообщали, что пострадавший вероятнее всего потерял левый глаз. Из-за наростов сложно было разобрать, но лицо мужчины выглядело так, словно его исполосовали когтями. Во всяком случае, именно таким образом его кожу покрывали темно-зеленые корки.

Добравшись до Владимирской, Дмитрий первым делом столкнулся со Станиславом Волошиным. Он встречал приехавших, поэтому при виде Лескова его лицо заметно вытянулось. Впрочем, уже через секунду Стас сумел выдавить из себя сухое «Привет».

— Удивлен видеть тебя здесь, — тихо произнес он, поравнявшись с Дмитрием. — Думал, тебя продолжают держать под присмотром.

— Времена меняются, — прохладным тоном ответил Лесков. — Но, признаюсь, я тоже удивлен видеть тебя здесь. Думал, что это тебя сейчас держат под присмотром.

— С чего это? — немедленно насторожился Стас.

— Если принесенный с поверхности заразен, то тебя должны держать в зоне карантина как минимум до тех пор, пока не закончатся все проверки.

— Я не был на поверхности! Ходила не моя группа!

— Теряешь хватку. Раньше все героические поступки были связаны именно с тобой.

С этими словами Дмитрий нарочно отстал на несколько шагов, поравнявшись с Волковым. Продолжать этот диалог он не хотел — Стас по-прежнему был ему неприятен, несмотря на то, что Лесков пытался убедить себя перестать его ненавидеть. Возможно, он снова повел себя, как мальчишка, в который раз ужалив своего соперника, но недовольный вид Стаса тем не менее заставил его мысленно ухмыльнуться…

Было около четырех часов утра, хотя дискуссии касательно раненого наконец завершились. То, что с поверхности доставили полукровку, не вызывало никаких сомнений. Это был молодой мужчина лет тридцати, невысокий, светловолосый, плечистый. Вероятнее всего, прежде девушки находили его внешность приятной, но теперь часть его лица была скрыта темно-зелеными пластинами чешуи. Левый глаз отсутствовал, образовывая безобразную ямку. Видимо, тварь, напавшая на этого человека, была настолько быстрой, что он не успел даже зажмуриться.

Группа, которая его обнаружила, рассказывала, что никаких «костяных» подле него не было. Он лежал прямо у входа в метро, на ступеньках, перепачканный в крови. На Владимирскую его, само собой, доставляли в специальных костюмах, боясь, что раненый может занести какую-то инфекцию. Но одновременно с этим вспомнился и случай с Лесковым, где какой-то медсестре померещилось, что она видела на его теле какие-то наросты. Эти слова вызвали на совещании гул.

— Если бы на «процветающем» было нечто подобное, никто бы не стал такое скрывать, — произнесла Эрика. — Я лично осматривала его тело — то была лишь засохшая кровь и налипшая ткань черной майки. Кстати, тот кусочек ткани я даже сохранила. Правда, если кто-то желает в этом убедиться, им придется самим сходить за ним на Адмиралтейскую.

Дмитрий бросил на Воронцову удивленный взгляд, не в силах поверить в то, что эта женщина продолжает его защищать. Несмотря на их весьма непростые отношения, она все же умела держать слово. И пускай на совете она презрительно называла его «процветающим», Лескову вдруг показалось, что ее неприязнь в данном случае была скорее наигранной. Затем в разговор вступил уже Альберт.

Как выяснилось, прежде никто на Владимирской не имел опыта в работе с полукровками, поэтому пришлось консультироваться с московскими. И, к счастью, именно они определили дальнейшую судьбу раненого, а именно — велели лечить только обезболивающими. Сейчас Дмитрию и Альберту было даже забавно присутствовать на этом собрании и слушать о том, кто такие эти «иные», и как с ними нужно обращаться.

— Зачем к нам вообще пришло это существо? Откуда оно взялось в Петербурге? Надо держать его за решеткой, вдруг он опасен? — послышалось со всех сторон.

— Надо исследовать его способности, — попытался перекричать их Альберт. — Если он может восстанавливаться от ран, покрывая свое тело чешуей, он может принести немало пользы. Кто знает, на что еще способен его организм. Предлагаю перевести его на Спасскую. Там находятся еще и мои коллеги с Адмиралтейской, так что…

— Существо будет содержаться здесь, — перебил его лидер Владимирской, Валентин Ефремов. — Мы не знаем, на что оно способно, а, учитывая, что у вас в совете творится черт знает что…

С этими словами мужчина красноречиво посмотрел на Лескова.

— «Процветающие» тоже предпочитали держать полукровок за решеткой, — задумчиво произнес Дмитрий. Он почувствовал на себе удивленный взгляд Альберта, но продолжил лгать, теперь уже более уверенно. — То, что рассказали вам московские — это лишь малая доля того, на что способны полукровки. «Процветающие» видели в них опасность. Наверное, сейчас это единственное, чего боятся на Золотом Континенте. Единственное, что они не могут контролировать. И, если вы пойдете тем же путем, вы проиграете войну. Этот полукровка пришел к вам за помощью — нужно быть полными идиотами, чтобы запереть его в клетке и взращивать в нем ненависть. Пока он испытывает к вам благодарность, у вас есть козырь. Выясните, что у него за способности, и убедите в том, что он пришел к своим союзникам. Тогда он сам захочет за вас сражаться.

— Твое мнение никто не спрашивал, — рявкнул на Дмитрия Ефремов. — Из-за тебя погибли миллионы людей. Тебя за такое даже расстрелять мало.

— Так отвечают те, кому нечего сказать по делу, — Лесков криво усмехнулся. — Если вы не знаете, что делать с полукровками, отдайте его тем, кто знает… Прошу меня извинить.

С этими словами Дмитрий поднялся с места и покинул переговорную госпиталя. Находиться здесь больше не было смысла. Его не волновала болтовня запуганных политиканов и растерянных ученых. Нужно было найти способ, как забрать полукровку на Спасскую, или для начала хотя бы лично поговорить с ним. Наверняка, когда он очнется, то будет напуган. И лучше, чтобы его навещали не вооруженные до зубов солдаты, а те, кто в состоянии его понять.

Совещание, с которого Дмитрий так демонстративно ушел, не продлилось долго. Спустя каких несколько минут Альберт нашел его в соседнем здании, где для приезжих была предоставлена небольшая комнатка, в которой, словно в больничной палате, рядами стояли металлические кровати.

— Твои слова наделали много шума, — произнес он, присаживаясь на кровать напротив той, что выбрал себе Лесков. — Правильно сделал, что ты вышел. Ефремов никогда бы не признал при тебе свою неправоту. А так все на него надавили, и, мне кажется, он уже сам не рад, что полукровка попал именно на его станцию. Он вообще неплохой мужик, но к «процветающим» у него все же не самое лучшее отношение.

— Он все равно не может принимать решение один, — ответил Дмитрий. — Должен проголосовать совет. А так как все боятся повторения судьбы Адмиралтейской, наверняка, полукровку захотят убрать со своей станции.

— Главное, чтобы не захотели убить… Как говорится, нет человека — нет проблемы, — неожиданно раздался голос Эрики.

Оба мужчины одновременно обернулись и увидели ее, стоявшей в дверях. Затем девушка неспешно приблизилась к ним и опустилась на край кровати Альберта. Ее взгляд скользнул по тесному помещению, красноречиво давая понять, что она думает о «гостеприимстве» Владимирских. Определенно, здешний совет был недоволен вторжением соседей на их станцию и всеми способами желал об этом напомнить.

— Если ты не против, я займу соседнюю, — произнесла она, обратившись к Альберту.

— Дорогая, когда я был против твоего присутствия? — врач тепло улыбнулся. — Надеюсь, долго мы здесь не задержимся. Я жаловался на свою комнатку, но эта попросту чудовищна… Стой, а ты будешь ночевать прямо здесь? Я имею ввиду, с нами, мужчинами?

— Получается, что так, — Эрика усмехнулась.

— Думаю, им нужно напомнить, что среди нас — женщина, — Лесков поднялся и уже хотел было направиться на поиски кого-то из отвечающих за их размещение, однако, едва он поравнялся с Эрикой, девушка задержала его, мягко ухватив за запястье.

— Не нужно, — произнесла она. — Я — единственная женщина в нашей компании, поэтому требовать для меня отдельную комнату будет уже дерзостью. Они и так нам не рады, так что как-нибудь переживу это неудобство.

Но в тот же миг, словно вспомнив о том, что она до сих пор не включила «режим стервы», девушка поспешно отдернула руку и уже с вызовом поинтересовалась:

— Или это вам неудобно — спать со мной в одном помещении? Не волнуйтесь, я уже видела вас без одежды…

Эта фраза заставила Лескова тут же вернуться на место. Впервые он не нашелся, что на подобное ответить и сейчас откровенно жалел, что вызвался добывать для этой стервы личные покои. Радовало то, что хотя бы Вайнштейн оказался тактичным и сделал вид, что не заметил неловкости друга. Затем врач поспешно прервал возникшую паузу, снова заговорив о полукровке.

Глава VIII

Руслан Гаврилов, теперь уже более известный по прозвищу Одноглазый, был отправлен на Спасскую на следующее утро. При нем не было найдено личных вещей или документов, поэтому с Владимирской он увез только бинты, скрывающие половину его лица, да незамысловатую кличку, которой его наградили здешние ученые.

Впервые Руслан пришел в себя, находясь в поезде одного из связующих тоннелей. Поначалу он даже не понял, где находится. В его памяти выжженным клеймом отпечатались лишь оскаленные пасти существ, похожих на огромных комодских варанов. Молодой человек даже толком не помнил, что с ним случилось — он чувствовал лишь наступающую боль, которая, подобно приливу, постепенно подбиралась к нему, желая полностью поглотить.

В первую очередь болела голова. Казалось, кто-то частично распорол ее когтями, словно кожуру какого-то экзотического фрукта. А затем на Руслана нахлынуло понимание того, что он находится в вагоне. Здесь пахло креозотом, кожаными сидениями и какими-то медикаментами. Ярко светили лампы. В первый миг своего пробуждения Гаврилов зажмурился — в последний раз он видел электрический свет еще до начала войны, когда уходил из Приморска после того, как собственноручно похоронил свою семью. Сначала от отравления умер его трехлетний сын. За несколько часов красивый жизнерадостный ребенок сгорел от температуры, которую невозможно было сбить. В конце он даже не плакал. Его губы, которые в будущем могли перецеловать немало хорошеньких девчонок, посинели, и с их уголка потекла какая-то вязкая черная жидкость, похожая на чернила.

Затем умерла Лиза. Для Руслана она была лучшим, что могло случиться в его дурацкой непутевой жизни. До встречи с этой девушкой он знал только районные бары да подъезды, где можно было напиваться и разбивать рожи таких же алкашей ради внимания местных «красоток». А какие еще друзья, женщины и развлечения могли быть у бывшего детдомовца? Своих родителей Гаврилов не знал, поэтому единственное, что он усвоил, находясь в интернате — это то, что мир вокруг него — место, где все нужно добывать силой. Он считал себя дворовым псом бойцовской породы, в то время как вокруг прогуливались сытые и отмытые «домашние собачонки». Руслан даже набил себе на лопатке татуировку в виде оскаленной морды бультерьера. И, Господи, как же он ненавидел всех этих папенькиных сынков с дорогими телефонами, которым всё досталось с рождения, да расфуфыренных девиц в брендовых шмотках, которые никогда в жизни не посмотрят на него без отвращения.

С Лизой он познакомился на больничной койке, когда загремел в травмпункт после очередной драки. Девушка занималась его сломанной рукой, и у Руслана было достаточно времени, чтобы познакомиться с ней поближе. Разумеется, поначалу он лгал. С такой, как Лиза, он бы никогда не встретился в подворотне или на заблеванном квартирнике, и почему-то впервые в жизни ему захотелось показаться кому-то лучше, чем он есть на самом деле. И девушка верила ему: верила, что он упал с лестницы, верила, что он приехал сюда на заработки, верила, что его родители живут в небольшом селе в ленинградской области.

А потом их отношения закрутились. Нужны были деньги, чтобы красиво ухаживать, и Руслан впервые устроился на постоянную работу. Платили гроши, но Лиза словно чувствовала это, и не требовала от него дорогих подарков и ресторанов. Она действительно полюбила его, став первым близким человеком в его жизни. Они прожили вместе четыре года, а затем Лиза подарила ему еще одного родного человека. Ради нее Руслан изменился, и, когда он уже решил, что вот оно — то самое счастье, о котором снимают фильмы, мир изменился вместе с ним.

Проект «Процветание» за сутки уничтожил всё, что было ему дорого. И, когда умерла Лиза, Руслан ждал смерть так же сильно, как дети ждут подарки на Новый Г од. Нечто холодное с посиневшими губами должно было прийти и за ним. Вот только, промучившись почти трое суток, Руслан не умер. Семьдесят два часа смерть стояла у его постели, улыбаясь своим безобразным ртом, а затем, словно желая еще поиздеваться, медленно удалилась, оставив его наедине с мертвыми женой и сыном.

Руслан не знал, почему он выжил. В то время как весь город превратился в кладбище, его сердце по-прежнему билось. И эта снисходительно брошенная ему жизнь сводила его с ума. Он остался единственным выжившим в этом склепе и теперь не понимал, что ему делать. Первой мыслью было — наложить на себя руки и тем самым прервать эту жестокую шутку судьбы. Оставшись в городе, населенном призраками, он чувствовал себя таким же мертвецом, только застрявшим в живой оболочке. Нужно было подняться на крышу первой попавшейся высотки и всего лишь сделать один шаг. Но, приблизившись к краю и посмотрев вниз, Руслан почувствовал, что не может это сделать. Почему те, кто убил его семью, сейчас «процветают», в то время как он стоит на крыше, помышляя о самоубийстве? И, главное, почему смерть не забрала его из этого пустого уродливого мира? В этот момент парень истерично рассмеялся: его бросили не только собственные родители, но и сама смерть. Редко кто может этим похвастаться. Или, быть может, кто-то свыше пожелал, чтобы он остался. Чтобы выжил и хотя бы попытался отомстить за смерть своих близких? В конце концов он всегда был и будет дворовым псом бойцовской породы. Сдаются домашние собачонки, а такие как он обычно борются до конца.

Руслан не знал, с чего он начнет, но спустя пару дней он наконец получил «указания». На какой-то бензоколонке, где он искал что-нибудь съестное, парень случайно услышал сообщение по радио, мол, в Петербурге можно найти убежище под землей. Именно там скрываются оставшиеся в живых люди. И Руслан решил идти. Если смерть придет за ним в виде металлических роботов, он готов ее встретить, если же снова решит пощадить, тогда он пойдет на всё, лишь бы отомстить «процветающим».

Сейчас, лежа на каталке, Гаврилов с трудом мог поверить своему оставшемуся глазу: едва парень пошевелился, вокруг него немедленно столпились какие-то незнакомцы и в тревоге уставились на него. Это были первые живые люди, которых Руслан увидел с начала катастрофы. В какой-то момент он даже подумал, что смерть наконец сжалилась над ним и забрала из этого проклятого мира. Ну да, вот он — свет в конце тоннеля и знаменитый поезд, перевозящий умерших на другую сторону. Правда, если сейчас его окружали ангелы или бесы, то выглядели они совсем как обычные люди — кто-то напялил на себя врачебный халат, кто-то военную форму. Один из «провожатых на тот свет» вообще набил себе внушительных размеров татуировку прямо на шее, другой из них носил очки. Разве ангелы бывают подслеповатыми? Рядом с очкариком стояла молодая красивая брюнетка, похожая на тех, кто улыбается с плакатов дорогих женских духов.

«Но если я умер, почему же мне так больно?», — вяло подумал он, чуть поморщившись. В ответ половина лица взорвалась очередным приступом боли.

— Где я? — наконец выдавил из себя парень, переведя измученный взгляд на «провожатого», который внешне показался ему знакомым. Казалось, он уже где-то видел это лицо, правда, сейчас оно не выглядело таким холеным, как прежде.

— Слава Богу, очнулся! — вырвалось у мужчины с татуировкой. — Сильно же вам досталось, молодой человек. Но ничего, самое страшное уже позади. Потерпите, регенерация скоро всё исправит.

Слово «регенерация» несколько озадачило Руслана. Звучало, как в каком-то дурацком фильме, снятом по комиксам. Поэтому он всё же решил уточнить свое первое предположение:

— Я умер?

— И попали в питерскую подземку, — ответил молодой мужчина со знакомым Руслану лицом. — Не бойтесь. Вы в безопасности. Мы везем вас в госпиталь.

— А вы вообще кто такие? — Гаврилов почувствовал, как его охватывает страх. А вдруг это те, кто отравил всех людей и теперь разыскивают выживших, чтобы проводить на них свои чудовищные эксперименты?

— Такие же, как и вы. Выжившие, — теперь уже заговорил мужчина лет шестидесяти. — Полагаю, вы шли в Петербург, чтобы найти нас? Но на вас напали «костяные».

— Какие еще «костяные»? — с трудом пробормотал Руслан.

— Так мы называем существ, похожих на крупных белых варанов. Мы полагаем, что один из них расцарапал вам лицо, — теперь уже заговорила Эрика. — Вы чудом спаслись.

— Что варанам делать в России? — теперь Гаврилову показалось, что он сошел с ума. Но тут же вспомнил про огромную тварь, которая накинулась на него, когда он уже почти было добрался до станции метро. Вообще-то Руслан хотел зайти под землю, едва он попал в Петербург, вот только входы на большинство станций были завалены в результате бомбежек, а вблизи других бродили эти белые твари.

— Дайте ему отдохнуть, — мужчина с татуировкой решил прервать этот диалог, и в каком-то смысле Гаврилов был ему за это благодарен. Ему было слишком плохо, чтобы говорить о каких-то «костяных» и уж тем более выяснять, откуда они взялись в Санкт-Петербурге. Прежде он их не встречал — иногда попадались роботы, но они было либо сломаны, либо отключены.

Проигнорировать слова столь необычного доктора никто не посмел. Люди немедленно разбрелись по вагону и расселись по своим местам. А Руслану вновь что- то вкололи, и он провалился в спасительный сон.

— Думаю, полностью он оправится через каких-то две недели, — еле слышно произнес Альберт, приблизившись к Дмитрию. — Но, если честно, это просто невероятное везение. Не понимаю, как он умудрился вырваться из когтей «костяного». Если эти твари сумели разделаться даже с Фостером, с «теневым», то этот парень…

— Может, он тоже «теневой»? — так же тихо предположил Лесков. — Ты ведь чувствуешь его энергетику?

В ответ Альберт отрицательно покачал головой:

— Такое ощущение, что он вообще «нулевый»

— А это что еще значит?

— Извини, это я так называю обычных людей. Не знаю, почему, но у него энергетика… Среднестатистического человека.

Эти слова заставили Лескова озадаченно обернуться на раненого парня. Под бинтами, скрывающими часть его лица, определенно, была чешуя. Дмитрий видел ее собственными глазами. Так почему Альберт сейчас говорит такие странные вещи? Потому что трясется, чтобы Дима не смог завербовать в свою армию всех найденных полукровок, в том числе детей и инвалидов?

— Много ли обычных людей ты видел с чешуей вместо левого глаза? — спросил он.

— Если ты думаешь, что я тебе лгу, найди другого. Однако он скажет тебе то же самое. Я не знаю, почему он такой.

— «Теневые» тоже умеют скрывать свою энергетику.

— Да, но не тогда, когда они находятся без сознания. Может, чуть позднее он сам нам расскажет. Уже тот факт, что он выжил после отравления говорит о его принадлежности к «иным». Вот только я не могу определить его разновидность. В любом случае, дай ему сначала оправиться.

— Разве я ему мешаю? — резонно поинтересовался Лесков.

Спустя пару минут поезд наконец достиг Спасской. Альберт и его коллеги занялись размещением раненого, а Дмитрий направился в свой кабинет. Мысль о том, что теперь среди них появился еще один «иной», казалась ему какой-то нереальной. Прежде Дима был уверен, что таких, как он, в России можно пересчитать по пальцам, но сейчас, когда большая часть населения была уничтожена, вычленить среди выживших полукровок стало куда проще.

Бранн оказался прав, предположив, что яд на «иных» не подействует в той мере, в какой подействовал на людей. У одноглазого парня не было доступа к противоядию, а это означало, что его организм справился самостоятельно.

«Что же не так с его энергетикой? Может, какой-то побочный эффект, вызванный ядом?» — лихорадочно думал Дмитрий. В этот момент он даже пожалел, что хотя бы частично не обладает даром Вайнштейна. Если бы он только мог чувствовать эту странную материю, определять себе подобных стало бы гораздо проще. Альберт же был слишком порядочным, чтобы спокойно указывать пальцем на тех, кого Дмитрий собирался поставить на шахматную доску в борьбе с «процветающими». И тем не менее Вайнштейн не хуже его понимал, что сидеть под землей и надеяться на лучшее — это синоним смерти. Да, быть может, они проживут чуть дольше, выиграют каких-то полгода, вот только на исход войны это никак не повлияет.

Собрать полукровок — было единственным возможным вариантом. Плевать, кто это будет — дети, женщины, старики, инвалиды или умирающие… Все они должны занять свою клетку на шахматной доске. Если они не захотят, придется заставить, главное, чтобы удалось разработать сыворотку, усиливающую способности «иных». В свою очередь группа Константина Морозова должна будет собрать новую арку, которая не будет зарегистрирована в базе «процветающих», но при этом сможет подключиться к другим порталам. Таким образом удастся одним махом перебросить всю группу на Золотой Континент. А уже там…

Дмитрий вошел в свой кабинет и опустился в кресло. То, что сейчас пронеслось в его голове, веяло чем-то невозможным, почти сюрреалистичным. Оно напоминало мозаику, половина деталей которой была рассыпана по всему свету, а рамки и вовсе еще не существовало.

Наверняка, Лесков был не первым, кто задумался о подобном. Наверняка, в Москве, да что там в Москве — в любом крупном городе мира лидеры выживших задумывались над тем, чтобы ввести в войну полукровок. Вот только «иные» превосходили людей, а против машин они были такими же бесполезными. Для того, чтобы победить, такому, как Дмитрий, нужно воевать с кем-то, кто обладает разумом, а у робота есть только заданная программа, которую он стремится во что бы то ни стало исполнить.

Идея ввести в войну «иных» имела смысл лишь в том случае, если удастся доработать сыворотку для усиления их способностей. Вайнштейн подтвердил одну из теорий Эрики, заявив, что, если всё сделать правильно, то может измениться и тело испытуемого, а именно — оно обретет свою истинную форму. Эти, быть может, неосторожные слова и заронили в сердце Дмитрия призрачную надежду.

То, что «владимирские» в итоге позволили перевести Одноглазого на Спасскую, было невероятной удачей. Волков сказал, что подобное решение было принято даже не столь советом Владимирской, сколь «кремлевскими». Почему-то Москва поразительно спокойно восприняла то, что Дмитрий, будучи бывшим «процветающим», внезапно вошел в совет Спасской и к тому же выразил желание забрать Одноглазого к себе. Любой другой давно бы почувствовал неладное: сначала Лесков вовсю защищает Фостера, затем просит перевезти поближе к себе еще одного «иного». Но «кремлевские» не задавали вопросов, словно в происходящем они усмотрели какую- то личную выгоду.

Дмитрий даже подумал о том, а не «иные» ли сейчас вовсю верховодят в Златоглавой. Их требование не сметь уничтожать полукровок казалось уж больно нетипичным для человеческой расы. Люди всегда уничтожали все, что имело неосторожность хоть как-то от них отличаться. Животных, растения, даже себе подобных, находя повод в цвете коже, языке или вероисповедании.

Дмитрий взглянул на лежащий на полу серебристый кейс, поверхность которого была исписана именами, и вновь подумал о семье, которая перебралась на другую станцию за некоторое время до падения Адмиралтейской. Если его теория была правдивой, то даже выжившие уничтожали друг друга ради каких-то надуманных благ. Некто уничтожил целую станцию ради… Ради чего?

Фамилия Румянцев немедленно всплыла в памяти, и Лесков попытался вспомнить лицо этого мужчины. Наверняка, они встречались. Скорее всего этот Румянцев задирал его вместе с другими солдатами, мол, «процветающему» не место среди нормальных людей. А, может, наоборот, молчал и не поддерживал нападки?

Стук в дверь заставил Дмитрия отвлечься от размышлений.

— Войдите, — тихо произнес он, поспешно убирая кейс в ящик стола. Он не хотел, чтобы кто-то из совета раньше времени узнал о его небольшом расследовании. Однако, когда дверь приоткрылась, Лесков с долей облегчения увидел на пороге Эрику. Меньше всего ему сейчас хотелось цапаться с остальными «советниками» по поводу того, что он притащил на их станцию еще одного «полукровку».

— Я ненадолго, — девушка «поприветствовала» Дмитрия в свойственной ей манере, то бишь сразу перешла к делу. — Хотела сказать, что для работы с новым препаратом мне снова необходимо взять у вас кровь на анализ. Когда у вас появится время, зайдите ко мне в лабораторию. Да и… еще хотела поблагодарить вас за выполненное обещание.

Последние слова Эрика произнесла подчеркнуто официально, чтобы таким образом скрыть возникшую было неловкость. Она не привыкла благодарить тех, с кем у нее далеко не самые теплые отношения, но и промолчать в данном случае не могла.

— Надеюсь, вы сумеете выполнить свое, — не менее прохладно ответил Дмитрий. — Альберт считает, что вы проделали неплохую работу.

— Альберт мне льстит. Пусть выносит вердикт, когда всё будет закончено. На данный момент я предоставила ему крайне сырой материал.

Эрика решила показать, что не воспринимает чужую похвалу, пока сама недовольна своей работой, но в душе ей было приятно. Вайнштейн всегда знал, когда сказать нужные слова, а, главное, кому. То ли Альберт просто уловил ее эмоции, то ли случайно поделился своими наблюдениями, но Эрике почему-то было важно, чтобы именно Лесков оценил ее заслуги. Эти вечные насмешки коллег в ее адрес, мол, без Альберта она — лишь молоденькая лаборантка, задевали ее даже сильнее, чем язвительные фразочки в адрес ее личной жизни.

— Для анализа я так же взяла кровь Альберта и собираюсь взять кровь новоприбывшего парня. Полагаю, нас интересует влияние сыворотки не только на вас, но и на других вам подобных, — продолжила девушка.

— Вы верно полагаете, — согласился Дмитрий, поднимаясь с кресла. — Как его состояние?

— Стабильно. Сейчас спит. Альберт говорит, что регенерация сделает свое дело в течение…

— Двух недель, я знаю, — договорил за нее Лесков. — А что-то насчет его способностей? Альберт ничего не упоминал?

— Сказал, что не чувствует их. Если бы не чешуя, он бы решил, что это обычный человек. Прежде он с такими случаями не сталкивался. А вы?

— Я уж тем более. Я могу попросить вас об одном одолжении?

— О каком? — взгляд Эрики сделался настороженным, когда Дмитрий приблизился к ней.

— Когда этот парень проснется, мне бы хотелось, чтобы в разговоре с ним вы сыграли роль «доброго полицейского».

— Думаю, с этим прекрасно справится Альберт, — начала было Эрика, но Лесков тут же отрицательно покачал головой.

— Он-то справится, но мне кажется, что раненому мужчине будет легче довериться красивой женщине, которая ухаживает за ним, нежели политикану или какому-то ученому.

Из всей фразы Эрика в первую очередь обратила внимание на словосочетание «красивая женщина», за что немедленно на себя рассердилась. Это была типичная «бабская» реакция, которую девушка презирала и изо всех сил пыталась вытравить из своего сознания. Она считала, что так могут вести себя только дурочки вроде Оленьки, которые и дня не могут прожить без какой-нибудь романтической чуши.

— Если нужно, ради Бога, — с деланным безразличием ответила она. — Однако предупреждаю, подобные роли мне даются крайне тяжело. Никогда не видела смысла сюсюкаться с больными. Такое ощущение, что так поступают только те, кто не уверен в своем профессионализме и тем самым пытается заранее извиниться перед бедолагой, который к нему попал.

— Добрые слова похожи на плацебо — вроде бы пустышка, но после них почему-то становится легче. Идемте в лабораторию, пока есть время. Или у вас на данный момент намечено что-то еще?

— Нет, сейчас будет идеально, — немедленно согласилась девушка. Она позволила Дмитрию открыть ей дверь, после чего оба направились к выходу из правительственного здания.

Они шли молча, чувствуя себя несколько неуютно, и никак не могли понять, почему так происходит. Каждый раз, когда они встречались, в воздухе повисала какая-то неловкость, которую оба старались прикрыть взаимной неприязнью. Вот только ни Лесков, ни Воронцова больше не испытывали друг к другу ненависти. Эрика прекрасно помнила, как Дмитрий повел себя в тот день, когда пала Адмитралтейская, а он в свою очередь не мог не испытывать к Воронцовой благодарность каждый раз, когда она за него заступалась.

Тем не менее их отношения по-прежнему оставались напряженными, что немало озадачивало Дмитрия. Казалось бы, пора уже сменить заезженную пластинку этого глупого противостояния, но каждый раз Воронцова начинала сначала. Или ему только казалось, что во всем была виновата эта своенравная девица? Наверное, она вела себя так потому, что ее отец был полковником. Или потому, что даже без косметики она была очень красивой. Какая-нибудь неказистая толстушка вряд ли бы посмела с ним так разговаривать.

— Каково состояние вашего отца и брата? — произнес Лесков, когда они спустились на первый этаж и направились в сторону выхода.

— Вам действительно это интересно? — в голосе Эрики послышался сарказм.

— Воронцов — толковый военный, будет жаль потерять его.

— Ценю вашу искренность, — она усмехнулась. — Отцу лучше. Он поправится. Что касается Юрия, то он очень слаб. Врачи опасаются, что…

Эрика прервалась, пытаясь вернуть себе былую уверенность, но ее глаза предательски заблестели от выступивших слез. Она поспешно отвернулась. В этот миг Дмитрий почувствовал к ней искреннюю жалость. Эта девушка так старательно делала себе образ главной стервы подземного города, хотя на самом деле была такой же ранимой, как и все остальные.

Он хотел было что-то сказать ей, однако в этот момент они поравнялись с комнатой охранника, и тот мрачно окликнул Дмитрия по фамилии. Матвей как раз принял смену и не мог дождаться, когда «Его величество процветающий» изволит показаться из своего кабинета. Еще с прошлой ночи Матвей хотел кое-что сказать этому гаду, и так удачно получилось, что Лесков сам шел мимо него.

Услышав оклик, Лесков остановился и вопросительно посмотрел на Матвея. Кажется, именно его Иван любезно окрестил за глаза Оленем из-за внешнего сходства с Георгием Лосенко. Это был рослый плечистый мужчина с лысой головой и квадратной челюстью, типичный вояка. Лесков знал, что Матвей его недолюбливает, считая, что «процветающему» не место на их станции. Этот солдат был настолько принципиален, что даже не здоровался с ним. Однако сегодня Матвей внезапно обратился к нему сам.

— Вчера ночью вас искала какая-то сопливая пигалица, — пробасил он, приближаясь к Лескову и буквально нависая над ним. — Завадский пустил ее, но я задержал — нечего ей здесь делать. И уж тем более без сопровождения!

Заметив в глазах Дмитрия непонимание, мужчина немедленно добавил:

— На вашем месте я бы давно выдрал ее. От горшка два вершка, а уже туда же — понты гнет, как дышит.

— О ком вы говорите? — наконец не выдержал Лесков.

— Я не знаю ее имени. Она только сказала, что вы — ее крестный, и если я ее к вам не пущу, то я пожалею. Эта мелкая сопля мне еще угрожать посмела, якобы вам нажалуется, и вы со мной разберетесь. Типа я вылечу отсюда и до конца жизни буду унитазы чистить. Ну что, будем разбираться?

Услышав эти слова, Дмитрий удивленно вскинул брови. Что-что, а крестным он ни у кого не числился. Впрочем, среди его знакомых грозной малолетней пигалицей была только одна — Виктория Бехтерева.

— Где сейчас ребенок? — в голосе Лескова немедленно послышалась сталь.

Он представил, что этот боров мог напугать Вику, но опасался Дима далеко не за девочку, а за Ивана, который вполне мог сцепиться с этим громилой. И вряд ли бы его друг вышел из этого сражения победителем.

— Там, где и должны быть все дети — в школе, — сердито прогремел охранник. — Ну так что, вам есть, что сказать мне?

— Да, я приношу свои извинения за ее поведение, — ответил Дмитрий. Его голос по-прежнему звучал несколько удивленно: Лесков никак не мог понять, зачем Вика его искала, и, главное, почему для этого нужно было убегать ночью, да еще и запугивая при этом охранников. Впрочем, маленькая Бехтерева и прежние времена обожала бросаться фразочками вроде «иначе папа подъедет», за что учителя за глаза называли ее не иначе как бандитской дочкой.

«Может, она как-то узнала, что я принес с Адмиралтейской ее дракона?» — промелькнуло в голове Дмитрия. Он так замотался, что до сих пор не занес его девочке. Вот только про фигурку Лесков никому не говорил, даже Ивану.

«Надо будет потом зайти к ней», — подумал Дима, все еще чувствуя на себе подозрительный взгляд охранника. Матвей был ошарашен извинениями со стороны «процветающего» и не мог понять, действительно ли Дмитрий считает себя виноватым, или он говорит это нарочно, чтобы потом нажаловаться Волкову.

— Проехали, — наконец нехотя вымолвил Сидоров, после чего вернулся в свою комнату.

— Спасибо, что избавили меня от «удовольствия» лицезреть ваши разборки, — прокомментировала произошедшее Эрика, когда они наконец вышли из здания и направились в сторону госпиталя. — Я приятно удивлена, что вы умеете признавать свои ошибки. Или вы инстинктивно почувствовали, что вылетите с ринга после первого же удара?

В голосе девушки снова послышались нотки иронии, но, к ее удивлению, Дмитрий чуть улыбнулся в ответ:

— С тех пор, как я вышел из детского дома, мне больше не приходилось решать проблемы кулаками. Во всяком случае своими собственными.

— Вы не похожи на бывшего детдомовца.

— А у вас был опыт общения с ними?

— Был один знакомый. Он был мужем моей подруги, поэтому видела я его довольно часто. Он сильно отличался от других мужчин в нашей компании — в разговоре постоянно использовал бранные слова-паразиты, часто вступал в споры, причем агрессивно, мог даже подраться. Иногда мне казалось, что он тоже чувствует свое отличие и за это тайно ненавидит нас, обычных.

— Мне пришлось сильно поработать над собой, чтобы избавиться от этой ненависти, — ответил Дмитрий. — Трудно находиться в обществе, где на тебя уже заранее повесили клеймо и чуть ли не ждут момента, чтобы сказать «ну он же детдомовец».

— Или «ну она же не замужем», — с улыбкой добавила Эрика.

Дмитрий улыбнулся в ответ. Но вот его собеседница снова почувствовала странную неловкость, которая вечно сопровождала их, когда они были вдвоем. Чтобы отогнать ее, Воронцова снова задала вопрос:

— Кто же та отчаянная девочка, которая сумела запугать здешних охранников?

— Полагаю, дочь моего друга. Не знаю, правда, что ей понадобилось, но, скорее всего это связано с ее отцом.

— Вы имеете ввиду Бехтерева?

— Да.

— Он тоже детдомовский?

— Да, мы очень давно дружим. Суворов тоже из нашей компании. Был еще парень, который погиб в автокатастрофе задолго до начала войны. А судьба моего четвертого друга мне неизвестна.

— Я видела крестик на вашей груди с именем Олег…

— Он достался мне от покойного.

За этим непривычно дружеским разговором они добрались до госпиталя. Их официальный тон куда-то испарился, а в словах больше не слышалось знакомой язвительности. Ни один из собеседников не пытался задеть другого: напротив, теперь их прежняя вражда вдруг показалась обоим какой-то дурацкой и неуместной.

Но вот, поднимаясь на нужный этаж, Дмитрий и Эрика внезапно столкнулись с Оксаной. Она стояла на лестничной клетке с Оленькой, и обе живо о чем-то переговаривались. При виде этих двоих, девушки разом умолкли. Лицо Оли исказилось страхом и неприязнью по отношению к Эрике, а бывшая Алюминиевая Королева вопросительно посмотрела на Лескова. В последние дни Дмитрий словно избегал ее, однако на общение с Воронцовой у него почему-то находилось время.

— Можно тебя на минуту? — сдержанно спросила она, обратившись к своему бывшему жениху. Эрика бросила на Дмитрия быстрый взгляд, после чего усмехнувшись, произнесла:

— Жду вас в своем кабинете.

Она ушла, едва ли не наяву ощущая, как за ее спиной сгущаются грозовые тучи.

В свою очередь Оксана первой спустилась на пролет ниже, после чего, дождавшись, когда Лесков спустится следом, вновь обратилась к нему.

— Ничего не хочешь мне сказать? — тихо спросила она, скрещивая руки на груди.

— Для начала можем поздороваться. Доброе утро, — Лесков улыбнулся, хотя получилось это несколько натянуто. Он уже понял, что назревает ссора, но все еще пытался оттянуть ее.

— Кому доброе, а кому не очень, — ответила Оксана. — Для меня «доброе утро» — когда мой парень находится рядом со мной, а не ходит повсюду следом за стервой, у которой кроме пробирок больше ничего нет.

— По-моему, мы уже сто раз обсуждали наши с тобой отношения. Мы — друзья, Оксана. И сейчас ты прилагаешь все усилия, чтобы со мной поссориться.

— Друзья, — спокойно согласилась девушка. — Потому что ты сказал, что на отношения у тебя нет времени. А на нее, значит, у тебя время есть? Уже все заметили вашу «крепкую дружбу».

— Незнание порождает сплетни, — спокойно ответил Дмитрий, однако в глубине души его все же поразило, что кто-то придумывает подобную чушь. Я не буду перед тобой оправдываться, потому что, если ты хочешь что-то увидеть, ты это увидишь.

— А мне и видеть ничего не нужно, мой дорогой, — Оксана лишь пожала плечами. — О вас говорят все, кому не лень.

— А тебе больше нечем заняться, кроме как слушать?

— Дим, я не хочу с тобой ссориться. Но, если ты не понимаешь, я скажу напрямую: я люблю тебя. И то, что ты прямо у меня на глазах встречаешься с другой и врешь мне об этом… Хотя бы наберись мужества и скажи прямо, что ты с ней спишь. Я, знаешь ли, тоже нравлюсь противоположному полу. И найти тебе замену мне не составит ровным счетом никакого труда.

Это признание в любви заставило Дмитрия мысленно выругаться. Ну вот почему в жизни всегда получается так по-идиотски: когда кто-то нравится, он обязательно состоит уже с кем-то в паре или не заинтересован в тебе, но при этом ты непременно оказываешься симпатичен тому, кто не привлекает тебя.

— Не устраивай детский сад, — ответил он. — Идет война, и последнее, о чем тебе надо сейчас думать…

— Именно во время войны думаешь о том, что завтра человека, которого ты любишь, может уже не стать, — перебила его Оксана. — А ты только и делаешь, что врешь. Если ты с ней, то так и скажи. Я больше не намерена унижаться.

Сказать, что она была в бешенстве — это ничего не сказать. Оксана никак не могла понять, в чем их проблема? Лесков упрямо утверждал, что они — всего лишь друзья, но в тот момент, когда она пришла навестить его в госпитале и поцеловала его, он ответил на поцелуй. А сейчас вдруг пошел на попятную и прикрывается какой-то мифической занятостью. Да, теперь он в совете, но не круглосуточно ведь.

Бесило еще и то, что он что-то умалчивал. То ли о себе, то ли о своей новой работе, но между ним и Оксаной постоянно была какая-то недосказанность. И теперь девушка начала понимать, что этой самой недосказанностью является лабораторная стерва с самомнением, как у древнегреческого божества. Что он вообще в ней нашел? Если только внешность. В целом Воронцова была пустой самодовольной куклой, которая разбиралась только в химии, и то только тогда, когда рядом стоял более опытный мужчина вроде Вайнштейна. А поведение этой девицы с коллегами и вовсе вызывало лишь отвращение — столько высокомерия и холодности было в ее взгляде. Та же Оленька откровенно ее побаивалась. Бедняжка даже плакала несколько раз из-за язвительных нотаций Воронцовой. К тому же Оле казалось, что Эрика настраивает против нее Альберта, к которому девушка испытывала далекие от субординации чувства. Получается, мало того, что эта лаборантка решила захапать себе Вайнштейна, так еще и нацелилась на Лескова. Вот только черта-с-два она его получит.

— Мы поговорим, когда ты успокоишься, — устало ответил Лесков. — Главное, перестань придумывать себе разные небылицы.

— Просто ответь мне: ты с ней?

— Просто отвечаю: нет! Всей станции известно, что Воронцова меня ненавидит. Да и я не испытываю к ней великой симпатии. Мы всего лишь вынуждены вместе работать.

— Значит, ты ее ненавидишь? — нарочито громко спросила Оксана. — Ладно, тогда тема закрыта. Когда освободишься, зайди, пожалуйста, ко мне. Не хочу, чтобы наш разговор слышала вся больница.

«Господи, неужели еще не все?» — с досадой подумал Лесков. Он знал, что тот проклятый поцелуй ему еще аукнется, и уже предчувствовал, что последнее восклицание Оксаны касательно его ненависти к Эрике, донеслось и до Воронцовой.

В этом он убедился, едва постучавшись в дверь ее кабинета. Прежнее дружелюбие будто смыло волной, и Эрика снова предстала перед Дмитрием той самой высокомерной стервой, которую Лесков привык лицезреть каждый день.

— Надеюсь, обошлось без кровопролития? — с язвительной иронией произнесла брюнетка, пропуская Лескова в помещение.

— Кровь мне пускают только «костяные» и вы, — без тени веселья ответил Дмитрий и, не дожидаясь разрешения, первым прошел в лабораторию. Эрика направилась следом.

— Я правда не хотела рушить вашу личную жизнь, — нарочито ласково произнесла она. Почему-то сейчас девушке сделалось смешно. Она никак не ожидала, что та медсестра додумается приревновать «процветающего» к ней, к той, кого он на дух не переносит.

— Даже вы не в состоянии разрушить того, чего нет.

— Ах да, припоминаю… Кажется, что-то и впрямь рухнуло, когда одна из медсестер ушла с Адмиралтейской следом за своим парнем.

Эта фраза стала последней каплей в чашу терпения Дмитрия. Что-что, а позволять этой девушке язвить в адрес Кати он не собирался.

— А вот сейчас вы перегибаете палку, — резко произнес он.

Эрика на миг замерла, перестав подготавливать шприц для анализа, после чего положила его на стол и с ироничной улыбкой на губах повернулась к Лескову. Вот только эта улыбка немедленно угасла. Она посмотрела Дмитрию в глаза, и от его взгляда девушке вдруг сделалось не по себе. Еще пару секунд назад Эрике казалось, что она разговаривает с человеком, но сейчас Воронцова едва ли не кожей ощущала присутствие того, другого существа, которое позволяло Дмитрию называть себя «иным». В темно-синих глазах отчетливо проглядывались светящиеся янтарные крапинки. Он не использовал на ней свои способности внушения страха и уж тем более не пытался подчинить ее волю — цвет его глаз изменился непроизвольно, как бывало всегда, когда он не мог скрывать свои эмоции.

Девушка невольно отступила на шаг назад, когда Дмитрий приблизился к ней, и, мягко взяв за плечи, спросил:

— Вы сами еще не устали от нашей вражды?

Она ожидала услышать что угодно, но только не это. И в первый миг даже не нашлась, что ответить. Его прикосновения не вызвали должного отвращения — напротив, ощущать тепло его ладоней было даже приятно. Сердце забилось быстрее, и чтобы скрыть свое странное волнение, Эрика заставила себя добавить нотки иронии своим словам:

— А вы хотите предложить перемирие? Или уже сдаетесь на милость победителя?

Лесков невольно усмехнулся — даже сейчас эта девица продолжает острить.

— Я не вижу победителя, — мягко произнес он. — Я вижу перед собой красивую умную женщину, которая почему-то изо всех сил пытается вызвать к себе неприязнь и при этом постоянно выручает меня.

Он был слишком близко, и от этого мысли разбегались во все стороны. Эрика даже разозлилась на себя. Она не собиралась робеть перед ним, как плаксивая Оленька, вот только вся язвительность куда-то разом подевалась. Девушка не могла понять, почему она чувствует и страх, и интерес одновременно. С одной стороны «иной» мог сделать с ней что угодно и выставить все так, будто Эрика сама причинила себе вред. Но с другой стороны ей не хотелось, чтобы их разговор обрывался, и чтобы исчезли янтарные крапинки в его глазах. Было в этом нечто мистическое, отчего по коже девушки вдруг побежали мурашки.

— Я не выручаю вас, а изучаю, — нарочито холодно ответила она. — Если вас заберут в другую лабораторию, я останусь без своего главного развлечения.

— Вы поэтому так беспокоились, когда я и Альберт ушли на Адмиралтейскую?

— Альберт — мой друг. А вы — мое хобби.

— Давайте договоримся: с этой минуты мы заканчиваем провоцировать друг друга на никому ненужные эмоции и начнем спокойно работать. Нам необязательно друг другу нравиться, но нам обоим нужен результат.

В тот же миг Эрика почувствовала, как пальцы Дмитрия на ее плечах сжались крепче. Она машинально положила руку ему на грудь, желая то ли оттолкнуть, то ли почувствовать биение его сердца. Ее взгляд на мгновение задержался на его губах, после она тихо произнесла:

— Думаю, вам уже пора меня отпустить. Позвольте мне закончить начатое.

Лесков усмехнулся и послушно отстранился от своей собеседницы. До конца процедуры они больше не разговаривали. Дмитрий молча наблюдал за действиями девушки, то и дело задерживая взгляд на ее сосредоточенном лице. Было видно, что ей неловко, и он гадал, чем вызвана подобная реакция: его прямолинейностью, прикосновением или тем, что она показала свой испуг?

Затем ему вспомнились обвинения Оксаны. С чего она вообще взяла, что между ним и этой девушкой что-то может быть? Да, Эрика действительно красива, особенно сейчас, когда ее высокомерная маска дала трещину. Но представить ее своей женщиной было чертовски странно.

— О чем вы сейчас думаете? — внезапно спросила Воронцова, не в силах дольше выдерживать на себе его изучающий взгляд. — Только не лгите. Хотя бы раз для разнообразия.

— Меня уже вторая женщина за последние десять минут обвиняет во лжи, — заметил Лесков, поднимаясь с места и раскатывая рукав рубашки. Затем он попрощался и покинул кабинет, так и не ответив на заданный вопрос.

Глава IX

Направляясь обратно в правительственное здание, Лесков вновь вспомнил о том, что хорошо бы наконец зайти к дочери Бехтерева и выяснить, что за цирк она устроила. А заодно отдать ей ее злосчастного дракона. Скорее всего она действительно приходила за тем, чтобы получить обратно свою игрушку. Наверное, Альберт все же успел как-то проболтаться Ивану, а тот в свою очередь поспешил обрадовать дочку. Но перед этим Лесков хотел проведать еще одного человека. Быть может, именно он сумеет ответить Дмитрию на вопрос, почему Вайнштейн не чувствует настоящей энергетики Одноглазого.

Лесков спустился в отсек, где содержали арестантов. Охранник, дежуривший на входе, смерил его тяжелым взглядом — Дмитрию даже не пришлось объяснять причину своего визита, все и так уже ее знали. Эта самая «причина» сидела в одиночной камере под таким надзором, словно там содержался сам дьявол.

— Как он себя вел? — сухо спросил Лесков, когда второй солдат вызвался его проводить.

— Нарывается, — ответил мужчина. — После того, как вы запретили его бить, совсем охамел, паскуда. Провоцирует ребят, а потом ржет, как обезьяна, видя, что они ведутся.

— Я же предупреждал, что не нужно обращать на него внимания.

— Попробуй тут не обращать, когда у этой падлы пасть вообще не закрывается. Чухнул, что теперь его не тронут, и давай развлекаться. Я бы ему башку проломил, и на этом бы все проблемы закончились.

— Это не вам решать, — ответил Дмитрий.

— Но и не вам, — огрызнулся охранник. — Если вы теперь в совете, это не значит, что мы все забыли. Вы отравили воду! Вы уничтожили…

— Хватит, — в голосе Лескова послышалась сталь, и солдат немедленно прервался. На его лице появилась гримаса ненависти, но продолжить обвинять Дмитрия вслух он уже не посмел. В молчании они добрались до двери камеры, подле которой находился робот. Это было единственное существо, мимо которого заключенный не смог бы проскочить незаметно и которое не сумел бы одолеть врукопашную.

Дмитрий с удивлением обнаружил Эрика в дальнем углу пустой комнаты. Куда- то подевались стол, стулья и кровать. Наверное, исчез бы и унитаз, если бы его можно было выкорчевать.

Прижавшись спиной к стене, Эрик вальяжно сидел на полу, словно находился не в тюрьме, а в какой-нибудь кальянной в Абу-Даби. Как позже выяснилось, в отместку за его длинный язык охранники забрали у него все предметы мебели, оставив на полу лишь матрац. Отсутствовали даже подушка и одеяло.

Внешний вид Эрика тоже оставлял желать лучшего, однако теперь наемник хотя бы был чистым и не таким измученным.

Заметив Дмитрия, парень криво ухмыльнулся.

— Так-так-так, — протянул он, с любопытством глядя на своего посетителя. — Какая приятная и неожиданная встреча. Неужто Черный Барон лично пожелал навестить своего самого преданного слугу?

— Избавьте меня от этого театра, — холодно ответил Лесков. — Я к вам по делу.

— Конечно же, по делу. Разве Дмитри Лескоу может позволить себе тратить драгоценное время на всякую ерунду? Я вас слушаю, господин. Чем могу быть полезен?

— Только скажите, и я ему все зубы пересчитаю! — процедил охранник, надеясь, что хоть сейчас Дмитрий даст добро набить смазливую рожу это пацана. Но вместо этого Лесков лишь попросил оставить их наедине.

— На вас жалуются, Эрик, — произнес он, когда солдат вышел из комнаты и запер за собой дверь. Фостер был прикован, поэтому Дмитрий не рисковал, оставаясь с ним вдвоем.

— Жалуются? На меня? — лицо наемника приняло самый что ни на есть обиженный вид. — Меня оклеветали! Я же само послушание. Сижу в уголке, никого не трогаю, жду ваших указаний. Я уже говорил, что предан вам всей душой?

— Тем не менее это не мешает вам раздражать охранников. Понимаю, что вы это делаете со скуки, но…

— Ну раз понимаете, тогда я тем более ни в чем не виноват. Сидеть здесь сутки напролет довольно скучно. Мне девятнадцать, а не девяносто, поэтому развлечения приходится изобретать самому. Дали бы мне хотя бы книжку что ли… Неужели на весь город ни у кого не найдется книжки? Или пустите меня на поверхность, я сам найду себе какое-нибудь приличное чтиво. Я помню, у вас на Невском был «Буквоед»… Кстати, это очень странно — называть книжный магазин именем монстра, который жрет буквы. Будь я ребенком, я бы в жизни туда не пошел.

Услышав, как американец расшифровал название книжного магазина, Дмитрий нервно дернул бровью, однако переубеждать его не стал. Сейчас его интересовало кое-что другое, и поэтому, когда Эрик попросил у него книгу, Лесков пообещал выполнить его просьбу.

— Так зачем вы пожаловали? — наемник снова осклабился. — Вряд ли для того, чтобы отчитать меня за плохое поведение. В противном случае вы бы пришли гор-а-а- аздо раньше.

— Меня интересуют некоторые нюансы ваших способностей, а именно — можете ли вы скрывать свою энергетику, находясь без сознания?

Фостер удивленно вскинул брови.

— А так бывает? — спросил он. — Сколько я себя помню, но подобных навыков за собой не замечал. То, о чем вы спрашиваете, это точно не способности «теневого».

— Тогда чьи?

В ответ Эрик весело улыбнулся:

— А что вы задумали? Хотите дать мне новое задание? Вперед! Меня уже тошнит киснуть в этом убогом месте. Я вообще считаю, что после того, что я для вас сделал, вы просто обязаны относиться ко мне лучше.

— Я держу вас здесь для вашей же безопасности. Правда, оставлял я вас в окружении мебели, — Лесков скрестил руки на груди, чувствуя, что болтовня наемника начинает его раздражать. — Пока я не докажу, что это не вы уничтожили Адмиралтейскую, выпускать вас в город как минимум опасно.

— Опасно для них или для меня? Вы за меня не бойтесь, я уже парень совершеннолетний, могу за себя постоять. Главное, скажите своим ручным медведям, чтобы они ко мне не лезли. И всё пройдет хорошо… Ну что вам стоит, а?

— Вернемся к теме, — прервал его разглагольствования Лесков, — есть ли еще разновидности «иных», которые могут скрывать свою энергетику?

— Ну если только «бестелесные», — Эрик пожал плечами. — Обычно эти уроды проникают в тело «хозяина» и сливаются с его энергетикой. Так что в результате чувствуется только энергетика обычного человека. А почему вы спрашиваете?

— Это не важно, — задумчиво ответил Лесков. Что-что, а мысль о том, что в спасенном ими полукровке может находиться «бестелесный» не приходила ему в голову. Это было плохо. Чертовски плохо.

— «Бестелесные» состаривают тела своих хозяев, верно? — тихо спросил он.

Фостер кивнул:

— Полукровку — лет за десять максимум, человека — за несколько месяцев. Само собой, наиболее лакомое для них тело — это тело «истинного». Тогда они могут жить столетиями.

— А как определить «бестелесного»?

— Подойдите к нему и спросите, — наемник весело ухмыльнулся. — Вы же «шепчущий».

— Неужто все так просто? — усомнился Лесков.

— Нет, конечно, если у вас где-то завалялся «блуждающий во сне», то обратитесь к нему. Но эта разновидность одна из самых редких. В свое время «паразиты» основательно сократили их популяцию, так как они запросто могли уничтожить того же «бестелесного» во сне или изгнать его из своего тела. Но и «бестелесных» в мире практически не осталось — наши папаши-кайрамы хорошенько потрудились, избавляясь от них. Хоть в чем-то преуспели.

— Но каким образом «бестелесные» захватывают своего «хозяина»?

— Те сами разрешают им. Добровольно. Зная, что потом постареют и умрут. Вы удивлены?

— Я слабо представляю полукровку, который согласился бы на подобное.

— Напротив, таких идиотов очень много. Например, потерявшему семью предлагают воскресить его близких, нищему — разбогатеть, одинокому — найти свою любовь.

— И они выполняют свои обещания? — усомнился Дмитрий.

— Кто-то говорит, что да, так как «бестелесные» обладают способностями всех разновидностей кайрамов, только очень посредственно. А кто-то утверждает, что «бестелесные» лишь вытесняют сознание хозяина на задворки, где показывают ему различные образы, в то время как сами прекрасно живут в его теле реальной жизнью. И часто воплощают фантазии того идиота в жизнь посредством смены поведения. Например, какая-нибудь одинокая курица внезапно надевает коктейльное платье, меняет прическу, наносит макияж и идет в то место, где водятся мужчины. При этом ведет себя уверенно и от этого становится привлекательной. И пока сознание этой клуши развлекается с голливудским актером, «бестелесная» превосходно обустраивает свою личную жизнь. Правда, длится все это баунти не слишком долго: потом, начиная стареть, она отыскивает новое тело и переселяется в него.

Видя в глазах Лескова недоверие, Эрик снова весело ухмыльнулся.

— Вы нашли «бестелесного», я прав?

— Возможно, — тихо ответил Дмитрий.

— Мой вам совет: убейте его как можно скорее. Если хотите, я сам это сделаю для вас. Ну же, босс, выпустите меня уже отсюда.

— Я не уверен, что это «бестелесный». Но попробую спросить его…

— Главное, чтобы в ответ он не успел предоставить вам другую личность — личность хозяина, которая вам искренне скажет, что в нем никого нет.

Лесков нахмурился. Откуда вообще вся эта дрянь взялась на их планете? Почему кайрамы не зачистили всех «паразитов», когда у них была такая возможность? Вместо этого они были заняты тем, что развлекались с женщинами и увеличивали население Земли.

— Как его убить? — спросил Дмитрий. Он посмотрел на своего собеседника и вновь заметил на его губах довольную улыбку. Казалось, Эрик ждал этого вопроса и сейчас тянул время, набивая себе цену.

— Элементарно! Поручите это мне. Я убью его чисто и, если нужно, даже безболезненно. Он даже не успеет понять, что с ним случилось.

— Вам действительно плевать, кого вы собираетесь лишать жизни? — Дмитрий задал этот вопрос с долей иронии, но на самом деле он мысленно ужаснулся кровожадности этого парня. Казалось, если ему поручат убить младенца, Эрик сделает это без всяких зазрений совести.

— Ну кто-то же убивает тараканов, при этом не задумываясь, есть ли у них семья, и какие у них планы на будущее. Вот и я так же. Я убил собственную мать, так что убить кого-то постороннего мне раз плюнуть.

— И сколько же стоила проделанная работа? — Лесков произнес это как можно более равнодушно, однако от слов Эрика ему сделалось не по себе. Конечно же, он мог лгать, но какой в этом смысл? Тем более, какой толк лгать тому, кто с легкостью может это проверить?

— О, за это мне заплатила собственная мамаша. Я получил моральное удовольствие, убив суку, которая сдала меня в питомник, как какую-то вшивую дворнягу. Осталось только найти своего настоящего папашу… Вам никогда не хотелось этого сделать?

— Найти своих родных?

— Убить их. Никогда не думали о том, что пока вы сидели в детском доме, ваша мамаша могла завести нового мужика и родить ему еще одного ребенка. Никогда не думали, что какой-то маленький уродец занял ваше место? Только не говорите: Господь им судья. Мы-то оба знаем, что, чтобы суд состоялся, для этого нужно приложить руку.

Лесков не стал отвечать на этот вопрос, зато задал следующий, который сейчас волновал его куда больше чем откровения Фостера.

— Если я поручу вам убить «бестелесного», как вы это сделаете, сохранив тело «хозяина»?

— Так не получится, — на лице Эрика промелькнула досада. — «Бестелесный» подыхает тогда, когда ему некуда переместиться, потому что в трупе он подыхает.

— И больше никаких вариантов?

— Нет, ну если вы, конечно, раздобудете «блуждающего во сне», — усмехнулся Эрик. — Хотя как вы это сделаете? Разве что выйдете на улицу с плакатом или подадите объявление на сайте знакомств: ищу такого-то, лунатиков просьба не беспокоить.

В этот миг Дмитрий понял, почему солдаты так сильно ненавидят этого парня. Ему самому внезапно захотелось от души треснуть этого клоуна, благо, он сдержался.

— Я ответил на ваши вопросы, теперь, может, выпустите меня ноги размять? — снова заныл Фостер.

— Благодарю за информацию, — сухо ответил Дмитрий, после чего постучал по двери камеры.

— И это все? Только «спасибо»? А как насчет моральной компенсации? Пришлите мне какую-нибудь массажистку или хотя бы пачку сигарет? Эй, Лескоу…

Но Дмитрий уже скрылся за дверью. Однако спустя какое-то время Эрику все же принесли несколько книжек, что немало обрадовало его. От созерцания пола, потолка и стен его уже тошнило. Подборку для него сделал никто иной, как Тимур. Он принес для него «Преступление и наказание», «Двенадцать стульев» и «Русские народные пословицы и поговорки».

— В этой книжке собрана вся мудрость русского народа, — произнес он, указав Эрику на последнюю, больше похожую на брошюрку. — Может, почитаешь и тоже поумнеешь. Найдешь в себе хоть что-то человеческое.

Фостер не стал комментировать это заявление, однако после такой рекламы пословицы и поговорки заинтересовали его наиболее всего. Едва Тимур ушел, наемник немедленно углубился в чтение.

Что касается Лескова, то он наконец вернулся в свой кабинет и извлек из ящика фигурку дракона. Затем положил ее в черный тканевый пакет и направился на поиски юной Бехтеревой.

На уроке математики девочки не оказалось, однако преподавательница все же сообщила Дмитрию, где ее искать. Оказывается, Вику вызвали к директору вместе с ее отцом, так как до сих пор проводится разбирательство, почему она ночью без разрешения покинула спальню.

— Пускай вы и входите сейчас в совет нашей станции, но это не означает, что Вика может прикрываться вашим именем! — строго сказала учительница, недовольно глядя на Лескова. — Вика и так проблемный ребенок. Столь дерзкую девочку нужно еще поискать… И с одноклассниками у нее проблемы, и с учителями, так теперь еще и убегать начала. Что это такое?

— Я поговорю с ней, — спокойно ответил Дмитрий. Но до кабинета директора он так и не дошел — Иван и его провинившаяся дочь встретились ему в коридоре. Бехтерев выглядел мрачным, как грозовая туча, в то время как девочка понуро плелась чуть позади, но при этом крепко держа его за руку. Эта сцена невольно вызвала у Дмитрия веселую улыбку.

— Здарова, — удивленно поприветствовал его Иван. — Ты меня что ли ищешь?

— Вас обоих. Нужно поговорить.

Иван на миг задержал взгляд на черном тканевом пакете в руке Лескова, после чего ответил:

— А-а-а, ну пошли тогда в ее комнату. Правда, у нее сейчас математика.

— Она закончится через шесть минут, — немедленно вставила свои «пять копеек» девочка, отчего Иван хмуро покосился на нее. Затем он вновь обратился к другу:

— Ну что там у вас на Владимирской?

— Еще один полукровка.

Дмитрий нарочно обронил это слово, желая посмотреть на реакцию Вики. И девочка на самом деле тут же навострила уши.

— Да ладно? — не поверил Иван. Но, взглянув еще раз на Вику, он тут же добавил, — Потом расскажешь. Мне уже хватило на сегодня полукровок. Эта красавица удрала из детского здания, потому что якобы хотела его отыскать.

— Я лишь хотела посмотреть на него! — начала оправдываться девочка. — Почему его никому не показывают?

— Это тебе не зоопарк, чтобы всем всё показывали, — проворчал Иван. — И кто тебе вообще давал право прикрываться именем Димы? Ты не подумала, что у него могут возникнуть из-за тебя неприятности?

— Подумала, — тихо произнесла Вика. — Но еще я подумала, что Диму сначала вообще держали в тюрьме. А теперь он в совете. Так что выкрутится.

Однако, заметив, как меняется лицо Ивана, девочка поспешно добавила:

— Но больше я так никогда делать не буду! Честно!

— Откуда ты вообще узнала про полукровку? — спросил Дима.

— Мой с Ромкой разговор подслушала, — Бехтерев устало вздохнул. — Она уже не в первый раз удирает. В прошлый раз пришла ко мне в казарму.

— Я хотела пожелать тебе спокойной ночи! — воскликнула девочка. — Ты забыл меня навестить.

— Я не забыл. Я бы зашел чуть позже.

— Я боялась, что ты погиб!

— Я знаю, — чуть понизив голос, ответил Иван. — Но ты не должна больше убегать. Понимаешь?

— Да. Но я все равно очень хочу посмотреть на полу человека.

— Он — обычный. Если бы он шел тебе навстречу, ты бы никогда не поняла, что он как-то отличается от нас.

— А почему он тогда полукровка? — не унималась девочка. В ее взгляде вдруг промелькнула странная тревога. Разумеется, детям всегда интересно что-то необычное, но Вика словно вцепилась в эту информацию. Ей и так в прошлый раз влетело от Ивана, что она сбежала к нему в казарму. Сильно влетело — они редко так ссорились. Но, несмотря на это, новость о полукровке заставила ее сбежать еще раз. Причем она даже умудрилась фамилией Димы запугать одного из охранников.

Иван ответил на ее вопрос лишь тогда, когда они добрались до спальни девочек, и Вика уселась на свою кровать.

— Понимаешь, — начал он, стараясь подобрать нужные слова, — в природе встречаются вещи, которые еще не изучены до конца. Например, разные загадки вроде Бермудского Треугольника, где пропадают корабли. Ну или тот же космос: там много планет, и, возможно, на одной из них живет еще кто-то.

— Полукровка — инопланетянин? — в ужасе воскликнула девочка. Ее глаза округлились, словно она увидела перед собой какое-то непонятное чудище.

— Может быть, — Иван пожал плечами. — Точнее, кто-то из его родителей был… Не отсюда.

Он ожидал, что девочка заинтересуется еще больше, но вместо этого Вика заметно побледнела. Она выглядела настолько напуганной, что, казалось, вот-вот расплачется.

— Эй, ты чего? — Иван опустился рядом с ней на кровать и, коснувшись ее лица, ласково провел большим пальцем по щеке девочки. — Не бойся. Тебя никто не тронет. Я же с тобой.

Губы Вики предательски задрожали, и она, забыв о присутствии Лескова, буквально бросилась Ивану на шею. В этом жесте было столько отчаяния, что парень откровенно оторопел и ошарашенно посмотрел на Дмитрия. Но почему-то его друг выглядел отнюдь не удивленным. Взгляд Лескова показался ему скорее изучающим, как у человека, который разобрал какой-то необычный двигатель с целью выяснить, как он работает.

— Вик, ну ладно тебе, — Бехтерев обнял девочку в ответ, и та лишь крепче прижалась к его груди.

— Я больше никогда не расстрою тебя, — услышал он. — Я хочу остаться с тобой.

Иван снова озадаченно посмотрел на Дмитрия.

— Я тебя никому не собираюсь отдавать.

— Даже, если что-то будет не так?

— У нас с тобой вечно все не так, но мы же вместе.

— Обещаешь?

— Я уже сто тысяч раз тебе обещал. Но если еще раз надо, то еще раз обещаю. Эй, ты меня слышишь?

Вика молча закивала, но отпускать шею Бехтерева не спешила.

— Вика, я обещал тебе кое-что раздобыть на Адмиралтейской, — тихо произнес Лесков, не сводя внимательного взгляда с затылка девочки. Когда она обернулась, в ее заплаканных глазах промелькнула тень интереса. Затем Вика автоматически перевела взгляд на пакет, про который уже и думать забыла. Однако, когда девочка достала из него фигурку своего дракона, ее губы вновь задрожали. Она положила игрушку на край постели, словно это было какое-то опасное насекомое вроде скорпиона, и затравленно посмотрела на Лескова. И такая реакция еще больше поразила Ивана. Дмитрий принес ей фигурку, о которой она буквально бредила с тех пор, как оказалась на Спасской. Но сегодня поведение Вики было мягко говоря странным. Ее словно подменили. Да и взгляд друга показался Ивану не менее странным. Казалось, он узнал вора, который в прошлом году украл у него кошелек. Дмитрий и Вика смотрели друг на друга так, словно знали какую-то тайну.

— Вы сами полукровка, — внезапно произнесла Вика чуть ли не с вызовом. — Невозможно приказывать «костяным», невозможно менять в темноте цвет глаз, невозможно так быстро выздоравливать!

Иван хотел было что-то сказать, но Дмитрий опередил его.

— Верно, — сухо произнес он. В его голосе не было ни мягкости, ни дружелюбия. — А вот кем являешься ты?

Почему-то Лескову внезапно вспомнились разновидности «иных», которых Альберт называл «бестелесными». Они были «паразитами» и вселялись в тела обычных людей, отчего те состаривались гораздо быстрее.

— Я обычная! — девочка буквально выкрикнула эти слова.

— Настолько обычная, что можешь убить «костяного» одним взглядом?

Иван снова хотел было вмешаться, но в тот же миг глаза Лескова окрасились медным, и его друг не произнес ни слова.

— Это не я его убила, а что-то невидимое, — теперь уже Вика понизила голос до шепота. — Оно и вас убьет, если вы попытаетесь мне навредить. Лучше оставьте меня в покое.

— И давно оно с тобой?

— Давно. Гораздо дольше, чем вы можете себе представить!

Губы Лескова тронула странная улыбка. Все это время эта девочка была у него перед носом, а он даже не догадывался, кто перед ним. Альберт не назвал ее имя, не желая, чтобы Дмитрий втягивал ее в войну, из которой сам вряд ли выберется живым.

— Я — не враг тебе, Вика, — чуть мягче произнес Лесков. — Иван — мой лучший друг, а ты — его часть. Я хочу помочь тебе. Однажды один человек так же помог мне. Он научил меня управлять моими способностями.

— Я умею управлять своими, — дрожащим голосом ответила Вика. — Оставьте меня в покое! Я — не чудовище! Я никому не причиняла вреда.

— Как ты узнала, что ты другая? Из-за чешуи?

— У меня нет никакой чешуи!

«Или ты просто не знаешь о ее наличии», — подумал Дмитрий. Впрочем, озвучивать это не стал — еще не хватало, чтобы потом девочка из любопытства начала себя резать.

— Тогда почему драконы?

— Это не драконы. Это кайрамы.

Девочка бросила взгляд на Ивана, поражаясь тому, что он до сих пор молчит. А затем поняла, что это Лесков приказал ему. Но сейчас Вика была этому даже рада. Она боялась услышать, что Иван больше не хочет видеть рядом с собой чудовище.

— Кто рассказал тебе о кайрамах? Кто-то из местных.

— Я не могу вам сказать.

— Тогда я заставлю тебя, — хладнокровно произнес Лесков.

— Тогда оно навредит вам! — снова выкрикнула девочка. В ее глазах отразился неподдельный ужас. — А я не хочу причинять вам вред. Я не желаю вам зла. Зачем вы все это начали?

— Потому что мне нужна твоя помощь.

Услышав эти слова, Вика растерянно замерла.

— Чтобы я раздавила всех «костяных»? — спустя какое-то время осторожно спросила она.

— А ты разве можешь это сделать?

— Нет. Я и тогда не знала, что раздавлю. Я пыталась помочь папе и представила, что «костяной» — это жук, и его можно расплющить. Но я никогда так не делала с людьми. Только с тем чудовищем и только один раз.

Вика начала говорить более открыто, и Лесков немедленно сменил тактику. Его голос сделался мягким, почти бархатистым, и он рассказал о том, как впервые опробовал свои способности на человеке.

— Как сейчас, — добавил он. — Я попросил Ивана послушать нас, но не перебивать.

Извини, пожалуйста, — с этими словами он виновато посмотрел на друга, и его глаза вновь окрасились медным.

— Хреново ты держишь свои обещания, — вырвалось у Ивана, после чего он растерянно посмотрел на Вику. — То, что ты сказала Диме, это… Это правда?

Девочка моргнула, и по ее щекам покатились крупные слезы.

— Что за «оно», Вика? — севшим голосом произнес Иван. Он был настолько поражен, что каждое слово давалось ему с трудом. И он был напуган. Лесков впервые видел друга в таком состоянии.

— Что-то невидимое. Оно иногда что-то приносит мне. Или двигает предметы. Впервые оно пришло ко мне, когда я уже жила у тебя. Помнишь, я сказала тебе, что нашла на улице фигурку своего первого дракона, когда играла во дворе с няней?

Иван медленно кивнул.

— Я обманула тебя, потому что если бы я сказала правду, ты бы решил, что я — врушка. А я не хотела, чтобы ты так думал. Эту фигурку мне подарил мой настоящий папа. Я видела его только один раз — он пришел ко мне ночью. Ты спал и не мог его увидеть или услышать. Мы говорили очень тихо.

— Как он нашел тебя?

— Ему мама сказала.

— Но почему ты не разбудила меня? И почему ты открыла дверь незнакомому человеку?

— Я не открывала. Он сам открыл. И вообще-то он зашел через балконную дверь. У него тоже есть Оно, и Оно подняло его на наш этаж. И открыло ему дверь. Сначала я перепугалась, но папа попросил меня не бояться. Он сказал, что он — кайрам, и что я тоже наполовину кайрам. Когда я спросила, что это такое, он сказал, что знал, что я спрошу. И дал мне фигурку дракона. Больше я его никогда не видела.

— Тогда зачем он приходил? — спросил Дмитрий. Он подумал про собственного папашу, который и вовсе позволил ему валяться на пороге детского дома с запиской «Алирэн».

— Чтобы сказать мне, что он не может быть со мной. Потому что тогда я буду в опасности. Кайрамам нельзя заводить детей с обычными женщинами. Поэтому он исчез, но его мучило чувство вины.

— Ах его мучило чувство вины! — внезапно эту же неприязнь к некоему отцу ощутил и Иван. Знал, что нельзя с женщинами, но при этом столь пикантный запрет не помешал ему трахнуть Алинку и бросить ее с ребенком. И его совершенно не заботило, что Алинкин сожитель — конченый урод, который запросто мог избить ее и Вику.

— Он назвал тебе твое настоящее имя? — спросил Дима.

— Нет, — девочку удивил этот вопрос. — А у тебя есть другое имя?

— Да. Алирэн. Мой папаша соизволил мне сообщить его перед тем, как выбросить из своей жизни. Ну а твой? Он сам хотя бы представился?

— Нет. Сказал, что мне нельзя знать его имя. Если я буду думать о его имени, меня могут найти те, кто перемещается во сне в мысли других людей.

«Блуждающие во сне?» — подумал Лесков. «Но почему его ищут? Неужели он тоже „паразит“?»

Тогда в разговор снова вступил Иван:

— Он сказал, где познакомился с твоей мамой?

— В клубе на танцах. Но он видел ее всего несколько раз.

«Понятно, был бухим и не успел вовремя вытащить», — зло подумал Бехтерев. «А потом прилетел, как гребаный Карлсон, и заявил, что не может быть со своим ребенком. Урод!»

— Как он выглядел? — спросил Дима. В какой-то момент он представил, что это Бранн Киву так «наследил».

— У него волосы такого же цвета, как у меня. И он красивый. Был одет в белую рубашку и светло-серые штаны. Глаза зеленые.

«Разумеется, Бранн — не единственный телекинетик», — подумал Лесков. Почему- то теперь мысль о том, что Киву мог по пьяни развлечься в дешевеньком клубе с какой-то девицей, показалась ему глупой. Бранн был помешан на роскоши и «классе» — он скорее бы занимался любовью в дорогущем отеле или на яхте с какой-нибудь заслуженной виолончелисткой, нежели вот так, наспех, абы с кем.

— А как ты узнала, что можешь двигать предметы? — тем временем спросил Иван.

— Когда ты посадил моего дракона на угол шкафа, чтобы он сидел сверху и смотрел на меня. А мне захотелось с ним поиграть. Я взяла стул и попыталась его достать, но я тогда была еще слишком маленькой и не дотягивалась. И он прилетел мне прямо в руки. Сам. Мой настоящий папа сказал, что драконы на самом деле хорошие. И поэтому я их люблю. А дураки, которые ничего не знают, считают их плохими и думают, что они едят людей.

В тот же миг, словно испугавшись своих слов, она поспешно добавила:

— Я не могу быть кайрамом. Так что не бойся, папа.

Иван выглядел так, словно мир перевернулся, а его не предупредили. Он ошарашенно посмотрел на Дмитрия, словно хотел, чтобы тот сказал, что все это шутка. Мол, мы тебя развели, можешь уже снимать лапшу с ушей. Но Лесков молча отвел взгляд.

— Ты должна была мне все рассказать! Я же… я же не просто кто-нибудь. Я же заботился о тебе.

Внезапно шок у Ивана сменился обидой, точно такой же, как было, когда Дмитрий не рассказал ему правду. Хотя нет, всё было гораздо хуже. Он почувствовал себя жестоко обманутым. Ему всегда казалось, что его приемная дочь доверяет ему. Но сейчас Ивану вдруг почудилось, что все это время она мастерски притворялась, чтобы ее не дай бог не отдали обратно Алине и тому дальнобойщику. В конце концов, эта девочка была «иной».

— Я боялась, что ты меня бросишь. Подумаешь, что я — чудовище. Или что я тебя больше не люблю.

Вика словно прочитала его мысли. В одно мгновение она снова прижалась к Ивану и, уткнувшись лицом в его шею, быстро зашептала:

— Не бросай меня. Ты же обещал!

Затем она разрыдалась. Она вцепилась в ткань рубашки Ивана, словно утопающий хватается за край лодки, судорожно, едва ли не до боли в суставах. И Иван не смог не обнять ее в ответ. Кем бы Вика не была, она все равно останется для него его маленькой девочкой. Он взял ее к себе, не задумываясь над тем, что она ему не родная. Иван не хотел ей того детства, которое помнил сам. В этом запуганном до смерти ребенке он увидел самого себя, только с той разницей, что в отличие от нее он озлобился. Его настоящий отец так же избивал свою жену и ребенка, а под столом в их убогой квартирке постоянно выстраивались ряды бутылок.

Как-то Олег спросил его, почему он забрал у Алины Вику, если та не является его дочерью? Зачем спас чужого ребенка? На что Иван с насмешкой ответил: «А это я себя спасал. Когда-то я очень хотел, чтобы меня точно так же забрал мой сосед. Хороший был мужик».

Тогда Бехтерев и представить не мог, что настолько привяжется в девочке. Поначалу маленькая Вика его даже немного раздражала — она вызывала множество неудобств: нельзя было устраивать дома пьяные вечеринки, нельзя было приводить «одноразовых» подружек, нельзя было спокойно посмотреть порнушку перед сном. Всё, то что мог позволить себе обычный молодой холостяк, было под запретом. К тому же, ребенок, пусть и чужой, требовал к себе много внимания. Гораздо больше, чем рассчитывал Иван. Он нанял ей няню, надеясь, что Вике этого будет достаточно. Но девочка тянулась именно к нему. Она обожала сидеть у него на коленях и обниматься. И только он мог ее успокоить.

«Она не притворялась», — подумал Иван, прижавшись губами к ее подрагивающему плечику. Он не заметил, как Дмитрий вышел из комнаты и тихо затворил за собой дверь.

Глава X

Фамилия Румянцев снова напомнила Дмитрию о себе, когда он проходил мимо двух солдат. Они говорили о падении Адмиралтейской, в результате которой оба мужчины потеряли своих близких. Лесков даже невольно замедлил шаг, услышав, как более старший из собеседников упомянул своего чудом спасшегося друга. Оба стояли к Дмитрию спиной, поэтому не заметили его.

— А Румянцева, видимо, сам Бог хранит, — продолжал старший. — Надо было его послушаться и тоже уйти вместе со своими. А теперь… ни семьи, ни дома, ничего…

— Я тоже постоянно об этом думаю, — ответил молоденький солдат. — Я ведь с самого начала не хотел оставаться на одной станции с «процветающим». Если во власти — одни кастраты, которые эту гниду всё добить никак не могут, неудивительно, что Адмиралтейскую потеряли. Почему его оставляют в живых, в то время как мы гибнем один за другим?

— Вот такие вот у нас власти, — горько усмехнулся собеседник. — Наверняка, это «процветающий» все подстроил, а Волков покрывает его. И за наемника Лесков явно неспроста так впрягся. Видит Бог, что-то там нечистое… Румянцев как в воду глядел. Сначала семью перевез, потом сам перевелся. Не смог он с этой падлой на одной станции находиться. Так и сказал начальству прямо в лицо. Не зассал.

— А Ермаков-старший что?

— А что он? Сказать-то на такое нечего. Сам всё понимает…

Подобные разговоры Дмитрий слышал не раз. Люди продолжали обвинять его во всех бедствиях, словно он был тем, кто открыл ящик Пандоры. В такие моменты Лесков радовался, что не обладает даром Альберта — страшно ощущать подобные эмоции двадцать четыре часа в сутки.

А этот Румянцев? Действительно ли он так невинен, как полагают его друзья? Этот солдат нашел самую громкую причину для своего ухода на другую станцию и тем самым вызвал уважение всего гарнизона. И многие хотели последовать его примеру, правда, их пыл был вскоре усмирен разгневанной речью Полковника и отказом Ермакова-старшего принимать от солдат подобные заявления.

Дмитрий поспешил скрыться, не желая, чтобы разговаривающие мужчины заметили его. Но вместо того, чтобы вернуться в правительственное здание, он свернул с дорожки и направился к госпиталю.

Пора было уже ответить на вопрос, который беспокоил его с момента падения Адмиралтейской. Кем бы ни был этот Румянцев, больше нельзя было откладывать их разговор на потом. Да, система безопасности теперь проверялась особенно тщательно, но, если Виталий действительно был виновником случившегося, оставлять его на свободе было как минимум рискованно. Однако эта благородная причина имела еще несколько побочных, а именно — нужно было хотя бы немного обелить Фостера и, главное, себя самого.

«Будет даже забавно посмотреть на их лица, если выяснится, что их хваленый Румянцев, действительно, предатель», — зло подумал Лесков. Он бросил взгляд на часы, прикидывая, не слишком ли будет поздно сейчас отправляться на станцию «Площадь Александра Невского». Попасть туда можно было только пешком, так как ни одна станция не будет активировать поезд ради того, чтобы «Его Высочеству Процветающему» было комфортно.

Впрочем, Дмитрий все же не собирался идти на ту станцию в одиночестве. Отправляться туда одному, не зная, с кем придется иметь дело, было как минимум опасно. Если Одноглазый оказался «иным», да еще и возможно «бестелесным», а маленькая девочка, которую Дмитрий знал почти семь лет, «телекинетиком», где гарантии, что под личиной Виталия Румянцева не скрывается очередной полукровка?

Дмитрий направился в госпиталь на поиски того, кто без всяких проблем отличит обычного человека от «иного». Наверняка, Вайнштейн не сильно обрадуется предложению провести свой вечер за «приятной» прогулкой по сырым тоннелям, но Лескову больше не к кому было обратиться. Он надеялся застать Альберта в его кабинете, однако, когда Дима постучал в дверь, ответом ему была тишина.

Лесков бросил взгляд на часы и к своей досаде обнаружил, что рабочее время Вайнштейна подошло к концу. Скорее всего он уже отдыхает в своей комнате или же отправился к кому-нибудь из своих знакомых.

«Проклятье, где же его теперь искать?» — подумал Дмитрий. И в тот же миг услышал тихий женский голос:

— Доктор Вайнштейн уже ушел.

Обернувшись, Лесков увидел стоявшую в коридоре Оленьку. Девушка настороженно смотрела на него своими большими карими глазами, напоминая косулю, почувствовавшую хищника. Затем поджала губы, желая продемонстрировать свое недовольство общением со столь неприятным типом, как «процветающий». В душе Оля действительно недолюбливала Дмитрия и искренне недоумевала, как такой благородный мужчина, как Альберт, мог общаться с людьми вроде Лескова и Воронцовой.

— Вы что-то хотели? — спросила она уже чуть строже.

«Нет, пришел сюда просто так, потому что люблю стучать в закрытые двери», — мысленно ответил Дмитрий, но вслух спокойно произнес:

— Добрый вечер, Ольга. Вам известно, где я могу его найти?

— Рабочее время доктора уже закончилось, — ответила девушка таким тоном, чтобы даже у дурака не осталось сомнений, что здесь ему не рады. — Вы должны понимать, что он — не машина, чтобы работать сутки напролет и к тому же задерживаться, чтобы пообщаться с теми, кто не успел к нему на прием. Я могу передать доктору, что вы к нему заходили, если вы озвучите причину своего визита…

В этот момент Дмитрий вдруг почувствовал и раздражение, и желание рассмеяться одновременно. Эта молоденькая девчонка требовала у него объяснений с таким видом, словно сама была заведующей этой больницы.

— Он вернулся в свою комнату? — Лесков предпринял последнюю попытку.

— То, где доктор проводит свое время после работы, это его личное дело. Приходите завтра. Или, если у вас что-то срочное, обратитесь к другому врачу.

«Это тебя Вайнштейн так выдрессировал?» — подумал Дмитрий, мысленно поаплодировав своему другу.

Миловидный молоденький цербер по кличке Оленька продолжала неодобрительно глядеть на запоздалого посетителя, явно давая понять, что она будет и дальше рьяно защищать личное время Альберта. Поговаривали, что эта девушка неровно дышит к своему коллеге, поэтому Лескова ничуть не удивил ее решительный настрой.

— Хорошо, я зайду завтра, — примирительным тоном произнес он, после чего, улыбнувшись, поблагодарил Оленьку за информацию и направился прочь.

— Еще неизвестно, найдется ли у Альберта время, — донесся до него назидательный голосок девушки.

Само собой дожидаться завтрашнего дня Лесков не собирался. Вместо того, чтобы покинуть госпиталь, Дмитрий поднялся на самый верхний этаж, где находились комнаты врачей. Остановившись перед дверью, к которой крепилась табличка с надписью «А.Вайнштейн», Лесков постучал. Однако, как и в прошлый раз, ответом ему была тишина. Тогда Дмитрий постучал еще раз, теперь уже более настойчиво. Хотелось верить, что Альберт еще не спит. В мире были две вещи, которые могли вывести этого врача из душевного равновесия: отсутствие здорового восьмичасового сна и невозможность выпить утреннюю чашку кофе.

«Ну же…», — с досадой подумал Дмитрий, постучав в третий раз. Неужели ему придется разыскивать Альберта по всей станции?

В какой-то момент Лесков уже было решил, что в комнате никого нет, однако, когда он уже собирался было уходить, до него внезапно донеслись торопливые шаги. Затем за дверью что-то грохнулось, после чего Дмитрий наконец услышал запыхавшийся и в то время сердитый голос Альберта:

— Кто там?

— «Процветающий», — отозвался Дмитрий, невольно усмехнувшись. Это прозвище уже настолько въелось в его жизнь, что почти заменило фамилию.

Щелкнул замок, и в проеме приоткрывшейся двери показалось недовольное лицо Вайнштейна. Оно было раскрасневшимся, словно врач только что занимался спортом, но еще больше Дмитрия удивил неопрятный вид друга. Длинные черные волосы Альберта были распущены и хорошенько взъерошены, рубашка кое-как заправлена в брюки, на которых отсутствовал ремень, а две пуговицы на животе и вовсе были не застегнуты.

— Что-то случилось? — встревоженно спросил Альберт, прижавшись щекой к дверному косяку. Он по-прежнему держал дверь лишь слегка приоткрытой, не позволяя Лескову заглянуть в комнату.

— Поговорить нужно, — ответил Дмитрий, всё еще с удивлением глядя на друга. — Я могу войти?

— Нет, не можешь! — немедленно выпалил Альберт, после чего обернулся куда-то в глубь комнаты. — Я сам к тебе сейчас выйду. Подожди.

В тот же миг дверь перед лицом Дмитрия резко захлопнулась. Лесков едва не вздрогнул от неожиданности, после чего растерянно отступил на несколько шагов назад, ожидая, когда его друг наконец соизволит к нему выйти. Поведение Альберта было как минимум странным. Обычно к нему можно было зайти в любое время, и он хоть и без особой охоты, но все же принимал своих гостей. Впрочем, уже через секунду Лесков понял, что выбрал самое что ни на есть неподходящее время для визита. Внешний вид доктора натолкнул его на мысль, что комната Вайнштейна была уже занята, причем отнюдь не занудным «процветающим» с его кучей проблем, а хорошенькой женщиной. От этого Лескову сделалось неловко — ему не хотелось портить Альберту столь приятный вечер.

Наконец Вайнштейн вышел к нему, уже вернув себе свой привычный вид.

— Дим, если у тебя что-то не срочное, я не знаю, что с тобой сделаю…

Затем, понизив голос почти до шепота, он добавил:

— Я не один, понимаешь?

Лесков снова почувствовал себя неловко: впервые ему довелось испортить кому- то свидание.

— Извини, я не хотел мешать, — виновато произнес он. — Если бы я знал, то…

— Ну что уж теперь… — с досадой отмахнулся врач. — Выкладывай давай! Только быстро… Проклятье, умеешь же ты выбрать время!

Уже предчувствуя надвигающийся апокалипсис, Дмитрий озвучил причину своего визита:

— Мне нужно, чтобы ты сопроводил меня на станцию Александра Невского.

— Сейчас? — ужаснулся врач, растерянно оглянувшись на дверь.

— В теории можно и завтра, но я не знаю, что можно еще ожидать от этого человека. Да и человек ли это?

Дмитрий вкратце рассказал Альберту о своих догадках касательно Виталия Румянцева, и с каждым словом лицо Вайнштейна становилось все более встревоженным.

— Но ведь все говорят, что дело в халатности, — тихо пробормотал он.

— А ты в это веришь?

В ответ Альберт отрицательно покачал головой. Он нервно провел рукой по взъерошенным волосам, пытаясь пригладить выбившиеся пряди, после чего спросил:

— А если твои мысли подтвердятся? Что будем делать тогда? Его же… расстреляют?

— Скорее всего.

— Господи, — вырвалось у Вайнштейна. — Страшно подумать, что будет с его семьей.

Он взглянул на своего собеседника, но в глазах Лескова не было даже тени сочувствия.

— А ты вспомни, что произошло с другими семьями, — произнес Дмитрий. — Или это уже не так страшно?

— Нет, я ни в коем случае не оспариваю твое решение — сдать его. Это правильно. Но, Боже мой, насколько же это ужасный выбор: пожертвовать сотнями людей, чтобы спасти свою семью. Говоришь, у него двое детей?

— У других тоже были дети.

Чуть помолчав, Лесков добавил:

— Извини, что испортил твой вечер. Наверное, ничего бы не случилось, если бы мы пошли завтра…

— Нет. Идем, раз уже решили. Да и куда мне сейчас в таком состоянии обратно в постель? Теперь я уже не могу лежать с женщиной и не думать, а вдруг еще на одной станции открыт канализационный люк… Жди здесь. Пойду, скажу своей, что меня срочно вызвали…

Дмитрий не стал говорить Вайнштейну, что все люки теперь проверяются по нескольку раз. Если Альберт все-таки воодушевился прошагать пешком по сырым тоннелям энное количество километров, Лесков решил не охлаждать его пыл. Тем не менее тревога не покидала и его самого.

Наконец Альберт объяснился со своей дамой, и вскоре оба мужчины направились к выходу из госпиталя. Первое время они молчали: Вайнштейн все еще переваривал недовольный тон Анжелики, которую он бросил в самый интересный момент, а Дмитрию было попросту неловко.

— Она обиделась, — наконец произнес Альберт, мрачно покосившись на своего спутника. — Думаешь, ты первый такой молодец, кто срывает нам свидание? Я не в том смысле, что причина твоего визита не важна, я в целом раздосадован ситуацией.

Чуть помолчав, Вайнштейн продолжил:

— Я ведь врач, Дима, а не какой-нибудь полицейский, чтобы производить захват подозреваемого. Я добросовестно выполняю свою работу, но почему-то мне постоянно подкидывают что-то сверхурочное, причем совершенно не связанное с моей специальностью. Того и гляди, скоро заставят борщи варить!

«Началось!» — подумал Лесков, но в ответ лишь понимающе кивнул, желая тем самым утихомирить расстроенного друга. Вот только он не учел, что «энергетик» немедленно почувствует неискренность.

— Избавь меня, пожалуйста, от своего сарказма! — вспылил Вайнштейн. — Тебя часто выдергивают из постели, если не сказать хуже — прямо из женщины, чтобы проводить какие-то расследования? Нет, я все понимаю, ты обратился ко мне по серьезному делу, и правильно сделал, но и ты должен меня понять: я тоже хочу иметь время на личную жизнь. Не в данном случае, а в целом, на будущее. Я понимаю, что идет война, но я больше не могу так. Это даже не существование, это издевательство!

— Я постараюсь сделать так, чтобы на тебе было меньше нагрузки, — примирительно произнес Дмитрий.

— Так, конечно, можно сделать, но людей тоже нельзя оставлять без помощи. Многие врачи здесь еще недостаточно квалифицированы, многого не знают.

И вот в этой фразе заключался весь Альберт: когда Дмитрий предлагал ему сократить нагрузку, он немедленно пугался за состояние больных и отказывался. А потом уверенно продолжал пилить Лескова за то, что у него совершенно нет личного времени. Далее Вайнштейн погружался в прекрасные воспоминания о том, как раньше он работал всего три раза в неделю, и у него было предостаточно денег, которые он откладывал на свой собственный домик на Кипре.

Однако, выговорившись, Альберт успокаивался и с новыми силами «бросался в бой». Дмитрий уже привык к этим вспышкам и относился к ним довольно спокойно, главное, было идти молча и желательно не думать слишком громко. В моменты своей драмы «энергетик» Альберт становился похожим на антенну, которая улавливала даже самые незначительные частоты, а, значит, не обидеть Вайнштейна своим «сарказмом», «фальшью» и, что еще страшнее — «равнодушием» становилось практически невозможно.

— Вот вы где! — печальный монолог Вайнштейна внезапно оказался прерван возникшим за их спинами Иваном. Парень буквально подлетел к Альберту и схватил его за рукав, словно боялся, что врач сейчас исчезнет. Затем замер, пытаясь отдышаться и наконец выдавить из себя еще какие-нибудь слова.

— Я это…, - начал было Бехтерев, но затем снова прервался, — Твою мать… Всю эту гребаную больницу… Как блоха, обскакал… То на одном этаже вас видели, то на другом…

— Что случилось? — немедленно встревожился Дмитрий.

— Да всё то же… На тему… Вики хочу спросить.

— Послушай, мы сейчас идем на станцию Невского, так что давай поговорим по возвращению, — начал было Лесков, но Иван немедленно перебил его:

— Ну так давайте я с вами схожу, какие проблемы? Что вам там надо?

— Найти одного человека, — ответил Альберт, все еще удивленно глядя на Ивана.

— И…, наверное, можно уже отпустить мой рукав, я никуда не испарюсь.

— А, да, — словно опомнившись, Бехтерев наконец выпустил из пальцев ткань куртки Альберта, после чего добавил:

— А вы что, пешедралом туда намылились?

— Ради нас двоих никто не будет задействовать целый поезд, — ответил Дмитрий.

— Да и вообще лучше не расходовать лишний раз электричество. Неизвестно, сколько еще времени нам придется здесь находиться. Я бы еще голограмму неба отключил, но в совете боятся, что люди начнут возмущаться.

— Да хрен с ним, с этим небом, — отмахнулся Иван. — У меня такой трындец, мужики. Я просто в шоке! Вообще не знаю, что делать… Ты ему уже говорил?

С этими словами блондин покосился на Альберта.

— Еще нет, — отозвался Лесков. — Сам расскажи.

Однако Иван предпочел не рассказывать до тех пор, пока они не вошли в связующий тоннель, ведущий на Владимирскую. Парень боялся, как бы их кто-нибудь не услышал. Он явно был на взводе, причем это была не злость, а скорее отчаяние. И его энергетика еще больше усиливала растущее беспокойство врача, перекидываясь на него мощными волнами.

Чтобы немного отвлечь Ивана от его эмоций, Вайнштейн предложил Дмитрию рассказать о причине их похода на «Площадь Александра Невского». Это помогло: в какой-то момент тоннель затопила отборная русская брань, среди которой цензурными были разве что союзы. То, что ему озвучили всего лишь версию, Ивана не сильно успокоило.

— А с чего ему еще было винтить на другую станцию? — зло воскликнул он. — Еще и весь свой выводок туда заранее перегнал!

— Говорят, он перевелся потому, что ему было неприятно соседство «процветающего», — пояснил Альберт.

— Может, он надеялся, что, открыв люк, позволит «костяным» добраться до меня, — предположил Дмитрий. — А заодно все увидели бы, что толку от меня не сильно больше, чем от остальных. И совет наконец вынес бы мне приговор. Быть может, он думал, что придет только один «костяной»?

— Тогда он конченый дебил! — возмутился Иван. — Его семья жива только благодаря тому, что ты отдал Вайнштейну лекарство.

— Зато другие его близкие погибли в результате отравления ядом, распространение которого я спонсировал, — ответил Дмитрий.

— Что за бред! Ты не знал, что спонсируешь! Я бы тоже вложил бабки в очищение природы, если бы у меня они были в таком количестве. Ты сейчас говоришь так, как будто сам веришь в свою вину.

Лесков промолчал. Он всегда вел себя подобным образом, если заданный вопрос был ему неприятен. Однако Альберт немедленно почувствовал перемену в его эмоциях. Лицо Дмитрия казалось безразличным, но «энергетика» нельзя было обмануть этим внешним спокойствием. Как ни крути, для человека нет страшнее палача, чем он сам, и Лесков не был исключением из этого правила.

Тогда, желая отвлечь от неприятных мыслей уже Лескова, Альберт обратился к Ивану:

— Так что ты хотел обсудить по поводу своей дочери?

— А ты как будто не знаешь? — Бехтерев посмотрел на него так, словно Вайнштейн в чем-то обманывал его с самого рождения.

— Я не совсем понимаю, к чему ты клонишь.

— Как так? Ты же у нас «энергетик», гребаный «Рэд Булл»! Мог бы уж снизойти и рассказать отцу, что его приемный ребенок — неведомое нечто, которое родилось от какого-то там ящероподобного мутанта!

— А, вы все же узнали, — Альберт понизил голос. — Извини, я ни коим образом не хотел тебя расстроить или задеть. Но, видишь ли… я считаю, что о таких вещах ребенок должен сам говорить своим родителям. Не какой-то там посторонний врач или друг, только сам ребенок.

— Да мне плевать, что ты там считаешь! — Иван распалялся все больше. — Прикинь, каково мне было узнать, что моя дочь — полукровка! Я растил ее целых семь лет, а она мне даже не сказала, что какой-то инопланетный урод лазил в мою квартиру, чтобы сказать ей, что она ему на хер не сдалась. Если бы он мне только попался в ту ночь, паскуда…

— Не заводись, — попытался успокоить его Лесков. — Ничего такого страшного не случилось. Вика — «иная», но это не мешает ей оставаться твоим ребенком. В конце концов, не она ли спасла тебе жизнь, уничтожив «костяного»?

— Да помню я, — эти слова немедленно остудили пыл Ивана: гнев в его голосе сменила неприкрытая растерянность. — Вот только, чё мне теперь делать-то? Ты мне скажи, чё делать? Если она одним взглядом может размазать херовину, которую никакое оружие не берет… Какой я для нее теперь авторитет? Скажу ей — ложись спать, а она меня в окошко выкинет. Нормально это? Как такого ребенка вообще воспитывать?

— Ну что за глупости! Энергетика у нее по отношению к тебе очень теплая, — поспешил заверить Альберт. — Такое и в нормальных семьях редко встретишь.

— И, заметь, до сих пор Вика ни разу не направила свои способности против тебя,

— добавил Дмитрий.

— Это пока у нее переходный возраст не начался, — буркнул Иван. — Дальше начнется: отвали, папаша! Шарахнет меня об стену, а сама с пацаном каким-нибудь… Проклятье! Вот же Алинка — сучка долбанная. Не баба, а общественный туалет! Пока еще со мной в детдоме мутила, нормальной была, а потом как башку снесло. Похеру, с кем: бармены, дальнобойщики, кайрамы! Шалава!

— Это он о Викиной матери, — еле слышно пояснил Альберту Дмитрий.

— Нет, ну погоди, так тоже несправедливо! — Вайнштейн все же попытался заступиться за некую Алину. — Она вполне могла влюбиться.

— Влюбиться? В эту чешуйчатую хрень? Как можно было вообще переспать с таким? Да еще и залететь от него. Это просто жесть какая-то беспросветная! А эти долбаные кайрамы? Какого хрена они вообще делали на нашей планете? Им сказали «паразитов» убивать, а не увеличивать популяцию Земли.

Альберт и Дмитрий неловко переглянулись. Они сами были вышеупомянутой «чешуйчатой хренью», поэтому слова Ивана, пусть и сказанные сгоряча, их ощутимо задели.

— Вообще-то кайрамы выглядят, как обычные люди, — обиженно произнес Вайнштейн. — Если бы ты встретил женщину-кайрама, то никогда бы не узнал, с кем провел ночь. Потому что ни внешне, ни физиологически мы не отличаемся от вас, людей.

Слово «мы» он сказал нарочно, и Бехтерев наконец понял этот намек.

— Я не имел ввиду вас, — пробормотал он. — Просто я не знаю, что теперь делать! Как ее воспитывать, как обучать, как лечить… Или ты, Альберт, будешь выступать в роли драконьего педиатра?

— Веди себя, как вел всегда, — мягко произнес Дмитрий. — Она не должна чувствовать, что теперь ты относишься к ней как-то по-другому. Ты для нее единственный близкий человек, так прими ее. Меня же ты принял. Чем она хуже?

— Она не хуже! Я по-прежнему люблю ее, — воскликнул Иван. — Просто я…

Он в отчаянии потер лицо руками, пытаясь собраться с мыслями.

— Успокойся! Мы поможем тебе, — Альберт с сочувствием положил руку на плечо блондина. — Она — девочка, поэтому у нее не будет «ломок», что уже большое преимущество. Научим ее управлять своими способностями во благо людей. Быть «иным» — не только проблемы, но и преимущества.

— Главное, не выдавайте ее этой чокнутой суке Воронцовой. Она же затолкает ее в лабораторию и будет проводить над ней свои гребаные эксперименты!

— В этом можешь быть уверен, — ответил Дмитрий. — Никто кроме нас троих не узнает об этом.

— Ромке еще можно сказать, — тихо произнес Иван. — Вы… правда поможете?

— Конечно, — хором ответили оба полукровки, на что Бехтерев лишь слабо улыбнулся. Он действительно сейчас был на грани нервного срыва. Всю свою жизнь он пытался выкарабкаться из дерьма, которое окружало его толстым слоем. Сначала родители-алкаши, затем детдом, потом криминальные разборки и смерть лучшего друга, следом гибель большей части населения планеты. Единственное, что у Ивана оставалось — это друзья и его приемная дочка. Всего за пару лет он привязался к ней настолько сильно, что даже оставлял своих женщин, если те не нравились Вике. А теперь вдруг выясняется, что Виктория — наполовину какое-то неизвестное существо с другой планеты. От этой мысли Ивану сделалось горько. Одно дело — Димка или Альберт, мужики, которые умеют управлять своими способностями, другое дело — его маленькая хрупкая девочка.

Постепенно они добрались до Владимирской, прошли ее насквозь и вышли через все тот же шестой связующий тоннель на станцию «Площадь Александра Невского». Как оказалось, по планировке она ничем не отличалась от Адмиралтейской и Спасской, разве что населенных домов здесь было заметно меньше.

— Привет. А чего вы так поздно? — поинтересовался у Дмитрия один из охранников. Он не узнал в нем «процветающего», поэтому его голос прозвучал непривычно дружелюбно.

— Хотим навестить нашего друга с Адмиралтейской, — ответил Лесков.

— Ладно, проходите. Обратно собираетесь или здесь заночуете?

— Собираемся, — ответил за Дмитрия Альберт. — У меня же завтра рабочий день. Я — врач.

— Зря вы это сказали, — улыбнулся солдат. — У нас врачей не хватает. Огромное искушение сейчас схватить вас и поработить.

Вайнштейн вежливо улыбнулся в ответ.

— Как у вас там на Спасской сейчас? — дежурный явно не хотел отпускать своих собеседников так быстро. — Адмиралтейские держатся?

— А что еще остается, — теперь уже заговорил Иван. — Слушай, давай потом побазарим. Нам как бы еще обратно тащиться. Где у вас адмиралтейских солдат держат?

— Вообще в казармах, но если у них есть семьи, то некоторые ночуют в жилой зоне с родными. После случившегося к ним помягче относятся.

— А Румянцева знаете? — спросил Дмитрий.

— Румянцева? Не, Румянцева не знаю. Вова-а-ан, ты знаешь, где Румянцев живет?

— Девятый дом слева, — донеслось из-за двери.

— Девятый дом слева, говорит, — добавил дежурный, словно решив, что остальные не слышали этого крика.

Получив в ответ «спасибо», он с досадой проводил гостей взглядом. Хотелось еще немного пообщаться, но эти трое уже удалились.

— Лицо темноволосого показалось мне знакомым, — пробормотал дежурный, садясь за стол к своему товарищу.

— С татухой который? — спросил второй охранник.

— Не, который без. Я, кажись, его в журнале «Форбс» видел. Богатый по ходу был.

— Лесков что ли? — в тот же миг собеседник криво ухмыльнулся. — Ну ты баклан, Сеня! Это же «процветающий».

— Да ладно? — вырвалось у растерянного мужчины. — Че, реально «процветающий»?

Он вскочил с места и выглянул в распахнутую дверь, желая рассмотреть удаляющуюся троицу.

— Ну да, с Владимирской же инфа поступила, что к нам идет «процветающий».

— А че ты сразу не сказал? — в голосе Арсения послышалась обида. — Я с ними, как идиот, любезничал!

— Читать надо, что пишут, — пренебрежительно фыркнул собеседник. — А то в следующий раз к нам захватчики с Золотого Континента пожалуют, а ты их всех в зад расцелуешь.

Тем временем Дмитрий, Альберт и Иван наконец добрались до указанного дома. Это была ничем не примечательная постройка, разве что в ее окнах горел свет. Лесков и Вайнштейн переглянулись, после чего Дмитрий тихо спросил:

— Чувствуешь его?

В ответ Альберт медленно кивнул.

— Все-таки ты зря сорвал мне свидание, — еле слышно добавил он. — Внутри находятся обычные люди.

— Если среди них нет «бестелесного», — с этими словами Дмитрий постучал в дверь.

— Секунду, — раздался веселый женский голос.

Вскоре щелкнул замок, и на пороге появилась красивая молодая женщина. Ее длинные русые волосы были небрежно спрятаны под платок, а фигура казалась еще более хрупкой, будучи облаченной в мешковатое шерстяное платье на четыре размера больше. На руках женщина держала улыбающегося трехлетнего мальчика в джинсовом комбинезоне, который тоже был ему великоват.

— Добрый вечер, — с улыбкой произнесла она, удивленно глядя на троих незнакомцев.

— Мама, кто это? — немедленно поинтересовался сидящий у нее на руках ребенок.

— Тише, Егорушка. Это, наверное, к папе…

— Добрый вечер. Виталий дома? — спросил Дмитрий, быстрым взглядом оглядев крохотную прихожую.

— Да, дома… А что случилось? — формальный тон незнакомца показался женщине каким-то настораживающим. Улыбка исчезла с ее губ, и она в тревоге обернулась назад, надеясь, что муж слышит их голоса.

— Кто там, Зин? — из комнаты выглянул светловолосый коренастый мужчина, одетый в военную форму. Его синие глаза вопросительно скользнули по троим незнакомцам, замершим в прихожей, а затем в его глазах отразился животный ужас. Внезапно он сорвался с места и устремился к окну.

— Черт! — вырвалось у Дмитрия. Он бросился следом за мужчиной, желая задержать его. В свою очередь Иван выскочил из дома и поспешил к окну, выходящему из комнаты, в которой находился Виталий. Румянцев уже выбрался наружу и бежал по улице, пытаясь скрыться от своих преследователей. Вот только Иван оказался быстрее. Бехтерев и в детстве превосходил своих друзей в скорости, поэтому без труда догнал беглеца. Повалив Виталия на землю, Иван несколько раз ударил его. Далее уже подоспел Лесков.

Хватило одного взгляда, чтобы Виталий перестал сопротивляться. Он послушно поднялся с земли и поплелся следом за Дмитрием.

— Можно было просто спросить у меня, куда он побежит, — еле слышно произнес Альберт, когда Иван поравнялся с ним.

— Ну извините, — фыркнул Бехтерев, потирая разбитые костяшки. — Пока вы там родите, он уже на Золотой Континент улетит.

Молодая женщина в страхе прижимала к груди своего ребенка, не в силах понять, что только что произошло. Сначала ее муж почему-то бросился бежать, а теперь вернулся, такой тихий и спокойный, как будто ничего и не было.

— Кто вы такие? — дрожащим голосом спросила она.

— Зинаида, нам нужно поговорить с вашим супругом. Вы не могли бы нас оставить на пару минут?

— Нет, не могу! Я сейчас же позову солдат! — в страхе воскликнула она. В этот момент дверь соседней комнаты приоткрылась, и наружу выглянула заспанная девочка лет восьми.

— Олеся, живо вернись в спальню! — прикрикнула на нее женщина, отчего она испуганно вздрогнула.

— Кто это? — начала было она, но мать повторила свой приказ, и девочка подчинилась.

— Дорогая, ты тоже выйди. Мне нужно поговорить с этими людьми, — тихо произнес Виталий, глядя в одну точку. — Наедине.

— Что происходит, милый? Чего они от тебя хотят? — Зина хотела было приблизиться к нему, но Иван схватил женщину за локоть, заставляя оставаться на месте.

— Угомонись уже, дамочка, — не выдержал он. — Хватит кудахтать раньше времени. Тебе сказали пойти отдохнуть, так сходи.

— Я хочу знать, что происходит!

— Вряд ли услышанное вам понравится, — мягко произнес Альберт. Он уже чувствовал энергетику Виталия и мог ответить на вопросы Дмитрия еще до начала разговора. Сейчас этот человек находился под влиянием Лескова, поэтому скорее напоминал тряпичную куклу, которую посадили на диван, и она чудом сохраняла позу. Глаза мужчины безжизненно пялились куда-то в стену, голова склонилась на бок, рот чуть приоткрылся.

— Хочет, пусть остается, — тихо произнес Дмитрий, не сводя взгляда с Виталия. — Разве что ребенку все же не стоит здесь находиться.

Зинаида испуганно всхлипнула, и ее не менее перепуганный сын наконец не выдержал и расплакался вместе с матерью. Однако его рыдания так и остались в груди — Дмитрий лишь на секунду обернулся на него, после чего ребенок начал вырываться, и, когда мать опустила его на пол, он убежал к сестре.

То, что происходило дальше, напоминало какой-то кошмар, от которого Зине никак не удавалось проснуться. Ее муж наконец заговорил своим обычным голосом. Взгляд его сделался осмысленным, и в нем вспыхнула жгучая ненависть.

— Это все ты виноват, — сквозь зубы процедил он, глядя на Дмитрия. — Если бы не «процветающие», этого всего вообще бы не случилось. Не было бы никаких станций. Люди бы продолжали нормально жить в своих домах. А вы отравили их, сволочи! И теперь ты меня еще судить будешь, да?

С этими словами он горько расхохотался.

— Так это вы открыли люк на Адмиралтейской? — ледяным тоном спросил Лесков.

— Да. И открыл бы еще раз, если бы все вернуть назад, — с ненавистью ответил Виталий. — Вы и так уничтожили всех, дополнительные несколько сотен смертей уже ни на что не повлияют. Мы в любом случае обречены! А так я хоть попытался спасти свою семью.

— Что они пообещали вам?

— Жизнь после окончания войны. Право остаться в этом мире и вырастить своих детей. Золотой Континент готов пощадить тех, кто будет с ними сотрудничать. И я готов, лишь бы моя семья осталась в живых.

С этими словами он посмотрел на Зину. Губы женщины предательски задрожали. Она не проронила ни звука, но по ее щеке скатилась слеза, которая была красноречивее любых фраз. То, что эта женщина до этого времени считала промыслом Господа, на деле оказалось жестокой расчетливостью ее любимого мужчины.

— Я готов вступить в сделку с самим Дьяволом, если это поможет мне защитить тех, кто мне дорог, — произнес Виталий, опустив глаза.

— Как вы с ними связались?

— Я зафиксировал попытку взлома нашей системы и временно отключил защиту. Так они и передали мне мое первое задание и получили всю информацию о расположении нашей базы, количестве выживших и так далее. Конечно, после краха Адмиралтейской, другие станции переписали программу и усилили защиту, вот только дело уже сделано. Я знал, на что иду, и был готов к тому, если меня вычислят. Я шел на эту жертву осознанно. Ради своей жены и детей.

Он посмотрел на Ивана, на лице которого читалось одно желание — снести этому уроду башку. Затем перевел взгляд на Альберта, который не мог не проникнуться отчаянием доведенного до края человека. И наконец — на Лескова, в глазах которого не было ни капли жалости.

И от этого взгляда Виталий почувствовал, как по его телу пробегает озноб. На миг ему показалось, что он смотрит в глаза дикого зверя, который уже вынес ему приговор.

— Вы немедленно признаетесь в содеянном, — произнес Дмитрий.

— И ты будешь моим судьей, да, убийца? — Виталий злобно оскалился. — Ты же теперь тоже советник. Лично будешь выносить мне приговор?

— Я сделаю еще хуже, — губы Лескова тронула холодная улыбка. — Отдам вас на растерзание вашим же друзьям.

Глава XI

Этим утром Спасская напоминала потревоженный улей. Что-то заставило людей выйти из своих домов и отправиться на главную площадь, расположенную у входа в правительственное здание. К десяти часам утра вся территория потонула в волнующемся море толпы, которое чернильной кляксой растеклось и по близлежащим улицам. Здесь собрались не только «спасские». Были «владимирские», «невские», «звенигородские», пришли даже с «Технологического института» и их соседи с «Балтийской» и «Фрунзенской».

Связующие тоннели сейчас напоминали артерии, которые гнали кровь к самому сердцу города. Точнее к его искусственному заменителю. Настоящее сердце, или как его еще называли, Адмиралтейская, было уничтожено чудовищами, которых нарочно запустили несколько предателей. Румянцев действовал не один. Всего их было шестеро, профессионалов, которые мастерски замели свои следы.

Виталий сдал всех: четверо из них отвечали за безопасность на станции и, как и Румянцев, имели техническое образование, еще двое входили в совет Адмиралтейской. Все они были уверены, что бог войны поглотит каждого, и спастись удастся только тем, кто осмелится принести ему жертву. Удар по Адмиралтейской должен был обезглавить Петербург и тем самым швырнуть его на милость победителям.

Вот только никакой милости не предполагалось. «Процветающие» четко обозначили свои позиции, а именно — очистить мир от «людской заразы». Роботы заменили тех, кто когда-то должен был убирать их дома, потреблять продукцию их корпораций, платить налоги. Теперь главным богатством планеты стали ресурсы, запасы которых с каждым годом становились все меньше, а сама Земля всё больше напоминала огромную помойку. Во всех странах нищета плодилась, словно клетки раковой опухоли, росла безработица, а с ней и недовольство народа, уровень преступности и экономический дисбаланс. По замыслу «процветающих» эта война должна была стать последней в истории планеты. И хотя случайные «выжившие» все еще боролись за свои жалкие жизни, их судьба была предрешена…

Виталий Румянцев дрожал всем телом. Ему хотелось верить, что в помещении слишком холодно, но на самом деле его снова начал бить нервный озноб. Давно еще, в какой-то книжке он читал, что в такие моменты на приговоренных обрушивается какое-то тупое равнодушие. Приходит смирение, а вместе с ним и спасительное спокойствие. Да и смерть от пули — она быстрая и милосердная. Куда страшнее было бы умереть от яда «процветающих» или быть разорванным «костяными». Но почему- то сейчас эти мысли не успокаивали. Единственное, что грело душу, было обещание совета, что его семью никто не тронет. Более того, их обещали перевезти на более спокойную станцию, где в лицо их никто не знает.

Это было справедливо. Ни Зина, ни тем более маленькие Олеся и Егор не были посвящены в планы своего отца. Лесков и Вайнштейн несколько раз упоминали об этом на суде, и Волков прислушался к их словам. В итоге Зину отпустили домой и даже позволили ей сегодня попрощаться с супругом перед казнью. Это обещание отпечаталось в памяти Виталия, как клеймо, однако все остальные слова как будто прошли мимо него. Он с трудом помнил, что говорил на суде, как пересказывал последовательность своих действий и как перечислял имена своих сообщников. Его голос звучал, как будто издалека, словно он находился под толщей воды. Он даже не помнил лица своей жены. В голове пульсировала только одна единственная мысль — рассказать всю правду. Подробно, до самых мелочей.

«Интересно, что Зина скажет детям? Приведет ли их ко мне попрощаться?» — подумал Виталий. При мысли о дочери и сыне на его глаза навернулись слезы. Он пошел на это преступление только ради них. «Процветающие» все равно убьют всех

— это лишь вопрос времени. А так они хотя бы оставят в живых его семью. Быть может, новый мир даже станет лучше прежнего. Больше не будет неравенства. Не останется стран, религий, разделения общества на классы. Все станут процветающими, и его дети тоже будут счастливы.

Мысли Румянцева снова вернулись к жене. Что она скажет Олесе и Егору по поводу казни их отца? Просить Зину солгать им о его смерти было как минимум глупо

— люди не будут так милосердны, чтобы скрывать от них правду. Всё расскажут, причем в самых черных тонах. Бедная Зина… Первое время ей придется ой как тяжело. Но она сильная, не сломается. Она должна утешать себя тем, что однажды война закончится, и механические солдаты «Процветающих», истребив всех, оставят в живых ее и двух ребятишек, которые только начинают свой путь. А, когда Олеся и Егорка вырастут, они поймут, что их отец — не подлец и не трус, коим его попытаются выставить здешние обитатели, а тот, кто пожертвовал собой во благо своей семьи. Быть может, его дети однажды даже назовут его героем…

Тем временем, если подняться на несколько этажей выше, то можно было увидеть Лескова, сидящим в кресле своего кабинета. В кресле напротив разместился нынешний лидер Спасской, Волков, в двух соседних — Вайнштейн и Бехтерев. Нельзя было сказать, что этим четверым было уютно. Альберт изо всех сил пытался абстрагироваться от происходящего снаружи, но волны чужой ненависти постепенно добирались и до него. Он буквально кожей чувствовал эмоции людей, которых так жестоко обманули несколько предателей. Что касается Ивана, то он попросту не любил подобного рода собрания. Ему никогда не нравилось вести пафосные переговоры, поэтому сейчас он чувствовал себя не в своей тарелке. То и дело он начинал барабанить пальцами по подлокотнику кресла, словно от этого время могло пройти быстрее. В свою очередь Волков в который раз предпринял попытку отговорить Дмитрия от выступления перед народом. Прежде Лесков избегал этой «почетной миссии», но сейчас он буквально настаивал на своем.

— Говорю же, неподходящее сейчас время…, - перебил Дмитрия Волков, когда тот снова начал повторять свои аргументы. — Народ и так на взводе, не хватало еще и этого ублюдка упоминать!

— Как раз сейчас и нужно упоминать, — ответил Дмитрий. — До сих пор именно его считали виновным в уничтожении Адмиралтейской. И, так как обнаружились настоящие предатели, нужно напомнить людям о том, что кто-то до сих пор сидит из- за них за решеткой.

— Не только из-за них! Этот тип прокрался на нашу станцию и угрожал нашей безопасности.

— Прокрался, но, заметьте, мы сами привели его с поверхности.

— Если ты забыл, я напомню: он пришел, чтобы убить тебя!

— А вот это уже моя забота. К тому же…, - Дмитрий откинулся на спинку кресла и усмехнулся, — люди вряд ли бы сильно переживали, если бы он наконец-то убил «процветающего». А то и вовсе наградили бы его.

Волков невольно усмехнулся в ответ. В данном случае Лесков был прав — люди либо жалели, что Фостер не сумел выполнить заказ, либо злились, что наемник мог убить того, кого они должны были убить сами. Те, кто относились к Дмитрию лояльно, предпочитали молчать, чтобы избежать ненужной агрессии в свой адрес, либо, как в случае с Бехтеревым, с ними не хотели связываться.

— Я все равно считаю, что Фостер опасен, — теперь в разговор вмешался все это время молчавший Альберт. — Этому человеку нельзя доверять. Обвешайте его хоть сотней датчиков, он все равно найдет способ, как нам навредить.

— Ему больше нет смысла нам вредить, — ответил Дмитрий. — После того, что он натворил на континенте, путь ему туда заказан. Вы все видели, в каком состоянии его к нам доставили: зачем ему было так рисковать, чтобы до нас добраться? Я знаю, что он не лжет, говоря, что ему больше некуда идти. Если мы…

Дмитрий немедленно прервался, услышав стук в дверь.

— Войдите, — произнес он. В этот миг Иван оторвал взгляд от поверхности стола и с долей удивления посмотрел на Лескова — никогда прежде он не слышал от друга столь властного тона. Наверное, только сейчас Бехтрев по-настоящему осознал, насколько Дмитрий изменился. От того мальчишки, который, раскрыв рот, слушал каждую бредню Олега, не осталось и следа. Исчез и тот паренек, который носился по Москве, как сумасшедший, пытаясь урвать от жизни свою крошку. Потускнел и образ холеного молодого мужчины, баловня судьбы, который все измерял количеством цифр на банковском счету. Теперь это был человек, в котором осталось минимум эмоций, и от этого он стал жестче, хладнокровнее и, быть может, даже злее.

Затем Иван перевел взгляд на испуганное лицо солдатика, который замер на пороге кабинета, и мысленно усмехнулся. Много лет назад, когда еще существовала «стая», с таким видом «отстой» обращались к Олегу, а Дмитрий молчал, преданно кивая на каждое слово своего предводителя. А ведь глядя на нынешнего Лескова, нельзя было даже усомниться, что Сенатор с легкостью мог потягаться с Койотом за лидерство. Так почему же он предпочитал оставаться в тени?

Слова солдата отвлекли Ивана от воспоминаний о детстве. Теперь его внимание полностью сосредоточилось на говорящем, и он мысленно выругался, узнав причину визита этого паренька. Что что, а такого поворота не ожидал даже он, побывавший в самой гуще криминальных разборок.

— Кое-что произошло на «Площади Невского», — произнес солдат, переводя взгляд с Волкова на Лескова и обратно. — Это касается семьи одного из предателей. Вы дали им разрешение увидеться с их близкими, но дело в том, что…

— Да не мямли ты, — рассердился Волков.

— Прошу простить, товарищ генерал! Дело в том, что супруга Румянцева покончила с собой. Этой ночью она повесилась в спальне на ремне своего мужа.

Эти слова прогремели как гром среди ясного неба. Альберт переменился в лице, пораженный услышанным, и первым набросился на солдата:

— Вам же было велено следить за ними!

— Да, но не в спальне же, — солдат явно не готов был услышать упреки от какого-то там врача, поэтому его тон зазвучал гораздо увереннее. — Мы должны были защищать их от разгневанных людей, которые, кстати, даже не попытались разобраться с ними. Она сказала, что идет спать. Мы же не знали, что эта женщина наложит на себя руки. Да, она была расстроена, но кто не был бы?

— Что с детьми? — прервал их перепалку Лесков. Его лицо было бледным, однако голос не выдал его волнения.

— Мертвы, — чуть тише ответил солдат. — Она задушила их во сне. Подушкой. Мы даже ничего не услышали.

— Господи… — вырвалось у Альберта.

Похожая реакция была и у Ивана, разве что он не проронил ни слова. Опешив, он молча уставился на солдата, пытаясь переварить услышанное. То, что женщина попытается покончить с собой, еще можно было предугадать, но то, что она решится убить своих детей…

— Все же не выдержала позора, — тихо произнес Александр Геннадьевич, опустив голову. — И детей решила забрать с собой. Наверное, подумала, что и им житья тут не будет. Да и кто растить их возьмется после такого?

— Еще она оставила записку с просьбой никого не винить в их смерти, — добавил солдат. — И в ней она еще просит прощения за поступок своего мужа.

— Записка при вас? — спросил Волков.

— Да. Вот она, — с этими словами парень приблизился к столу и положил на его поверхность сложенный в двое клетчатый листок бумаги, на котором карандашом были написаны вышеупомянутые слова.

— Велите сообщить о случившемся Румянцеву? — уточнил парень, когда Александр Геннадьевич пробежал по записке глазами. Но вместо Волкова к нему обратился Лесков. Сейчас сохранять спокойствие ему было особенно тяжело. Мысль о том, что погибли ни в чем неповинные дети, не могла оставить Дмитрия равнодушным. Однако в эту самую минуту он вспомнил, сколько таких же ни в чем неповинных детей погибло на Адмиралтейской.

— Руководство «Площади Невского» уже прибыло? — тихо спросил он.

— Нет, еще не прибыли, — отрапортовал солдат. — Поезд будет активирован спустя пятнадцать минут.

— Хорошо, — Лесков кивнул. — Румянцеву пока что ничего не сообщайте. Пусть тела его жены и детей погрузят в вагон и доставят сюда. Если мы согласились позволить предателям увидеть их семьи, нужно держать свое слово.

— Постой, ты позволишь ему увидеть покойников? — ужаснулся Альберт.

Дмитрий не ответил, но его взгляд был куда красноречивее слов.

— Что касается записки, — продолжил Лесков, — передадите ее после того, как Румянцев «попрощается» со своей семьей. Не хотелось бы, чтобы он думал, что смерть его семьи — это наших рук дело.

Получив указания, солдат забрал записку и покинул комнату. Однако, едва дверь за его спиной закрылась, Альберт не выдержал.

— Не слишком ли все это? — воскликнул он. — Можно просто сказать, что его близкие отказались с ним встречаться, потому что им тяжело. Или, в конце концов, им неприятно его видеть. Но нельзя же привозить ему мертвецов! Человек, каким бы он ни был, уже и так обречен на смерть. Пусть хоть умрет спокойно. Он ведь не лгал, говоря, что пошел на это преступление ради семьи.

Однако слова врача не вызвали должной реакции. Иван лишь криво усмехнулся, подумав о том, что он бы не сделал такого даже ради Вики, Ромки и Димки вместе взятых. В свою очередь Волков снисходительно посмотрел на врача: Альберт был слишком человечным для нынешних реалий. Что касается Дмитрия, то его взгляд не выражал ровным счетом ничего.

— Нужно выполнять свои обещания, — тихо произнес он, наконец посмотрев на врача. — Если мы не будем держать слово в таких мелочах, о каком доверии народа может идти речь.

— Нужно оставаться человеком, — сквозь зубы процедил Альберт. — Я не оправдываю этого подонка, но мы не должны опускаться до его уровня. В конце концов, кровь его несчастной семьи на наших руках.

— Нет, он сам их убил, — ответил Лесков. — И я хочу, чтобы он знал об этом.

— Его и так через час расстреляют на глазах у сотен людей. Его бывшие друзья скандируют «смерть предателю!» Дима, не переходи черту между справедливостью и жестокостью.

Но Лесков не отреагировал на его слова. То, что решение уже принято и обсуждению не подлежит, говорил не только его взгляд — сама энергетика Дмитрия сделалась шероховатой, как наждачка. И Альберт больше не захотел тратить время на бессмысленные споры.

— Делайте, что хотите, — резко произнес он, после чего поднялся с места и быстро покинул комнату. Лесков был готов к такой реакции. Быть может, вечером, когда Альберт немного утихнет, он поговорит с ним еще раз, но сейчас Дмитрия куда больше беспокоило предстоящее выступление. Он не привык ораторствовать перед толпой и уж тем более перед той, которая его ненавидит. Хоть Волков и пообещал немного подготовить слушателей, тем не менее Дмитрий нервничал. Он знал, что это его единственный шанс хоть немного изменить отношение к себе, а заодно и к Фостеру, заступничество за которого изрядно пошатнуло его и так непрочное положение. Было решено, что Дмитрий обратится к толпе после казни.

Когда предателей расстреляли, люди все еще не спешили расходиться, словно ждали какого-то эпилога этой страшной истории. Они переговаривались между собой, обсуждая произошедшее, и каждый хотел поверить в то, что подобное больше не повторится.

А затем к народу вышел Волков. Он пообещал, что теперь люди, ответственные за безопасность станций, будут отбираться особенно тщательно.

— Главное, чтобы мы больше не поддавались на искушения врага, — говорил он. — Золотой Континент может пообещать нам что угодно, но он не сдержит своих обещаний. «Процветающие» будут делать все, чтобы как-то повлиять на нас изнутри, разобщить и настроить друг против друга. Только пока мы вместе, мы сильнее. Да, сейчас наше доверие друг к другу пошатнулось, но это не значит, что теперь мы в каждом будем видеть предателя. Мы должны четко понимать, кто наш настоящий враг. Сейчас я хочу передать слово человеку, на счет которого долгое время заблуждался. Именно его мы назначили своим местным врагом, а он изо всех сил пытался доказать нам обратное. Он наконец решился обратиться к вам, и я прошу вас выслушать его.

На площади воцарилось гробовое молчание, когда присутствующие увидели поднимающегося на трибуну молодого темноволосого мужчину в гражданской одежде. Далеко не все знали «процветающего» в лицо, поэтому не сразу поняли, как правильно реагировать на его появление.

Среди присутствующих была и Катя. Она и Стас вместе пришли на казнь, потому что в результате катастрофы на Адмиралтейской погибло немало их друзей. Особенно тяжело переживал случившееся Волошин. Со многими погибшими солдатами он был в хороших отношениях, поэтому сегодня лично хотел увидеть, как предатели поплатятся за свою подлость. В свою очередь Катя пришла затем, чтобы поддержать своего парня. Момент расстрела она видеть не могла, поэтому отвернулась.

Услышав завершающие слова Александра Волкова, девушка почувствовала, как ее сердце начинает биться быстрее. Ее охватило сильное волнение. Катя не надеялась увидеть Дмитрия сегодня, да и вряд ли посмела бы заговорить с ним при Стасе. Но сейчас она не могла скрывать своих эмоций. Она заставляла себя не думать о Дмитрии, и хотя он ясно дал понять, что больше не будет вмешиваться в ее жизнь, Катя не могла перестать любить его.

Поначалу, увидев Дмитрия, поднимающимся на трибуну, Белова с трудом поверила своим глазам. Она знала, что несмотря на то, что Лесков каким-то чудом умудрился попасть в совет, большинство выживших продолжает его ненавидеть. Так зачем же он сейчас решил выступить перед разгоряченной толпой? Она смотрела на него со страхом и восхищением одновременно, прекрасно помня, каково это пытаться донести до массы людей, которая не желает тебя слышать и понимать?

«Господи, хоть бы они ему ничего не сделали», — в страхе подумала девушка. И ее опасения были обоснованы. Едва присутствующие начали узнавать в новом ораторе «процветающего», они немедленно попытались «задать тон» всем остальным. Слова Волкова касательно Дмитрия стерлись из памяти людей, как будто их и вовсе не было.

— Расстрелять «процветающего»! — крикнул кто-то из толпы, едва Дмитрий встал у микрофона. Это полное ненависти восклицание не могло остаться незамеченным, и толпа заволновалась. Лесков скользнул лихорадочным взглядом по площади, чувствуя, что от волнения у него перехватывает дыхание. Мысли начали разбегаться.

— Убирайся вон, «процветающий!» — донесся до него еще один крик. И в тот же миг народ загудел сильнее. Дмитрия стали освистывать и оскорблять на все лады, отчего площадь буквально накрыло новой волной ненависти.

— Убийца! — истерично закричала какая-то женщина, стоявшая неподалеку от Кати. Девушка в отчаянии посмотрела на нее, затем вновь перевела взгляд на Лескова. Почему он не уходит? Зачем продолжает это терпеть?

У Дмитрия действительно оставалось только два варианта: либо позорно сбежать, либо еще более позорно пытаться перекричать толпу. Ни то, ни другое не возымело бы никакого толку.

Боковым зрением Дмитрий заметил, как встревожился Волков, и как ухмыляются стоящие подле него «советники» Спасской. Александр Геннадьевич и впрямь забеспокоился уже не на шутку. Еще не хватало, чтобы из-за дурацкой попытки Лескова выступить, в городе начались беспорядки. Он уже хотел было подняться на трибуну, чтобы увести Дмитрия подальше от разгневанной толпы, как вдруг почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Что-то неведомое заставило Волкова оцепенеть, наполняя его сердце ничем необъяснимым страхом. Мужчину словно пригвоздило к месту ледяными иглами ужаса, и он почувствовал, как у него начинают подкашиваться колени.

Нечто подобное происходило и с толпой. Непонятный страх накрыл ее невидимым покрывалом, отчего все крики смолкли так же стремительно, как и возникли. Люди затравленно смотрели на того, кто сейчас стоял на трибуне и дожидался тишины. В его присутствии они вдруг почувствовали себя крохотными и беспомощными. И, когда смолк последний крик, Дмитрий наконец заговорил. После такого «теплого» приема он решил изменить свою речь, и его голос звучал властно и снисходительно одновременно.

— Я буду краток, — произнес он. — Теперь, когда вы все знаете, кто ответственный за гибель Адмиралтейской, я прошу вас обратить внимание на того, кого вы ошибочно обвиняли в этом преступлении. Говорю не о себе…

Дмитрий усмехнулся, желая скрыть свое волнение, но со стороны могло показаться, что всеобщая ненависть его только забавляет.

— Речь идет о наемнике, которого заслали на Адмиралтейскую «процветающие» с целью убить меня. Его вынудили согласиться на это задание. Когда он провалился, его собирались расстрелять. Но Эрику Фостеру удалось сбежать. К нашей радости, он все же успел частично отомстить, а именно — немного «проредил» Совет Тринадцати.

Дмитрий замолчал, наблюдая за реакцией толпы: люди по-прежнему выглядели напуганными, однако его слова все же воспринимали. Кто-то даже начал тихонько перешептываться. Тогда Лесков продолжил:

— Я говорю это затем, чтобы вы понимали: Эрик Фостер пришел сюда, потому что теперь у нас общий враг. Вы все уже слышали о том, что он — полукровка, но не до конца понимаете ценность такого союзника. От вас этого и не ждут. Вам нужно знать лишь то, что если кто-то попытается без основания ему навредить, тот человек автоматически будет объявлен предателем. На этом всё. Благодарю за внимание.

Он уже хотел было покинуть трибуну, как внезапно увидел в толпе конопатое лицо Артёма. Да, это несомненно был тот самый очкарик, который жил с Димой в одном детском доме, и которого из-за Лескова пырнули ножом. Каким-то чудом этот хлипкий парень сумел выжить, в то время как большинство его бывших обидчиков погибло в результате массового отравления.

Артём стоял ближе к краю, хмуро глядя на Лескова. Эффект, произведенный внушением страха, уже начал рассеиваться, поэтому на лице парня немедленно отразились его истинные эмоции. Он слышал от Кати, что Лесков, Бехтерев и Суворов выжили, но до сих пор ему не доводилось встречаться ни с кем из них. Он и Белову не слишком желал видеть — неприятные воспоминания, связанные с ее отказом, все- таки оставили след в их отношениях. А попадаться на глаза ее нынешнему ухажеру Артем и вовсе не желал.

Не обрадовала его и встреча с Дмитрием. Парень надеялся, что Лесков его не узнает, однако, когда спустя несколько минут к нему подошел солдат и попросил пройти с ним в правительственное здание, Артему сделалось не по себе.

— А если я не хочу? — из-за волнения голос парня прозвучал немного визгливо.

— Да не боись ты, «менеджер», — с иронией ответил ему военный. — Никто с тобой ничего плохого не сделают. Поговорите две минуты, и побежишь, куда собирался.

— Я и не боюсь! — насмешка солдата задела Артема, и он первым направился в сторону правительственного здания.

Они встретились с Дмитрием на первом этаже в переговорной. Лесков ждал его, сидя за столом, и Артем с облегчением обнаружил, что он был один. Ни Суворова, ни

Бехтерева подле него не было.

— Чего тебе? — с порога «поприветствовал» его Артем. Он насупился, отчего тут же сделался похожим на нахохлившегося воробья.

— Рад, что ты жив, — ответил Дмитрий, поднимаясь с места. Говоря эти слова, Лесков не лукавил: он действительно был рад, что смерть обошла этого парня. И, конечно же, не могло не радовать то, что тот наконец решил перерасти их детскую обиду и согласился обмолвиться с ним парой фраз. Однако в ответ Артем лишь усмехнулся.

— Да что ты говоришь? — парень скрестил руки на груди и с вызовом посмотрел на своего соседа по интернату. — Сначала меня пырнули из-за тебя ножом, потом я еле выжил после проплаченного тобой отравления. Может, ты радуешься тому, что у тебя остались еще какие-то способы, чтобы меня убить? Например, нашлешь на меня кого-то из твоих громил?

Услышав этот поток обвинений, Лесков чуть поморщился.

— Я хотел предложить тебе перейти на Спасскую. Говорят, что ты — неплохой врач и в большинстве случаев вполне можешь заменить Альберта Вайнштейна. У него появились другие обязанности, и он не сумеет их совмещать.

— Вайнштейна? Разработчика противоядия?

— Противоядие уже было разработано «процветающими». Альберт повторил формулу.

— А что мне нужно повторить, чтобы ты от меня отстал? Я же сказал, что не хочу иметь с тобой ничего общего. Скажу даже больше: мне было приятно узнать, что тебя так ненавидит весь город. Теперь ты наконец знаешь, каково это — оказаться в шкуре «отстоя». Если бы все эти люди знали, как ты предал меня в детстве, они бы вообще плюнули тебе в рожу!

— Так скажи им, — внезапно произнес Дмитрий. — Вернемся на площадь. Я проведу тебя к трибуне, и ты расскажешь им все до мельчайших подробностей.

Артем растерянно уставился на Лескова, явно не ожидая такого поворота событий.

— Может, тогда тебе станет легче, и ты наконец простишь меня, — продолжил Лесков. — Идем, пока толпа не разошлась.

С этими словами он приблизился к двери и уже собирался было открыть ее, как Артем не выдержал.

— Да не пойду я! — воскликнул он. — Не надо меня никуда тащить! Я просто хотел, чтобы ты понял, каково это — когда тебя ненавидят и над тобой издеваются. Только вот над тобой издеваются всего пару месяцев, а надо мной — все мое детство. Даже в университете нашлось несколько уродов! А еще объясни мне вот что: почему ты заступился за того, кто пришел тебя убивать, но не помог мне, хотя я спас тебе жизнь?

— Мы были детьми, Артем. Я испугался. Тебе только казалось, что парни вроде Олега и Виктора ничего не боятся. Они еще как боялись оказаться на твоем месте. Я в том числе.

— То есть тогда, когда ты пришел ко мне в больницу, ты по правде извиниться хотел? Не поиздеваться, чтобы потом поржать с Бехтеревым?

— Ты все еще видишь нас школьниками?

— Нет, просто… Странно это — говорить с тобой и не ожидать, что через минуту ты не посмеешься надо мной со своими дружками.

Артем снял очки и устало потер глаза.

— Что вообще происходит с этим миром? — тихо добавил он. — Столько людей погибло, и ради чего? И как ты вообще попал в это «процветание»?

— Думал, что буду инвестировать деньги в благотворительность.

— Индюк тоже думал… — фыркнул Артем. — Хотя, будь у меня деньги, я бы тоже попытался изменить мир. А твои слова на тему заместителя Вайнштейна — это правда? Ты меня не разводишь?

— Нет, нам действительно нужен толковый специалист.

— Ну, можно конечно попробовать, — лицо Артема немного покраснело. Как бы он ни относился к Лескову, тем не менее его похвала была ему приятна. — Но если мне что-то не понравится, я сразу же вернусь на свою станцию.

— По рукам.

— Но тогда сделай одолжение: держи Бехтерева подальше от меня! Среди вас всех этот козел больше всех меня доставал.

— Этот, как ты выразился «козел», тоже вырос и изменился.

— Ага, конечно. Я слышал, что он издевался над солдатами, которые стреляли хуже него. Сам в криминале варился, а теперь нормальных людей долбает. Не для того я чуть не погиб от ножевого ранения и отравления, чтобы теперь с этим идиотом пересекаться.

— Тем не менее вам все же стоит встретиться и поговорить.

— А ты не указывай мне, — немедленно взъерепенился Артем. — Я сам решу, что мне делать. И Суворова я тоже не хочу видеть.

— А Ромку-то за что? — удивился Лесков.

— За то, что поддакивал вам. Такие уроды еще хуже тех, кто напрямую лезет… Ладно, пойду я.

Но едва Артем приоткрыл дверь, он вдруг усмехнулся и произнес:

— Мне уже начинает казаться, что меня кто-то проклял. Как бы я ни пытался избежать этого, я постоянно оказываюсь в компании «отстоев».

Услышав эти слова, Лесков улыбнулся.

— Но, надо признаться, — добавил Артем, — что ты первый мне знакомый «отстой», которого боятся. Не знаю, как у тебя это получилось, но твое выступление было каким-то… жутковатым. Я-то не испугался, но люди вокруг… Со мной женщина рядом стояла. Она даже молитву читать начала.

— Странно, — Дмитрий пожал плечами. — Ну тогда до встречи.

— Да. И скажи, чтобы кто-нибудь помог перенести мне на Спасскую мои вещи. Я не потащу все свое барахло такое расстояние на себе.

— Попрошу Тимура.

Артем кивнул, после чего наконец-то открыл дверь и покинул переговорную. Почему-то сейчас он чувствовал какую-то странную легкость, будто с плеч сняли огромный камень. Он не стал признаваться в том, что простил Лескова еще тогда, когда Дима пришел к нему в больницу. О той встрече Артем рассказал только Церберу, единственному, кто еще помнил о том конфликте. Парень думал, что старик поддержит его, но бывший сторож лишь устало покачал головой и с грустной улыбкой произнес:

— Ты бы победил, если бы простил его. Прощение сделало бы тебя выше…

После разговора с Артемом в переговорной, Лесков попросил Тимура сопроводить его в отсек, где содержали арестантов.

— Неужели ты действительно выпустишь эту гниду на свободу? — не выдержал солдат, вспомнив высказывание Дмитрия касательно Эрика Фостера. — Это напоминает какое-то безумие. Сначала мы казним шестерых предателей, а затем выпускаем седьмого, который даже более опасен, чем предыдущие.

— Мы никого не выпускаем. Для Фостера эта станция по-прежнему является тюрьмой, потому что несмотря на открытую дверь, он не может отсюда выйти.

— Звучит красиво, но в жизни все гораздо сложнее, — нахмурился Тимур. — Этот наемник только и ждет, чтобы уничтожить нас взамен на прощение «процветающих».

— Его не простят, и он прекрасно об этом знает.

— Откуда такая уверенность?

— Я хорошо знаком с Советом Тринадцати и их методами работы. Фостер лицемерен и болтлив, но он далеко не дурак. Он хорошо понимает, что его ждет, если наш город будет уничтожен.

— Надеюсь, ты прав. В противном случае, не простят уже тебя. Кстати о прощении… Мы передали Румянцеву записку его покойной жены. Хорошо, что ты этого не видел. Когда ему показали тела его детей, он закричал, как безумный. Потом бросился к ним и завыл, как раненый зверь. Страшное было зрелище. Мне даже на мгновение жаль его стало. Я бы такого и врагу не пожелал.

Дмитрий не ответил. Остаток пути они проделали в молчании. Спустившись на нужный этаж, оба мужчины прошли к отсек для арестантов, и дежуривший там охранник проводил их до камеры Эрика Фостера. Когда дверь наконец открылась, Дмитрий обнаружил заключенного все в том же углу, что и в прошлый раз. Разве что сейчас он держал в руках книжку. Предметов мебели в комнате тоже не прибавилось. Зато стало холоднее, гораздо холоднее по сравнению с температурой в коридоре. Видимо, кто-то из солдат додумался в отместку еще и отключить в камере отопление.

Заметив Лескова, Эрик немедленно оживился. Он поспешно закрыл брошюрку с надписью «Русские пословицы и поговорки» и, весело ухмыльнувшись, воскликнул:

— Как я рад вас видеть, босс! Хотел лично поблагодарить вас за сдержанное обещание. Мне понравились переданные вами книжки. Правда, я ожидал, что ваша настольная книга — это «Капитал» Карла Маркса или хотя бы пособие «Как воспитать преданного медведя», но вместо этого вы передали мне «Русские пословицы и поговорки». Что же, очень патриотично с вашей стороны. И мне понравилась эта книга. Я почерпнул из нее много интересного.

Дмитрий бросил на Тимура быстрый взгляд, словно на солдате была надпись, поясняющая, кто додумался давать Фостеру пословицы. Впрочем, эту тему он развивать не стал.

— Эрик, вы больше не являетесь заключенным, — произнес Дмитрий, снисходительно посмотрев на Фостера. — Вы можете прямо сейчас занять предложенную вам комнату. Разумеется, при условии, что вы и дальше готовы с нами сотрудничать.

— Черт подери, разбудите меня, ибо я отказываюсь верить в услышанное! — воскликнул Эрик. В один миг он поднялся на ноги, весело улыбаясь. — Вы все-таки умеете держать свое слово, Барон. И вы не пожалеете. Я хорошо выполняю свою работу. Как говорят русские: каждой твари по харе!

Бровь Лескова нервно дернулась, когда он услышал, что Фостер только что сотворил с известным библейским выражением, которое в русском переводе звучало: каждой твари по паре.

— По паре, а не по харе, идиот! — возмущенно заорал Тимур. — Это ведь про Ноев ковчег, а не про драку! Харя — это морда, такая, как у тебя! А пара — это двое! Понял? Если бы я знал, что ты так прочитаешь, принес бы тебе «Гарри Поттера» Вон он — типичный «менеджер»: смотрит в книгу, видит фигу.

— Уймитесь, — перебил его Лесков.

— Да я уже давно «уймялся». Это вы его успокаивайте, — ответил Фостер. — Так, ну и где же я теперь буду жить?

— На поверхности, — ответил Дмитрий. Но, заметив, как вытягивается лицо Эрика, он с насмешкой добавил, — я имею ввиду, выше минусовых этажей, где размещаются камеры заключенных.

— Да. Я так и понял, — Фостер нервно усмехнулся, после чего направился следом за своим новым начальником.

Глава XII

Прошло несколько дней с тех пор, как Одноглазого доставили на Спасскую. Первое время он проводил в одиночной палате, находясь между забытьем и реальностью. Ему кололи обезболивающие препараты, которые затуманивали сознание и вызывали сонливость. В голове вились какие-то хаотичные образы вперемешку с воспоминаниями об утраченной семье и его нынешней жизни. Мелькали лица многочисленных врачей, которые в своем желании поглядеть на него скорее напоминали посетителей музея. Он слышал, что его называют Одноглазым, обсуждают какие-то наросты на его коже, используют странные слова вроде «регенерация» и «полукровка». В такие моменты Руслан предпочитал притворяться спящим, чтобы все эти люди в белых халатах не донимали его. Разговаривал он только с двумя из них — с длинноволосым мужчиной лет сорока и красивой молодой женщиной. Эти двое и объяснили ему, кем он является на самом деле. Даже позволили увидеть те самые «наросты» на его лице.

Впервые взглянув на себя в зеркало, Руслан испытал панический ужас — в отражении на него смотрело какое-то жуткое существо, половина лица которого была скрыта чем-то наподобие чешуи. Глаз отсутствовал — вместо него были все те же уродливые пластины, плотно прилегающие друг к другу. В ту минуту Руслан не закричал только потому, что врач с татуировкой предупредил его о предстоящем зрелище. И хотя он говорил, что быть «полукровкой» нормально, и такие, как Руслан, не являются огромной редкостью, легче от этого не становилось.

Подобная новость не могла не шокировать. Только ему начало казаться, что его дурацкая жизнь начала устаканиваться, как случилась катастрофа, а спустя пару месяцев Гаврилов узнал, что является наполовину монстром. А ведь прежде он не замечал за собой никаких странностей: у него не было ни подростковых «ломок», ни ночного зрения, ни уж тем более чешуи. Сейчас Руслан был даже рад, что Лиза не видит его таким. Она уже и так приняла в свою жизнь детдомовца с отвратительным прошлым и пустым кошельком. Как бы она отреагировала, узнав, что вдобавок во всему он еще и помесь человека с каким-то чудовищем?

Врач с татуировкой то и дело спрашивал его о каких-то фантастических способностях, на что Руслан лишь отрицательно качал головой. Ему начинало казаться, что он попросту бредит. Под влиянием обезболивающих видит один бесконечный сон. Вот только это было реальностью. В какой-то момент нервы Гаврилова сдали, и он накричал на Альберта, требуя, чтобы тот перестал задавать ему эти «ублюдские вопросы». Он уже и так потерял семью — неужели теперь ему придется до конца жизни выступать в качестве лабораторной крысы этой проклятой клиники?

Вайнштейн не настаивал. Он прекрасно понимал, каково сейчас приходится этому парню, поэтому решил проявить мягкость по отношению к нему. К тому же вскоре он заметил, что Гаврилов становится общительнее, когда в его палате появляется Эрика. Он даже обронил фразу, что так же, лежа на больничной койке, познакомился со своей гражданской женой. Возможно, поэтому свое имя он впервые назвал именно Воронцовой.

Однако все, что касалось его «особенностей», немедленно выводило парня из себя. На Эрику он не повышал голоса, но решительно прекращал все ее расспросы. Остальным «любознательным» доставалось сильнее — в лучшем случае это были требования оставить его в покое, в худшем — угрозы и отборная брань. В такие моменты в нем снова просыпался тот человек, которого усыпила в нем Лиза — грубый детдомовский парень, ненавидящий всех вокруг себя. В душе он понимал, что все эти люди пытаются ему помочь, но страх перед заточением в лаборатории был сильнее здравого смысла.

Когда к нему впервые пришел Дмитрий, Гаврилов сразу же узнал его — именно его лицо еще в поезде показалось парню знакомым. Также Руслан не мог не обратить внимания на то, что Лесков был единственным посетителем, который явился к нему без белого халата. Не было на нем и военной формы. Парню даже показалось странным, что кто-то в момент всеобщей катастрофы может быть одет в обычные черные брюки и светло-серую рубашку, словно только что вышел из офиса за круассаном. Правда, эти шмотки были Лескову великоваты. Единственное, что у Дмитрия осталось от его прошлой жизни, были дорогущие наручные часы, на которые Гаврилов немедленно обратил внимание. Он хорошо разбирался в этих безделушках, потому что несколько раз грабил богатеньких уродов, и нужно было понимать, по какой цене можно загнать украденное на черном рынке.

— Что тебе надо? — грубо спросил Руслан, мрачно глядя на незнакомца. — Только не говори, что ты приперся с местного телевидения, чтобы сделать репортаж о человеке-ящерице. Я все равно не буду с тобой разговаривать.

— Вы уже разговариваете, — заметил Лесков, неспешно приближаясь к Гаврилову. — Мое имя — Дмитрий.

— Да мне похеру, — ответил Руслан. — Сказал, что не собираюсь обсуждать свой выбитый глаз, и не надо ко мне ходить, ясно? То, что ты снял белый халат, не означает, что я начну с тобой откровенничать. Вы уже задрали меня все! Вам что, надо начать морды бить, чтобы вы от меня отвязались?

Лесков спокойно выслушал последующий отборный поток брани, а затем его глаза окрасились медным. Руслан прервался на половине фразы и послушно начал отвечать на задаваемые ему вопросы.

Мысль о том, что в теле этого парня может находиться «бестелесный» не давала Дмитрию покоя. Он не знал, что ожидать от подобного создания, и насколько оно может быть опасным. Тем не менее в течение разговора невидимая сущность так и не появилась. Эрик говорил, что «шепчущие» могут заставить ее вступить в диалог, но либо в Руслане поселилось нечто по-настоящему сильное, либо не было вообще ничего. Альберт склонялся ко второй версии.

В следующий раз Дмитрий пришел к Гаврилову спустя два дня. Парень встретил его крайне настороженно, так как почти не помнил, что произошло в их первую встречу. Руслану показалось, что тогда он потерял сознание, а дальше ему снился сон, где он рассказывает о своей жизни этому совершенно постороннему для него человеку. И это было странно. В тот момент ему ничего не кололи и не давали глотать какие-то подозрительные микстуры, чтобы Гаврилов добровольно захотел выложить всю свою поднаготную. Тем не менее у него было такое ощущение.

— Что, в прошлый раз установить контакт не вышло, и начальство велело припереться еще раз? — усмехнулся Руслан, проигнорировав вежливое приветствие со стороны посетителя. Теперь он смотрел на Лескова уже с откровенной неприязнью. Странный провал в памяти казался ему подозрительным и пугающим одновременно.

На заданный вопрос Лесков не ответил. Несколько секунд он задумчиво смотрел на Руслана, словно пытался решиться на что-то, а затем молча принялся закатывать рукав своей рубашки.

— Это еще зачем? — удивился Руслан, ошарашенно глядя на Дмитрия.

— Увидите.

— Ты вообще нормальный? — издевательский смешок Гаврилова не произвел на Лескова никакого впечатления, зато дальнейшие действия Дмитрия заставили Одноглазого растерянно приоткрыть губы. Когда он заметил в руке Лескова скальпель, парень невольно отпрянул назад.

— На кой хрен тебе нож? — угрожающе тихо спросил он.

Вместо ответа Дмитрий вытянул руку, словно фокусник, желавший продемонстрировать какой-то трюк, а затем глубоко порезал себя, начиная от запястья и заканчивая локтевым изгибом.

— Ты больной? — вырвалось у Руслана. — Нет, мужик, ты вообще конченый?

Но эти восклицания мигом сменились изумленным молчанием, когда Гаврилов увидел, как на месте кровоточащей раны стало появляться нечто темное.

— Узнаете? — спросил Дмитрий, с долей насмешки наблюдая за тем, как вытягивается лицо Руслана. Лесков до последнего сомневался, стоит ли открываться перед этим типом, однако, вспомнив себя в похожей ситуации, он понял, что стал доверять Бранну только после того, как тот сам доверился ему. Пускай показушно и крайне наигранно, но это подействовало.

И слова Руслана стали подтверждением его мыслям.

— Ты тоже что ли? — выдавил из себя Гаврилов. Теперь его голос прозвучал растерянно, а взгляд буквально впился темно-синюю чешую, тускло поблескивающую на коже Дмитрия. — Ты не разводишь меня?

— Как видите, — ответил Лесков, тщательно вытирая с руки кровь бумажной салфеткой. — Правда, об этом знает всего несколько человек, и мне бы не хотелось, чтобы эта информация распространилась раньше времени. Я могу попросить вас об одолжении не раскрывать мою тайну?

Руслан был настолько поражен, что по началу даже не понял, что ему только что сказали. Он молча наблюдал за тем, как Дмитрий промакивает кровь.

Но затем, словно придя в себя, Гаврилов нахмурился и с раздражением произнес:

— А, если ты меня за трепло держишь, какого хрена тогда показал?

— Иначе вы бы мне не поверили. Ну что, попробуем начать сначала? Я — Дмитрий, — с этими словами Лесков протянул ему руку для рукопожатия.

— Руслан, — ответил парень, крепко пожав его ладонь. Затем, немного смутившись, добавил, — Слушай, я не знал, что ты такой же. Думал, ты — очередной мудак, который хочет разузнать обо мне. Но я сам не хрена не знаю. Раньше со мной ничего такого не происходило. Я думал, что это из-за яда. Но мужик с татуировкой сказал, что я не подох от отравления только потому, что у таких, как я, иммунитет к ядам.

— Он сказал правду. Большинство существующих в природе ядов не являются для нас смертельными.

— Типа черная мамба для нас не опаснее рыболовного червя? — Руслан ухмыльнулся, глядя на Лескова уже с откровенным интересом.

— Не совсем. Какое-то время организму понадобится на то, чтобы устранить последствия яда. Но мы не умрем.

Чуть помолчав, Дмитрий добавил:

— Если вы захотите, я расскажу вам все, что мне известно. Правда, многое может оказаться лишь теорией, потому что никто из тех, кто рассказывал мне о полукровках, не получали эту информацию от «истинных».

— «Истинные» — это кайрамы? — уточнил Руслан. — Мужик с татуировкой говорил мне про каких-то кайрамов. Получается, этот научный хрен не врал, а действительно просекает тему?

— Да, Альберт более-менее разбирается.

— И девчонка эта тоже. Темненькая которая. Она вообще по-ходу помешана на них — задолбала меня со своими расспросами.

— По моей просьбе. Идет война, Руслан, и такие, как мы, можем быть очень полезны. Я опасаюсь, что людям без нас не победить. Если мы сумеем в краткие сроки развить наши способности, «процветающим» придется хорошенько потрудиться, чтобы закончить «чистку».

— Эти твари убили мою семью! — произнес Гаврилов, заметно помрачнев. — Если есть хотя бы один шанс добраться до этих зажравшихся ублюдков, я им воспользуюсь. Можете меня хоть под пули швырнуть, если в результате этого сдохнет хотя бы один «процветающий». Мне уже нечего терять. Все эти месяцы я молил Бога, чтобы он позволил мне перед смертью увидеть хотя бы одного из этих гребаных «спонсоров», и чтобы я смог убить его собственными руками. Знал бы ты, как сильно я ненавижу этих уродов! У меня была семья, понимаешь? Раньше у меня ни хрена не было. Я детдомовский! А потом появилась Лизка и…

Руслан прервался, чувствуя, что его начинают душить слезы. Впервые за все это время он почувствовал, что не может сдержаться. Он был уверен, что все слезы уже высохли. Вместо них осталась лишь черствая корка, которая покрывает сердце, когда больше нет сил терпеть.

Гаврилов отвернулся, прижимая кулак к подрагивающим губам. Он не хотел показаться своему собеседнику жалкой размазней, но с момента катастрофы Дмитрий стал первым, кому Руслан рассказал о своей семье. И, как оказалось, вспоминать о них было по-прежнему больно. Благо, тот не пялился на него — опустил взгляд, тактично дожидаясь, когда Гаврилов немного успокоится.

— Не все спонсоры знали, куда пойдут их деньги, — произнес Лесков. — Кто-то действительно верил, что они вкладываются в благотворительность…

— Плевать я хотел, во что они там верили! — закричал Руслан, и его лицо исказилось ненавистью. — Они убили сотни тысяч невинных людей, и не надо мне тут втирать, что они не знали. Знали они все, падлы! Не защищай их, потому что иначе мы с тобой закончим прямо сейчас. Я не собираюсь контачить с теми, кто на их стороне.

— Я не на их стороне, — ответил Дмитрий, с трудом скрывая досаду. Если этот парень узнает, что он — «процветающий», все будет кончено. Гаврилов даже слушать его не будет.

— Тогда не надо втирать мне, что они хорошие! — все еще не унимался парень. — Эти мрази отравили мою жену, моего сына! Сейчас я живу только для того, чтобы отомстить за них. А ты мне впариваешь какое-то дерьмо про то, что они не знали! Не будь идиотом! Я пойду на все, чтобы до них добраться.

— Тогда я предоставлю вам эту возможность, — ответил Лесков.

— Да. Если ты это сделаешь, я тебе по гроб буду должен. Только не впрягайся за них больше. Я не шучу!

Но вот голос Руслана прозвучал уже добродушнее:

— И хватит мне «выкать». Тебе же даже тридцаря нет. Ей-богу, как дебилы разговариваем.

— Как скажешь, — усмехнулся Дмитрий. Возможно, этот парень был прав: не стоит с ним официальничать.

— А ты сам вообще чем здесь занимаешься? — спросил Руслан, вспомнив, что до сих пор ничего не знает о своем посетителе. — Ты не носишь халат, значит, не научный хрен. Но и не военный. Я прав?

— Я вхожу в совет этой станции.

— Да ладно? — Гаврилов удивленно вскинул брови. — То-то я и думаю: разговариваешь, как какой-то… ну, типа культурный. А они знают, что ты — полукровка?

— Только глава станции.

— Нормальненько так… Слушай, а я тебя нигде не мог раньше видеть? Лицо уж больно знакомое.

А вот этого вопроса Дмитрий опасался. Меньше всего он хотел, чтобы Руслан узнал в нем того самого «процветающего», чья физиономия мелькала чуть ли не во всем СМИ.

— Даже и не знаю, — уклончиво ответил Лесков. — Да и какое это сейчас имеет значение?

— Я просто лица очень хорошо запоминаю. Ты в Приморске когда-нибудь бывал?

— Нет, не доводилось. Я по большей части жил в Петербурге и в Москве.

— Понятно. А семья твоя где? Ну там, жена, дети?

— У меня нет семьи.

— Повезло… Я свою похоронил собственными руками. Не, ну а родичи твои? Батя там, маман?

— Я детдомовский.

— Да ладно? — услышав эти слова, Руслан заметно оживился. — Охренеть у нас совпадения! Ты детдомовский, и я тоже. И мы оба полукровки. Может, у нас какие-то компании общие были? Ну там, пересекались где? На тусе какой. Точно не был в Приморске?

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату вошли Эрика и Альберт. В первый миг они удивленно смотрели на Лескова, который явился сюда без предупреждения, после чего Альберт первым поприветствовал его и поинтересовался состоянием больного.

— Да задолбал уже спрашивать, — дружелюбно проворчал Руслан. — Станет хреново, скажу. Я тут вон, с вашим начальником знакомлюсь. Никак не могу понять, где раньше его видел.

Дмитрий бросил на Альберта предупреждающий взгляд, но тот уже по энергетике понял, что Лескову приходится туго.

— Он часы рекламировал, — внезапно ответила за него Эрика. — Правда, не помню в каком году…

— Точно! — воскликнул Руслан. — Я же говорю, что где-то видел его лицо. Походу в журнале каком-то. Или на витрине…

— Тогда все сходится, — согласился Дмитрий. На миг он задержал взгляд на Эрике: нужно будет поблагодарить ее за столь удачное объяснение.

— А ты что рекламировала, красавица? Нижнее белье? — с улыбкой спросил

Гаврилов, повернувшись к Воронцовой. В этот момент Альберту буквально захотелось вручить Эрике Оскар за лучшую женскую роль: эта идиотская реплика разозлила ее настолько, что энергетика девушки сделалась жгучей, как крапива, однако она мастерски скрыла это ответной улыбкой.

— Боюсь, моя модельная карьера закончилась, не начавшись, — Эрика тихо рассмеялась. — Химические формулы привлекали меня гораздо больше, чем дизайнерские показы.

— А зря! Лучше бы шла в модели. Ты бы этих вешалок как нефиг делать обошла,

— Руслан снова решил отвесил шуточный комплимент. Нет, он ни в коем случае не флиртовал с Воронцовой, потому что утрата жены была еще слишком свежа. Однако он привык говорить то, что думал, и не замечал за своими словами какого-то подтекста.

Они пообщались еще какое-то время, после чего все трое оставили больного отдыхать, а сами продолжили разговор уже в коридоре. В обращениях Альберта Дмитрий все еще чувствовал некоторую напряженность. Видимо, врач все еще не мог закрыть глаза на ситуацию с Румянцевым, но в то же время ему было некомфортно продолжать общение в таком ключе. На самом деле Альберт вообще мирился исключительно потому, что ему не нравилось думать о конфликте, и он не хотел продолжать портить себе настроение. Тем более, что мотивы Дмитрия тоже были ему понятны.

Что касается Эрики, то, наверное, впервые за время их знакомства, ей не хотелось язвить в адрес Лескова. Она отметила, что ей понравилось его выступление, а он в свою очередь поблагодарил девушку за идею с рекламой часов. Воронцова улыбнулась ему, и эта улыбка показалась Дмитрию непривычно дружелюбной, если не сказать — теплой.

— Не благодарите, — ответила она. — Я набираю пункты за хорошие дела, чтобы потом использовать их против вас.

— Договорились. Я займусь тем же самым, — отозвался Лесков.

Однако свое обещание он не сдержал. Когда Эрика ушла, и Альберт остался с ним наедине, Дмитрий первым делом поинтересовался, когда он, Вайнштейн, наконец возьмется за разработку «эпинефрина».

— Неужели ты не понимаешь, что мы теряем время? — рассердился Дмитрий, услышав очередную отговорку врача. — Сегодня я займусь обучением Вики, а ты изволь наконец приступить к своим главным обязанностям.

— У меня — пациенты, и я не могу собрать их в коробку и выбросить, как беспородных котят.

— У тебя теперь есть помощник.

— Если ты об этом рыжем парне, то я не считаю его себе равным. Да, он более- менее толковый, но это не означает…

— Альберт, ты сейчас же пойдешь в лабораторию Воронцовой и займешься делом..

— Во-первых, я тебе не мальчик, чтобы мною понукать, — в голосе Альберта послышалась непривычная сталь. — А, во-вторых, тебе надо, ты и разговаривай с ней. Я займусь «эпинефрином» только в том случае, если она сама согласится мне его отдать. Добровольно! Если ты вздумаешь ей что-то внушать, я почувствую.

— Замечательно. Отправлю к ней Тимура.

— Отправляй, кого хочешь, но я не буду портить с ней отношения. В случае конфликта я буду ссылаться на тебя. Ты приказал мне.

— Ради Бога, — ответил Лесков.

— Дим, если честно, ты бы притормозил немного, — не выдержал Альберт. — Не надо по головам идти! Поговори с ней по-человечески, зачем какого-то там Тимура присылать? Объясни ей ситуацию. Это же ее детище, понимаешь. Ей и так тяжело: отец и брат на больничных койках.

— Здесь у каждого второго кто-то на больничной койке. Мне нужен результат. Пока вы тут «разговариваете по-человечески», «процветающие» думают, как нас прикончить. Я понимаю, что ты «энергетик», и тебя бьет любая чужая эмоция. Но и я не могу сюсюкаться с каждым. Воронцова — большая девочка, переживет. А вот «переживем» ли мы — это не факт.

— Ладно! Но тогда я сам с ней поговорю. Не надо никакого Тимура!

— Спасибо, Альберт.

— И Вику Бехтереву я тоже приду тренировать. Знаю я твои повадки. Еще доведешь ребенка до истерики…

Встреча с девочкой состоялась спустя пару часов, когда занятия в школе наконец завершились. Вика вошла в кабинет Дмитрия в сопровождении Ивана, чувствуя тревогу и предвкушение одновременно.

— 3-здравствуйте, — голос девочки дрогнул от волнения, и она невольно потянулась рукой к руке отца, словно хотела проверить, что Иван не испарился. Присутствия мужчины в белом халате не на шутку испугало ее. Папа не говорил ей, что здесь будет находиться доктор, тем более такой странный, совсем не похожий на других врачей. Прежде ей не доводилось встречать длинноволосых докторов, да еще и с рисунками на шее. Этот незнакомец больше напоминал какого-то музыканта или актера, нежели работника медицинского учреждения.

— Только не сильно ее переутомляйте, — произнес Иван, в тревоге посмотрев на девочку. В ответ та лишь крепче сжала его руку.

— Мы будем осторожны, — пообещал Альберт, после чего приблизился к девочке и, присев перед ней на корточки, произнес:

— Ты, главное, не бойся. Мы ничего плохого тебе не сделаем. Только попробуем выяснить, как работают твои способности… Кстати, я — доктор Вайнштейн. Для друзей — Альберт.

Вика слабо улыбнулась, после чего протянула ему руку и произнесла:

— Виктория Бехтерева. Для друзей — Вика.

Вайшнтейн пожал ладошку ребенка, а затем пригласил ее подойти к столу.

— Задание очень простое, — с улыбкой произнес он. — Тебе нужно сдвинуть эту ручку. Но только взглядом. Попробуешь?

— Да, — девочка охотно кивнула и, приблизившись к столу, внимательно посмотрела на лежащий перед ней предмет. Ее лицо сделалось сосредоточенным, однако вопреки ожиданиям Дмитрия, глаза Вики не окрасились медным.

В комнате повисла напряженная тишина. Лесков и Вайнштейн стояли с одной стороны стола, наблюдая за девочкой, Вика и Иван находились с другой. Однако прошло несколько минут, а ручка даже не качнулась.

— Не получается, — наконец произнесла Вика. — Оно не всегда получается.

— Это нормально. Не расстраивайся, — поспешил успокоить ее Альберт. — Попробуй настроиться. Знаешь, сделай вот что: закрой глаза и постарайся представить эту ручку мысленно. Запомни ее цвет, металлическую окантовку на колпачке, надпись «Монт Бланк». И попытайся толкнуть ее. Тоже мысленно.

Вика подчинилась. Снова воцарилось молчание. Девочка стояла у стола, закрыв глаза, и пыталась толкнуть эту злосчастную ручку хотя бы в своем воображении. И у нее это даже получилось — ей удалось представить, как предмет послушно покатился по столу в сторону Дмитрия. Вот только на самом деле ручка, как лежала в центре, так и продолжала там лежать.

Открыв глаза, Вика разочарованно вздохнула.

— Вспомни, что ты делала, когда тебе нужно было достать с полки дракона? — теперь уже в обучение вмешался Дмитрий.

— Я захотела, чтобы он ко мне прилетел.

— А как это проявлялось?

— Не помню. Просто захотелось с ним поиграть.

— Так вы ничего не добьетесь, — произнес Иван. — Вика, сдвинь уже эту дурацкую ручку и займемся чем-нибудь еще.

— Я пытаюсь, — девочка нахмурилась.

— Нет, не пытаешься. Ты боишься, и поэтому у тебя ничего не получается. Ты раздавила «костяного».

— Он сам раздавился, — Вика чуть нахмурилась. Но на деле ей стало немного обидно от того, что после «костяного» она никак не может справиться с какой-то там жалкой ручкой.

— Я могу попробовать внушить ей, чтобы она толкнула ручку, — еле слышно произнес Дмитрий, обратившись к Альберту.

— Не вздумай, — ужаснулся врач. — Это ничего не даст — она привыкнет ждать твоих «приказов» и без тебя будет беспомощной.

В результате они промучились почти час, но проклятая ручка так и не сдвинулась с места. Они перепробовали все возможные варианты, но ничего не срабатывало. Даже жестикуляция, которая когда-то ощутимо помогла Бранну, в случае с Викой оказалась бесполезной. Она около получаса махала руками, но ручка даже не колыхнулась.

— Может, она и впрямь ничего не может, — произнес Дмитрий, с досадой взглянув на девочку. — Мне уже начинает казаться, что это не она убила «костяного». Там ведь были еще дети.

— Нет, это сделала я! — воскликнула Вика. — Просто сейчас не получается.

— Так не может быть. Если ты умеешь ездить на велосипеде, ты поедешь и через час, и через месяц, и через год.

— Я умею двигать предметы! Правда, когда никого нет рядом…

— Ну так каждый может сказать, — Лесков усмехнулся. — Я умею летать, когда никто не видит. А Альберт разводит единорогов. У него их целое стадо. Правда, они появляются, когда их никто не видит.

— Я не врушка! — закричала Вика. В тот же миг он в ярости взглянула на ручку, и прежде чем Дмитрий и Альберт успели понять, что происходит, их с силой отшвырнуло к стене, отчего оба беспомощно осели на пол. Злополучная ручка разбилась о стену, оставляя на ней чернильные брызги. Девочка в ужасе вскрикнула и первой бросилась к Дмитрию.

— Простите! Простите, пожалуйста! — в отчаянии воскликнула девочка. Казалось, она вот-вот разревется. — Я не хотела причинить вам вред. Я хотела, чтобы только ручка отлетела. Клянусь!

— Плохая идея была ее злить, — простонал Альберт, чувствуя боль в ушибленной спине.

— Плохая идея была стоять напротив нее, — вяло отозвался Лесков. От удара у него перед глазами все потемнело. — Успокойся, Вика. Я тебе верю. Я тебя специально подначивал.

— Ну вот и получил, — услышал он растерянный голос Ивана. Блондин наконец приблизился к друзьям и помог им подняться. — Ей же тоже обидно. Вы как, более- менее?

— Мощный удар у твоей дочурки, — Лесков нервно усмехнулся.

— Я только ручку хотела, — взмолилась девочка. — Клянусь!

— Говорю, все нормально. Ты — молодец.

С этими словами Дмитрий выдавил из себя улыбку и ласково потрепал девочку по плечу.

— Надеюсь, никто не против на сегодня закончить тренировку? — предложил Альберт, все еще потирая спину. — Еще один такой полет я не переживу.

— Простите-е-е-е! — Вика выглядела настолько несчастной, что даже самое бесчувственное полено могло понять, что девочка действительно это сделала не специально. — Я больше никогда не буду использовать это колдовство!

— Нет, завтра продолжим. Ты должна научиться толкать именно ручку, а не всех без разбору, — ответил Дмитрий. — Все хорошо. Не переживай.

На этой печальной ноте тренировка завершилась, и Вика с Иваном уже собрались было уходить, как внезапно девочка встрепенулась, словно о чем-то вспомнила.

— Ой, возьмите, пожалуйста, — с этими словами она достала из кармана своей байки сложенный вдвое листок бумаги. — Вы просили, и я вам нарисовала.

Лесков улыбнулся. Он и забыл уже о том, что действительно просил девочку срисовать для него картину Шишкина, которую заметил на обложке ее учебника. Сейчас этот рисунок был ему уже ни к чему — итак выяснилось, что ребенок является полукровкой. Однако, когда он раскрыл листок, Дима понял, что надеялся увидеть Бранн, попросив его нарисовать аллегорический натюрморт. Он изумленно взглянул на девочку.

— Сама рисовала? — недоверчиво спросил он.

— Да, — Вика пожала плечами. — Извините, что не цветная. У меня в наборе был только синий и красный. А тут много разных цветов. Не получилось бы красиво.

— Ты знал, что она у тебя так рисует? — с этими словами Лесков развернул листок в сторону Ивана.

Бехтерев удивленно вскинул брови.

— Я видел ее рисунки — они были обычными. Как у всех детей ее возраста. Это точно не Белова рисовала?

— Я рисовала обычно, потому что учительница сказала, что я обманываю ее и приношу чужие рисунки. Меня постоянно все считали врушкой. Хотя я сама рисовала. Мне было очень обидно.

— И именно поэтому ты смогла разбить ручку, — улыбнулся Альберт. — Хотела доказать нам, что ты — не лгунья…

Когда семья Бехтеревых удалилась, Дмитрий и Вайнштейн еще какое-то время обсуждали случившееся на тренировке. Оба были откровенно изумлены способностями Вики, ведь прежде Альберт был уверен, что у девочек-полукровок таковых вообще нет. Поразило то, что ее глаза не изменили свой цвет во время телекинетического воздействия на ручку, и маленькая Бехтерева не жестикулировала и не выкрикивала какие-то команды. Она поддалась яркой эмоции, на которую ее нарочно спровоцировал Лесков, и у нее получилось. Вот только этого было недостаточно. Нужно было, чтобы девочка научилась использовать телекинез, оставаясь абсолютно спокойной, и при этом не разрушала все на своем пути. Диме и Альберту повезло, что удар оказался слабым — в противном случае их вполне могла постигнуть участь убитого Викой «костяного». Только сейчас, оказавшись наедине, Альберт озвучил эту мысль, и Дмитрий не мог с ним не согласиться. Теперь они должны быть осторожнее. Гораздо осторожнее.

Окончание дня Лесков провел за общением с Фостером. Тот охотно сливал ему всю информацию касательно своих прежних хозяев, не особо заботясь о том, что когда-то присягал им на верность. Затем их разговор переключился на «иных». Дмитрий хотел понять, сколько полукровок могло на данный момент находиться на Золотом Континенте.

— Достаточно, — ответил Эрик. — И в случае заварушки они вряд ли придут вам на помощь.

А то и вовсе будут сражаться за Золотых. Их устраивает новая жизнь, и, если вы думаете, что кто-то сильно переживает об участи врага, вы жестоко ошибаетесь. Для них вы все — мусор, который мешает им приступить к обустройству нового мира. В первую очередь — вычистить все, сжечь трупы, снести уродливые здания. Планета должна начать «процветать», а вы всё портите. Еще они планировали стравить между собой страны, чтобы оставшиеся в живых охотились друг на друга за обещанную пощаду со стороны Золотых. Выжившие британцы уже согласились, и в их рядах насчитывается как минимум дюжина полукровок. Думаю, как раз они и завершат чистку Европы.

— Или, напротив, объединятся с соседями и двинутся на нас, — мрачно произнес Лесков. — Проклятье, на что они надеются?

— Как и вы, на хэппи-энд, — усмехнулся Фостер. — Если вы хотите собрать свою армию полукровок, я могу подсказать несколько имен. Кое-кто есть в Бельгии, кто пойдет за мной. Кое-кто в Штатах. Также можно заглянуть в Доминикану и Южную Корею…

Из слов Эрика получалось, что теперь их враг находится не только на Золотом Континенте, но и среди выживших. Об этом говорили еще Московские, но Фостер стал очередным доказательством их опасений. Быть может, именно поэтому «кремлевские» отдали приказ оберегать полукровок, чтобы тоже иметь их в своих рядах. Вот только где гарантии, что эти самые полукровки не переметнутся на сторону врага? Ладно, Руслан Гаврилов, подпитываемый своей жаждой мести, пойдет до конца. Но остальные теоретические союзники?

Было около восьми часов вечера, когда Лесков наконец остался один. Г олова гудела, как потревоженный улей. Желая хоть ненадолго отвлечься, Дмитрий заварил себе чашку крепкого кофе и вернулся к себе за стол. Откинувшись на спинку кресла, он закрыл глаза, прислушиваясь к тиканью стрелок. И в тот же миг чуть не вздрогнул от неожиданности, когда в двери кто-то требовательно постучал.

— Войдите, — устало ответил Лесков. Однако всю его расслабленность как рукой сняло, когда он увидел на пороге Эрику. То, что она была рассержена — это ничего не сказать. Девушка напоминала клокочущий вулкан, который готов был вот-вот взорваться.

— То есть, вот так вы держите свои обещания? — обрушилась на него девушка. — Сначала говорите, что вернете мне мою разработку, а спустя несколько дней поручаете Вайнштейну забрать ее?

— Потому что он более компетентен в этом вопросе, — спокойно ответил Лесков.

— Да что вы говорите? — Эрика приблизилась к столу и, опёршись на него ладонями, произнесла. — Позвольте узнать, с каких это пор Дмитрий Лесков начал разбираться в химии и отдавать распоряжения в моей лаборатории? Может, тогда вы сами создадите свой собственный «эпинефрин». Вместе с Вайнштейном. Что вам стоит, двум гениям науки? Или вы только горазды отнимать то, что вам не принадлежит?

— Эрика, если вы забыли, я вам напомню: идет война, и у нас нет времени на то, чтобы потакать вашим капризам.

— Моим капризам? — Воронцова буквально пылала от ярости. Казалось, если бы она умела убивать взглядом, по Лескову давно бы началась панихида.

— Никто не пытается украсть вашу идею, — продолжил Лесков. — Но, если Альберт может закончить проект быстрее, вы должны ему уступить.

— Я ничего вам не должна. Это мой проект! Я его придумала, и я работала над ним круглые сутки!

— Вы ведете себя, как обиженный ребенок, — Дмитрий поднялся с места и приблизился к девушке. — Еще раз повторяю: нам нужно закончить разработку как можно скорее. Если хотите, можете заниматься им параллельно, но я настаиваю на том, чтобы проектом руководил Альберт.

— Вы не имеете права настаивать. Если бы я не сказала вам об этом препарате, ни вы, ни ваш распрекрасный Альберт никогда бы не додумались попробовать его создать.

— Тем не менее вы сказали. Жизнь несправедлива. Придется унять свою гордыню и уступить проект более опытному сотруднику.

— Господи, как же я вас ненавижу, — еле слышно произнесла Эрика. — Каждый раз, когда я пытаюсь начать относиться к вам нормально, вы делаете что-то такое, за что мне хочется…

От отчаяния и бессильной злобы девушка уже не знала, что сказать. Слова о том, что она — обиженный ребенок особенно взбесили ее, и Эрика с трудом сдержалась, чтобы не влепить Дмитрию пощечину. Почему он так поступает с ней? Почему сегодня утром он с ней мило беседовал, благодарил за помощь, хотя уже с самого начала знал, что заберет у нее ее проект? Как можно было быть таким двуликим и подлым одновременно?

Когда Эрика снова подняла на Лескова глаза, они блестели от слез. Девушка все еще держалась, пытаясь спрятаться за свою ярость, однако эмоции оказались сильнее ее. Наверное, в этот момент сказалось все — страх за отца и брата, ужас, пережитый во время краха Адмиралтейской, так теперь еще и проект, в котором она пыталась забыться, словно наркоман в очередной дозе героина, был передан другому.

— Вот только этого не нужно, — Дмитрий откровенно растерялся, заметив, как по щеке девушке скользнула слеза. Он скорее ожидал, что Воронцова снова попытается влепить ему пощечину, но вместо этого она расплакалась, как ребенок.

— Я вас ненавижу, — прошептала девушка, отчеканивая каждое слово. — Я проклинаю тот момент, когда решила вам помогать. Я…

— Успокойтесь, пожалуйста. Сейчас в вас говорит обида. Я понимаю, неприятно, но…

— Ни черта вы не понимаете. Вы всегда получаете то, что хотите. И вам плевать на других. Вы привыкли идти по головам, потому что считаете себя выше остальных. Для вас — нормально разрушать то, что другие создают месяцами, нормально приходить и отнимать.

— Эрика, — Дмитрий не знал, что сказать на ее обвинения, но в этот момент ему неосознанно захотелось провести рукой по ее щеке, тем самым стирая слезу.

— Не трогайте меня, — немедленно ответила девушка, ощутив его ласковое прикосновение. Однако не отстранилась. Только сейчас она поняла, что их очередная ссора получается какой-то неправильной. Они стоят слишком близко друг к другу — настолько, что, казалось, можно услышать биение сердца. А взгляд Дмитрия почему- то переместился на ее губы.

Он поцеловал ее прежде, чем Эрика успела отвернуться. Ласково, будто желая утешить, и в то же время требовательно, словно уже давно хотел это сделать. Его рука легла на шею девушки, не позволяя отстраниться, но Эрика и не пыталась. От неожиданности она опешила, позволяя Дмитрию ласкать ее губы, а затем ответила на поцелуй. Из нежного он превратился в напористый, словно даже в нем проявлялось их вечное противостояние. Дыхание участилось, становясь горячим, и Эрика обняла Лескова в ответ. Она не ожидала, что подобное может с ними произойти, и уж тем более, что ей понравится. Девушка не желала отстраняться и в то же время ей чертовски захотелось проучить наглеца.

В какой-то миг Лесков внезапно зашипел от боли. Он не заметил, как во время поцелуя ладонь девушки переместилась ему на затылок, зато вовсю почувствовал, как ее пальцы стиснули волосы.

— Вы слишком много себе позволяете, — произнесла Эрика. Ее губы были всего в паре сантиметров от его, и Дмитрий чувствовал ее горячее сбивчивое дыхание. Подобное поведение лишь позабавило его.

— Вы ответили мне, — с улыбкой произнес он.

— Только из любопытства. Прежде меня никогда не целовали полукровки.

— Занесете в свои исследования?

— Вы же забрали их у меня.

— Но я не сказал, что вы не можете продолжать ими заниматься. Почему вам не поработать вместе с Альбертом? То, что он станет руководителем проекта, не мешает вам быть его основателем. Если дело только в честолюбии…

— Я буду и основателем, и руководителем проекта, а Альберт — моим помощником. Как с разработкой антидота, только наоборот.

— Вы со мной торгуетесь?

— Предлагаю выход из ситуации. И волки сыты, и овцы целы, — Эрика выпустила из пальцев волосы Лескова и отступила на несколько шагов. Теперь в ее насмешливых глазах плясали чертенята.

— Ну хорошо, допустим, — Дмитрий пригладил взъерошенные пряди, с интересом глядя на эту девицу. — Я даю вам неделю. Если ничего не сдвинется с мертвой точки… А, поверьте, я узнаю…

— Я сама заинтересована в том, чтобы закончить работу как можно скорее. И сейчас вы меня только задерживаете подобными разбирательствами.

С этими словами Воронцова гордо покинула кабинет. Когда дверь за ее спиной закрылась, Эрика наконец утратила свою ироничную маску и теперь пребывала в откровенном замешательстве. Что это только что было? Девушка машинально провела пальцами по своим губам и снова обернулась на дверь. Неужели Лесков и вправду поцеловал ее? И, главное, зачем? Чтобы выставить ее дурочкой вроде Оленьки? И как теперь после этого к нему относится? До сих пор Эрика была уверена только в одном — в своей стабильной неприязни к Дмитрию. А сейчас она с трудом прервала с ним поцелуй. Нет, однажды она уже ловила себя на мысли, что ей было бы интересно узнать, какой этот Лесков вне работы, например, в общении с друзьями или… со своими женщинами.

В свою очередь Дмитрий тоже пребывал в своего рода растерянности. Но удивило его не собственное желание поцеловать Эрику, а то, что она ответила на поцелуй.

Глава XIII

Рассвет медленно разгорался над океаном. Солнце растекалось алым по бледнеющей темноте, а волны, словно Прометей, несли это пламя в своих пенистых ладонях, чтобы оставить его на берегу. Так рождался очередной день прекрасного нового мира…

Ему не хотелось никуда идти. Не хотелось надевать костюм и повязывать галстук, не хотелось садиться в машину и заводить мотор, не хотелось ехать на встречу с людьми, которых он презирал. В такие моменты он часто задумывался над тем, что как бы человек не пытался стать свободным, все равно найдется тот, кто будет им управлять. Если не деньги, то любовь, если не любовь, то ответственность, если не ответственность, то какая-то надуманная цель. А если и цели нет, то люди всегда будут ограничены временем — если смерть приказывает идти за ней, отказаться уже не получится.

Другое дело — полукровки. Они, как никто другой, умеют торговаться и обманывать старуху с косой. И нет, речь идет не о тех, кто является потомками «высокородных» — эти хоть и живут дольше обычных людей, но они тоже смертны. Речь идет о таких, как он — потомках «низших» или, как их еще презрительно называют, «паразитов».

Вспомнив это унизительное определение, Бранн невольно усмехнулся. Когда-то он сильно переживал, что не может жить нормально, если рядом никто не подыхает в страшных муках. В «спокойные времена» он походил на мертвеца, который чудом еще не начал разлагаться. Первые годы своей жизни Бранн прожил лишь благодаря отголоскам энергетики Первой Мировой войны.

В то время как воздух все еще звенел, пронизанный человеческой ненавистью, болью и отчаянием, худощавый болезненный мальчик по имени Кристиан Мареш ютился на окраине Бухареста в обшарпанном детском доме. Причину его плохого самочувствия врачи не могли установить, да и не особо пытались. Для них это был еще один безпризорник, чьи родители либо погибли, либо настолько обнищали, что не нашли ничего лучше, чем оставить ребенка умирать в заброшенном доме. Кристиана лишь чудом обнаружили какие-то мальчишки, забравшиеся в здание, чтобы поиграть.

Его жизнь изменилась в тот день, когда порог детского дома переступил мужчина, облаченный в дорогое черное пальто. Игравшие на ступеньках дети немедленно умолкли, уставившись на незнакомца удивленно и одновременно напуганно. Впервые в этих стенах они видели столь красивого и богатого человека. В гробовом молчании мужчина снял шляпу, после чего с вежливой улыбкой поприветствовал воспитательницу. Они обменялись несколькими фразами, а затем незнакомец скользнул внимательным взглядом по собравшимся здесь детям. И от этого взгляда по коже Кристиана побежали мурашки. Синие глаза незнакомца впились в него, словно желая пронзить насквозь, а затем мужчина едва заметно усмехнулся.

«Я нашел тебя», — говорили его глаза.

А спустя еще каких-то четверть часа странная бумага, выданная воспитательницей этому незнакомцу, возвестила о том, что мечта одного здешнего мальчика стала явью — беспризорник наконец обрел семью. Вот только Кристиан не желал такой семьи. Одно только присутствие этого человека вызывало у него панический страх. И, когда незнакомец приблизился к нему, мальчик почувствовал, что у него перед глазами все темнеет…

Бранн снова усмехнулся, отгоняя от себя это воспоминание. Если бы он, будучи ребенком, знал, что человек, забравший его из детского дома, станет для него самым важным человеком в его жизни, то еще тогда бросился бы ему в ноги. А сейчас ему оставалось только гадать, почему чистокровный «охотник», имея задачу истребить детеныша «паразита», в итоге не смог этого сделать. Вместо этого тот человек увез его в Соединенные Штаты, так как знал, что вскоре там будет более-менее благоприятная энергетика для этого несчастного ребенка. И он был поразительно прав: вскоре в Америке началась Великая Депрессия.

— Бранн, — мягкий женский голос вырвал Киву из паутины воспоминаний, и мужчина обернулся. За его спиной, полностью обнаженная стояла Ксения Петрова, знаменитая русская балерина, которая теперь радовала своими выступлениями «избранных».

— Почему ты так рано проснулся? — спросила она, приближаясь к Бранну и ласково целуя его в плечо. — На встречу совета тебе еще только через четыре часа…

— Не знаю, — сдержанно улыбнулся Киву. — Просто проснулся и всё. Взгляни, какое красивое небо…

Забота этой девушки его мало интересовала — еще неделю назад вместо Петровой в его постели была Джессика Адамс, которая привлекала его не столько внешностью, сколько своим потрясающим оперным голосом. Киву давно отучил себя привязываться к женщинам. В каком-то смысле он боялся, что снова научится любить, и это сделает его уязвимым. До тех пор, пока будет продолжаться истребление «паразитов», у него никогда не будет спокойной жизни и уж тем более счастливой семьи. Высокородные «охотники» будут искать беглых и их потомство до тех пор, пока всех не уничтожат. И он, Бранн, уже потерял одну семью. С него хватит.

На собрание Совета Тринадцати Киву приехал в мрачном расположении духа. Он до последнего сомневался, стоит ли ему подавать заявку на рассмотрение своей кандидатуры в качестве советника, но в итоге решил, что лучше он будет узнавать все новости от первоисточника, нежели гадать, когда с ним захотят покончить. Глава совета до сих пор не мог простить ему утечки антидота на территории России, и, если бы не заступничество Лонгвея, то, быть может, Бранн вряд ли бы любовался сегодняшним рассветом.

На встречу он приехал самым первым. Так он делал всегда, когда немного нервничал, и только наличие под боком «убедительного» Лескова на некоторое время избавило его от этой привычки. Теперь же разговаривать приходилось самому, и ничтожества, которые провозгласили себя властелинами мира, имели наглость относиться к нему пренебрежительно. Нет, они не хамили в открытую, но их взгляды были красноречивее слов. Все они считали, что именно из-за Киву Россия до сих пор еще не стала страной-призраком. Подобные утечки антидота случились еще в некоторых странах, но почему-то выжившие в России раздражали больше всего.

Собрание началось со стандартных вопросов: обсуждался прогресс в очищении планеты от человеческого «мусора», количество уничтоженных «чистильщиков», поведение выживших городов в целом.

— Я уже начинаю задумываться над тем, чтобы перестать торопить события и позволить всему идти своим чередом, — с улыбкой произнес Джордж Уилсон, который, несмотря на серьезный промах с Эриком Фостером, по-прежнему оставался во главе Золотого Континента. — Да, сейчас все, кто могли, укрылись под землей, но как долго они смогут там оставаться? Рано или поздно у них закончатся лекарства, боеприпасы и продовольствие, и тогда дзями закончат нашу работу. Стоит ли затрачивать ресурсы на создание уменьшенной версии механических солдат?

— Определенно, стоит, — ответил Лонгвей. — Дзями, конечно, весьма эффективны, и то, что они сделали с одной из станций Санкт-Петербурга, яркий тому пример. Однако даже они не могут проникнуть сквозь закрытые двери. Игра в прятки может затянуться на десятилетия, и меня подобный расклад не устраивает.

— Меня тоже, — возмутился Карл Флетч, бывший владелец одного из крупнейших алмазодобывающих предприятий. — Наши ресурсы все еще находятся на их территории. Как бы эта проклятая чистка не затянулась до тех пор, пока у нас не закончатся наши запасы. Роботы — это хорошо. Но я настаиваю на том, чтобы в войну были введены полукровки. А именно — бестелесные! Сыграем на порядочности наших врагов: эти идиоты как всегда примут с поверхности «несчастных выживших», и тогда им конец! Полукровки устроят диверсию, и на этом чистка будет завершена.

— Складно у вас получается, мистер Флетч, — тихо произнес Бранн, глядя на раскрасневшееся лицо Карла. — Однако позвольте вам напомнить, что есть еще возможные участники этой войны. И надо молить Бога, или кому вы там молитесь, чтобы они, почувствовав активную энергетику «бестелесных», не прибыли сюда, чтобы уничтожить всех.

— Людям ничего не угрожает, — усмехнулся Уилсон, с иронией посмотрев на Киву. — Кайрамов боитесь только вы, «паразиты».

Договаривать то, что привлечение кайрамов для очистки земли от полукровок, это уже третий шаг, Джордж не стал. Однако Бранн понял, к чему он клонит.

— Кайрамы и впрямь не желают вмешиваться в деятельность людей, — Киву улыбнулся в ответ. — Это не их планета, и они давно перестали ее посещать из-за загрязнения. Однако не стоит игнорировать тот факт, что половина «охотников», которые прибудут сюда для уничтожения полукровок, может случайно вспомнить, что здешние «высокородные» полукровки — это их дети. И кто знает, как отреагируют сердобольные родители на то, что их потомков собираются убить какие-то «недоразвитые людишки»…

Заметив, как помрачнели лица «недоразвитых людишек», Бранн вежливо добавил:

— Это фрагмент цитаты одного кайрама, не мое личное мнение. Я, напротив, считаю, что среди людей немало выдающихся личностей. Например, Леонардо да Винчи, Никола Тесла, Альберт Эйнштейн…

— На что вы намекаете? — усмехнулся мистер Флетч.

— Я намекаю на то, что не стоит привлекать внимание кайрамов ненужной активностью «бестелесных», — со свойственной ему вежливой улыбкой пояснил Бранн.

— Что же вы тогда предлагаете? — поинтересовался Уилсон.

— Позволить выжившим самим разбираться между собой. Британцы уже выразили свое желание сотрудничать с нами. Французы, думаю, тоже в итоге согласятся.

— Зато немцы отказались. Интересная нация… То они тысячами вырезают людей, то внезапно вспоминают о благородстве. Смешно.

— А еще говорят, что история ничему не учит, — улыбнулся Лонгвей. — Берлин сдастся. Как только немцы поймут, что их соседи идут на них войной, боевой дух арийской расы быстро угаснет. Меня больше тревожат Москва и Санкт-Петербург. Эти полностью закрылись под землей, никаких вылазок на поверхность. Донесения из Петербурга прервались. Последнее, что нам известно — это то, что петербуржцы вводят в свое правительство полукровок.

— Проклятье! Даже они сообразили, — взорвался Карл. — Надо заканчивать с ними. Если мы и дальше будем слушать Киву, мы потерпим поражение. Из-за него эти два города до сих пор упоминаются на собраниях. Если бы не его глупость…

— Позвольте, мистер Флетч, — ледяным тоном прервал его Бранн. — По-моему это было как раз вашей глупостью не позволить Лескову переехать в Сидней вместе с тремя или четырьмя его друзьями. От нас бы не убыло, зато Петербург давно бы уже числился нашим городом. И Москва скорее всего тоже.

— Довольно ссориться, господа, — улыбнулся Уилсон. — Сколько можно укорять мистера Киву в его недальновидности, как и мистера Флетча в нежелании принимать на Золотой Континент Дмитри Лескоу и остальной мусор.

— Согласен, — румын сдержанно кивнул. — Я уже устал повторять, что считаю Лескова своим главным разочарованием. Думал, он будет умнее.

Тем временем, находясь по другую сторону океана, «главное разочарование Бранна» прохаживалось по кабинету Волкова. Его день тоже не задался с самого начала, так как в очередной раз у него случился конфликт с остальными участниками совета. Многих раздражало, что Лесков, будучи «процветающим», пытался тянуть одеяло на себя, выдвигая все более странные требования. В первую очередь он настаивал на том, чтобы временно были прекращены любые вылазки, в том числе и спасательные, что вызвало немало протестов.

— То есть Спасскую пора переименовывать в Трусливую? — насмешливо поинтересовался Евгений Рогов, отвечавший за эвакуацию местных жителей. — Люди все еще идут в Петербург в надежде получить помощь. А вы предлагаете позволить им умереть? Мужчинам, которые могут стать нашими солдатами, женщинам, которые помогали бы в хозяйстве, в конце концов детям, которые являются нашим будущим!

Смерив Лескова презрительным взглядом, он добавил:

— Хоть вы и пытаетесь стать одним из нас, но говорите вы, как типичный «процветающий». Не понимаю, почему вы не уехали на Золотой Континент, когда у вас была такая возможность.

— Может быть, для того, чтобы сейчас выслушивать обвинения от того, кто жив только благодаря принесенному мною антидоту? — тем же тоном предположил Дмитрий.

Конфликт разросся настолько, что совет разделился на два лагеря. Были даже вовлечены руководители соседних станций, а затем и вовсе — Московские. И для Евгения стало потрясением, когда «кремлевские» заявили, чтобы питерские не вздумали подниматься на поверхность до тех пор, пока не будет разработано оружие против «костяных». Тогда нервы Рогова сдали, и он сообщил, что уходит на Владимирскую. Плюнув себе под ноги, он заявил, что никогда не будет следовать приказам «процветающего», после чего решительно покинул кабинет.

На этом собрание закончилось, но спустя час Волков вызвал Дмитрия к себе и сообщил ему, что кроме Рогова на Владимирскую ушла большая половина совета, а вслед за ними намерены уходить и горожане.

— Пусть уходят, — сухо ответил Лесков. — Если им хочется умирать, пускай делают это где-нибудь в другом месте.

— Неужели ты не понимаешь, что подобная ситуация подрывает дух людей? — Александр внезапно повысил голос. — Народ и так в отчаянии, а руководители, которые должны думать, как спасти их, грызутся между собой. Посмотри, что творится? Сейчас от нас уйдут опытные военачальники и останутся только эти твои… полукровки. Люди напуганы, Дима, а ты вместо того, чтобы поладить с остальными участниками совета, устраиваешь междоусобицы. Скажи мне прямо, ты так хочешь стать главным, что готов идти по головам своего народа?

— Я видел, что случилось со станцией, где во главе были люди, — ответил Дмитрий. — И среди предателей тоже были только люди — ни одного «иного». Может быть, вы все же попытаетесь предположить, почему я отныне верю только полукровкам.

— Это кому же? Эрику Фостеру? Или этому Одноглазому?

— Пока что ни тот, ни другой не виноваты в уничтожении Адмиралтейской. И они не тыкают в меня пальцем, обвиняя во всех смертных грехах.

— Послушай меня, парень! Ты заигрался, если полагаешь, что сможешь удержать Спасскую самостоятельно. Люди никогда не доверятся чудовищам, чья кожа покрывается чешуей. Если они узнают, кто ты, для тебя все будет кончено.

— Как и для Альберта Вайнштейна, который разрабатывал для них антидот?

— Может, и для Альберта тоже. Во всяком случае тебе пора понять одну вещь: люди не хотят иметь дело с полукровками. Особенно с таким, как твой Фостер. Они панически боятся этого ублюдка, а ты позволил ему разгуливать среди горожан. То и дело происходят стычки.

— Если бы солдаты не трогали его, он бы не давал сдачи.

— Он Соболеву чуть глаз не выбил!

— Я в курсе той ситуации. Соболев сам напросился. Не надо было его провоцировать. Эрик ни разу не нападал ни на кого первым. И то, что он отделал тех пятерых солдат, было правильно. Он защищался.

— Соболев говорит обратное.

— Соболев может говорить все, что угодно. Я знаю, что Фостер защищался.

— А с Агнессой Щербак этот подонок тоже защищался? Он грязно домогался ее. Чуть не изнасиловал.

— Если бы ему нужно было кого-то изнасиловать, поверьте мне, эта девица его бы даже не заметила. К тому же Фостер предпочитает женщин из высшего общества. Он сказал, что никогда бы не опустился до изнасилования какой-то там кухарки. И я склонен ему верить.

— Потому что он — полукровка?

— Потому что я — полукровка. И, если мне нужно узнать правду, мне ее рассказывают до мельчайших деталей.

На этом разговор был исчерпан, однако произошедшее все же оставило свой отпечаток. Дмитрий делал вид, что уход людей со Спасской его ничуть не задевает, однако он не мог не замечать ненависти в глазах здешних обитателей. Не мог не замечать этого и Эрик Фостер. В такие моменты он буквально смаковал прогулки с Дмитрием, но в тоже время у наемника все чаще закрадывалось ощущение нестабильности. Поначалу он был уверен, что Черный Барон заправляет целым Петербургом, и все буквально трепещут при виде него. Ему казалось, что у Лескова есть четкий план, как дать отпор Золотому Континенту, как уничтожить «костяных», и, главное, как защититься от врага. Но вместо этого он разглядел лишь зыбкую трясину, на которую Дмитрий пытался установить свой шаткий трон. Черный Барон, который так напугал Эрика в первый момент их встречи, оказался куда менее влиятельным, чем казалось на первый взгляд. Так неужели он, Фостер, просчитался? Быть может, стоило занять позицию Васильева, который являлся главным противником Лескова и Волкова. Именно о нем наиболее тепло отзывались люди, считая, что только этот человек сумеет вышвырнуть зарвавшегося «процветающего» со Спасской. Возможно, стоит попытаться предложить свои услуги ему?

Не менее интересно обстояли дела с Альбертом Вайнштейном. В последнее время Эрик развлекался только тем, что доводил врача до белого каления какими-то мелкими идиотскими пакостями, начиная от добавления соли в его кофе и заканчивая открытыми насмешками. Эти двое ругались постоянно, и как Лесков не пытался наладить между ними контакт, Фостер упрямо продолжал винить Альберта в том, что тот сломал его прекрасную жизнь, помешав ему убить Дмитрия.

Однажды Эрик даже рискнул подлить в суп Вайнштейна яд, который несчастный врач старательно разрабатывал для уничтожения «костяных». Он умудрился попасть в лабораторию вместе с Дмитрием и незаметно утащить один из образцов. Эрик знал, что яд не убьет Вайнштейна, поэтому не сильно опасался гнева Лескова, однако прекрасно понимал, что врачу придется хорошенько помучиться, прежде чем регенерация возьмет свое. Да, Лесков будет в ярости, но сейчас Фостер все больше убеждался, что Барону он гораздо нужнее, чем тот ему.

Они ужинали втроем. То была примирительная трапеза трех полукровок, которые должны были научиться работать вместе. Альберт сам решил пойти навстречу своему надоедливому врагу, поэтому попросил Лескова организовать им подобную посиделку. Дмитрий воспринял эту наивную идею подружиться скептически, но спорить не стал.

Поначалу все шло гладко. Вайнштейн был приветливым до посинения, Эрик ему подыгрывал, поэтому вскоре даже Лесков стал положительно оценивать их заливистое щебетание на английском языке. Сам же он предпочитал ограничиваться краткими ответами, которые скорее напоминали попытку отбить мяч, нежели перехватить беседу. Никто и не заметил, как Фостер как бы между делом подлил Альберту яд такой концентрации, что можно было убить стадо слонов.

Эрик уже предвкушал долгожданное зрелище, когда Альберт поднес с губам ложку отравленного супа. Однако пробовать «угощение» наемника Вайнштейн почему-то не стал. Несколько секунд он тупо пялился в принесенное ему блюдо, чем вызвал недоумение со стороны Лескова, а затем поднялся с места, взял тарелку в руки и демонстративно перевернул ее прямо на голову Фостера.

Послышалась отборная американская брань, после чего Эрик весело расхохотался. Таким образом он попытался скрыть свое разочарование. Несколько секунд Лесков ошарашенно наблюдал за их поведением, пытаясь понять, что побудило обычно уравновешенного врача облить Эрика супом.

Однако, взглянув на Фостера, в темных волосах которого желтели кусочки лапши, Лесков понял, что виновником случившегося был не Альберт, а тот, кто его спровоцировал.

Когда же стала известна правда, Фостеру влетело так сильно, что он несколько дней провел в карцере. И, конечно же, это еще больше укрепило его ненависть к Дмитрию и Вайнштейну.

Был у Альберта еще один недоброжелатель. И если первый в прямом и переносном смысле отравлял доктору жизнь, то второй попросту его игнорировал. Эрика Воронцова не разговаривала с Альбертом с тех пор, как произошел тот инцидент с проектом. Как доктор не пытался объясниться с девушкой, та упорно считала его предателем.

Сегодняшний день ничем не отличался от других. На часах было уже около десяти часов вечера, а Альберт и Эрика по-прежнему были заняты в лаборатории. Вот только энергетика в помещении была настолько тяжелой, что Вайнштейну хотелось поскорее убраться отсюда. Ему даже невольно вспомнилось, как он сказал Лескову, почему не захотел отношений с Воронцовой — именно такая энергетика царила бы в их доме каждый раз, когда Эрика обижалась.

— Я больше так не могу, — устало произнес он, взглянув на свою коллегу. — Я не могу сосредоточиться на работе, когда ты пребываешь в таком настроении.

— А, то есть теперь вы желаете выставить меня за дверь? Чтобы Ваше Величество могло спокойно заниматься моим проектом в одиночестве.

— Я не это имел ввиду, — Вайнштейн нахмурился. — Я хотел сказать только то, что мне не нравятся наши нынешние отношения.

— А вы ожидали объятий и клятв в вечной дружбе? — Эрика бросила на него уничтожающий взгляд. — Если бы вы отказались выполнять приказ Лескова, я бы и дальше относилась к вам хорошо. Но нет, вы согласились, и тем самым продемонстрировали свое настоящее отношение ко мне.

— О каком отношении идет речь? — опешил Альберт. — Боже мой, Эрика. Ну что ты такое говоришь? Я глубоко уважаю тебя. Ты — хороший специалист и прекрасная женщина. Но сейчас такие обстоятельства, что приходится наступать себе на горло и делать то, что не хочется.

— А именно выполнять приказы «процветающего», который ни черта не смыслит в химии и в управлении станцией. От него все бегут, как крысы с тонущего корабля, только ты видишь в нем какой-то там «потенциал».

— От тебя тоже все бегут, но это не мешает тебе хорошо делать свою работу. А Дмитрий… Он не такой уж и плохой. Я не говорю, что одобряю все его методы — иногда он бывает жестким. Но ты вспомни, как он привязан к своим друзьям.

— Это единственное, что вызывает к нему уважение, — мрачно произнесла Эрика.

— В любом случае я не хочу, чтобы мы из-за него ссорились. Хочешь высказать свое недовольство, выскажи ему. Это Дмитрий поставил акцент на времени, а я всего лишь хотел тебе помочь. И я, правда, уважаю тебя. Заметь, я даже рисковал жизнью, чтобы достать твои разработки, а это значит, что я верю в тебя и твои способности. У меня, Эрика, несколько образований, которые я получил в престижных университетах мира. Я работал над серьезными проектами в самых лучших лабораториях. Но нигде прежде среди столь молодых женщин я не встречал такого прекрасного специалиста, как ты.

— Лицемер и подхалим, — ответила девушка, однако ее губы все же тронула тень улыбки. Она не понимала, что Вайнштейн пытается задобрить ее не только своими словами, но и мягкой энергетикой, в которую после всего напряженного дня хотелось окунуться с головой.

— Ничего подобного, — Альберт улыбнулся в ответ. — В данном случае я говорю чистую правду. Как думаю.

Эрика хотела было ответить что-то примирительное, однако идиллия была прервана появлением Лескова. Слова девушки так и замерли не произнесенными, отчего в комнате возникло напряжение. При виде Дмитрия Эрика вспомнила, как несколько дней назад губы этого мужчины ласкали ее губы, и от этого воспоминания ее бросило в жар. Ей сделалось ужасно неловко, однако Эрика изо всех сил пыталась вести себя, как ни в чем не бывало.

Дмитрий поздоровался с ней, и девушка как всегда предпочла ограничиться легким кивком. Когда Альберт переключил внимание посетителя на себя, она мысленно вздохнула с облегчением и попыталась продолжить заниматься работой, как вдруг поймала себя на мысли, что Вайнштейн отчитывается Дмитрию о результатах проекта. Вайнштейн, а не она, кто числится руководителем. И от этой мысли девушке сделалось обидно. Неужели ее теперь до конца жизни будут считать незаметной ассистенткой Альберта, и даже придуманный ею препарат не в силах изменить подобное отношение.

В какой-то момент терпение Эрики лопнуло, и она, обернувшись на мужчин, произнесла:

— Доктор Вайнштейн, будьте любезны: принесите из моего кабинета результаты последних исследований. Думаю, Лескову будет проще разобраться, глядя на графики.

Альберт прервался, удивленно посмотрев на Воронцову. Ему показалось, или она действительно только что посмела им командовать? Но уже через секунду до Вайнштейна дошло, что девушка всерьез решила бороться за свой проект. И, если Альберт согласился на звание помощника, придется им быть не только на словах.

— Хорошо, сейчас вернусь, — миролюбиво произнес врач, все-таки решив затолкать свое самолюбие куда подальше. Конечно же, ему не понравилось подобное поручение, но спорить с девушкой он не стал. И уже через секунду обрадовался своему решению, почувствовав в энергетике Эрики искреннюю благодарность.

«Детский сад», — подумал он, с трудом сдерживаясь, чтобы не улыбнуться. Конечно же, это была очередная показуха для Лескова, и Эрика нарочно подчеркивала свою значимость.

Альберт послушно покинул кабинет, и, когда дверь за его спиной захлопнулась, Эрика тут же пожалела, что столь опрометчиво выставила Вайнштейна из лаборатории. Она осталась с Лесковым наедине и теперь снова начала нервничать.

«Веди себя нормально!» — приказывала себе девушка. Однако как бы она не пыталась сконцентрироваться на своей работе, она чувствовала на себе взгляд Дмитрия, который впервые не посчитал нужным скрывать свой интерес.

«Может, хватит уже на меня пялиться?» — сердито подумала девушка. И в тот же миг колба, в которой она так тщательно перемешивала ингредиенты, выскользнула из ее пальцев и разбилась вдребезги.

— Да что же это за день такой! — с досадой вырвалось у Эрики. Ее лицо предательски вспыхнуло, когда Лесков приблизился к ней и принялся собирать осколки. — Прекратите! Вам не нужно этого делать. Где-то здесь был робот… Проклятье! Куда Альберт его дел? Я же просила его не забирать! Вечно он утаскивает его в свою лабораторию…

— Успокойтесь, — ровным тоном ответил Лесков. — Это всего лишь стекло.

— В этом стекле была моя работа, — сердито ответила Эрика, желая хоть как-то отвлечься от своего смущения. Затем она принялась помогать Дмитрию. — Я вам сто раз говорила, что посторонним нельзя находиться в лаборатории. Или, если собираетесь приходить, то хотя бы согласовывайте это со мной. Почему вы продолжаете обращаться к Альберту?

— Потому что мои приглашения зайти в мой кабинет вы игнорируете, — спокойно ответил Дмитрий. — Таким образом я пришел к выводу, что вы не хотите меня видеть.

— С чего это? — девушка с вызовом посмотрела на своего собеседника. — Если вы о том инциденте, что произошел в мой прошлый визит, то спешу заверить вас — я уже забыла о случившемся.

«Оно и видно» — мысленно усмехнулся Дмитрий, но вслух продолжил:

— Значит, я неверно истолковал ваше молчание. Поэтому решил обратиться к Альберту. Собственно, он и позвал меня зайти сегодня в лабораторию.

— Теперь обращайтесь исключительно ко мне, — чуть мягче ответила девушка. — Я не избегаю вас. Просто было много работы.

Они закончили убирать осколки, и в комнате вновь воцарилось неловкое молчание. Чтобы его прервать, Эрика уже сама заговорила об «эпинефрине». Лесков слушал, однако в какой-то момент он невольно поймал себя на мысли, что ему нравится эта девушка. Да, она была одной из тех своевольных и вспыльчивых стерв, которых Лесков на дух не переносил, но почему-то она привлекала его. Совсем не так, как Белова — этих девушек вообще нельзя было сравнивать. Катя была теплой, как летний вечер, Эрика, напротив, обжигающе холодной, словно жидкий азот. И если первую Дмитрию хотелось оберегать, то со второй у него было ощущение какого-то непонятного противостояния, из которого ему хотелось выйти победителем.

«Иван бы сказал, что я попросту изголодался по женскому телу», — промелькнула у него в голове насмешливая мысль. Вот только это было не совсем так. Если бы ему было плевать, с кем заняться сексом, то он не стал бы отшивать Оксану. И уж точно не ловил бы себя на мысли, что ему нравится Эрика. Быть может, где-то в подсознании он находил в Воронцовой сходство со своей первой влюбленностью — Миланой. Разве что в отличие от нее Эрика не была жадной до денег дурой.

— Вы меня слушаете? — спросила девушка, заметив, что взгляд Лескова снова переместился на ее губы и задержался на них дольше положенного.

— Эрика, на счет случившегося в моем кабинете…

Брюнетка почувствовала, как ее сердце пропустило удар. Теперь ее охватило странное предвкушение, словно Лесков наконец решился сказать ей то, о чем она хотела узнать с момента их поцелуя. Она надеялась услышать хоть какое-то внятное объяснения, но вместо этого услышала голос Вайнштейна:

— Простите, что задержался. Ко мне пристал мой бывший пациент, и я никак не мог от него отделаться… Ладно, давайте про диаграмму…

С этими словами Альберт приблизился к Лескову, и, сунув ему в руку какую-то распечатку, начал пояснять изображенное на графике.

— Постой, — внезапно перебил его Дмитрий. — Я — не химик, поэтому мне можно попроще и желательно покороче.

— Если покороче, то по мнению Альберта дело идет, вот только неизвестно куда, — ответила за врача Эрика. — Если верить полученным данным, моя сыворотка попросту убьет вас. Не буду лукавить, я бы с удовольствием на это посмотрела. Но мне жаль других полукровок, на которых вы наверняка тоже захотите поэкспериментировать.

— Может, и не убьет, — усомнился Вайнштейн. — Но последствия будут очень серьезными. В плохом смысле этого слова. Ни у меня, ни у Эрики пока нет никаких объяснений. Что-то не так с нашим «эпинефрином класса А».

— Класса А? — переспросил Лесков

— Ну да, не хочется путаться в наименованиях, когда речь идет об обычном синтетическом адреналине и нашим препаратом.

— Я понял. Что вам еще нужно, чтобы быстрее разобраться? Еще моей крови или…

— Только время, Дим. Пока нам нужно только время.

— Как раз-таки времени у нас и нет, — устало ответил Лесков. — Но в любом случае, спасибо.

Попрощавшись с обоими химиками, он покинул кабинет. Дмитрий понимал, что эти двое делают все, что в их силах, однако легче от этого не становилось. Ситуация была сплошь дерьмо.

Когда дверь за спиной Лескова закрылась, Эрика перевела взгляд на Альберта и угрожающе тихо произнесла:

— Мне показалось, или ты только что дал название моему препарату?

Глаза Вайнштейна испуганно расширились, как у человека, на которого снизошло какое-то неприятное озарение, а затем он поспешно произнес:

— Нет, я не это имел ввиду! Я бы никогда… О, Господи, ну неужели опять все сначала?

Глава XIV

Кроме разработки «эпинефрина» Дмитрия интересовал еще один момент, а именно успехи в создании телепортационной арки. Константин Морозов сразу предупредил его, что у него нет ни нужных деталей, ни подходящего оборудования. Что-то он и его группа ученых сумели собрать из старых роботов, что-то перепаяли, однако у них по-прежнему не хватало основных деталей. Для создания телепорта в первую очередь требовались облицовочные пластины из особого стекла, которое в здешних лабораториях воспроизвести оказалось невозможно.

— Мы перепробовали все варианты, Дим, — с досадой произнес Константин. — Казалось бы, в теории идея Носова должна была выстрелить, но получилось все равно не то. Наше стекло похоже по структуре, но не такое прочное. При активации арки оно попросту разлетелось вдребезги. Вот арка собрана идеально. Я бы даже сказал, мы проделали ювелирную работу. Буквально вручную паяли отдельные детали. Семенчук и Шилкин — просто молодцы, ночами сидели, чтобы к утру у нас уже все было готово. Но вот со стеклом… Конечно, мы будем пытаться еще и еще, пока что- нибудь не придумаем, но для этого нужно время.

Время… Опять это проклятое слово, которое кажется таким незаметным, когда все хорошо, и таким ощутимым, когда все валится в пекло. Именно сейчас, когда выжившие Петербурга наиболее уязвимы, у них не получалось ничего — ни мифическая сыворотка, на которую Дмитрий рискнул сделать ставку, ни такой же мифический телепорт. И то, и другое требовало времени, которым никто из жителей подземного города не располагал. Чего нельзя сказать о противнике. «Процветающие» не были ограничены циферблатом часов и календарной клеткой. Они располагали оружием, ресурсами, медикаментами, а, главное, жили в безопасности. Война велась на территории «свалки», которую «процветающие» мечтали превратить в заповедник, правда, перед этим подчистую уничтожив местных обитателей.

— Есть еще один вариант, — произнес Константин, и его голос прозвучал как-то неуверенно, быть может, даже испуганно. — Но я сомневаюсь, что он тебе понравится.

Услышав эти слова, Дмитрий буквально впился взглядом в своего собеседника.

— Говори, — потребовал он.

— Стекло это…, - Морозов осекся, все еще не уверенный в том, что хочет произносить подобное.

— Ну же!

— В общем, может быть, не обязательно создавать его с нуля. Вполне возможно, что оно уцелело… Там.

С этими словами Константин указал взглядом наверх, и Лескову всё стало ясно. Значит, Морозов тоже пришел к выводу, что проще подняться на поверхность и разобрать на запчасти уже существующую арку, нежели мучиться над ее созданием в непригодной для этого лаборатории. Вот только ни тот, ни другой до последнего не хотели озвучивать эту идею, потому что не по наслышке знали, на что способны живущие наверху твари.

— То есть, мне нужно будет всего лишь снять облицовку пола и потолка арки? — тихо спросил Дмитрий.

— Да. Но она довольно тяжелая. Тебе надо будет взять кого-то с собой…

В этот момент взгляд Лескова снова впился в него, и Морозов виновато опустил голову

— Прости. Я до последнего не хотел об этом говорить, и сейчас чувствую себя конченым уродом. Такое ощущение, будто я посылаю тебя на смерть.

— Я могу взять с собой роботов, — предложил Дмитрий. — Главное, покажи, как разобрать эту чертову арку.

— Там не покажешь, там работать нужно. Да и роботы — они, конечно, хороши для ведения боя, но мне кажется, что они вряд ли сберегут стекло, если на них нападут «костяные». У людей еще есть шанс где-то укрыться, а куда денутся эти почти четырехметровые громадины?

Константин поднялся с кресла и принялся мерить шагами комнату. Он словно пытался набраться духу и произнести те слова, которые в итоге ужаснули его.

— Знаешь, я… Я, наверное, сам с тобой пойду.

— Ты? — не поверил Лесков.

— А кто еще? Конечно, я бы предпочел взять наверх еще несколько коллег, только вот хрен они согласятся.

— Сколько времени тебе может понадобиться на работу?

— Если один буду, то часа четыре.

— Четыре часа? — севшим голосом переспросил Лесков.

— Это в лучшем случае. Теперь ты понимаешь, почему я считаю нас смертниками? Лесков молчал. Слова Морозова вылились на него, как ушат холодной воды.

Дима помнил, как сейчас выглядит Адмиралтейская, и сколько гнезд устроили на ней «костяные». А на поверхности все окажется еще хуже. Желая защитить и прокормить свое потомство, эти твари будут еще более агрессивными, и вышедшие к ним люди станут для них чем-то вроде шведского стола.

— Я, конечно, попробую поговорить с коллегами, — продолжил Константин, — они ведь тоже считают твою идею собрать собственный телепорт перспективной. Но сомневаюсь, что найдется такой идиот, кто добровольно захочет умирать. Может, только от отчаяния. Семенчук на Адмиралтейской всю семью похоронил, Шилкин — отца и младшего брата.

— В этой комнате есть еще один человек, который потерял близкого, — Дмитрий вспомнил, как тяжело Морозов переживал утрату своей матери, и только работа помогала ему немного забыться. — Как ты? Держишься?

— А что мне еще остается? — Константин слабо улыбнулся. — Цепляюсь за работу и Аню Шепелеву. Она — психолог, занимается по большей части детьми, но иногда уделяет свободную минуту и мне. Случайно с ней познакомились, сидели за одним столом за обедом. Так и разговорились, она сама обратилась ко мне. Оказывается, тоже потеряла на Адмиралтейской маму и обоих братьев. Она толковая. Если тебе вдруг понадобится помощь…

Дмитрий отрицательно покачал головой. Вскоре он покинул кабинет Константина, попросив его пока что сохранить их разговор в тайне. Нужно было все продумать, понять, каким образом можно незаметно провернуть столь сложное дело. Среди незаметных у Дмитрия был лишь один знакомый, но даже он в данном случае был совершенно бесполезен. Если бы Эрик только мог «спрятать» от «костяных» их всех…

Мысли Лескова переметнулись к Альберту: интересно, если врач сумел усилить его, Дмитрия, способности, смог бы он проделать нечто подобное и со способностями Фостера. «Отзеркалить» или что-то в этом роде? Однако на деле Дмитрий сомневался, что Вайнштейну такое под силу. Конечно, стоило попробовать, так сказать, потренироваться в спокойной обстановке, вот только Лесков не обольщался на этот счет. Альберт работал с энергетикой, но никак не с определенными способностями. Например, в случае усиления телекинеза той же Вики, Вайнштейн, к огромному сожалению Дмитрия, оказался бессилен.

Когда Лесков вернулся в свой кабинет, он немедленно вызвал к себе Альберта и Эрика. Хотелось сразу проверить свою теорию, чтобы не тешить себя наивными иллюзиями.

Само собой, Фостер заявился первым. В отличие от Вайнштейна он не был обременен какими-то полезными для общества делами, поэтому жил исключительно в свое удовольствие. Выбравшись из карцера, он наконец перестал третировать доктора и занимал себя либо бесцельным шатанием по городу, либо чтением предоставленных ему книг.

За последнее время Эрик заметно похорошел. Имея возможность нормально питаться, спать и мыться, из заросшего худощавого бомжа, Фостер быстро превратился в первого красавца Спасской. И пусть местные жители его по-прежнему ненавидели, он не мог не чувствовать на себе любопытные взгляды девушек. Некоторые из местных красавиц даже изредка отвечали на его обращения к ним. Например, Оксана или, как ее еще называли прежде, Алюминиевая Королева.

Несмотря на то, что теперь ее звали Наташей, она изменила прическу, а могила с ее прежней жизнью находилась на Новодевичьем кладбище, Эрик не мог не узнать ее лица. Правда, пока что эта девушка разговаривала с ним исключительно пренебрежительно.

— Вы меня звали? — произнес наемник, заходя в кабинет Дмитрия. В отличие от большинства других посетителей, Эрик любил здесь находиться. Это место напоминало ему о его прежней жизни, когда можно было расслабиться в удобном кресле с чашкой кофе в руках. Даже запахи этой комнаты хранили аромат дороговизны: кожи, дерева, молотых кофейных зерен.

Лесков молча указал Фостеру на свободное кресло напротив, после чего, дождавшись, когда гость займет предложенное место, ответил:

— Для начала мне следует поблагодарить вас.

— Меня? — Эрик удивленно вскинул брови. — И за что же это?

— За то, что вы наконец перестали утомлять меня своими выходками. Жалобы на вас прекратились.

— Какая замечательная новость! — фальшиво обрадовался Фостер. — Надеюсь, перспектива вновь оказаться в карцере для меня теперь будет более размытой. Чем я могу вас еще порадовать? Предложить уроки английского обездоленным детям? Посетить очередной примирительный ужин? Или прострелить висок какому-нибудь вашему недругу?

— Может, и впрямь отправить вас обучать английскому местное население? — насмешливо ответил Лесков. — Не детей, но, скажем, солдат.

— Солдат? Нет уж спасибо-пожалуйста, они меня ненавидят. Если пятерых я еще смог уложить, но целую группу… Можно рассмотреть следующее предложение?

— Не вы ли недавно жаловались мне, что вам скучно?

— Да, но не настолько, чтобы я бросился преподавать. Учительский труд вообще неблагодарная работа. Это мало того, что сложно, так еще и плохо оплачивается. Как говорите вы, русские, на труды праведные не украдешь на виллу каменную.

Бровь Лескова нервно дернулась, когда он услышал очередной народный афоризм в интерпретации Фостера.

— На труды праведные не наживешь палаты каменные, — Дмитрий все же не удержался, чтобы не поправить его. — Прекратите уже уродовать наши пословицы.

— Я не уродую, а придаю им хоть какой-нибудь смысл. Если вся мечта русского народа ограничивается походной палаткой, то я этих идей не разделяю. Что у вас вообще за пословицы такие: «яблоко от яблони недалеко падает». Понятно же, что яблоко падает рядом с деревом. Это же не шатл! Или еще веселее: от «осинки не родятся апельсинки». Само собой, у ос рождаются осы. Причем здесь апельсины? Или еще вот это…

В какой-то момент Лесков утонул в море изуродованных и неверно интерпретированных пословицах, а Эрик все никак не мог угомониться.

— И это только в той маленькой книжке, — завершил свое выступление Фостер. — А ведь я нашел еще одну, побольше!

— Не вздумайте ее читать! — не выдержал Лесков.

Благо, появление в кабинете Альберта Вайнштейна заставило Эрика наконец-то умолкнуть. Он с любопытством уставился на врача, который при виде Фостера замер на пороге, прикидывая, стоит ли ему входить. Затем, Альберт все же пересилил себя и прошел в комнату.

— Извини, что заставил ждать, — произнес Вайнштейн, обратившись к Лескову. Обменявшись с Дмитрием рукопожатиями, врач опустился в кресло рядом с Эриком, делая вид, что совершенно того не замечает. — Итак, о чем ты хотел со мной поговорить?

— О твоих способностях, — ответил Дмитрий, бросив на Фостера предупреждающий взгляд, мол, только попробуй спровоцировать Вайнштейна. В ответ Эрик лишь широко улыбнулся, словно актер в рекламе очередной зубной пасты.

«Не нервничайте, товарищ Ленин, я буду паинькой. Партия останется довольна»,

— подумал он.

Однако, заметив эту улыбку, «партия» немедленно помрачнела и произнесла:

— А мы не могли бы поговорить наедине? — нахмурился Альберт. — Без этого?

— Ой, не успел зайти, и уже разнылся, — протянул Эрик, весело ухмыляясь. — Ты что, до сих пор злишься за приправу, которую я шутки ради добавил в твой суп? Я же уже отбыл свое наказание. Мне было очень плохо и одиноко в карцере, и я безмерно страдал. Так что успокойся, ты отомщен. И вообще, ты же «энергетик», должен был уже расчувствоваться и простить. Вы же так не любите грустные и напряженные ситуации.

— Фостер, еще одно слово, и следующие два часа вы проведете, считая себя фламинго, — угрожающе тихо произнес Лесков.

Эти слова подействовали — стоять на одной ноге два часа посреди станции Эрику не улыбалось, поэтому он немедленно умолк.

— Так что там насчет моих способностей? — хмуро поинтересовался Альберт.

— Меня интересует, можешь ли ты усилить способности Фостера настолько, чтобы он смог скрыть помимо себя хотя бы еще одного человека?

— Нет.

— Нет, потому что не хочешь, или потому что знаешь?

— Я работаю с энергетикой, Дим, поэтому реализовать твое предложение априори невозможно, — ответил врач, сердито постукивая пальцами по подлокотникам кресла.

— На силу твоего внушения я тоже не могу повлиять — лишь на твою энергетику, которая, собственно, и вызывает страх.

— Доктор Обида прав, — произнес Эрик, вальяжно откидываясь на спинку кресла.

— На нас уже ставили подобные опыты в Штатах. Меня заставляли работать в паре с «энергетиком», но это все ерунда. «Энергетики» усиливают только энергетику. В данном случае он совершенно бестолковый.

Вайнштейн не отреагировал. Он решил больше не опускаться до уровня этого клоуна, поэтому сидел в кресле, высоко вздернув подбородок. Он — взрослый человек, имеющий несколько образований, известный врач, талантливый химик. А кто этот Фостер? Малолетний убийца с манией величия.

— Если это все, я могу идти? — спросил он, обратившись к Дмитрию. Его тон звучал подчеркнуто прохладно.

Лесков ответил не сразу. То, что он был разочарован — это ничего не сказать. Дима понял, что идти на поверхность придется абсолютно беззащитными. Проклятье, а ведь он так стремился прекратить эти бессмысленные вылазки. Но судьба как будто нарочно гнала его наверх. И ладно бы нужно было идти с роботами, но тащить на поверхность Морозова — это было почти то же самое, что убить его собственными руками.

Чувствуя на себе внимательные взгляды Альберта и Эрика, Лесков наконец ответил:

— Да, конечно. Вы оба можете идти. Спасибо.

— А все-таки, почему вы спросили? — поинтересовался Фостер. — Сомневаюсь, что это праздное любопытство. Снова хотите пойти на Адмиралтейскую?

Дмитрий молчал.

— Или куда-то повыше?

— Эрик, возвращайтесь к себе, — Лесков решил поскорее выставить этого приставучего, но в то же время удивительно догадливого типа. Как бы Фостер не прикидывался легкомысленным идиотом, Дмитрий прекрасно понимал, кем является Эрик на самом деле. Понимал это и Вайнштейн. Они оба сейчас пытались приручить гремучую змею, и хотя Дмитрий упорно утверждал, что доверяет Фостеру, это было ложью.

Странно ухмыльнувшись, Эрик поднялся с места и неспешно направился прочь.

«Определенно, им нужно на поверхность», — думал он. «И скорее всего в самую опасную зону Барон швырнет именно меня…»

Эта мысль ему чертовски не понравилась. В этот миг Фостер понял, что его все меньше устраивает правление Дмитрия Лескова, и он уже всерьез задумался над тем, чтобы пообщаться с Антоном Васильевым. Например, сейчас.

В свою очередь Альберт, который еще мгновение назад порывался демонстративно уйти, до сих пор не двинулся с места. Что-то в настроении Лескова ему не понравилось, даже встревожило, и Вайнштейн не смог заставить себя проигнорировать это. Лицо Дмитрия вроде бы выглядело спокойным, но Альберт отчетливо чувствовал что-то странное в энергетике Лескова. Она была холодной и сырой, словно могильная земля. Такой бывает только энергетика обреченности.

— Что случилось? — вполголоса спросил он, когда дверь за спиной Фостера закрылась.

Дмитрий молчал. В данном случае он попросту не знал, что на этот вопрос можно ответить. Что ты, Альберт, вполне возможно погибнешь на поверхности, пытаясь забрать оттуда фрагменты телепортационной арки? Или что вместе с тобой погибнет еще десяток человек?

— Дим, посмотри на меня, — потребовал Вайнштейн, вырывая Лескова из его мыслей. — Что ты опять задумал?

— Пока ничего, — ровным тоном ответил Дмитрий.

Однако Альберт ему не поверил.

— Фостер угадал, да? Ты снова хочешь отправиться на Адмиралтейскую?

— Точнее в Адмиралтейство. Кстати, слово «хочу» в данном случае не самое подходящее. Я бы исправил его на «придется».

— Постой-постой, — Вайнштейн отрицательно покачал головой. — Зачем тебе в Адмиралтейство? Для этого же тебе придется подняться на поверхность. Еще недавно ты был категорически против этого, а теперь…

— Даже больше скажу: мне придется пробыть там минимум четыре часа, — Лесков невесело улыбнулся. — Впрочем, на данный момент тебя это не касается. Твоя задача — это «эпинефрин».

В ходе дальнейшего разговора Альберт все же узнал причину, побудившую Дмитрия задуматься над организацией очередной вылазки. И мысленно выругался. Его друг снова собирался рисковать жизнью ради какой-то туманной возможности противостоять врагу.

— Ты ведь понимаешь, что все твои надежды вилами по воде писаны, — ответил Вайнштейн. — Давай поступим иначе: ты дашь нам время, чтобы мы закончили разрабатывать яд против «костяных». Затем мы отравим их и пойдем забирать эти чертовы стекла!

— А тебе известно, сколько вам еще понадобится времени? — Дмитрий вопросительно вскинул бровь. — Час? День? Неделя? Месяц? Г од?

— Не знаю. Но это лучше, чем рисковать жизнью, уходя на поверхность, будучи совершенно неподготовленными.

— Поэтому мне нужно хорошенько подумать, как это провернуть. Сделай одолжение, не рассказывай об этом никому.

— Ты потеряешь людей и сам погибнешь, — не выдержал Альберт. — Забудь ты про этот телепорт. Придумаем что-нибудь еще. Я само собой пойду с тобой, но…

— Ты никуда не пойдешь. Твоя задача — «эпинефрин».

— Это сейчас была шутка такая? Этих тварей там развелось слишком много. Ты не удержишь их всех один. И уж тем более четыре часа.

— Должен быть какой-нибудь способ.

Их диалог был прерван требовательным стуком в дверь, а затем дверь в кабинет сразу же отворилась, и в щель просунулась улыбающаяся голова Георгия Лосенко:

— Можно к вам, босс? О, доктор, и вы тут!

«Зачем стучаться, если ты сразу же открываешь дверь?» — подумал Дмитрий, но все же не удержался и улыбнулся в ответ.

— Заходи, конечно. Как твое самочувствие?

— Всё ништяк, босс. Вайнштейн — реальный лепило, зачетненько так похимичил. Гляньте на меня, даже не скажешь, что прямо из больнички нарисовался. Спасибо, доктор, если кто доставать будет, только скажите.

«Вы только что разминулись», — усмехнулся Альберт, однако эта странно выраженная благодарность была ему приятна.

— Да заходи ты уже, — донесся из-за спины Лося раздраженный голос Ивана. — Дим, ты просил сказать, если Вика сегодня освободится пораньше. Так вот, если хотите, можем идти прямо сейчас.

— Дим, мы еще не закончили, — возмутился было Альберт, но Лесков едва заметно отрицательно покачал головой.

— Сейчас пойдем, — ответил он Ивану и поднялся с места, желая пожать протянутую руку Георгия. Но тот уже схватил его и так крепко стиснул в объятиях, что у Дмитрия едва не захрустели кости.

— Ну вы реально реа-а-альный — Лосенко был так рад видеть своего бывшего начальника, что решил одарить его хоть каким-нибудь комплиментом. — Пока меня в санатории собирали, слушок прошел, типа вы уже в совете сидите. Я просто завис, думал, мужики разводят. Такой нежданчик словил! Как вы это делаете, босс? Не, я понимаю там, пиджачок-портфельчик, витрина красивая, но у вас же тут реально несрастуха с народом по всем фронтам. Как они на вас подписались?

— Когда тебя все ненавидят, у тебя есть все шансы стать начальником, — усмехнулся Дмитрий, все еще пытаясь выбраться из крепких объятий Георгия. — Я рад, что тебе лучше.

— Вайнштейн качественно лепит, да, — согласился Лось, наконец отпустив Лескова. — Вот бы еще душу лепил…

В тот же миг улыбка с лица мужчины исчезла, и он грустно добавил:

— ЛенкА-то моего не стало. Не смог я ее уберечь. За сыном ломанулся, а она…

Лесков с сочувствием положил руку на плечо Георгия:

— У тебя еще остался ребенок. Держись.

— Да что там ребенок, — пробормотал Лось. — Он-то растет. Скоро батя вообще не понадобится, спишет, как просрочку и с концами. Вон, уже на девок заглядывается. Но хоть нормальным пацаном растет, не на каких-нибудь дур зарится, а сразу дочку Бехтерева заценил. Только о ней и говорит.

— О Вике что ли? — опешил Иван.

— А у тебя что, есть еще какие-то дочки? — улыбнулся Георгий. — Может, если продержимся и таки вырастим наших детей, поженим их — пусть своих дочек строгают. Породнимся с тобой. Ты — мужик нормальный.

При этой мысли Лосенко снова просиял, зато лицо Ивана сделалось похожим на предгрозовое небо. Вслух он ничего не сказал, но, отправляясь на тренировку Вики, Бехтерев все же не удержался и обратился к Диме:

— Охренеть расклад: мало того, что у меня дочь — наполовину кайрам, так еще и Лось в родственники записывается. Лучше сразу отведи меня в поле и пристрели…

Тем временем новоиспеченный союзник Дмитрия шагал по коридору правительственного здания по направлению к кабинету Васильева. То, что Антон Викторович согласился его принять, было уже хорошим знаком. Прежде этот человек наиболее резко высказывался в адрес Фостера на собраниях, поэтому Эрик не рассчитывал попасть к нему на прием так скоро.

Постучав в дверь, наемник дождался, когда ему позволят войти, после чего шагнул в кабинет. Его внимательный взгляд первым делом скользнул по комнате, подмечая, что здешний интерьер идентичен интерьеру в кабинете Лескова. А затем он встретился с голубыми глазами Васильева.

Это был мужчина лет сорока, высокий и крепкий. В прежней жизни он был депутатом государственной думы, хорошим отцом и способным игроком в гольф. Теперь из его прошлого у него осталась только должность в совете Спасской. Жена и трое его детей погибли, так и не дождавшись помощи — солдаты опоздали всего на каких-то четверть часа. Зная это, не трудно было догадаться, почему Васильев так сильно ненавидит «процветающих», и в особенности Дмитрия Лескова.

— Что тебе нужно? — спросил Антон Викторович, ясно давая понять, что не расположен любезничать. Его голос прозвучал резко, как удар хлыста.

— Мне — ничего особенного. Всего лишь покоя. Вопрос заключается в том, что нужно вам? — усмехнулся Эрик. Не дожидаясь разрешения, он занял кресло напротив своего собеседника. При виде подобного глаза Васильева угрожающе потемнели, но Фостер словно не заметил этого.

— Впрочем, не отвечайте, — продолжил он. — Я сам попробую угадать… Конечно же, как и большинство, вы хотите окончания войны. Вот только это слишком глобальное желание. Наверняка, у вас есть что-то более личное. Например, стать во главе Спасской? Обидно, когда любые ваши предложения моментально отвергаются Волковым.

— Тебя Лесков подослал?

— Не в данном случае, — Фостер неприятно улыбнулся. — Я сам захотел предложить вам свою помощь, потому что больше не считаю, что Лескоу может обеспечить безопасность станции. Скажу больше: он вообще не знает, что делать, а Волков — всего лишь его марионетка, которая вовремя кивает на все его слова. Дмитри находится в совете для того, чтобы вы не убили его. И пока что вы — единственный, кто является для него проблемой.

— К чему ты клонишь?

— Думаю, вы следующий, от кого он захочет избавиться. И, поверьте мне, он сделает это так же, как сделал с предыдущим лидером Спасской. Заставит вас выступить с какой-нибудь идиотской речью, в результате которой вас с позором выгонят прочь.

— Откуда тебе это известно?

— О, это только кажется, что я люблю болтать. На самом деле я люблю слушать. Иногда бывает очень занятно постоять где-нибудь в уголке и послушать, о чем разговаривают люди. Или вас интересует, откуда мне известна ваша судьба?

— Мне интересно, как этот сукин сын заставит меня говорить то, что ему нужно. Предыдущего он мог запугать, пригрозив его близким. Но мне-то нечего терять…

— А вы подумайте, Антон Викторович, — Эрик подался вперед и облокотился на стол. — Подумайте хорошенько.

В тот же миг Васильев заметил, как глаза Фостера окрашиваются медным, и невольно отпрянул назад. Впервые он видел нечто подобное. Это было жутко и завораживающе одновременно.

— Он — полукровка, да? — выдавил из себя Васильев. — Черт возьми. Я догадывался.

— Не просто полукровка, а «шепчущий». Таким образом он любому может навязать свою волю. Пока Лескоу рядом, никто из вас не может быть уверенным в том, что вы не находитесь под его влиянием. Быть может, вам стоит рассказать об этом другим людям? Хотя нет, лучше пусть он сам им все расскажет.

Затем Фостер изложил суть своего плана, и Васильев невольно поразился хладнокровию этого человека. Лесков пошел против всех, чтобы защитить его, а в ответ получает подобную подлость. Впрочем, это было именно то, что он заслуживал.

— Зачем ты помогаешь мне? — спросил Антон Викторович, все еще недоверчиво глядя на собеседника.

— Потому что я хочу выжить. А Лескоу не может мне этого гарантировать. Вы просто не понимаете, какое чудовище пустили во власть. Вы уже потеряли одну станцию. И кто знает, быть может, эти люди, предатели, действовали, находясь под влиянием Лескоу? Я не верю, что такой человек, как Румянцев мог свершить подобное по своему желанию. У него была такая хорошая семья. Его так уважали солдаты…

— Сукин сын, — вырвалось у Антона Викторовича. — Если бы у меня только были доказательства этого…

— Они и не нужны. Главное, покажите людям, что за тварь управляет их станцией. Может, это заставит их задуматься над тем, стоит ли прислушиваться к советам «московских». Возможно, и они на самом деле…

— Замолчи! Или я сейчас с ума сойду, — вырвалось у Васильева.

— Вы в курсе, что в прошлом Дмитри Лескоу называли не иначе как Черный Барон. Не очень хорошее прозвище даже в преступном мире.

— Это из-за нефти.

— Какая чушь! Эту кличку ему дали из-за его умения гипнотизировать людей. Чувствуете, прослеживается что цыганское?

— Вот ведь мразь! — Антон Викторович не хотел верить Фостеру, но его слова звучали слишком убедительно. Теперь все сходилось. Именно Лесков уничтожил Адмиралтейскую для того, чтобы выслужиться перед «процветающими» и заодно получить место в совете.

Чуть помолчав, Васильев произнес:

— Я соберу людей, а ты сделай то, что обещал. Взамен на это больше никто не посмеет тебя тронуть.

— Приятно иметь с вами дело, Антон Викторович, — Эрик дружелюбно улыбнулся и первым протянул своему собеседнику руку. Этот жест показался Васильеву до уродливого неправильным, но ненависть к Дмитрию оказалась сильнее его неприязни к Фостеру.

Они обменялись рукопожатиями.

Глава XV

Антон Васильев неспешно шел по коридору правительственного здания. После разговора с Фостером, все его мысли были обращены к тому, что за существо теперь входит в совет Спасской, и насколько оно опасно. Дмитрий Лесков всегда казался ему подозрительным. Было в этом человеке что-то странное, что-то такое, что вызывало ощущение тревоги, словно рядом находился хищный зверь. С именем Лескова было связано множество поразительно удачных стечений обстоятельств — его враги сами исчезали с его пути, а союзники готовы были защищать его до последней капли крови. Теперь же мозаика сложилась. Дмитрий управлял всеми этими людьми, как своими марионетками. Но Васильев все же не исключал тот факт, что друзья Лескова вполне могли знать о его способностях и покрывали его. Иван Бехтерев, Роман Суворов, Альберт Вайнштейн, Константин Морозов и Эрика Воронцова запросто могли быть соучастниками Дмитрия. Да что там они — сам Волков наверняка знал об умениях своего «воспитанника» и использовал их в своих целях. Интересно, как бы повел себя народ, узнав о таком предательстве?

При этой мысли Антон Васильев почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он представил, как ненавистного ему «процветающего» вместе с пособниками вышвыривают на поверхность. Лесков не заслуживал того, чтобы его милосердно расстреляли. Его нужно отправить наверх, чтобы он сполна мог насладиться «прекрасным новым миром», создание которого оплачивалось из его кошелька.

Васильев остановился у двери, ведущей в кабинет Дмитрия, и несколько раз ударил костяшками по деревянной поверхности. Он был чертовски взволнован. Теперь, зная правду об этом человеке, Антону Викторовичу было сложно держать себя в руках. Он боялся оставаться наедине с Лесковым, боялся, что тот каким-то образом узнает о его сговоре с Фостером, боялся ненароком выдать себя.

— Удивлен вашему визиту, — прохладным тоном произнес Дмитрий, когда

посетитель вошел в кабинет и впился в него настороженным взглядом. — Прошу вас, присаживайтесь. Чем обязан такой честью?

В голосе Лескова прозвучала тень насмешки, которая в другом случае немедленно разозлила бы Васильева. Но только не сейчас. Теперь Антон Викторович прекрасно знал, откуда у Лескова такая уверенность, и он попытался скрыть свое волнение ответной насмешкой.

— Я сам удивлен. Особенно учитывая тот факт, что мнение «процветающего» для меня ничего не значит. Если бы мы встретились в другой период жизни, я бы и вовсе…

— Так мы ведь встречались. Правда, на тот момент вы были куда более обходительным. Даже помогли Бранну Киву заполучить территорию для строительства его нового отеля.

— До того момента я еще не знал, с кем имею дело, — Васильев несколько смутился, поэтому предпочел перевести тему. — И сейчас это не имеет никакого значения. Поговорим о нынешней ситуации.

— Я слушаю…

— Дело в том, Дмитрий, что народ все чаще выражает тревогу по поводу вашего интереса к «иным». Сначала вы оставляете на станции Эрика Фостера, затем — Руслана Гаврилова. А вы ведь не хуже других понимаете, настолько опасно иметь с ними дело. Это не люди, это… Это какие-то монстры, помесь человека с инопланетным уродом, которые неизвестно на что способны. Говорят, что некоторые из них настолько опасны, что могут влиять даже на мысли своих жертв.

— Куда уж им до политиков и прежних СМИ, — усмехнулся Лесков, снисходительно глядя на своего собеседника. — На фоне доблестных «слуг народа» и воинов пера и камеры полукровки представляются не опаснее новорожденных котят. Пока что мне на ум не приходит ни один «иной», который мог настраивать друг против друга целые страны. Чего не могу сказать об отдельных представителях человечества.

— Вы снова их защищаете? — Антон Викторович с отвращением поморщился. — Впрочем, раз вы такой защитник, может, именно вы выйдете сегодня на трибуну и объясните людям, почему им не стоит бояться «иных»? Давайте, Дмитрий Константинович, блесните своим остроумием, просветите «тупое стадо» своими прогрессивными речами.

В глазах Лескова промелькнуло удивление. Что-что, а выступать с «прогрессивными речами» он никогда не любил, а сейчас ему буквально бросали вызов.

— Что, на этом ваш запал закончился? — продолжал Васильев. — Хотя чему я удивляюсь? Люди вроде вас — это всего лишь фотографии со страниц журналов, которые никогда не посмеют обратиться к народу без защитной преграды печатной краски.

— Хорошо сказано. Однако я уже выступал перед людьми.

— И были освистаны!

На это Дмитрий не нашелся что ответить. В данном случае Васильев говорил правду, а Лескову оставалось лишь подписаться под своей несостоятельностью. Или же подняться на трибуну снова и доказать в том числе и себе, что у него хватит духу обратиться к толпе еще раз.

— Я выступлю, — чуть понизив голос, ответил Лесков. — Людям давно пора начать воспринимать «иных», как своих союзников. Надеюсь, сегодня они это поймут.

— Я встану в первый ряд, чтобы услышать ваше выступление, — усмехнулся Антон Викторович. — Уж будьте любезны подготовиться.

В эту минуту он мысленно ликовал. Все-таки Дмитрий был еще слишком молод, чтобы не повестись на подобную провокацию. Своим обвинением Васильев загнал его в угол, и в случае отказа Лесков бы невольно признался в своей трусости.

После ухода Антона Викторовича Дмитрий направился навестить то самое «чудовище», которое до сих пор нагоняло ужас на сотрудников госпиталя, а именно

— Руслана Гаврилова. За последнее время парень стал чувствовать себя гораздо лучше. Чешуя постепенно сошла с его лица и сохранилась лишь на месте вытекшего глаза.

Из палаты Руслана все еще не выпускали, но не потому, что беспокоились за его самочувствие, а скорее ради безопасности полукровки. Антон Викторович не солгал, сообщив о том, что люди напуганы из-за его присутствия на Спасской, и несколько солдат даже планировали расправиться с чудовищем, пока оно еще уязвимо.

Что касается самого Гаврилова, то он даже не подозревал, сколько людей его сейчас ненавидит. Его держали в неведении, и только Альберт настаивал на том, чтобы рассказать парню правду. И в первую очередь о том, что Дмитрий является бывшим «процветающим».

— Он все равно узнает, — повторял врач, обращаясь к Лескову. — И чем дольше ты будешь тянуть, тем сильнее будет его ненависть. Именно ты должен поговорить с ним, пока информация не дошла до него другими путями.

Однако Дмитрий всеми силами оттягивал этот разговор. Ему казалось, что подобное признание разом перечеркнет то доверие, за которое он боролся все эти недели. С момента, как Руслан узнал, что Лесков тоже полукровка и уж тем более детдомовец, его отношение к Диме кардинально изменилось. Образ зажравшегося богача развалился, и на его месте возник образ такого же бродячего пса, как и сам Руслан, но с тем отличием, что Лескову все же удалось выбиться в люди. Теперь парень воспринимал его чуть ли не как лучшего друга. Да, Дмитрий по-прежнему говорил по-дурацки высокопарно, но сейчас в нем прослеживалось что-то родное, близкое душе. Лесков навещал его каждый день, и парень, который все время находился в одиночестве, уже с нетерпением ждал пятнадцати минут их болтовни о детских годах. По большей части говорил Руслан. Он вспоминал свою жизнь в интернате, свои победы и проступки, свою ненависть к богатеям. Лесков слушал, кивал, изредка комментировал, опираясь на свои собственные воспоминания.

В отличие от Руслана Дмитрий скорее играл роль, нежели действительно откровенничал с этим парнем. Он быстро понял, какие струны особенно задевают Гаврилова, и теперь стремился привязать к себе этого замученного жизнью человека. Он слушал, как Руслан рассказывает о своей жене и погибшем ребенке, и подбирал нужные слова поддержки. Он улыбался на его шутки и какие-то нелепые истории из интерната и находил похожие из своей жизни. Однако каждый раз, когда Гаврилов упоминал «процветающих», Лесков заметно мрачнел. Ненависть этого парня была настолько сильной, что не нужно было быть «энергетиком», чтобы почувствовать ее.

В этот раз, когда Руслан снова разошелся, ругая «процветающих» на чем свет стоит, Дмитрий усмехнулся и тихо произнес:

— Слушаю тебя и думаю: а если бы я был «процветающим»…

— Я бы убил тебя прямо на месте, — перебил его Гаврилов и весело осклабился.

— Я бы, наверное, даже Эрику убил бы, если бы узнал, что она как-то связана с этими уродами.

— Даже Эрику?

— Да. Она здесь самая нормальная. И красивая. Очень красивая. Если бы не Лиза, я бы, наверное, когда-нибудь даже замутил с ней. Я же с Лизой тоже в больнице познакомился. Звучит по-дебильному, но мне иногда кажется, что именно она послала мне Эрику. Ты не подумай, я — не мудак, который, не успев похоронить жену, уже на другую зарится. Но вдруг когда-нибудь…

— Почему нет? Жизнь идет. Постепенно боль утраты забудется, и ты сможешь начать сначала.

— А у тебя есть кто-нибудь? — Руслан вопросительно посмотрел на своего собеседника.

— В каком-то смысле она умерла, — неуверенно ответил Лесков, вспомнив про Катю. — Осталась в прошлом, в которое мне категорически нельзя возвращаться.

— Ты сейчас говоришь, как какой-то долбанутый на всю голову философ. Попроще можно?

— Попроще не получается, — Дмитрий улыбнулся, заметив озадаченное лицо Руслана. Все-таки своей прямотой этот парень иногда напоминал ему Георгия Лосенко, разве что не стремившегося делать добро насильно.

— А когда меня выпустят отсюда? — Гаврилов решил перевести тему. — Ты говорил, что люди не боятся меня. Так почему же меня до сих пор держат взаперти?

— Альберт еще беспокоится за твое самочувствие.

— Да я здоров, как бык. Ладно, поправлюсь, как одноглазый бык! Но я готов воевать. Готов истреблять всю эту богатую мразь, которая засела в Австралии!

И Руслан снова вернулся к проклятиям, адресованным «процветающим» и идиотам, которые их поддерживали. Дмитрий смотрел на него, кипящего злостью и отчаянием, и мысленно задавался вопросом: как такому человеку можно признаться?

Разумеется, правда всплывет, и вместо послушного союзника, Лесков приобретет еще одного врага. Конечно, можно было внушать ему колоться «эпинефрином» и выполнять какие-то мелкие поручения, но это было не то, чего хотел Дмитрий.

Он покинул палату Руслана в мрачном настроении. К тому же вечером ему предстояло выступить перед людьми, и это еще больше угнетало его. В памяти всплывали яростные восклицания толпы, и только способности «иного» заставили ее замолчать. В этот раз скорее всего получится так же. Быть может, уже поднимаясь на трибуну, нужно сразу напугать их так, чтобы они не могли выдавить из себя ни звука? Или, напротив, позволить им показать свое настроение? Нет, если все завороженно замолчат, Васильев сразу поймет, что что-то нечисто. Он ведь нарочно вызвал его, Лескова, на трибуну, чтобы вдоволь поглумиться над очередным его провалом, поэтому придется дать ему то, что он ждет. Хотя бы на пару секунд.

Все последующее до выступления время тянулось для Дмитрия издевательски медленно. Ему всегда казалось, что самое страшное — это ожидание, поэтому, когда к нему зашел Волков и сообщил, что все готово, Лесков вздохнул с облегчением. На его удачу на площади Спасской соберутся лишь местные, поэтому толпа будет значительно меньше.

— Я все еще не понимаю, зачем ты согласился на этот фарс, — мрачно произнес Александр, проходя в кабинет Дмитрия. — Твое выступление ничего не изменит — тебя лишь освищут в очередной раз на потеху совета.

— А разве у меня есть выбор?

— Да. Ты мог отказаться и не вестись на провокации Васильева.

— Мог. Но тогда как мне вызвать доверие людей, если я с ними даже разговаривать отказываюсь?

— Это не ты отказываешься разговаривать. Это они не хотят тебя слушать. Я боюсь, как бы твое выступление не подняло новую волну агрессии. Ведь именно этого добивается Васильев. Проще всего управлять народом, объединив их против какого- то мифического врага… Знаешь, давай-ка лучше я выйду на трибуну. Я попробую убедить людей оставить местных полукровок в покое. Раз выступлю, потом еще раз… Как говорится, капля камень точит. Может быть постепенно всё и образуется…

Дмитрий отрицательно покачал головой:

— Я не могу прятаться за вашу спину постоянно.

— Дело не в тебе, Дима. Люди в отчаянии, их жизнь похожа на кошмар. Сейчас каждое неверное слово может выбить их из колеи. Ты — не тот оратор, который сможет придать им мужества и сплотить.

— Мне этого и не нужно. Мне достаточно того, чтобы совет не мешал мне и работе моих помощников.

— Тогда будь осторожен. Крайне осторожен. Помнишь, ты ходил на Адмиралтейскую за какой-то там разработкой ваших ученых? Так вот, сегодняшнее выступление будет не менее опасным.

Прошло еще около получаса, прежде чем за Лесковым прислал сам Васильев. То были пара солдат, одетых в военную форму, что невольно вызвало у Дмитрия ассоциацию с конвоем. Впрочем, задавать вопросы он пока что не торопился. Взяв со стола лист бумаги, на который он примерно набросал свою речь, Лесков сложил его и спрятал в карман брюк. Затем последовал за провожатыми.

Когда он вышел на крыльцо правительственного здания, площадь уже была переполнена людьми. Но встревожила Дмитрия не шумная толпа, а трибуны. В этот раз их было две, что ясно давало понять о наличии еще одного выступающего.

«Какого черта?» — промелькнуло у него в голове. В какой-то миг в мыслях пронеслась слабая надежда, что это Волков решил поставить вторую трибуну, чтобы в случае чего поддержать менее опытного оратора. Однако эта мысль разлетелась в пыль, когда он увидел поднимающегося на крыльцо Васильева.

— Вы тоже собираетесь выступать? — вполголоса поинтересовался Дмитрий.

— Нет, это на всякий случай.

— А зачем здесь столько камер?

— Я посчитал, что жители других станций тоже имеют право знать правду.

— Какую правду? — Лесков настороженно посмотрел на собеседника.

— А вы что, планируете им лгать? — Васильев снисходительно улыбнулся. — Пойду объявлю вас.

Прежде чем Дмитрий успел среагировать, мужчина уже подошел к трибуне и обратился к народу. К облегчению Лескова его слова не прозвучали как-то издевательски или обличающе, напротив, такое представление могло расположить к выступлению даже самого неумелого оратора.

— Спасибо, — сухо сказал ему Дмитрий, занимая место у второй трибуны.

На его появление в толпе откликнулись по-разному. Вначале раздалось недовольное гудение, но вот Васильев снова вступился за Лескова и попросил людей проявить немного терпения. Эти слова возымели эффект, и народ наконец затих. Десятки глаз устремились на «процветающего» — большинство из них пылало ненавистью, но были и те, кто стремился поддержать выступающего. Взгляд Дмитрия зацепился за хмурое лицо Бехтерева, который еще минуту назад от души обматерил особо буйных слушателей. Затем Лесков различил лица Альберта и Эрики. Несмотря на их затянувшийся конфликт из-за «эпинефрина класса А», эти двое продолжали находиться рядом. Альберт выглядел обеспокоенным, но, когда Дмитрий посмотрел на него, губы врача тронула ободряющая улыбка. Эрика вела себя сдержаннее, однако в ее глазах больше не было прежней ненависти.

Тогда Лесков начал свое выступление. Первые слова давались ему тяжело, и он старался не вглядываться в лица людей, чтобы не сбиться с мысли. К счастью, его не перебивали. Крики в толпе утихли, и на площади воцарилась тишина, прерываемая лишь голосом Дмитрия.

Он говорил о полукровках. Говорил о том, что эти создания в своем желании жить мирно ничем не отличаются от обычных людей, и многие «иные» использовались властями в своих целях. Говорил о том, что полукровок так же обманули, разве что яд не подействовал на их организм и позволил выжить. Тот же Руслан Гаврилов — не чудовище, а такая же жертва, как и все присутствующие. Он тоже потерял своих жену и детей, которых горячо любил, и теперь хочет сражаться на стороне петербуржцев. И Эрик Фостер не такой уж и дьявол во плоти, а скорее бывшая марионетка «Золотого Континента».

— А почему ты их защищаешь? — внезапно из толпы раздался грубый мужской голос. — С чего ты решил, что эти уроды будут на нашей стороне?

— Я защищаю их потому, что они могут быть нашими союзниками. На данный момент вышло так, что Золотой Континент отравил их близких. Таким образом, на примере Руслана Гаврилова получается, что «иные» предпочтут остаться на нашей стороне. И нужно быть круглыми дураками, чтобы начать истреблять их наравне с «процветающими».

— Так ты же сам «процветающий»! — снова выкрикнул все тот же мужчина, и в толпе прокатился гул недовольства.

— А, может, ты такой же урод, как Гаврилов? — подхватил какой-то молоденький парень лет шестнадцати.

— Устами младенца глаголет истина…

Насмешливый голос Эрика Фостера прозвучал совсем близко, и прежде чем Лесков успел среагировать, острая боль пронзила его правую щеку, и затем, словно капля воды потекла по шее и скользнула по ключице. Дмитрий судорожно схватился за лицо, чувствуя под пальцами горячую липкую кровь. Несколько секунд он стоял, пораженный случившимся, автоматически пытаясь зажать рану, которую Эрик нанес ему охотничьим ножом.

А затем на Дмитрия обрушилось понимание того, что только что произошло. Теплая кровь перестала заливать ему грудь и плечо, и под пальцами стала ощущаться крепкая поверхность чешуи. Но вместо прежнего облегчения Лесков почувствовал, как его охватывает страх. Тот самый, который он так часто внушал своим врагам. Он наконец понял, зачем его пригласили выступить.

— Это же… Чешуя! Он один из них! Он тоже полукровка! — донеслись до него испуганные крики толпы.

— И не просто полукровка. Он — «шепчущий», — Эрик Фостер появился за микрофоном трибуны, весело поигрывая окровавленным ножом. Губы наемника тронула ироничная улыбка, когда он увидел медные крапинки в глазах Лескова, выдающие его истинные чувства. Дмитрий смотрел на него так, словно готов был растерзать его.

— Ну что же вы стесняетесь, Дмитрий Константинович, — теперь на трибуну подле Эрика взошел уже Васильев. — Расскажите людям, зачем нужно оберегать полукровок. Может быть, для того, чтобы они могли уничтожить еще одну станцию? Ведь именно вы, Дмитрий Константинович, умеете внушать жертвам свою волю, и те даже не способны вам воспротивиться. Уж не по вашему ли желанию хороший порядочный солдат, Виталий Румянцев, запустил на Адмиралтейскую «костяных»? Уж не по вашему ли желанию появились еще несколько предателей? И уж тем более не по вашему ли желанию Виталий Румянцев во всем сознался? Я уже не буду спрашивать о том, почему вас слушаются «костяные», и почему прежний глава совета Спасской выступил перед народом с бессмысленной и ужасающей речью, отчего был выгнан со станции с позором.

Дмитрий словно не слышал восклицаний Васильева. Он все еще смотрел на Фостера, не в силах поверить в то, что этот ублюдок предал его. Нет, он никогда не доверял Эрику на сто процентов, но на данный момент у Лескова просто не укладывалось в голове: почему именно сейчас? Яростные крики толпы, казалось, звучали где-то далеко, словно на площади не осталось никого кроме него и Фостера.

Нечто подобное происходило и на других станциях. Люди собрались у больших экранов, которые специально установили на площадях, и каждый буквально в деталях мог рассмотреть темно-синие пластины чешуи, возникшие на лице «процветающего». Происходящее напоминало какой-то фантастический фильм, где гример постарался от души, а оператор поспешил подчеркнуть качество проделанной работы. Были видны и странные янтарно-медные крапинки в глазах Лескова.

— Убийца! — это слово доносилось все чаще, и Катя, вышедшая на площадь Владимирской вместе со Стасом, невольно прижала ладонь к губам, словно пыталась сдержать рвущийся из груди крик. Ее взгляд впился в экран, на котором крупным планом было показано окровавленное лицо мужчины, которого она любила и которого, как оказалось, совершенно не знала. Камера не могла скрыть промелькнувшей в его глазах растерянности, которую Катя видела в последний раз в детском доме, когда она сказала ему, что больше не хочет его видеть. Да, это было то самое отчаяние в сочетании со страхом, разве что сейчас лицо Дмитрия было изуродовано чешуей.

«Этого не может быть. Не может быть», — пульсировало в ее сознании. Обвинения, которые Васильев сыпал на Дмитрия, теперь обрушились и на нее.

— Он не мог, не мог, — беззвучно шептала девушка.

— Ты не знала, да? — голос Стаса, ласковый, но в то же время твердый ворвался в ее сознание, как порыв ледяного ветра.

— Он не уничтожал Адмиралтейскую, — ответила Катя, все еще не сводя взгляда с экрана. — Это всё ложь.

— А то, что он — полукровка, тоже ложь? — спросил Волошин.

— Мне плевать, кто он. Я точно знаю, что он ни в чем не виноват.

Услышав эти слова, Стас горько усмехнулся. Даже сейчас она защищала Дмитрия, не желая обращать внимания на доводы рассудка. Даже сейчас, несмотря на его ложь и уродство, она продолжала его любить.

— Теперь понятно, каким образом он вошел в совет Спасской. Хотя что там совет… Таким образом он поднимался и по социальной лестнице. А без его способностей он — никто, очередной…

— Не говори так о нем, — в голосе Кати внезапно послышалась сталь. Она наконец отвела взгляд от монитора и посмотрела на Стаса. — Ты ничего не знаешь о нем.

— А ты? Ты знаешь? Или, может, он тоже тебя загипнотизировал, а ты даже не помнишь? Еще вопрос, как вы там с ним общались…

Впервые Катя почувствовала, что хочет влепить Волошину пощечину.

— Это жестоко, — еле слышно произнесла она.

— Это ты жестока, Катя. Я люблю тебя, а ты постоянно…

— Дима — мой друг! Даже больше скажу: он мне, как брат.

— Хорош брат! Ты даже не знала, что он — полукровка.

— О таком не расскажешь во дворе детского дома.

Их спор был прерван очередным восклицанием Васильева, донесшегося из колонок.

— Так что же мы будем делать с этим лицемерным подлецом? — вскричал он. — Что будем делать с его приспешниками? С Константином Морозовым, который тратит все наши ресурсы на разработку нового телепорта, с помощью которого они смогут перенестись на Золотой Континент? С Эрикой Воронцовой, которая все это время подделывала документы, покрывая Лескова, и так же растрачивала наши запасы на какие-то опасные опыты? С Альбертом Вайнштейном, который несмотря на все свои заслуги, тоже находится в этом заговоре? В конце концов, что мы будем делать с Александром Волковым, который вовсю пользовался замешательством народа, чтобы прийти к власти? Как мы поступим со всеми этими заговорщиками? Я слышу из толпы призывы расстрелять подлецов. Но не слишком ли это? Не слишком ли милосердно тратить пули на тех, кто уничтожил Адмиралтейскую? Так, предлагаете повесить? Но и это на мой взгляд слишком хорошо для предателей. Я предлагаю изгнание! Пусть отправляются на поверхность, в тот мир, который Лесков оплатил для них — с отравленной водой, кровожадными тварями, разрухой и хаосом!

— Надо поговорить с нашим советом! Пусть владимирские примут их к себе. Дима не виноват, — Катя бросилась было в сторону одного из здешних управляющих, но Стас схватил ее за запястье и притянул к себе.

— Ты что, не слышала? Всех, кто выступал на его стороне, всех выгонят наверх!

— Я в детстве не боялась толпы. А сейчас и подавно, — с этими словами Белова высвободила свою руку и поспешила к советнику. Стас бросился за ней. На какой-то миг они утонули в ревущей толпе, и Волошин потерял девушку из вида.

— Катя, — в отчаянии закричал он. — Пожалуйста, вернись!

Однако та, другая толпа, которую крупным планом показывали на экране, выглядела куда более спокойной, чем владимирские. Вместо ожидаемой ярости, которая должна была обрушиться на ненавистного «процветающего», спасские погрузились в гробовое молчание. На миг Стасу даже показалось, что пропал звук, однако, бросив лихорадочный взгляд в сторону экрана, он увидел, что люди действительно молчат. Камеры замерли на испуганных лицах собравшихся и больше не двигались, словно операторы решили прерваться на чашку кофе и забыли закончить съемку. А затем до зрителей донесся поразительно спокойный голос Дмитрия Лескова.

— Наверное, мне не нужно говорить, что Эрик Фостер прав, назвав меня полукровкой. Благо, он успел предъявить доказательства, а вы успели с ними ознакомиться. И я не буду отрицать тот факт, что я действительно могу подчинять своей воли любое живое существо. Именно поэтому меня так любезно слушаются «костяные». И уж тем более я не буду обелять себя, пытаясь убедить вас в том, что никому ни разу не лгал. Я — «процветающий», полукровка и лжец — что может быть страшнее? И все же кое-что есть. Например, люди с безупречной репутацией, которые внезапно заключают трусливые договоры с наемником, который является таким же «процветающим» и таким же полукровкой, как и я. С одной стороны мотивы Антона Викторовича понятны — он хотел разоблачить меня перед вами, выставить тем, кто я есть на самом деле. Это похвально. Но зачем же приписывать мне уничтожение Адмиралтейской? Да со своими способностями я бы давно велел каждому руководителю станции запустить процесс самоуничтожения территории, и в течение минуты от подземного Петербурга не осталось бы даже воспоминаний. И уж тем более я бы не ходил на поверхность вместе с остальными, потому что меня никто не может заставить делать то, чего я не хочу. Мне даже не нужно терпеть ваши насмешки, потому что я способен заставить вас замолчать. Как, например, сейчас. Я мог причинить вам вред сотни раз, но я не желаю этого делать. Потому что меня предали также, как и вас. Полукровок, оказывается, тоже можно обмануть. И сейчас вы тому свидетели. И полукровки тоже могут любить свой дом, дорожить своими друзьями и хотеть создать семью. У меня отняли эту возможность, загнали в подземелья, а мой любимый город населили какими-то хищными тварями, на которых у нас нет никакой управы.

На миг Лесков замолчал, а, затем, встретившись взглядом с Иваном, продолжил:

— Что касается моих сообщников, то тут, конечно, не обошлось без моих способностей. Они такие же, как и вы — тоже меня ненавидят, но кое-кто в состоянии приносить мне пользу, и поэтому мне пришлось подчинить их своей воле.

За это я должен извиниться перед ними. Но я попробую объяснить свои мотивы, а вы хотя бы раз попробуйте меня понять. Константин Морозов был вынужден разрабатывать телепорт, потому что это единственный способ к отступлению. Что касается Эрики Воронцовой, то, конечно же, я заставил ее подтасовать результаты моих анализов и тем самым подтвердить, что я — обычный человек. То же самое касается и Альберта Вайнштейна. Эти двое ненавидели меня так же лихо, как и вы. Особенно Воронцова — это может подтвердить вам любой выживший лаборант Адмиралтейской. Сейчас же они разрабатывали для меня средство, способное усилить мои способности. Правда, моя идея не увенчалась успехом, и теперь эти двое работают над ядом для «костяных». Что касается Бехтерева, Суворова и остальных моих друзей, то скажу прямо: они попросту не знали, с кем имеют дело, и сегодня их, как и вас, ждал неприятный сюрприз. И я должен перед ними извиниться. Теперь, когда вам все известно, примите решение по поводу моей участи и дайте мне знать в течение часа. Я буду ждать в своем кабинете.

На этом Дмитрий закончил свое выступление. На негнущихся ногах он скрылся в правительственном здании и направился в свой кабинет. Сейчас его буквально трясло — боль растекалась по лицу и шее, но он словно не чувствовал ее.

«Если выгонят, то хотя бы меня одного», — думал он, закрывая за собой дверь.

Оказавшись в одиночестве, Лесков несколько минут лихорадочно метался по комнате, после чего замер у зеркала и взглянул на свое отражение. Он был перепачкан кровью, на лице темнела уродливая полоса чешуи. Грубые пластины плотно покрывали рану, и, хотя шрама не останется, Дмитрию было тошно на себя смотреть. Не столь из-за чешуи, столько из-за страха, поселившегося в его глазах. А ведь именно он когда-то был одним из самых богатых людей России. У него были деньги, репутация, власть — сейчас же любая скользкая тварь вроде Эрика Фостера могла выбить почву у него из-под ног.

В этот миг страх уступил злости, и Лесков с трудом удержался, чтобы не разбить зеркало.

«Как будто это поможет», — насмешливо подсказал внутренний голос. «Лучше подумай о том, чтобы сразу же не сдохнуть, оказавшись на поверхности. Куда идти?»

Первой мыслью был Эрмитаж. Бранн говорил, что это место является культурным наследием, которое «процветающие» хотели бы сохранить. Они не станут бомбить здание, если там будет скрываться один человек. Но что делать с «костяными»? Забиться в какой-то комнате и ждать, пока они не осмелеют и не сожрут его? То же самое произойдет, если он попробует укрыться и в Адмиралтействе.

«Адмиралтейство…»

Воспоминание о перестроенной верфи невольно натолкнуло Дмитрия на мысль об одноименной станции метро, которая теперь считалась склепом. Однако кроме мертвецов на ней еще остались провизия, лекарства, а, главное, питьевая вода. Лесков вспомнил, как, желая хоть как-то отомстить «костяным», выключил на станции отопление, а это означало, что территория Адмиралтейской стала для жизни этих существ непригодной.

«Зато мне подойдет», — подумал Дима, чувствуя, как страх медленно начинает отступать. Но как найти вход на адмиралтейскую — теперь ни один замок не будет реагировать на его прикосновение.

«„Костяной“ покажет», — тут же ответил себе Лесков. «Теперь главное, чтобы Альберт и Константин продолжали свою работу. И избавились от Фостера…»

Затем Дмитрий налил себе в стакан воды и, опустившись в кресло, сделал несколько неторопливых глотков.

Глава XVI

Когда страх отступил, на его место пришла растерянность. Люди, собравшиеся на площади Спасской, по-прежнему хранили молчание, в то время как в их мыслях, подобно полароидной фотографии, начала проявляться правда. Каждый присутствующий отчетливо помнил слова Дмитрия о его способностях, и о том, что, если бы он этого хотел, то давно бы уничтожил подземный Петербург. Вот только он этого не сделал. Что-то помешало ему, и оставалось только понять, что именно. Страх? Выгода? Или действительно нежелание вредить своим соотечественникам?

А ведь еще задолго до сегодняшнего выступления горожане начали догадываться, что Лесков отличается от обычных людей. Его имя всегда было окутано дымкой различных домыслов, а, когда появилась первая информация касательно полукровок, многие немедленно причислили его и к этим существам. Иначе почему в период реабилитации его держали исключительно в отдельной палате? Почему без каких-либо сомнений приняли в совет? И, главное, почему его слушались «костяные»?

Таким образом разоблачение лжеца оказалось не таким уж и неожиданным. Зато людей немало поразил тот факт, что Антон Васильев, человек, столь уважаемый в народе, честный и добросовестный, тайно пошел на сделку с наемником, которого еще недавно призывал расстрелять. Не он ли громче всех попрекал Лескова за его попытки сотрудничать с этим продажным американцем и называл это чуть ли не предательством родины? Не он ли настаивал на том, что нужно как можно скорее избавиться от этих двоих?

Поразило людей и желание Васильева вышвырнуть на поверхность Альберта Вайнштейна. Сейчас все невольно оглядывались по сторонам, пытаясь найти доктора в толпе. Но отнюдь не для того, чтобы задержать его, а для того, чтобы защитить от солдат. Впрочем и солдаты не торопились выполнять приказ Антона Викторовича. Многие из них знали Альберта лично еще со времен своих первых ранений, но практически каждый присутствующий помнил, что он и его близкие выжили только благодаря сыворотке этого врача.

— Альберт, — еле слышно обратилась к нему Эрика. — Альберт, что… что мы будем делать?

Под взглядами людей Воронцова вдруг почувствовала, как ее начинает захлестывать паника. Она боялась даже представить, что с ними может сделать разъяренная толпа, и, подавшись эмоциям, невольно прижалась плечом к плечу Альберта, словно врач мог защитить ее. Мысль о том, что их сейчас вышвырнут на поверхность уже не казалась девушке такой страшной — главное было до этой самой поверхности дожить. Ее даже не пугала перспектива объясняться перед отцом, который наверняка скоро все узнает, если уже не узнал.

Что касается Альберта, то он молчал. Бледный, как полотно, он смотрел себе под ноги, пытаясь абстрагироваться от эмоций, нахлынувших на него со всех сторон. Они врывались в его сознание, пытаясь наполнить чужими чувствами и вытеснить здравый смысл.

«Господи, хватит меня терзать», — в отчаянии подумал мужчина. Больше всего на свете ему сейчас хотелось броситься прочь, подальше от этой толпы и закрыться в какой-нибудь комнатушке, где его никто не найдет. Но внезапно энергетика собравшихся здесь людей перестала казаться ему враждебной. Она стала теплее, словно кто-то подогревал ее на медленном огне. И, когда Вайнштейн вновь огляделся по сторонам, до него вдруг дошло, что во взглядах людей нет ненависти. Напротив, в них читалось сочувствие и желание помочь.

— Они не причинят нам вреда, — еле слышно отозвался Альберт. — Они не опасны.

— Твоя попытка найти что-то хорошее в сложившейся ситуации не очень уместна, — ответила Эрика, и в ее голосе послышался плохо скрываемый ужас. — Что мы будем делать???

— Признаемся…

— Нет, подожди, Лесков ведь…

Однако прежде чем девушка успела закончить свою мысль, Альберт судорожно вздохнул, а затем как можно громче произнес:

— Я не был под гипнозом!

Ответом ему стал гул удивления, который прокатился по толпе подобно громовому раскату. Однако в окружающей энергетике мужчина не почувствовал угрозы, поэтому продолжил уже чуть более решительно.

— Лескову не нужно было меня гипнотизировать, потому что я полностью разделяю его позицию. С момента, когда он передал мне ампулу антидота для нашего спасения, и до этой минуты я остаюсь его сторонником. Потому что в отличие от вас я знаю, кто он на самом деле. Я знал это с самого начала. Потому что я… Потому что я такой же, как он…

Вайнштейн прервался, собираясь духом, а затем выпалил:

— Я тоже полукровка!

На площади снова воцарилась тишина. И, если прошлый раз она была вызвана страхом, который внушил присутствующим Дмитрий, то в данный момент люди были настолько шокированы, что не могли найти слов, чтобы выразить свои эмоции. Не менее поражена была и Эрика. Несколько секунд она растерянно вглядывалась в лицо своего коллеги, пытаясь понять, не врет ли он, после чего невольно отступила на шаг назад.

— Я потом тебе все объясню, — виновато пробормотал Альберт, а затем уже громко продолжил: — Дмитрий Лесков, конечно, мог использовать на мне свои способности или рассказывать всякие басни, чтобы сбить меня с толку. Однако он не в состоянии подделать свою энергетику, благодаря которой я могу улавливать истинные чувства человека. Я бы никогда не стал помогать убийце! И, если вы желаете выгнать его на поверхность… Что же, я пойду следом за ним.

— Трогательно, доктор, — усмехнулся Антон Викторович, пытаясь скрыть свое удивление. — Однако вернемся к реальности. Я не знаю, замешаны ли вы в этом деле, Альберт, но именно Дмитрию Лескову сотни людей обязаны смертью своих близких. Адмиралтейская была уничтожена по его вине.

— А ты сначала доказательства предъяви! — раздался из толпы голос Бехтерева. До сих пор он стоял, погруженный в мысли о том, что теперь будет с его дочерью. Неужели они прогонят наверх и ребенка? Или же снисходительно оставят здесь, чтобы измываться над ней, как над дочерью «предателя»? Роман вырвал его из задумчивости, ощутимо толкнув локтем в бок. От волнения Суворов снова начал заикаться, и сейчас из последних сил пытался выдавить из себя слово «доказательства». Лицо Ромы покраснело от напряжения, и поэтому, не найдя другого способа выразить свои мысли, он решил воспользоваться голосом друга.

Теперь растерянность Ивана сменилась злобой.

«Суки!» — подумал он, не сводя пылающего взгляда с Васильева и стоящего подле него Фостера. Что-что, а в отличие от своего нового босса, Эрик вдруг сделался поразительно тихим. Больше он не выглядел таким самоуверенным как прежде. Сейчас он скорее напоминал человека, который поставил все свои сбережения на красное и теперь завороженно наблюдает за рулеткой.

— Реально гони доказательства! — внезапно донесся откуда-то с другой стороны площади грубый голос Георгия Лосенко. Новость о том, что его босс — наполовину тварь неизвестного происхождения, повергла мужчину в состояние шока. А то, что такой же неведомой тварью является и Альберт Вайнштейн, который в глазах Лося находился где-то наряду со святыми, и вовсе его добило. Тем не менее несправедливость в адрес этих двоих мужчина терпеть не собирался. Слова Ивана вырвали его из оцепенения, и теперь Георгий бушевал в праведном гневе. — Лесков темы разруливает, расклады мутит, башку где надо подставляет, — продолжал он, — а ты, бычара позорный, только хавальником хлопаешь! И доктора не трожь! Вайнштейн — реальный лепило, всех, как Версаче штопает, противоядия варит. Не тебе на него прогон мутить, конченый!

Васильев искривил губы в снисходительной усмешке: из толпы пока что выкрикивали только соучастники Лескова, которые не хотели отправляться наверх. Что касается обычных людей, они пока что предпочитали хранить молчание.

— Действительно, Антон Викторович, предъявите людям доказательства, — теперь уже раздался холодный женский голос. — Не дело это — клеветать на людей, основываясь только на свои домыслы. А вот я провела достаточно времени со спасшимися, чтобы те могли рассказать мне, что произошло в тот роковой день на Адмиралтейской.

Это была Оксана. Она стояла неподалеку от Константина Морозова, чувствуя не столько страх, сколько закипающую в ней ярость. Девушка была настолько поражена известием о том, что Дмитрий — полукровка, что первое время не могла толком сконцентрироваться на происходящем вокруг. В какой-то момент ей даже сделалось обидно, что Лесков не соизволил довериться ей даже в столь важных вещах. Но обида быстро уступила место тревоге, и сейчас девушке захотелось последовать за Дмитрием в его кабинет, чтобы хоть немного приободрить. Но как только Антон Викторович продолжил свои обвинения, Оксана решила еще немного задержаться. Она понимала, что рискует стать «соучастником» Лескова, но сейчас ей было на это плевать. Если Дмитрия выгонят на поверхность, она, как и Альберт, тоже пойдет за ним.

— Я хорошо помню, что рассказывали мне раненые солдаты, — продолжала девушка. — Они утверждали, что выжили только благодаря тому, что все «костяные» вдруг разом начали стекаться в центральную часть жилой зоны. Именно там находились Лесков и группа Ермакова-мпадшего. А теперь подумайте, стал бы Лесков собирать стаю вокруг себя, если бы хотел всех уничтожить? Нет! Он выиграл для людей время, чтобы те успели уйти!

— Это правда! Было такое. Он приманил «костяных» к себе, — послышались осторожные восклицания. Мало кто знал, что на самом деле чудовищ приманил к себе ослепленный световой гранатой вожак, но никто из группы Алексея Ермакова не стал доказывать обратное.

— Тебя, Васильев, не было в тот день на станции, — теперь уже раздался голос Тимура. — Потому что люди вроде тебя, «менеджеры», не выходят на поле боя, а протирают штаны в кабинетах. И всех поучают, как надо воевать. А бросить бы тебя в это кровавое месиво, сразу бы иначе запел. И никого Лесков не гипнотизировал! Все сами идут за ним, если надо. И за доктором пойдут, потому что он за нами пошел… Я был там. Я помню!

— Я тоже была! — воскликнула какая-то женщина. — «Костяной» Дмитрия Лескова помог мне добраться до поезда. Лесков отдал его, чтобы защитить нас.

— Можно попробовать найти записи с камер видеонаблюдения, — добавил Константин Морозов, обратившись к Оксане, подле которой стоял все это время. — Если честно, я вообще не понимаю, что сейчас происходит. Мне с самого начала было понятно, что Лесков — полукровка. Это же даже дураку ясно.

«Мне было неясно», — сердито подумала Оксана, а затем снова обратилась к Васильеву:

— Единственный опасный полукровка стоит сейчас рядом с Вами, Антон Викторович. Ему не получилось убить Дмитрия своими руками, и он решил сделать это вашими. Вдруг «хозяин» с Золотого Континента все же простит и пустит обратно на крыльцо.

Услышав яростное волнение толпы, Эрик бросил настороженный взгляд на не менее оторопевшего Васильева.

«Какого черта?» — пронеслось в голове растерянного наемника. «Что не так с этими людьми? Им раскрывают глаза, а они в ответ зубы скалят. Ну ладно, с Адмиралтейской мы немного приукрасили, но то, что Лесков — полукровка и манипулирует всеми, это же очевидно…»

Дмитрий не мог знать, что сейчас происходит на площади, однако он был уверен, что с минуты на минуту за ним придут. То, что его решат убить, было ясно, как день — оставалось только надеяться, что это захотят сделать наименее гуманным способом, а именно, отправив на поверхность, на растерзание «костяным». Тогда у него появится хотя бы один шанс пробраться на заброшенную станцию и немного там выждать, пока не придумает, как улучшить свое незавидное положение.

Нервы Лескова были настолько напряжены, что, когда дверь в его кабинет внезапно распахнулась, Дмитрий невольно вздрогнул. Его глаза вновь приобрели медные вкрапления, отчего он еще больше стал похож на полукровку. Он был уверен, что это пришли солдаты, но вместо них мужчина с удивлением обнаружил Эрику Воронцову. Брюнетка вошла в кабинет без стука и плотно закрыла за собой дверь.

— Вам нельзя здесь находиться, — вырвалось у Дмитрия. Что-что, а он никак не ожидал, что эта женщина придет к нему после того, как всем соучастникам пригрозили «ссылкой» на поверхность. — Немедленно вернитесь на площадь, пока вас здесь не застали.

— Даже если застанут, это уже ничего не изменит, — ответила девушка. Почему-то сейчас ей было немного страшно находиться рядом с ним — его глаза напоминали глаза хищного зверя, на лице и шее темнела уродливая полоса чешуи, а часть рубашки была залита кровью.

— Альберт признался в том, что он — полукровка, — чуть тише добавила Эрика.

Эти слова прозвучали для Лескова, как гром среди ясного неба.

— Что? — вырвалось у него, и он резко поднялся с места, недоверчиво глядя на девушку. — Но… Но зачем он это сделал? Черт возьми, я же специально сказал, что вы находились под моим влиянием. Если меня выгонят, здесь должны остаться те, кто продолжат нашу работу.

— Без вас эта работа не имеет смысла.

— Чушь! Вашу сыворотку можно использовать на любом полукровке. Меня мог заменить, кто угодно… Господи, я считал вас благоразумными людьми, а вы… Неужели вы не видите дальше собственного…

— Видим, — прервала его девушка. — Именно поэтому Альберт тоже решил признаться. Ваши слова произвели на площади фурор, а слова всеми горячо любимого врача еще больше усилили его. Когда я уходила с площади, все больше людей начало выступать в вашу защиту. Не только ваши друзья — выжившие с Адмиралтейской, солдаты, ученые… Я даже отчетливо слышала требования, чтобы Васильев ушел в отставку, а его наемника снова закрыли в камере. Что? Вы удивлены?

Дмитрий действительно был удивлен. С минуту он молчал, пристально глядя на Эрику, а затем, приблизившись к ней, с деланной насмешкой спросил:

— Мне воспринимать это, как шутку?

— А я разве улыбаюсь? — в тон ему поинтересовалась брюнетка.

— Еще недавно они хотели меня растерзать.

— Хотели. Но теперь все узнали, кто вы, и на что способны. И до них наконец дошло, что было бы, если бы вы действительно захотели всех убить. Для этого вам даже не нужны сообщники… Кстати, я была приятно удивлена, когда вы взяли всю вину на себя. Это было так трогательно.

Теперь уже сама Эрика пыталась скрыть за насмешкой свои истинные чувства. В ту минуту, когда Дмитрий попытался защитить их, она поняла, что в ее сердце больше не осталось ненависти к нему. Ее место заняло что-то другое, что-то незнакомое, и в чем девушка еще не могла разобраться.

— Наверное, это не типично для вас — прислушиваться к голосу сердца? — язвительно добавила она.

— Конечно, потому что я прислушивался к голосу разума, — Лесков заметно помрачнел. — Если вас выгонят наверх вместе со мной, я останусь и без телепорта, и без эпинефрина. Но теперь это уже неважно. Потому что честный Вайнштейн просто физически не может держать язык за зубами дольше одной минуты!

— Говорю же, нас не выгонят. Я знаю, что происходит на площади. Люди грозятся уйти вместе с вами. Вы понимаете, что это значит? Никто не отправится в опасное место абы за кем. Что-то заставило людей поверить вам, как когда-то поверили мы.

— Вы тоже? — Дмитрий встретился взглядом с глазами Эрики и впервые поймал себя на мысли, что ее насмешки все больше кажутся ему какими-то наигранными. Было даже странно думать о таком, когда его с минуты на минуту могли вышвырнуть на поверхность, но почему-то эта призрачная догадка успела зацепиться в сознании. И, словно в подтверждение, подавшись какому-то необъяснимому порыву, Эрика протянула руку и ласково погладила Диму по щеке, точно по линии чешуи. Когда ее пальцы коснулись окровавленного воротника рубашки, Лесков почувствовал, что его сердце начало биться быстрее. Ее жест удивил его, но он не спешил отстраняться. Они смотрели друг другу в глаза, словно впервые встретились и теперь пытались угадать мысли друг друга.

Но в этот момент за дверью послышался шум приближающихся шагов. В коридоре находились как минимум шестеро человек, и в глазах Воронцовой внезапно промелькнул страх. А что если это солдаты? Что если Лесков был прав, и теперь все кончено?

Она успела отдернуть руку прежде, чем дверь кабинета распахнулась. Но вместо вооруженных до зубов военных, в комнату вихрем ворвались Иван, Роман, Альберт, Константин, Алексей, Тимур, Артем, Георгий и Оксана.

— Тебя вроде совет хочет видеть, но подождут — достали уже! — с порога выпалил Бехтерев, и его губы растянулись в счастливой улыбке. — Васильев подал в отставку. Мы никуда не уходим, брат! Люди за нас!

Прежде чем Дмитрий успел осознать смысл сказанного, он уже оказался в объятиях своего лучшего друга. В какой-то миг комната утонула в веселых восклицаниях людей, к которым вновь вернулась надежда. Они смеялись, шутили и наперебой пытались убедить Лескова в том, что говорят ему правду.

— Нужно привести тебя в порядок, — воскликнула Оксана, ласково поцеловав Дмитрия в щеку. — Очень болит?

— Нормально, — ответил он, уже не скрывая улыбки. — Уж ты-то, надеюсь, помалкивала?

— Да она там громче всех выступала, — рассмеялся Константин. — Отчаянная.

— Почему ты не сказал мне, что полукровка? — Оксана все еще не торопилась выпускать Дмитрия из своих объятий.

— Он никому не говорил. Мы тоже совсем недавно узнали, — заступился за друга Рома. — До сих пор не верю, что все обошлось.

— А я до сих пор не верю, что босс наполовину этот… Ну типа тот! — подхватил Лосенко. — Я реальный нежданчик словил. Думал проглючило — издалека-то не видно, а, когда по телеку показали, у меня вообще пробки выбило. Завис не по-детски. Вы, босс, зря мне не сказали. Друзьям могли не говорить, эти трындят похлеще теток, но мне спокойно задвинуть могли, я — могила! Представляю, какая морда была бы у Киву, если бы он узнал.

— Так он ведь тоже полукровка, — спокойно ответил Дмитрий, и в этот момент у Георгия окончательно случился крах мировоззрения.

— Так, я сейчас вернусь! — тем временем донесся до Лескова голос Альберта, который явно о чем-то вспомнил, и поэтому уже через миг исчез из кабинета.

— Он за аптечкой? — спросила Оксана.

— Я могу за ней сходить, — предложил все это время скромно стоявший в стороне Артем.

— Говорю же, со мной все в порядке, — откликнулся Дмитрий, пытаясь высвободиться из очередных объятий. — Спасибо вам. За поддержку.

— Да ты чего, брат? — усмехнулся Иван. — Сколько ты для нас делал! Видел бы ты рожу Васильева, когда люди один за другим начали принимать твою сторону.

— А Волков где? — вдруг встревожился Лесков

— С советом о чем-то общается, — ответил Рома. — Скоро обещал подойти.

Следующие несколько минут друзья Лескова наперебой рассказывали ему о произошедшем на площади, изредка прерывая друг друга тревожными восклицаниями касательно раны на лице Лескова.

— Ну хоть шрама не останется, раз полукровка? — уточнил Артем. К своему стыду он вдруг поймал себя на мысли, что хочет, чтобы лицо его бывшего недруга потеряло былую привлекательность, однако, когда Лесков подтвердил его предположение, врач тут же укорил себя за это дурацкое злорадство. Еще недавно он готов был вместе со всеми идти за Дмитрием на поверхность, поэтому сам был удивлен, что прежняя обида проявила себя столь идиотским способом.

— А если бы и остался, — улыбнулась Оксана. — Главное, какой человек, а не какая у него внешность. В моей прежней жизни вокруг было столько красивых уродов, что на их фоне даже самый безобразный урод выглядит писаным красавцем. К тому же шрамы только украшают мужчин.

— Мне в детстве нос сломали. Видите, до сих пор малехо кривой, — обрадовался Георгий.

— А у меня на животе шрам от ножевого ранения, — добавил Артем и тут же густо покраснел, когда все внимание устремилось на него.

— Ну а на мне тогда вообще — карта российских дорог, — усмехнулся Иван. — Несколько огнестрелов, осколок гранаты, еще парочка ножевых.

— У меня то же самое, — ответил Ермаков-младший. — И это не считая последние, от когтей «костяного».

— Господи, нашел чем хвастаться: у всех уже есть отметины «костяных», — Тимур немедленно закатал рукав рубашки и гордо продемонстрировал уже начавшие заживать раны.

Разговор о боевых ранах был прерван возвращением Альберта. Врач замер у двери, что-то пряча за своей спиной, и, когда присутствующие наперебой попытались узнать, что тот скрывает, губы доктора тронула загадочная улыбка.

— Я думал приберечь до Рождества, но, по-моему, сейчас не менее достойный повод…

С этими словами мужчина вытащил из-за спины бутылку шампанского «Кристалл». Лесков сразу узнал бутылку по золотому оформлению и уже с нескрываемым удивлением посмотрел на своего запасливого друга.

Разумеется, появление алкоголя вызвало у присутствующих бурный восторг. Оксана тут же бросилась к шкафчику доставать чашки, а мужчины столпились у стола, с интересом рассматривая дорогую бутылку.

— Я уже и надеяться не смел на что-то, кроме «Казачка Премиум», — вполголоса произнес Дмитрий, поравнявшись с Альбертом. Его губы тронула ироничная улыбка.

— Скажи спасибо, что на тот момент хоть такое было, — усмехнулся Вайнштейн, глядя на свою добычу с заметной гордостью.

— А эту ты где взял? — продолжал допытываться Лесков.

— Там же где и предыдущую.

— Чувствую, если еще немного порыться в твоих тайниках, то мы найдем как минимум бутылку «Дом Периньон», баночку черной икры и коробку французских трюфелей.

В ответ Альберт весело расхохотался. Лесков оказался далеко не первым, кто шутил в его адрес подобным способом.

Иван тем временем откупорил бутылку и принялся разливать шампанское по чашкам.

— Ну что, каждому по глотку, — усмехнулся он.

— Реально на один зуб компот! — с досадой протянул Георгий. — Может, у вас еще что-то завалялось, доктор?

Все это время Эрика стояла поодаль, наблюдая за веселящейся компанией. С одной стороны ей хотелось подойти к ним и попытаться вступить в разговор, но с другой — еще никогда в жизни она не чувствовала себя настолько чужой. Несколько раз она ловила на себе взгляд Дмитрия — он оборачивался на нее, желая ей что-то сказать, но каждый раз кто-то отвлекал его. Особенно Оксана. Девушка постоянно обращалась к нему, касалась его, целовала в щеку.

Когда Алюминиевая Королева в очередной раз погладила Лескова по плечу, Эрика не выдержала и покинула кабинет. Эта женщина настолько раздражала её, что Воронцова не стала дожидаться, когда ей подадут чашку с каплей шампанского на дне, и предпочла вернуться к себе в лабораторию. Правда, сейчас ей было немного страшно находиться одной. Вдруг жители Спасской лишь притворились, будто приняли Дмитрия? Вдруг это ловушка, и сейчас, едва кто-то выйдет за дверь, его немедленно схватят?

В пылу веселья присутствующие не сразу заметили, что Воронцова ушла. В какой-то момент Дмитрий снова обернулся, желая позвать Эрику к столу, но на прежнем месте ее уже не было. Тогда Лесков скользнул быстрым взглядом по помещению — вдруг девушка захотела устроиться в кресле у стены или рассматривает стеллаж с книгами, но уже через миг понял, что в комнате ее нет.

«Почему она ушла?» — промелькнуло в его мыслях. Ему захотелось немедленно покинуть кабинет и последовать за ней, чтобы вернуть обратно. Ведь это и ее победа. Так почему же она не хочет разделить ее вместе с остальными? Из-за него?

— Ну что, — с улыбкой произнес Альберт, не заметив, что одна из кружек до сих пор стоит на столе нетронутой. — Предлагаю поднять тост за нашу дружбу, которая смогла преодолеть немало испытаний и сегодня сумела преодолеть еще одно. Вместе мы защитили нашего общего друга. И я искренне надеюсь, что это было последнее недопонимание, связанное с Дмитрием. Он через многое прошел, и я не могу не отметить его мужества…

— Дим, — окликнул Лескова Иван. — Вообще-то мы о тебе говорим…

Дмитрий отвлекся от своих мыслей и, улыбнувшись, произнес:

— Спасибо вам за всё. За дружбу!

— За дружбу! — эхом повторили остальные.

Отпив шампанского, присутствующие снова вернулись к обсуждению недавних событий. Вот только Лесков толком не мог сконцентрироваться на разговоре. Все его мысли были обращены к девушке, которая не пожелала остаться здесь даже в такой момент. Неужели она действительно ненавидела его настолько сильно? Но почему тогда пришла?

— Я сейчас вернусь, — вполголоса произнес Дмитрий, обратившись к Ивану.

— Ты что, к совету что ли? — блондин недовольно поморщился. Даже сейчас Лесков не мог расслабиться и хотя бы раз спокойно насладиться своей победой.

Но Дмитрий не ответил. Он вышел из кабинета, и только двое поняли, куда на самом деле мог удалиться Лесков. Вайшнтейн почувствовал это по его энергетике, Оксана — потому что любила его.

Глава XVII

Эрика находилась в лаборатории. Она как раз собиралась посвятить очередной вечер своей злополучной разработке, но, оказавшись в одиночестве, девушка вдруг почувствовала, насколько же сильно она устала. Весь этот день словно выпил ее до дна, не оставляя после себя ничего кроме какого-то бесцветного равнодушия.

Сидя за столом, Воронцова невольно прокручивала в голове события последних часов. Раз за разом в памяти отчетливо возникала картина, где Эрик Фостер, воспользовавшись своими способностями, на глазах у всей Спасской режет Дмитрию лицо. И в этот момент оператор словно нарочно показывает порез крупным планом, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что перед ними полукровка. В какой-то момент площадь тонет в восклицаниях бушующей толпы, а, Дмитрий, уже понимая, что обречен, берет всю вину на себя.

Когда Лесков заговорил, Эрика, как и остальные присутствующие, не могла даже пошевелиться. Ее охватило чувство панического страха. Кровь словно застыла в жилах, а ноги стали подкашиваться. Единственное, что она помнила в тот момент, это голос Дмитрия — ровный, уверенный и чуть насмешливый. Поступок Фостера лишь на пару мгновений выбил этого мужчину из колеи, но затем он взял себя в руки и попытался хотя бы защитить своих близких. В том числе и ее, Эрику. Он даже упомянул лаборантов, которые не раз становились свидетелями ее с ним ссор.

От этого воспоминания в груди девушки разлилось странное тепло. Она редко позволяла себе задумываться над своими чувствами, считая это уделом сопливых девиц вроде Оленьки, поэтому решила списать свое состояние на обыкновенную благодарность. Как и в прошлый раз, когда Лесков отправил с ней и остальными «костяного», тем самым лишив себя последней защиты.

«Господи, я действительно превращаюсь в Ольгу!» — подумала Эрика и тут же рассердилась на себя. «Молодец, Воронцова. Вместо того, чтобы работать, опять витаешь в облаках. Он же ясно сказал, что хотел выгородить нас ради своей выгоды. Что там еще придумывать!»

Нахмурившись, девушка включила компьютер и уже собралась было приступить к работе, когда в комнату постучали.

Нехотя Эрика оторвалась от сравнения показателей и озадаченно посмотрела на дверь. Сотрудники лаборатории обычно заходили без стука, так как все имели сюда доступ. Остальным же Воронцова категорически запретила сюда заходить. На Спасской был только один человек, кто постоянно нарушал ее запреты.

— Войдите, — произнесла она, откинувшись на спинку кресла.

Несмотря на то, что девушка была практически уверена, что именно Лесков стоит за дверью, она все же удивилась, увидев его. Ей показалось странным, что Дмитрий ушел с вечеринки, устроенной в его честь, так скоро.

— Вы? — тихо спросила она, недоверчиво глядя на своего гостя. — Что, ваше застолье уже завершилось, или вы хотите позаимствовать у меня пару колб этилового спирта для продолжения банкета?

Девушка поднялась с места и с ироничной улыбкой приблизилась к посетителю.

— Или никто из ваших друзей до сих пор не удосужился заняться вашей раной? — с этими словами Воронцова с видом заправского хирурга коснулась подбородка Дмитрия, вынуждая его повернуть голову и тем самым позволить осмотреть порез.

— Но, насколько мне не изменяет память, — задумчиво продолжала Эрика, — в вашем кабинете было как минимум два дипломированных врача и одна уж очень заботливая медсестра.

— Мне стало интересно, почему вы ушли, — ответил Дмитрий, мягко перехватив запястье девушки, после чего отвел ее руку от своего лица. — Вам сделалось неуютно в малознакомой компании, или… Дело снова во мне?

Губы Эрики тронула улыбка:

— Кто-то же должен закончить разработку проклятого «эпинефрина». И, если Альберт решил взять отгул, я просто обязана провести этот вечер в лаборатории.

Конечно же, Воронцова не стала признаваться в том, что действительно почувствовала себя на празднике чужой. И уж тем более она не стала упоминать Оксану, поведение которой всколыхнуло в ней очередную волну раздражения. То, что эта надоедливая медсестра вилась вокруг Дмитрия, как пчела вокруг банки варенья, не могло не взбесить ее. Но это непонятно откуда взявшееся раздражение бесило Эрику еще больше.

— Думаю, если бы вы задержались на несколько минут, ничего бы не изменилось,

— ответил Дмитрий, а затем, чуть понизив голос, добавил, — вернемся обратно… Побудьте со мной хотя бы сегодня.

Эрика недоверчиво посмотрела на Лескова, не понимая, как воспринимать услышанное. И в тот же миг поймала себя на мысли, что Дмитрий до сих пор держит ее за руку, только теперь ее ладонь покоится в его ладони. Их на первый взгляд обычное препирательство вдруг начало приобретать несвойственный ему характер.

Они снова оказались непозволительно близко друг к другу, и, прежде чем Эрика успела что-то сказать, Дмитрий привлек ее к себе и поцеловал. В этот раз девушка ответила сразу. Их губы слились в жадном поцелуе, настолько горячем, словно они никак не могли насытиться друг другом.

— Что же ты делаешь, — сбивчиво прошептала она, на секунду отстранившись, чтобы перевести дыхание. Но уже через миг они снова целовались. Было в этом что- то неправильное, и от этого еще более пьянительное.

Не прерывая поцелуй, Эрика скользнула рукой по шее Дмитрия к воротнику, желая расстегнуть пуговицы на его рубашке. Но тут же почувствовала пластины чешуи и вспомнила про его рану.

— Все-таки нужно обработать, — произнесла она, нехотя оторвавшись от его губ. Однако, несмотря на свои слова, девушка все же не спешила выскользнуть из Диминых объятий. Закрыв глаза, она прижималась к нему всем телом, пытаясь унять охвативший ее жар.

В свою очередь Дмитрий наконец вспомнил, что в данный момент его внешний вид диаметрально далек от привлекательного.

— Извини… Я весь перепачкан, — отозвался он, касаясь губами плеча девушки.

— Это последнее, что меня сейчас волнует, — с улыбкой ответила Эрика. — Заметь, я привыкла видеть тебя либо перепачканным кровью, либо доводящим меня до белого каления.

Услышав его тихий смешок, девушка снова улыбнулась. Так приятно было просто обнимать его, не задумываясь над тем, какое впечатление она производит.

— В какой момент между нами все так усложнилось? — спросила Эрика, все еще не отстраняясь. Впрочем, Дмитрий и сам не спешил ее отпускать. Его губы едва ощутимо касались ее шеи, лаская скорее теплым дыханием нежели настоящими прикосновениями.

— Наверное, в момент, когда ты додумалась начать меня шантажировать, — улыбнулся Лесков, и девушка невольно улыбнулась в ответ.

— Если бы я тебя не шантажировала, ты бы никогда не позволил мне изучать свой организм. А это означает, что на данный момент у нас не было бы никакого «эпинефрина».

— Не факт. Вполне возможно, что он бы появился гораздо раньше, если бы мы не тратили столько времени на бессмысленные ссоры.

«Мне было легче ссориться с тобой, чем признаться себе, что ты мне не безразличен», — подумала Эрика, но вслух произносить этого не стала. Гордость все еще не позволяла ей говорить подобную чепуху, поэтому она нехотя выскользнула из Диминых объятий и произнесла:

— Лучше займемся твоей раной. Сейчас принесу…

— Да не нужно ничего, — прервал ее Лесков. — Перебинтовывать уж точно нет смысла, так как все уже знают, кто я на самом деле.

С этими словами он приблизился к раковине и принялся небрежно смывать с кожи запекшуюся кровь. Вода немедленно окрасилась бордовым, унося в водосток неприятные воспоминания сегодняшнего дня. Однако, утратив темные разводы запекшейся крови, чешуя стала казаться еще более синей, отчего Дмитрий мысленно выругался. Хорошо еще хоть, что это не на всю жизнь.

Прижавшись спиной к прохладной поверхности стены, Воронцова молча наблюдала за его действиями. Было что-то жуткое в его чешуе, и наверняка у многих нормальных женщин она вызовет отвращение. Почему-то из всех живущих на земле существ только люди способны выражать брезгливость по отношению к тем, кто хоть как-то отличается от их стандартов. Но Эрика в который раз поймала себя на мысли, что находит в этом «уродстве» какую-то необъяснимую притягательность.

— Что ты будешь делать с Фостером? — спросила она, протянув Дмитрию чистое полотенце.

— Не знаю, — чуть помедлив, ответил Лесков. — Я и до сегодняшнего дня прекрасно понимал, что ему нельзя доверять. Но надеялся, что он все же не посмеет.

— Тем не менее посмел… Люди на площади требовали его расстрелять. Как думаешь, может, это будет правильным? Фостер — что-то вроде бешеной собаки, от которой не знаешь, чего ожидать.

— Он нам нужен, — Дмитрий взял полотенце из рук девушки и принялся промакивать рану. — Убить его можно в любой момент, благо, это не сложно. Наверное, я буду держать его взаперти и выпускать только в определенных случаях, да и то, предварительно внушив ему свою волю. Впрочем, сейчас я меньше всего хочу говорить о нем. Вернемся к моим друзьям. Они ждут нас.

Он обернулся на Эрику, но девушка едва заметно отрицательно покачала головой. Затем протянула руку и снова очертила прикосновением его рану.

— Тебе следует сменить рубашку, — заметила она, задев указательным пальцем окровавленный воротник.

Лесков молча кивнул и, приблизившись к Эрике вплотную, тихо спросил:

— И всё-таки, почему ты ушла? Только честно.

Девушка не ответила. Вместо этого она обняла Диму за шею и прижалась губами к его губам. Она хотела, чтобы этот поцелуй получился нежным, совсем не похожим на предыдущие, которые скорее напоминали противостояние, нежели ласку. Однако уже через миг они снова целовались обжигающе горячо. Эрика приоткрыла губы, позволяя углубить поцелуй, после чего прижалась к Дмитрию всем телом. В этот миг она почувствовала, как его пальцы извлекли из ее прически шпильку, и волосы тяжелым непослушным каскадом рассыпались по ее плечам.

— Всегда хотел это сделать, — усмехнулся он, бросая шпильку на пол, после чего принялся ласкать губами шею девушки. Эрика послушно запрокинула голову назад, подставляясь под поцелуи, но в тот же миг вздрогнула, услышав за дверью звук приближающихся шагов.

— Вот вы где! — воскликнул Альберт, заметив стоявших у стены Дмитрия и Эрику. Эти двое как раз успели отпрянуть друг от друга за секунду до появления врача. — Вы идете пить шампанское? Сколько можно вас ждать?

— Да, конечно, я просто вспомнила, что оставила включенным компьютер, — произнесла девушка, нервно поправляя прядь волос. — Я сказала Дмитрию, что сейчас подойду.

Тогда Вайнштейн перевел испытывающий взгляд на Лескова, но на лице Дмитрия не отразилось ровным счетом никаких эмоций. Казалось, он только что закончил переговоры со своими партнерами по нефтяному бизнесу, и только его тяжело вздымающаяся грудь ясно намекала на то, что Вайнштейн пришел крайне не вовремя.

Не произнеся ни слова, Дмитрий нарочито неспешно пересек комнату и, миновав удивленного врача, скрылся в дверном проеме.

Какое-то время Альберт все еще стоял на пороге, пытаясь переварить увиденное. В первый момент Вайнштейну сделалось чертовски неловко, а затем он вдруг решительно вошел в лабораторную и закрыл за собой дверь.

— Ты что…. с Лесковым что ли? — спросил он, пораженный не столько своей догадкой, сколько энергетикой помещения.

— О чем ты? — Эрика попыталась сделать вид, что не понимает вопроса, но не тут-то было. До Альберта наконец дошло, что все это время он выступал в роли козла отпущения, пока эти двое разбирались в своих чувствах. Именно ему приходилось слушать гневные высказывания Лескова, мол, не дело это, врачу такого уровня потакать капризам своевольной девицы. И, конечно же, именно Альберт в последнее время постоянно получал упреки со стороны Эрики, мол, не дело это, врачу такого уровня бегать на побегушках у Лескова.

— Я, конечно, рад за вас, но тебе не кажется, что это уже хамство! — обычно спокойный, Вайнштейн наконец не выдержал. — Не ты ли круглосуточно твердила, как сильно ненавидишь Диму, и как тебе противно, что я безропотно выполняю все его, даже самые низкие приказы? Выставляла меня подлым предателем и трусливой шкурой, которая боится перечить своему «хозяину», а сама… Я, Эрика, взялся за твой дурацкий «эпинефрин» лишь потому, что искренне хотел помочь тебе. И за это получил такую благодарность? Стал мальчиком для битья, пока ты и Дмитрий играли в заклятых врагов. Или как мне это воспринимать? Получается, я всегда относился к тебе хорошо, а ты об меня все это время когти точила, чтобы потом тайком мурлыкать с Дмитрием. Сказочный эгоизм!

Услышав эти слова, Эрика почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Она поняла, что лгать «энергетику», так же бессмысленно, как зрячему доказывать, что солнце зеленого цвета. Поэтому решила применить свою излюбленную тактику.

— Кто бы говорил, — хмуро произнесла она. — Я считала тебя своим другом, а ты даже не соизволил рассказать мне, что тоже являешься полукровкой. Я, как идиотка, бегала к тебе с каждым насильно вырванным из Дмитрия признанием, в то время как ты мог сам мне все рассказать. Я помню, как примчалась к тебе, радостная: Альберт, представляешь, полукровки видят в темноте, так же как днем. И как ты охал и удивлялся — не может быть! То же мне, актеришко, а на самом деле потешался надо мной и моей доверчивостью. Убить тебя за такое мало!

— Эрика, ну…, - Вайнштейн никак не ожидал, что его же обвинения обернуться против него. — Ну, согласен, я был не прав. Следовало рассказать тебе все с самого начала. Может быть, вы бы не ссорились с Димой так часто.

— Да уж я хотя бы не тратила нервы, выпытывая у него хоть какую-то информацию. Вспомни, каким он был отвратительным, как снисходительно со мной разговаривал, будто делал одолжение. А ты всему этому пособничал.

— Я не пособничал, Эрика! Ты и меня пойми: ни один ученый не жаждет оказаться в своей лаборатории в виде подопытного. Я — признанный специалист, и вдруг становлюсь чем-то вроде мыши для твоих экспериментов. Прости, я должен был сказать, но…

Эрика демонстративно скрестила руки на груди, хмуро глядя на своего коллегу.

— Но на тот момент у меня не хватило решимости. И сейчас я даже представить боюсь, как теперь ко мне будут относиться люди. Я ведь в их глазах стал чудовищем, и вряд ли какая мать приведет ко мне своего ребенка.

— Тогда эти матери будут полными идиотками, — ответила Эрика. — Ты — отличный врач. И хороший друг. Лицемер, конечно, но я готова закрыть на это глаза, если ты честно ответишь на один вопрос.

— Спрашивай, — Альберт тепло улыбнулся.

— Какого цвета твоя чешуя?

— Белого. Теперь пойдем и в знак нашего примирения наконец выпьем шампанского.

С этими словами он приобнял Эрику за плечо, и оба направились к выходу.

Глава XVIII

Мысль о том, что им придется подняться на поверхность, звучала все чаще. Кто- то произносил эти слова с наигранной бравадой, мол, прорвемся, где наша не пропадала, кто-то философски, мол, чему быть, того не миновать. Но вот в совете идею Лескова отправиться за недостающими деталями для телепорта единогласно восприняли в штыки. Они называли ее безумием, глупостью или попросту — самоубийством. Александр Волков предпочитал воздерживаться от комментариев, но Дмитрию хватило лишь одного взгляда на его лицо, чтобы понять, что и этот человек не желает поддерживать подобное решение.

Возможно, действительно, стоило отказаться от этой затеи или хотя бы немного повременить. Была надежда на то, что с приходом зимы твари, рыщущие на поверхности, передохнут, и тогда ничто не помешает группе солдат спокойно забрать необходимые детали. Вот только где гарантии, что они дотянут до этой самой зимы? До спасительных морозов нужно было прожить еще долгие месяцы, полные дождя и страха. Август клонился к закату, жара сменилась северными ветрами, небо обратилось в свинец. То и дело накрапывал дождь. Однако на поверхности все еще было тепло. Непозволительно тепло.

— Почему мы не можем воспользоваться готовым телепортом? — недоумевал

Тимур, сидя в столовой на завтраке. — Стоит же какой-то в Адмиралтействе, зачем его развинчивать?

— Затем, что нам нужен телепорт, который не зарегистрирован в базе, — ответил Иван, лениво ковыряя вилкой недоеденный кусочек омлета. — Фишка в том, что если мы активируем Адмиралтейский и попытаемся пройти через него, сработает система безопасности «процветающих». И нас, таких распрекрасных, выбросит к херам собачьим в виде горстки молекул… Или еще чего-то там — не знаю, на что мы там распадаемся.

— А отключить эту систему безопасности? Или взломать как-нибудь? Должен же быть способ!

— И вправду! — Иван заметно оживился. — Как ты так додумался? Морозов там сидит с остальными учеными, телепорт собирает, а, оказывается, можно просто взять и отключить систему. Как нефиг делать! Что же ты сидишь? Иди, скажи этим идиотам, что ты лучше знаешь, как там все работает.

— Ну ладно тебе, — в голосе Тимура зазвучала легкая обида. А ведь поначалу он и впрямь поверил, что Бехтерев его хвалит.

— Что ладно? — не унимался Иван. — Чушь не надо нести! Думаешь, Лескову очень хочется переться наверх? Задрали вы его уже со своими советами. Умные все больно!

— Да причем здесь Дима? Я же не к тому, что осуждаю его решения. Что ты сразу рычишь? Последние дни как с цепи сорвался. Бабу тебе надо!

С этими словами Тимур демонстративно бросил на стол вилку и, поднявшись из- за стола, направился прочь. Рома молча проводил его взглядом, после чего посмотрел на Бехтерева.

— Он ничего такого не сказал, — сдержанно заметил Суворов.

— Тебя забыли спросить, — огрызнулся Иван. За последнее время он настолько устал цапаться с солдатами в попытках защитить Лескова, что набрасывался на любого, кто имел неостооожность хотя бы заикнуться по поводу телепоота. Несмотоя на то, что Дмитрия вроде как приняли, многие по-прежнему продолжали относиться к нему с недоверием и как минимум требовали убрать его из совета. Существо, способное внушать окружающим свою волю, казалось людям опасным, поэтому Спасская словно разделилась на два фронта — одни были сторонниками Дмитрия, другие — против него.

— Я вообще-то тоже считаю, что поход на поверхность — совершенно бессмысленная затея, — продолжил Рома. — «Костяных» развелось слишком много. Их там несколько сотен, и это не считая их выводков. Нужно дождаться зимы.

— Ты это «процветающим» скажи. Попроси их, родненьких, чтобы они на нас не нападали до первых заморозков. Может, они тебя послушают? Ты же журналист — трепаться у тебя в крови!

— Хватит язвить! В любом случае Дима ясно сказал, что мы с тобой на поверхность не пойдем.

— А мне плевать, что он там сказал. Он мне не папаша, чтобы втирать, где я должен сидеть и куда ходить. Если я сказал, что пойду с ним, значит, пойду.

— А Вика? Ты подумал, что будет с ней?

Услышав имя своей дочери, Бехтерев замолчал и мрачно уткнулся взглядом в тарелку. Конечно же, он подумал. Он уже тысячу раз подумал и подумает еще столько же, вот только это ничего не изменит. Сидеть внизу, пока его друг рискует на поверхности, Бехтерев тоже не мог. Не важно, куда вела их дорога, они всегда шагали вместе. Быть может, если бы не смерть Олега, он и Дима никогда бы не стали настолько близкими друзьями. Прежде они оба предпочитали дружить именно с Койотом, их вечным лидером и заводилой. Но судьба распорядилась так, что теперь Иван видел в Дмитрии чуть ли не брата и дорожил им не меньше, чем собственной жизнью. Впрочем, если бы в опасности оказался Рома, Иван бы не колеблясь бросился и за ним.

— Дима уже сказал, когда выдвигаемся? — спросил Суворов спустя какое-то время.

— Нет. Только время назначил. Сказал, что полчетвертого утра мы должны подняться на поверхность. В это время «костяные» не такие активные. Спят суки. И что значит твое «выдвигаемся»? Ты уж точно никуда не выдвигаешься. Будешь Вику пасти.

— А почему тебе можно решать самому, а я должен слушаться Лескова? — фыркнул Суворов. — Я вообще-то тоже считаю его своим другом.

— Ну и считай дальше. Сидя на Спасской. Лесков ясно сказал, что большая группа только привлечет внимание. А нас и так набирается двенадцать человек. Он, Вайнштейн, Фостер, Одноглазый…

— Одноглазый тоже пойдет? — опешил Рома.

— Ну он же полукровка. Только хрен знает, что у него за способности. Но раз он не сдох на поверхности в прошлый раз, значит, что-то должно быть.

— Гениально! А еще кто идет?

— Ермаков и его батя, Морозов, еще какие-то трое ученых, я и Тимур.

— Я тоже пойду, — упрямо повторил Рома. — Мне надоело за ваши спины прятаться. Я понимаю, Дима Оксане запретил, все-таки девушка. И то, она ему такой скандал закатила.

— В лучших традициях феминисток, — Иван усмехнулся, вспомнив, как эти двое сцепились прямо на глазах у всей группы, после чего Лесков разозлился и выставил ее за дверь.

— Они так до сих пор и не разговаривают, — добавил Рома, улыбнувшись в ответ.

— Оксана — хорошая девушка, вот только зря она воевать рвется. Занималась бы, как другие, ранеными. Нет же…

— Вообще-то, в данном случае Димка не прав, — Иван отрицательно покачал головой. — Да, он ее оберегает, но совершенно не задумывается над тем, что она стреляет лучше, чем большая половина наших солдат. Девка с восьми лет в тире упражнялась. Ну ладно Вика с таким папашей, как я, но кто бы мог подумать, что и у богатеньких бывают такие причуды…

— Вот именно, что причуды. Оксана — девушка. А девушки должны помогать в госпитале, а не лежать в окопах с винтовкой.

— Оксанка никому ничего не должна. И вообще, она не такая, как все эти плаксивые курицы. Сильная девка. Димка очень тупит, что отшивает ее.

Услышав эти слова, Рома внимательно посмотрел на Ивана. Неужели и его друг пополнил толпу влюбленных в Оксану солдатиков? И когда это успело произойти? На тренировках?

Разумеется, на фоне других женщин, Оксана и впрямь заметно выделялась — у нее была яркая внешность и не менее яркий характер. Она всегда знала, чего хочет, и добивалась своей цели. Девушка не сломалась, потеряв своего отца и свое состояние. Она разыграла собственную смерть и смирилась даже с потерей своей личности. И сейчас Оксана была редкой представительницей женского пола, которая не оплакивала свое прошлое, а пыталась бороться за будущее.

— Дима чудом остался на плаву после истории с Фостером, — задумчиво ответил Рома. — Мне кажется, ему сейчас вообще не до женщин. Да и Оксана ему никогда не нравилась.

— Знаю я, кто ему нравится, — буркнул Иван.

— Белова?

Бехтерев молча кивнул.

— Ну а Оксана…, - продолжил Суворов. — Может, тогда тебе с ней попробовать?

Однако, почувствовав на себе ошарашенный взгляд Ивана, Рома тут же осекся. Прежде чем он успел как-то исправиться, Бехтерев уже обрушился на него, как ураган на карточный домик.

— Ты за кого меня держишь? — воскликнул он. — Я не собираюсь у друга бабу отбивать!

— Так они же не вместе, — попытался было выкрутиться Рома. — К тому же, ты сам сказал, что Дима все еще неравнодушен к Беловой. Вот я и подумал…

— Иди думай в другом месте. Если ты считаешь меня таким мудаком, то мне с тобой разговаривать не о чем. И, если хочешь знать, Оксанка тоже не из этих, Алюминиевая Королева не будет абы с кем.

— Ну и где ее алюминий? — усмехнулся Рома. — И с каких пор ты считаешь себя абы кем?

— Я не считаю себя абы кем, но и не заблуждаюсь на свой счет. К тому же я прекрасно знаю, что она обо мне говорила. Типа я не лучше Фостера, наемник, замаранный весь. В принципе, оно и логично.

Ладно, закрыли эту дебильную тему. Какую-то хрень несем! Через пару дней, может быть, сдохнем, а ты мне тут про Оксанку втираешь. Дон Жуан херов. Война идет, а ты только про телок думаешь.

Услышав подобное заявление, Рома настолько оторопел, что даже не нашелся, что ответить. А его друг, воспользовавшись этой неловкой паузой, поднялся из-за стола и направился восвояси.

Тем временем на четвертом этаже госпиталя, Альберт Вайнштейн зашел в комнату отдыха, чтобы выпить чашку утреннего кофе. Обычно такие моменты доставляли ему радость, так как напоминали о прошлой жизни, но в последние дни врач словно погас. Его действия стали какими-то механическими, а улыбка на лице казалась натянутой.

После публичного разоблачения Дмитрия и собственного признания в принадлежности к «иным», Альберт ощутил перемену отношения к нему. И вроде бы жители Спасской относились к нему по-прежнему, вот только их энергетика была пропитана страхом. Глядя на него, люди опасались, как бы полукровка не причинил им вреда. Эти опасения возникали не нарочно, на уровне подсознания, но, будучи «энергетиком», Вайнштейн не мог этого не ощущать. А ведь еще недавно люди искренне любили его.

Погруженный в свои мысли, Альберт даже не заметил, как в комнату отдыха заглянул Лесков. Шрам на лице Дмитрия по-прежнему темнел синими пластинами чешуи, уродуя его внешность, однако он уже начал затягиваться. В отличие от Вайнштейна, свое новое положение в глазах народа, Лесков воспринимал с куда большим спокойствием. В каком-то смысле он был даже доволен. Те, кто раньше пытались задеть его обидным словом, теперь умолкли, боясь возмездия. А те, кто относились более-менее нормально, стали относиться еще лучше. Возможно, тоже из страха, но это было лучше, чем постоянные насмешки или наигранная симпатия.

— Доброе утро, Альберт, — врач как раз закончил наливать кофе, когда услышал голос Дмитрия. — Можем поговорить?

Вайнштейн обернулся на своего посетителя и равнодушно кивнул. Перемена в настроении Альберта не могла остаться незамеченной, и Дмитрий решил поговорить с ним начистоту:

— У тебя что-то случилось. Расскажи мне.

В ответ Альберт тихо усмехнулся:

— Я бы хотел сказать, что у меня все по-старому, но это будет неправдой.

— Поясни, — Дмитрий прошел в комнату и опустился на стул напротив врача.

— Знаешь, в сравнении с другими нашими проблемами, моя не настолько серьезна, — Вайнштейн заставил себя улыбнуться и уже чуть веселее добавил, — о чем ты хочешь поговорить?

Однако Лесков не ответил. Он продолжал испытующе смотреть на Альберта, пока врач наконец не выдержал и не опустил глаза.

— Я постоянно чувствую их страх, — устало признался Вайнштейн. — Каждый раз, когда заговариваю с ними, когда провожу обследование, когда назначаю лечение. И вроде бы все пытаются делать вид, что ничего не изменилось, тем не менее ко мне перестали водить детей. Как будто я какое-то чудовище…

— Люди всегда боялись того, чего не понимали, — ровным тоном отозвался Лесков. — Когда-то они боялись грома, диких зверей и полнолуния. Теперь появились мы.

В этот момент Альберт снова посмотрел на Дмитрия, и почему-то с этим уродливым шрамом на лице он показался ему старше. Или каким-то образом поменялась его энергетика. Теперь в Лескове чувствовалась какая-то усталость, которая приходит с возрастом или после серьезных жизненных проблем. Проблески юношеской беззаботности, которые прежде хотя бы изредка мелькали в его глазах, окончательно растворились в мрачной синеве. За эти несколько дней Дмитрий сделался старше на несколько лет.

— Ты должен научиться игнорировать чужую энергетику, иначе сломаешься, — сухо добавил Лесков. — Больше нельзя позволять людям влиять на тебя подобным образом..

— Я знаю. Я прекрасно всё понимаю, но почему-то никак не могу закрыться от чужих эмоций. У меня больше не получается. Эта проклятая война сломала все барьеры, которые я выстроил в своей голове. Когда постоянно чувствуешь отчаяние, боль, страх, когда вокруг столько несчастных и потерянных людей…

— Разумеется. Раньше ты жил своего рода в тепличных условиях. Тебя окружали богатые клиенты, красивые женщины, успешные друзья, а сейчас… Любой барьер не выдержит. Но ты обязан взять себя в руки. Не работает барьер, возводи крепость. Надо защищаться, Альберт. Особенно сейчас, когда идет война. Дальше будет еще хуже, и, если ты уже сейчас не можешь выдержать…

Вайнштейн недоверчиво посмотрел на своего собеседника, после чего тихо произнес:

— Ты говоришь, как Бранн. Он еще тогда постоянно твердил мне, что я слишком ведусь на чужую энергетику. И что мне нужно научиться закрываться от нее, а не избегать конфликтов, как я это делал и делаю до сих пор. Якобы это моя слабость. Тогда эти слова меня чертовски бесили. Ему ли с его образом жизни кого-то учить?

— Тем не менее он был недалек от истины, — заметил Дмитрий.

— Парадокс заключается в том, что чистокровные «энергетики» такой проблемы не имеют. Киву говорил, что именно мой вид является самым безжалостным, потому что они умеют закрываться от чужой энергетики настолько хорошо, что глушат даже собственные чувства. Таким образом «энергетические» считаются самыми опасными охотниками на «паразитов». Не «шепчущие», не «теневые» и даже не «блуждающие во сне», а такие, как я.

Лесков молча усмехнулся.

— Так о чем ты хотел поговорить со мной? — в тот же миг Альберт немного оживился.

— Об «эпинефрине». Морозов сказал, что он и его группа будут готовы через два дня, а у нас до сих пор нет никакого оружия против «костяных». Остается только попробовать воспользоваться сывороткой.

— Она не готова! — воскликнул Альберт. — Если ты каким-то чудом не погибнешь после инъекции прямо на месте, то без последствий это все равно не пройдет. Ты разрушишь свой организм. Этот эпинефрин — что-то вроде героина, только еще хуже. Гораздо хуже. Он может изменить твою ДНК, а то и вовсе частично уничтожить ее.

Ты можешь остаться инвалидом или что еще страшнее — мутировать в черт знает что. Нет, Дима, «эпинефрин» — это крайний случай.

— А у нас разве сейчас не крайний?

— Пока еще нет. Я же пойду с тобой и смогу усилить твои способности без всякого «эпинефрина».

— На каких-то сорок минут может быть. Но не на четыре часа.

— Дима, я не позволю тебе колоться этой дрянью! — внезапно в голосе Альберта послышалась несвойственная ему сталь.

— Я лишь предлагаю взять ампулы с собой. Я и сам не горю желанием выступать в роли подопытного зверька, но в нашей безвыходной ситуации «эпинефрин» вполне может спасти нам жизнь. Среди нас будут четыре полукровки…

— Четыре? — не поверил Альберт. — Постой, ты по-прежнему собираешься тащить на поверхность Гаврилова? Но у него же нет никаких способностей. От Оксаны было бы больше проку нежели от него — девушка хоть стреляет метко.

— И чем нам помогут ее пули? Панцирь «костяных» со времен их прибытия в Петербург мягче не стал. А вот Гаврилов каким-то образом, побывав в зубах этих тварей, остался в живых. Я уверен, что у него есть способности, но он не знает о них. Именно поэтому он даже под внушением не смог мне о них рассказать. Скорее всего на поверхности сработал инстинкт выживания. Всплеск адреналина, страх, боль… не знаю, но что-то точно пробудило в нем скрытые способности. В противном случае, он был бы уже трупом.

— Кстати, о трупах, — перебил его Альберт. — Фостера ты тоже возьмешь с собой? После всего, что он с тобой сделал?

— Как и в случае с эпинефрином, я не горю желанием видеть этого ублюдка подле себя. Но, к сожалению, мне придется повременить со своей неприязнью и таки навестить его сегодня в камере. Все-таки любопытно, чем он руководствовался.

— А я тебе скажу чем, — Альберт заметно помрачнел. — Этот сукин сын всегда тебя ненавидел и только прикидывался твоим союзником. Ведь по его мнению именно ты уничтожил его безоблачную жизнь на Золотом Континенте. Конечно же, у него теплилась надежда тебе отомстить. И как только подвернулся подходящий случай, он им воспользовался. Ты чудом остался жив, Дима. И, если ты еще раз спустишь бешеную собаку с поводка, я решу, что у тебя не в порядке с головой.

— Даже бешеной собаке можно внушить покорность. Смотря кто ее хозяин.

— Ты слишком самоуверен.

— Напротив, я боюсь его не меньше, чем ты. Тем не менее, придется рискнуть. Какой бы тварью Фостер ни был, у него чертовски полезная способность.

В голосе врача послышался горький смешок:

— Он снова тебя предаст.

— Я знаю, — спокойно ответил Лесков. — И будь моя воля, я бы давно свернул ему шею. Но увы, пока что нам придется смириться с его соседством.

Вскоре их разговор был прерван появлением Георгия Лосенко. Мужчина ввалился в комнату, так резко распахнув дверь, что оба собеседника едва не вздрогнули.

— Всю Спасскую перелопатил, пока разыскивал вас, босс, — с порога выпалил Лось, стирая со лба испарину. — Ядрёно так скакал, по всем этажам! Здарова, доктор!

Мужчина прервался, желая перевести дыхание, после чего продолжил:

— Я это, сказать хотел, что Фостера перевели в базарную, ну, типа в переговорную…

— И какое у него настроение, не знаешь? — спросил Лесков, чуть заметно улыбнувшись.

— Лыбится, падла! Шесть дней вы его мурыжили, а ему хоть бы хны.

— Это только так кажется, — Дмитрий поднялся с места и неспешно направился к выходу. — Он напуган, а неизвестность способна пытать не хуже ударов.

— Вы что, босс? Удары лучше! Если хотите, я его прям с порога укатаю. Всю морду гаду перекрою, родная мать шарахнется! Я с Кастетом таких мудаков разукрашивал, Пикассо отдыхает.

С этими словами мужчина поиграл мускулами, желая продемонстрировать свои «задатки художника».

— Впервые я согласен с Георгием, — заметил Альберт, вяло улыбнувшись. Обычно энтузиазм кого-то побить врач расценивал крайне отрицательно, но сейчас ему хотелось чуть ли не поощрить воинствующего Лосенко, а то и вовсе к нему присоединиться.

— Ладно, — внезапно согласился Дмитрий, обратившись к своему бывшему водителю, — пойдешь со мной. У меня у самого руки чешутся разбить ему лицо.

— Да ничего вы ему не разобьете, — не удержался от комментария Георгий, скользнув по Лескову придирчивым взглядом. — Без обид, босс, но вашими руками только купюры считать да бабам лифаны расстё…

Но, заметив, как Дмитрий меняется в лице, явно оскорбленный таким неудачным наблюдением, Лось немедленно поправился.

— Я не про это! — многозначительно выпалил он. — Я про то! Такие как вы мозгами бьют. Вчистую!

— Я так и понял, — нарочито сдержанно ответил Лесков, все еще чувствуя себя уязвленным. Да, он не был таким мощным, как Георгий, но это не означало, что ему не приходилось драться. Пускай это и было давно.

После неудачного комментария Лося, Дмитрий поскорее распрощался с Альбертом и пожелал навестить Фостера. Всю дорогу до тюрьмы он напоминал Георгию, чтобы тот не лез со своими комментариями, не махал кулаками без разрешения и вообще делал вид, что происходящее его не касается.

— А чего мне тогда с вами идти? Типа для фона? Если ни бить нельзя, ни базарить, чё мне тогда делать? — не унимался Георгий.

— Молчать, — сквозь зубы процедил Дмитрий.

Они миновали охрану и вместе с сопровождающими направились в помещение для допроса.

— Роботы, если что, активированы, а наемник прикован, но все равно советую быть осторожными, — предупредил охранник. — Он вчера одному из наших чуть руку не сломал. Шутову, если знаете такого.

Дмитрий не знал, однако в знак благодарности все же кивнул. Еще недавно этот солдатик презрительно кривил лицо при виде него, а теперь вдруг решил проявить заботу. Быть может, то проклятое разоблачение было не таким уж и неудачным. Да, сейчас все косились на чешуйчатый «шрам» на лице разоблаченного, обсуждали его способности, но почему-то отношение к Дмитрию стало добрее. Теперь в обращении к нему слышались непривычные нотки уважения и даже дружелюбия.

Наконец сопровождающие распахнули перед Дмитрием дверь в комнату для допроса, и он неспешно переступил порог. Эрика он увидел сразу же. Парень сидел на стуле, прикованный к стене, а стоявший неподалеку небольшой робот-охранник не сводил с него заряженного оружия.

Внешне Фостер выглядел далеко не таким опрятным, как несколько дней назад. На его губе красовалась свежая ссадина, под глазами залегли темные круги, на лице темнела щетина. Однако в глазах по-прежнему искрилась насмешка. При виде Дмитрия парень широко улыбнулся и тут же поморщился, вспомнив о ссадине.

— Ну наконец-то, — протянул Фостер, когда боль прошла. — Я уже было решил, что вы обо мне забыли, Барон! Наверное, так бурно чествовали свою победу на политической арене, что и не вспоминали о своем верном помощнике.

— Оставьте нас, пожалуйста, — вполголоса произнес Дмитрий, обращаясь с сопровождающим.

Охранники подчинились, и вскоре в кабинете остались только Лесков, Георгий и сам узник. Дверь закрылась, громко щелкнул замок. Тогда Дима опустился на стул напротив Эрика и, откинувшись на спинку, задумчиво произнес:

— Забавно… У вас еще хватает наглости обращаться ко мне подобным тоном.

— А почему нет? — усмехнулся Эрик. — Я не сделал ничего такого, чтобы впасть в вашу немилость. Да, немного попортил вашу внешность, но это поправимо. Еще неделя, и чешуя исчезнет. К тому же синий цвет довольно симпатичный. Во всяком случае он куда лучше, чем лягушачье-зеленый или гнойно-желтый.

— Вы действительно считаете, что ничего не сделали? — Лесков прервал его рассуждения о цветах, чувствуя, что еще немного, и у него закончится терпение. — Слабая же у вас, однако, память.

— Да в морду ему дать надо! Сразу по-другому запоет! — не выдержал Георгий. При виде ухмыляющейся рожи Фостера ему тут же захотелось хорошенько двинуть по ней.

— А за что это мне в морду? — немедленно полюбопытствовал Эрик. Для виновного он выглядел поразительно расслабленным, если не сказать довольным. — Чем это я заслужил такое отношение, господин Барон? Тем, что грамотно разыграл партию и избавил вас от врага? Или, может, тем, что люди стали относиться к вам с должным уважением? Скажите мне, Барон, зачем держать взаперти человека, который за последнее время сделал для вас больше, чем все ваше окружение вместе взятое? Я достал для вас сыворотку, я убрал вашего врага, причем чисто, не проливая крови, и именно мои действия вызвали у народа симпатию к вам. Но самое главное, после всего этого вы остались невинным ангелом, которого предал продажный американец. Больше вам не нужно скрывать свои способности и пресмыкаться перед существами, которые даже вашего мизинца не стоят. Да, я не спросил вас, прежде чем раскрывать карты. Возможно, мои действия вызвали какие- то неудобства, но в целом вы остались в выигрыше. Так что, вам не избивать меня нужно, а благодарить.

— Вы ходите по грани, Эрик, — угрожающе тихо произнес Дмитрий. Со стороны могло показаться, что Лесков абсолютно спокоен, в то время как на самом деле он был поражен этой вопиющей наглостью. Этот сукин сын предал его, а теперь пытается выкрутиться и выставить случившееся в ином свете.

Эрик действительно ходил по грани. В то время как Дмитрий пытался скрыть свое удивление, Фостер скрывал свой страх. Случившееся напоминало игру, но не в карты, а скорее в рулетку. Фостер поставил и на черное, и на красное, решив, что таким образом он в любом случае останется в выигрыше. Но всегда остается риск, что выпадет «зеро».

Больше всего на свете наемник сейчас боялся, что Дмитрий заставит его говорить правду. В тот момент, когда он поддастся внушению, все будет кончено. Только его уверенный тон может заставить Барона прислушаться к его словам, ведь со стороны действительно могло показаться, что Эрик действовал исключительно в интересах своего нового хозяина. Вот только Лесков ему не верил.

Нервно облизнув разбитые губы, Фостер снова заставил себя усмехнуться.

— Мы все ходим по грани, босс, — ответил он. — Я рискнул ради вас, чтобы доказать вам свою преданность. Может, это и выглядело странно, но факт остается фактом — вы победили и при этом не запачкались. Позвольте узнать, вас уже назначили главой Спасской или мне придется еще немного потрудиться?

— Георгий, будь любезен, — сухо произнес Дмитрий, не сводя пристального взгляда с лица Фостера.

— Чё? Чё сделать, босс? — немедленно оживился Лось. — Вмазать ему что ли, да?

Эрик не знал, что означало «вмазать», однако, когда Георгий неспешно направился к нему, закатывая рукава, до парня дошло истинное значение этого слова. Он судорожно сглотнул, покосившись на надвигающуюся на него скалу.

«Да он же мне полголовы снесет», — лихорадочно подумал парень. «Тогда уж пусть лучше Лескоу бьет».

— Что такое, Дмитри, — немедленно выкрикнул он, пытаясь спровоцировать Барона на ответную реакцию и избежать удара Лося. — Не любишь делать грязную работу собственноручно? Если так хочется меня ударить, давай, сделай это! Не посылай ко мне этого кабана. Ударь сам! Или боишься? Не надо бояться. Я младше тебя, да к тому же связанный, не смогу ударить в ответ!

Бровь Дмитрия нервно дернулась, тем самым выдавая его раздражение, и Фостер, получив это случайное поощрение, тут же продолжил:

— Давай, ударь меня сам, если ты так уверен в моей вине! Только не надо прятаться за своих дрессированных медведей. Ты же знаешь, что я не виноват, так почему держишь меня взаперти и позволяешь меня бить? Или так хваленые властелины матрешек благодарят тех, кто приходит им на помощь?

Однако, когда Лось замахнулся на парня, чтобы заставить его замолчать с помощью крепкого удара, Дмитрий внезапно попросил его остановиться.

— Ну чё вы так? — раздосадованно протянул Лось, опуская руку. — Я б ему… А вы…

Затем мужчина нехотя поплелся на свое место. Зажмурившийся было Эрик приоткрыл один глаз и недоверчиво посмотрел на Дмитрия.

— Босс, это означает, что вы наконец услышали меня или все-таки решили бить сами? — осторожно поинтересовался он, наблюдая за тем, как Лесков поднимается с места.

— Это означает то, что вы мне лжете, Эрик, — спокойно ответил Дмитрий, приближаясь к нему, и в тот же миг Фостер почувствовал, как по его коже побежали мурашки. Ему сделалось чертовски страшно. Парень судорожно сглотнул, чувствуя, что от ужаса толком не может вздохнуть.

— Я не люблю, когда ничтожества вроде вас пытаются играть за моей спиной.

— Я не играл, — дрожащим голосом ответил Эрик. — Точнее играл, но исключительно в ваших интересах.

— Вы сделали ставку на Васильева и просчитались.

— Я сделал ставку на вас, — Эрик отвел глаза, не желая встречаться взглядом с медными глазами Дмитрия. И в тот же миг почувствовал, как Лесков грубо схватил его за волосы на затылке, заставляя посмотреть на себя.

— Послушай, Барон, я знаю, что у тебя есть причины злиться, — ответил Эрик, зажмурившись. — Но и ты посуди: как бы я ни старался выслужиться перед тобой, ты продолжал вытирать об меня ноги. Тогда-то я и решил предпринять последнюю попытку — завоевать твое уважение, а именно — избавить тебя от твоих врагов. Мне ведь доводилось общаться с представителями твоего народа, и я решил сыграть именно на их странности. Только русские могут наперебой ругать своего «процветаюшего», но как только это попытается сделать какой-нибудь иностранец, они тут же дадут ему за это в морду. Так и получилось.

— Посмотрите мне, пожалуйста, в глаза, — с долей иронии произнес Дмитрий.

— Нет, — тут же выпалил Фостер. — Мне и так хорошо! Я при виде вас нервничаю, поэтому, когда я с закрытыми глазами, мне проще думается. Отпустите, пожалуйста, мои волосы…

Но вместо этого Дмитрий лишь сильнее стиснул его черные пряди и мягко, почти ласково произнес:

— Еще одна ошибка, Эрик, и, я даю вам слово: мы с вами распрощаемся.

В тот же миг Фостер с долей облегчения почувствовал, как стальные пальцы Лескова отпускают его волосы.

— Так чего же вы от меня хотите? — спросил наемник, осторожно приоткрыв глаза. Ему до сих пор не верилось, что после всего случившегося Дмитрий не стал причинять ему вреда.

— Через два дня мы отправляемся на поверхность. И вы пойдете с нами. Я, правда, еще не решил, по своей ли воли.

— Я пойду! — выкрикнул Эрик, заметно побледнев. — Только не надо мне ничего внушать! Под внушением я буду, как зомби, и ничего не смогу сделать сам.

— Это мне и нужно.

— Но так у меня гораздо больше шансов погибнуть!

— Об этом нужно было думать раньше, прежде чем устраивать бессмысленные заговоры у меня за спиной.

— Да это не было заговором! Я не такой идиот, чтобы идти против полукровки. Да, был шанс, что с вами расправятся, но опять же, зная русских…

— В том-то и дело: вы не знаете русских, и это вас подвело. Будь мы в Соединенных Штатах, со мной все было бы уже кончено.

С этими словами Лесков едва заметно улыбнулся. Теперь ему уже не нужно было внушать Эрику страх — парень был действительно напуган без всякого вмешательства.

Глава XIX

Всего их насчитывалось двенадцать. Шестеро из них уже собрались у лифтов и терпеливо дожидались остальных. Кто-то нервно поглядывал на часы, кто-то в десятый раз проверял исправность приборов, кто-то копошился в своем рюкзаке. Все эти люди старались казаться спокойными, даже изредка обменивались шутками, вот только улыбки выходили натянутыми, а уверенный тон отдавал фальшью.

Иван Бехтерев сидел на полу неподалеку от входа в лифт. Прижавшись спиной к стене, он задумчиво смотрел в одну точку, пытаясь привыкнуть к мысли, что, быть может, сегодняшний день станет в его жизни последним. Вика спала, когда он зашел в ее комнату, чтобы попрощаться. Иван не стал будить девочку, лишь едва ощутимо коснулся губами ее лба, чувствуя нежность и отчаяние одновременно. В тот момент она показалась ему особенно хрупкой и беззащитной. Это было странно — будучи полукровкой, этот ребенок превосходил любого человека, но Иван по-прежнему видел в ней свою маленькую девочку.

— Дочка плакала небось? — голос Тимура вырвал Ивана из паутины мыслей, и Бехтерев поднял глаза на подошедшего к нему солдата.

— Она не знает, что я ухожу.

Тимур опустился на пол и долей сочувствия посмотрел на собеседника. В этот момент он подумал, что, быть может, это даже хорошо, что его жена ушла к другому, не успев родить ему ребенка. Так сказать, сам Господь уберег от расставаний, которые каждый раз приходится переживать Ивану.

— На твоем месте я бы все же сказал, — тихо ответил Тимур. — Ребенок должен знать. Вполне возможно, что…

Однако договаривать он не стал. Слова о том, что сегодня девочка может проснуться уже сиротой были слишком чудовищными, чтобы их озвучить, а заменить их подходящей шуткой у мужчины не получилось. Поэтому недосказанное повисло в воздухе звенящей тишиной.

Тем временем в другой стороне помещения находились еще четверо членов «экспедиции». Несмотря на то, что все присутствующие были одеты в одинаковую военную форму, эти люди производили впечатление чужаков, которые пытались показаться своими. Оно было понятно. Все четверо работали в здешнем научно- исследовательском институте и впервые после катастрофы отправлялись на поверхность. Никто из них не имел достаточного опыта в использовании огнестрельного оружия, поэтому автоматы на их плечах выглядели скорее декорацией нежели защитой. Константин Морозов, Артур Семенчук, Владислав Шилкин и Борис Кутании сегодня были вынуждены исполнять роль солдат, и они были чертовски напуганы.

Что касается Дмитрия, то в этот момент он находился в кабинете Альберта Вайнштейна и молча наблюдал за тем, как врач перекладывает ампулы с «эпинефрином» в продолговатый черный футляр, похожий на футляр для хранения очков. Эрика была категорически против того, чтобы они использовали непроверенный препарат, но потом все же сдалась. Дмитрий отчетливо помнил, как она побледнела, услышав его просьбу, как нехотя касалась сенсорной панели, открывая сейф, как заклинала его не прикасаться к ампулам без крайней необходимости.

Они толком и не попрощались. Едва Лесков взял в руку ампулы, девушка попросила его уйти. Не было ни классических объятий с обещаниями вернуться живым, ни жарких поцелуев, ни даже слов поддержки. Эрика словно обратилась в ледяную статую — столь безэмоциональным сделался ее взгляд. Дмитрий не знал, что таким образом девушка реагировала всегда. Ей было легче сделать вид, что ничего не происходит, нежели постыдно разрыдаться в объятиях человека, которого боялась потерять. Она окончательно запуталась в их отношениях, но сегодня к своему ужасу осознала, что Дмитрий способен причинить ей боль — он стал ей по-настоящему дорог. За своей холодностью девушка скрывала свой страх.

Подобная реакция озадачила Лескова. Ему хотелось обнять ее, как хочется обнять близкого человека, к которому надеешься вернуться. Хотелось прижаться губами к ее плечу и молча стоять до тех пор, пока стрелка часов не велит ему уходить. Однако поведение Эрики остудило его. Дима покинул кабинет Воронцовой растерянным, если не сказать расстроенным. Гордость не позволила ему спросить, что вызвало подобную перемену в настроении девушки и уж тем более признаться самому себе, что его это задело. Впрочем, сейчас это было последнее, о чем стоило думать. Ему предстояло подняться на поверхность, и только Богу было известно, что ждало его наверху.

Сейчас, находясь в кабинете Альберта, Дмитрий пытался скрыть свою тревогу. То и дело его пальцы перемещались на браслет часов, как бывало каждый раз, когда он сильно нервничал, но в этот раз ему удавалось удержаться от желания начать щелкать застежкой. Нужно было держать себя в руках, иначе «костяные» почувствуют его страх, и тогда все пропало.

— Мы справимся, — произнес Вайнштейн, словно прочитав его мысли. — Ты сам говорил, что в это время суток «костяные» наименее активны, и у нас есть шанс незаметно добраться до Адмиралтейства. Главное, продержаться следующие четыре часа и донести стекло. Морозов сказал, что оно довольно тяжелое.

Дмитрий кивнул:

— Если бы не стекло, я бы не брал с собой столько людей. Хватило бы Морозова и нас, полукровок.

— А я бы предпочел не брать с собой как минимум двоих. Я привык работать с теми, кому доверяю, и мне совершенно не улыбается, когда за моей спиной маячит существо вроде Эрика Фостера. Если он в девятнадцать лет такая злопамятная сволочь, то что же будет дальше?

— Тебе не о чем беспокоиться. В этот раз он будет находиться под моим внушением.

— Я перестану беспокоиться, когда Фостер будет находиться под крышкой гроба,

— проворчал врач. — Ты не подумай, что я какой-то там злыдень, но и ты войди в мое положение: с самого начала этот тип точит зуб именно на меня, а я, получается, должен делать вид, что всё в порядке. Мало того, что я не выспался, иду на поверхность к голодным чудищам, так еще и этот будет под боком шастать. На твоем месте я бы уже давно…

— Он идет с нами и точка, — прервал его Дмитрий.

— У тебя на всё один ответ, и он всегда связан с точкой. А лучше бы были вопросительные знаки. Тогда бы этот гад не порезал тебе лицо и не разоблачил нас. Скоро он и Гаврилову расскажет, что ты «процветающий», и тогда начнется…

Закончить свою мысль Альберт не успел — в дверь кабинета настойчиво постучали. Дмитрий был уверен, что за ними пришел Алексей Ермаков, однако, к его удивлению, на пороге стояла Оленька. Лицо девушки выглядело заплаканным, и прежде чем Вайнштейн сумел что-то произнести, Оля бросилась ему на шею и отчаянно разрыдалась. Наличие в комнате Лескова, казалось, ее ничуть не смущало, и она продолжала молча плакать, не в силах выдавить из себя причину своего визита.

— Дорогая моя, вам бы успокоиться, — произнес Альберт, чувствуя неловкость и раздражение одновременно. Он ласково погладил девушку по волосам, пытаясь успокоить, но его движение вызвало лишь новую волну отчаяния со стороны Ольги. Тогда он попытался было отцепить от себя руки девушки, но та прижалась к нему еще крепче.

— Почему вы не сказали мне? — сквозь слезы спросила она. — Почему не сказали, что уходите на поверхность? Вы даже не захотели со мной попрощаться!

— Подождите, Оленька, так ведь…, - Вайнштейн бросил на Дмитрия красноречивый взгляд, ясно давая ему понять, насколько сильно ему надоела влюбленность этой девушки. Затем он собрался с мыслями и договорил:

— Так ведь это моя обязанность!

— Ваша обязанность лечить больных, а не ходить с автоматом на поверхность! На то есть солдаты!

— Да, но солдатам нужна моя помощь. Я очень признателен вам за вашу заботу…

— Это не забота, Альберт! — внезапно воскликнула Оля и посмотрела ему в глаза.

— Если бы вы не были так заняты в госпитале, то давно бы заметили, как я к вам отношусь.

Услышав это заявление, Дмитрий хотел было направиться к двери, чтобы оставить этих двоих на пару минут наедине, но Альберт снова бросил на него красноречивый взгляд, умоляя не двигаться с места. Казалось, Лесков был единственным барьером, удерживающим Оленьку от попыток поцеловать врача.

— Я давно вижу в вас не только коллегу, — продолжала охваченная чувствами девушка. — Я уважаю вас, Альберт, я восхищаюсь вами, но уже не только как врачом, а как мужчиной.

— Оля, я правда тронут, но не могли бы мы отложить этот разговор на потом? — начал было Вайнштейн, но Оленька снова прервала его.

— Не говорите мне про «потом». Я и так откладывала этот разговор слишком долго! Даже узнав, что вы — наполовину рептилоид, я не отвернулась от вас.

— Рептилоид? — озадаченно переспросил врач и снова покосился на Дмитрия. Тот стоял с каменным лицом, скромно опустив глаза.

— Ну или кто вы там еще, — пылко продолжала девушка. — Мне не важно, кто вы! Будь вы хоть полностью инопланетным рептилоидом, я бы не отказалась от вас. У настоящих чувств не бывает помех. Я знаю, вы удивлены, но я больше не могу молчать. Вы уходите на поверхность и можете там погибнуть, поэтому я хочу, чтобы вы знали: я люблю Вас, Альберт! Люблю так, как никогда не любила! И я буду ждать Вас.

С этими словами Оленька в отчаянии посмотрела на Вайнштейна. Альберт чувствовал, что она не лжет и уж тем более не шутит — ее энергетика обрушилась на него теплым потоком, но врач не ощутил ответного тепла. Оленька была не единственной женщиной, которая умудрилась влюбиться в него в этом госпитале, но если остальные были готовы развлекаться без обязательств, то эта девушка явно претендовала на серьезные отношения.

— Оленька, деточка моя, — наконец произнес Вайнштейн, и Дмитрий уловил в его тоне старческие нотки. — Кроме того, что я — наполовину кайрам, у меня есть еще одна тайна, о которой никто не знает. На самом деле я уже очень стар. Я тебе в дедушки гожусь, милая. Мне восемьдесят три года, и в моих глазах ты — невинный очаровательный ребенок, совсем еще девочка.

— Восемьдесят три года? — пораженная Оленька уставилась на Альберта, не веря своим глазам.

— Восемьдесят три, моя хорошая. Ты видишь только мою оболочку, которую я вам показываю.

— Боже мой, — девушка наконец выпустила врача из своих объятий. — Но как же так? Я думала, вам не больше сорока. Я думала, что вы… Что я… О Господи! Но я люблю Вас.

— И я люблю Вас, Оленька, но только как внучку, — Альберт поразительно спокойно продолжал разбивать сердце несчастной девушки, стараясь не прислушиваться к ее энергетике. — Теперь идите, моя дорогая. Нам с Дмитрием еще нужно подготовиться к вылазке.

— Да, конечно, извините, пожалуйста, — пробормотала Оленька и, как ошпаренная, выскочила из кабинета. Какое-то время Лесков молча наблюдал за врачом, который вернулся к своей работе, после чего с иронией поинтересовался:

— И для всех тебе восемьдесят три года?

— Нет, — буркнул Альберт. — Для тех, кто мне нравится, мне тридцать восемь. Надеюсь, ты не собираешься меня осуждать?

— Как я могу…

После этого небольшого инцидента, Дмитрий и Альберт направились в комнату, в которой держали Руслана Гаврилова. Вайнштейн продолжал сомневаться в том, что от Одноглазого может быть какая-то польза, но как и в случае с Эриком, Лесков оставался непреклонен. Он полагал, что раз парень сумел добраться до Петербурга, то до Адмиралтейства и подавно дойдет. К тому же они по-прежнему не знали, к какой разновидности относится этот полукровка, и в чем проявляются его способности. Но если Руслан выжил, даже побывав в зубах «костяного», он мог быть гораздо полезнее, нежели все здешние солдаты вместе взятые.

— Ну наконец-то! — вырвалось у Руслана, когда дверь отворилась, и комнату вошли Дмитрий и Альберт. — Я уже решил, что вы передумали брать меня с собой. Уже скоро выходить надо, а вас все нет!

— Неужели в нашей группе все же есть человек, которому так не терпится погибнуть? — без тени улыбки пошутил Лесков.

— Нет, Димон, не погибнуть, а отомстить «процветающим», — ответил Руслан. — Господи, если бы ты только знал, как сильно я хочу поквитаться с этими уродами. Я дошел до Петербурга лишь потому, что меня гнала сюда ненависть.

— Ты дошел потому, что являешься полукровкой, — не выдержал Альберт. — И не надо грести всех богачей под одну гребенку. Если хочешь знать, до всего случившегося я тоже был довольно не бедным человеком.

— По меркам «процветающих» ты был бедным, — парировал Одноглазый. — Иначе бы тебя позвали на Золотой Континент. А вот если бы ты владел корпорацией или, к примеру, торговал нефтью, которая тебе нахрен не принадлежит, тогда да!

— Сейчас это уже не имеет значения, — услышав про нефть, Дмитрий предпочел вмешаться и перевести тему. — Что касается вылазки, Руслан, я еще раз повторяю — никакого героизма и неподчинения. Мне не нужны бессмысленные жертвы отважных дураков. Действуем четко по плану.

— Откуда у тебя эта любовь к планированию? — усмехнулся Руслан — Ты ведь тоже детдомовский, а заливаешь похлеще «процветающих». Надо действовать по обстоятельствам, а не по плану, потому что у «костяных» планов нет. У этого ползучего дерьма вообще ничего нет, кроме желания набить свое брюхо. В любом случае я готов идти в самую опасную зону. Ты сам видел, стреляю я метко. Лучше вашего хваленого Бехтерева. Я думал, он у вас самый продвинутый, а по результатам тренировок получается, что я. Правильно?

— Тренировочный зал и поверхность — не одно и то же, — Дмитрий решил не поощрять это бахвальство. — В отличие от тебя наш хваленый Бехтерев умеет воевать. До меня кстати дошли слухи, что у вас с ним какие-то разногласия. Так вот, чтобы на поверхности вел себя нормально. У меня нет времени заниматься вашим детским садом.

— А причем здесь я? Это Бехтерев провоцирует. Высокомерный, как павлин. Спроси, кого хочешь: на последних тренировках я стрелял лучше всех в группе, а он постоянно меня унижал. Докапывался до всего. Я понимаю, что он — не абы кто и заслуживает быть инструктором, но я тоже не позволю о себя ноги вытирать. Остальные пацаны стремают ему что-то сказать, а я вот молчать не собираюсь.

— Руслан, ты меня услышал, — в голосе Дмитрия послышались стальные нотки, и он первым покинул комнату.

— Что он на меня наезжает, пусть с Бехтеревым разбирается, — еле слышно произнес Гаврилов, обратившись к Альберту.

— Не вздумай меня впутывать в ваши истории, — отмахнулся врач. — Иван и вправду не самый простой в общении, но и ты тоже нашел чем хвастаться. Все полукровки отличаются меткостью, но даже среди них есть те, кто заметно выделяется. Вот если бы ты побил рекорд Фостера, тогда бы мог хвастаться.

— Кто такой Фостер? — заинтересовался Руслан.

— Ты с ним сегодня встретишься, только пообщаться вам вряд ли удастся. Он будет находиться под внушением — уж очень проблемный парень.

— Чокнутый что ли?

— Я не сказал, что чокнутый. Я сказал — проблемный.

Что касается «проблемного», то того уже вывели из камеры и сейчас вели по коридорам. Его сопровождала группа солдат, в числе которых находились Кирилл Матвеевич и Алексей Ермаковы. И отец и сын заметно нервничали перед предстоящей «прогулкой», и за несколько дней до нее сильно поссорились. Выяснилось, что Кирилл Матвеевич, узнав, что его сын отправляется наверх, попытался было «замолвить словечко», чтобы парня не допустили. И когда до Алексея дошла подобная новость, он почувствовал себя уязвленным. В данный момент отец и сын все еще особо не разговаривали. В общих беседах с другими солдатами, они нехотя перебрасывались парой слов между собой, но на деле Алексей все еще демонстрировал отцу свою обиду.

В присутствии Фостера солдаты погрузились в гробовое молчание. Тишину нарушали лишь тяжелые шаги да редкое покашливание одного из охранников, который подхватил простуду. И в этот раз даже их обычно разговорчивый узник с момента выхода из камеры не проронил ни слова. Мерзкая лисья ухмылка исчезла с его лица, взгляд сделался острым и каким-то затравленным. Казалось, что до Фостера наконец дошло, в насколько плачевном положении он находится, и теперь парень походил на человека, которого ведут на виселицу.

Эрик и впрямь понимал, что каким-то образом «откосить» от предстоящей прогулки у него не получится. Оставалось только надеяться на свои способности и милость ненавистного Лескова, который пригрозил ему внушением. Мысль о том, что он, Эрик, станет безмозглой марионеткой Дмитрия, вызывала и ярость и страх одновременно.

«Если я сегодня выживу, клянусь чем угодно, я убью этого русского и всю его свору», — мрачно думал Фостер. Наверное, если бы сейчас к нему пожаловал сам дьявол и предложил бы голову Лескова, Эрик бы без колебаний отдал бы ему свою душу. Ненависть к Дмитрию и его «дрессированным медведям» росла так же стремительно, как и ощущение собственной беспомощности.

Вскоре вся группа собралась у входа в лифт, ведущего на поверхность. Иван поднялся с пола и неспешно приблизился к Дмитрию и Альберту, демонстративно игнорируя стоящего рядом с ними Руслана. Затем к ним приблизился Морозов и его трое коллег, настолько взволнованных, что на них было жалко смотреть. Последними в помещение вошли Кирилл Матвеевич, Алексей и Эрик Фостер. На ноге последнего мигал прибор, позволявший определить его местонахождение, и первым делом Ермаков-старший раздал всем присутствующим браслеты для слежения за перемещением их самого ненадежного «союзника».

— Пока у нас есть несколько минут, еще раз обговорим план действий, — начал Кирилл Матвеевич. — Если кто-то из вас незнаком с арифметикой, то я упрощу вам задачу и не заставлю вас считать. Всего в группе — двенадцать человек…

— Тринадцать, товарищ майор, — донесся до них запыхавшийся мужской голос. — У меня есть разрешение стать тринадцатым участником группы, подписанное главой Владимирской и одобренное главой Спасской.

В тот же миг к лифту приблизился темноволосый парень с синими глазами.

— Стас Волошин к вашим услугам, — добавил он, и, чтобы скрыть волнение, заставил себя улыбнуться.

Глава XX

Появление Стаса вызвало у присутствующих разные эмоции, но если Алексей и Тимур были рады видеть своего друга, то взгляд Дмитрия говорил об обратном. Точнее в этот раз Лесков смотрел на своего бывшего конкурента, как на пустое место.

— Нам не нужен еще один человек, — вполголоса произнес он, обратившись к Кириллу Матвеевичу. — Неужели непонятно: чем больше группа, тем больше внимания она к себе привлечет.

— Наличие еще одного человека ничего не изменит, — ответил Стас, обернувшись на Дмитрия. Он говорил нарочито громко, чтобы слышали все присутствующие.

Заметив тень насмешки в глазах Лескова, мужчина тем не менее продолжил:

— Если «костяные» заметят тринадцать человек, они заметили бы и двенадцать. Зато я могу помочь нести стекло. Говорят, оно очень тяжелое, и даже группе из тринадцати человек придется хорошенько попотеть, чтобы дотащить его до базы. Или ты, Дима, недоволен именно моим присутствием? Заметь, в вопросах вылазок я гораздо опытнее большинства стоящих здесь, ведь именно моя группа эвакуировала выживших с поверхности даже при наличии «костяных».

В ответ Стас ожидал получить бурный протест или какую-нибудь ядовитую насмешку, но вместо этого Лесков молча надел шлем, позволявший переговариваться с группой без риска быть услышанными, а затем кивнул Кириллу Матвеевичу в сторону лифтов.

— Ну с Богом, — произнес Ермаков, стараясь придать своему голосу побольше уверенности. — Выдвигаемся.

Затем он так же надел шлем, и остальные последовали его примеру. Раздался предупреждающий звук активации лифта, и Кирилл Матвеевич коснулся ладонью сенсорной панели, подтверждая запуск. Уже через пару секунд металлические двери разошлись в стороны, любезно приглашая группу шагнуть вовнутрь.

— Оставь надежду всякий сюда входящий, — мрачно прокомментировал Руслан, оглядываясь по сторонам. Он впервые видел этот лифт, так как под землю его доставили без сознания.

На его фразу отреагировал лишь Тимур, посчитавший, что начинать их путь с такой мрачной фразы не есть хорошо. Он мягко рассмеялся, желая разрядить атмосферу, и произнес:

— Волков бояться — в лес не ходить.

Эта казалось бы приободряющая пословица оказала должный эффект на всех кроме Альберта. Он вспомнил о «волке», который жил у них прямо под боком, отчего вся станция превращалась в тот самый «лес», в который боятся ходить.

— Дима, — встревоженно произнес врач, переключившись на приватную связь, — по-моему, из-за появления этого Волошина, ты забыл внушить Фостеру подчинение.

— Нет, не забыл, — последовал спокойный ответ.

Лесков не солгал. Никто из присутствующих не заметил, что в момент появления Стаса, Дмитрий и Эрик случайно встретились взглядами. Это произошло в тот момент, когда тринадцатый участник их экспедиции решил выступить с пламенной речью, а Эрик автоматически взглянул на Лескова, желая понять, как тот отреагирует. Хватило секунды, чтобы внушение подействовало.

Но вот по общей связи снова прозвучал голос Кирилла Матвеевича.

— Пойдем по тоннелю метро, затем свернем в канализационный отсек и попробуем как можно ближе подобраться к зданию Адмиралтейства. В метро старайтесь держаться либо Лескова, либо Вайнштейна… Так, надеюсь, наш тринадцатый участник понимает, почему?

— Потому что Лесков может их отпугнуть, а Вайнштейн чувствует их присутствие, — отозвался Стас.

— Бинго. Парень сделал домашнее задание, — усмехнулся Ермаков-старший. — Когда дойдем до канализации, там будет узко, поэтому пойдем друг за другом. Вначале Вайнштейн, затем бойцы. Ученые должны оказаться точно посередине. Затем бойцы. Гаврилов, наемник и Лесков замыкают цепочку. «Костяные» могут добраться до нас с обеих сторон. Всем все понятно?

— Да, — хором подтвердили присутствующие. И в тот же миг лифт остановился. Повисло гробовое молчание. Какое-то время Ермаков-старший вглядывался в экран, отображающий происходящее снаружи, пытаясь заметить хоть какое-то движение, а остальные начали нервно переглядываться, чувствуя, как их сердца начинает заполнять страх. Липкий. Свинцовый. Пронзительный.

Альберт закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от чужой энергетики и почувствовать ту, другую, которая теперь растекалась по Петербургу смертоносной жаждой крови. Вайнштейн не верил датчикам, не верил камерам видеонаблюдения, предпочитая полагаться исключительно на свои способности. В отличие от остальных, он уже вышел из лифта, хотя физически продолжал находиться на том же месте. Он шел по узкому коридору, пытаясь почувствовать наличие голодной твари, затаившейся в темноте.

— Никого, — наконец произнес он, обращаясь к присутствующим по общей связи. Тогда Кирилл Матвеевич быстро снял с правой руки лихтиновую перчатку.

— С Богом, — еще раз повторил он, после чего прижал ладонь к сенсорному замку. Двери лифта послушно разошлись в стороны. Присутствующие невольно затаили дыхание. Тусклый свет в кабине как будто замер на пороге, не смея шагнуть дальше. Казалось, за этой гранью начиналось какое-то другое измерение, темное, молчаливое и бесконечно жестокое. Мрак полностью затопил коридор, и если бы не шлемы, группа двигалась бы вслепую. Здесь пахло сыростью, где-то вдалеке слышалось монотонное капанье воды.

— Выходим, — приказал Кирилл Матвеевич, стараясь сбросить с себя тяжелые оковы страха. Он напоминал себе, что не раз уже выходил на поверхность, что рядом с ним стоят полукровки, что при нем находятся световые гранаты. Конечно, это жалкое оружие против кровожадной твари, похожей на огромного юркого варана, но все же был хотя бы один шанс продержаться.

Схожие мысли были и у его сына. Всю свою жизнь Алексей старался поступать правильно, вдохновленный примером своего отца — быть честным, любить свою страну, а, главное, не предавать и не продавать свои ценности. И даже сейчас собственный страх Алексей воспринимал как своего рода предательство, недостойное настоящего мужчины. Бог послал ему очередное испытание, и, если это могло помочь людям избавиться от гнета «процветающих», Ермаков-младший готов был пожертвовать даже собственной жизнью.

В отличие от Алексея, мысли Тимура были направлены исключительно на то, чтобы выжить. Он не относил себя к отважным героям, но при этом предпочитал бросаться в самую гущу, чтобы потом не чувствовать себя тем самым «менеджером», которых так сильно презирал. В такие моменты ему казалось, что он не только что-то делает для своей страны, но еще и окружен настоящими людьми. Людьми с большой буквы, которых ему так не хватало в мирное время. Война с легкостью срывает ненужные фантики в виде костюмов от «Бриони» и лицемерных улыбок, обнажая всю суть человеческой души. Война вскрывает людей, как раковины, или как гнойные раны, откуда вытекает их истинная сущность в виде трусости, подлости или отваги. И сейчас Тимур успокаивал себя лишь тем, что если погибнет, то хотя бы погибнет с достоинством, а не как «менеджер», дожидаясь своей участи в подземельях.

Что касается Константина Морозова, то решение подняться на поверхность было самым безумным в его жизни. С самого детства он слушался свою мать, которая оберегала его от всего, что могло угрожать его здоровью, успехам в учебе или карьерному росту. Константин никогда не пробовал курить, он ни разу не убегал с занятий, ни разу не имел долгих отношений с женщинами. Если бы его мать сейчас была жива, она пришла бы в ужас, что ее сын поднялся наверх, чтобы бросить вызов тварям, против которых до сих пор не изобретено никакое оружие. Зато была какая- то мифическая легенда про телепорт, который мог бы помочь Дмитрию собрать собственную армию. Наверное, если бы Лесков заговорил о подобном на Адмиралтейской, то Константин без колебаний выставил бы его вон. Под землей ведь безопасно, зачем рисковать? Но под землей не было безопасно. В один миг пала самая мощная станция, и до Константина наконец дошло, что «процветающие» не оставят их в покое. Он не хотел умирать, он хотел жить, и только поэтому посмел поверить словам Дмитрия.

А вот Иван верил своему другу всегда. Они шагали рядом чуть ли не всю свою жизнь, начав с порога детского дома и заканчивая этим сырым тоннелем. Жизнь зашвырнула их в самое пекло, но Бехтерев не по наслышке знал, как выглядит этот ад изнутри. Он и Дмитрий уже не раз вместе ходили на поверхность и сталкивались с «костяными». И до сих пор оставались в живых. Так почему же сейчас Иван чувствовал себя так, словно это последний день в его жизни? Почему-то с каждым шагом по этому проклятому коридору, Ивану казалось, что шансы на спасение неумолимо тают. Вся их группа шла на поверхность, прекрасно понимая, что оттуда они уже не вернутся. Кто был среди них? Наемник, который в любую минуту может предать, одноглазый полукровка, который сам не разбирается в своих способностях, несколько солдат, чье оружие не может нанести противнику вреда, ученые, которые вообще не умеют стрелять… Надежда была лишь на Диму и Альберта, которые по теории могли провернуть ту же комбинацию с усилением энергетики, что и на Адмиралтейской. Вот только на Адмиралтейской количество дзями было в разы меньше. Одно дело — выпить каплю яда, другое — целую бутылку. Наверное, это неправильно — идти на задание и думать о смерти, вот только Иван не мог не думать о ней, и особенно о том, что будет с его дочерью, если он не вернется.

В свою очередь Стас думал о Кате. В памяти до сих пор крутились мысли о том, с каким отчаянием девушка восприняла его решение идти на поверхность и как настойчиво пыталась его отговорить. А он в который раз пытался убедить ее в том, что вернется. Обязательно вернется. Она плакала, а он обнимал ее, покрывал поцелуями ее заплаканное лицо и клялся, что смерть в который раз обойдет его стороной. На самом же деле Стас был уверен только в том, что больше не может сидеть под землей и ждать своей участи. После падения Адмиралтейской ни у кого не было гарантий, что следующей станцией-призраком не станет Владимирская. Стас шел на поверхность не для того, чтобы еще раз погеройствовать, а для того, чтобы защитить свою любимую женщину. В момент их расставания Волошину даже показалось, что тень Лескова между ними наконец растаяла. Катя снова сделалась той самой девушкой, с которой он случайно познакомился и с которой захотел связать свою жизнь. Возможно, Катю наконец остудила новость о том, что Дмитрий является полукровкой, а, быть может, она наконец поняла, что ему нет до нее никакого дела. Он так боролся за власть, что забыл о своем увлечении чужой девушкой. Стас презирал Лескова ровно до тех пор, пока не узнал о его желании дать «процветающим» отпор. Но пока война идет на чужих территориях, Золотой Континент так и будет оставаться в безопасности. Теперь оставалось только доставить проклятое стекло на базу и защитить ученых, которые знают, как применить его.

Наверное, из всех присутствующих Руслан был единственным, кто воспринимал происходящее более-менее спокойно. Он уже собирался умереть однажды, наложив на себя руки, поэтому смерть не пугала его. Напротив, последние месяцы он жил, как робот. После потери жены и сына, жизнь утратила для него свою ценность. Теперь каждый раз, когда Гаврилов смотрел на себя в зеркало, он видел одноглазое существо, в которое превратила его война. С пустой глазницей и таким же пустым сердцем. Единственное, что заставляло его цепляться за жизнь, это была жажда мести. Она толкала его вперед, оставляя после себя лишь желание дожить до момента, когда Золотой Континент будет уничтожен.

Что касается Дмитрия, то он старался игнорировать страх, который неумолимо подкрадывался к нему с каждым новым шагом. В конце концов он был полукровкой, и этот самый страх с самого рождения находился в его подчинении. А король не должен бояться своих «подданных», иначе это начало конца. Сейчас Дмитрий думал лишь о том, как незаметно пройти открытый участок, ведущий до Адмиралтейства. Для этого им понадобится всего несколько минут, но даже этот срок казался Лескову непозволительно долгим. Затем, если все удастся, они окажутся на плюс-минус безопасной территории бывшей крепости. Устройство телепорта располагалось в наиболее защищенной части основного здания, и туда «костяные» не могли пробраться. Проблемы могли возникнуть по возвращению, ведь к тому времени начнет светать, и хищники, населявшие Петербург, наверняка заметят их. Главное, чтобы их удалось отпугнуть…

Они как раз подходили к тоннелю, ведущему в канализационный, как вдруг Альберт резко остановился. Он замер, словно зверь, почуявший охотника. В какой-то момент врач автоматически потянулся к шлему, чтобы снять его — как будто это могло помочь ему разобраться, что затаилось там, во мраке. Где-то продолжала монотонно капать вода, словно издеваясь над группой людей, которая в тревоге озиралась по сторонам.

— Что случилось? — Кирилл Матвеевич и Дмитрий обратились к Альберту почти одновременно. Однако врач не отвечал. Он пытался понять, показалось ли ему, или он действительно почувствовал в тоннеле целую группу существ. Их энергетика перебросилась на самого Вайнштейна, отчего он ощутил приступ сильного голода. Казалось, он не ел несколько дней, но теперь он чувствовал запах пищи, и рот автоматически наполнился слюной.

— Альберт, что случилось? — повторил Дмитрий, приблизившись к Вайнштейну. Видя, что тот не реагирует, Лесков грубо тряхнул за плечо.

— Двое, — неуверенно ответил врач. — Один крупный… Я таких еще не видел. Второй поменьше.

— С двумя разберемся, — успокоил присутствующих Дима, но в этот миг Альберт вновь заговорил.

— И еще, — тихо произнес он, словно опасался, что «костяные» могут услышать даже через шлем. — Кажется, их шестеро.

— Сколько? — севшим голосом переспросил Ермаков-старший. На самом деле он слышал названную цифру, но вопрос слетел с его губ раньше, чем он успел осознать, что их вылазка закончилась так толком и не начавшись. Он не стал дожидаться, когда Альберт повторит, и в тревоге воскликнул:

— Уходим, пока они не почуяли нас!

— Уже почуяли, — ответил Вайнштейн с поразительным равнодушием. Сейчас он невольно напоминал какого-то киношного экстрасенса, который наконец установил контакт с призраками. — Я чувствую их голод. Они направляются к нам…

— Мы не убежим от них, — произнес Дмитрий, оборачиваясь к своим спутникам. — Альберт, как в прошлый раз… Попробуешь отзеркалить мою энергетику…

Но в этот момент Вайнштейн жестом попросил Лескова подождать.

— Шестеро отстают… Им тяжело угнаться за своим предводителем. И, по моему, им страшно.

— Страшно? — недоверчиво переспросил Дмитрий.

— Они… Совсем маленькие. Размером с кошку. Черт возьми, у них еще даже панцирей нет.

— Тогда что делаем? — не выдержал Иван. В тревоге он снял с плеча автомат и теперь судорожно сжимал его в руках. — Твою мать, Альберт, ты быстрее не можешь выдавать информацию? Как работница государственной почты, ей Богу!

— Держитесь позади нас, — ответил Лесков, а затем снял с себя шлем. В темноте его глаза немедленно окрасились в медный, производя весьма неприятное впечатление. Зато теперь Дмитрий отчетливо видел каждую трещинку на стенах этого тоннеля. А уже через секунду все услышали звук, оставляемый когтистыми лапами на каменном полу.

Альберт тоже на всякий случай снял шлем, понимая, что без этой штуковины он будет видеть гораздо лучше. Затем он попытался настроиться на энергетику Лескова. Она не была стабильной, но в ней хотя бы не ощущалось того страха, который сейчас испытывали остальные участники группы. Дмитрий чувствовал себя довольно спокойно, если не сказать уверенно. Как человек, который четко знает, что ему нужно делать.

Вскоре из темноты выскочил первый ящер. Он действительно был крупным, гораздо крупнее тех, что попадались Дмитрию прежде. Вместе с хвостом в длину тварь достигала трех с половиной метров. Ее глаза тускло поблескивали в темноте, из оскаленной пасти стекала слюна. Следом за ящером появился второй хищник, заметно уступавший ему в размерах. На его панцире виднелись следы от когтей, часть хвоста была изуродована. При виде своих жертв тварь немедленно оскалилась, но нападать почему-то не спешила. Она обернулась назад и издала какой-то неприятный гортанный звук.

— Так у нас здесь семья, — усмехнулся Дмитрий, заметив в темноте первого уродца, который затаился за спиной своей матери.

Голос Лескова привлек внимание «отца семейства», и существо немедленно бросилось на него. В несколько прыжков «костяной» оказался подле Дмитрия. Руслан едва не нажал на спусковой крючок, желая остановить уродливую тварь, но к его удивлению чудовище замерло, не причинив Лескову никакого вреда. Его морда оказалась на уровне лица Димы, отчего тот отчетливо ощутил его теплое зловонное дыхание. Хищник смотрел в глаза своего «хозяина», готовый в любую секунду сорваться с места, чтобы выполнить его приказ. Это выглядело и жутко, и завораживающе одновременно.

— Ешь, — еле слышно произнес Дмитрий, обратив взгляд в сторону… Нет, не самки, которая замерла, теперь уже чувствуя какой-то необъяснимый страх на уровне инстинкта. Лесков смотрел на детенышей, которые неуклюже копошились в темноте. И в тот же миг «костяной» сорвался с места. Реакция самки была предсказуемой — она попыталась остановить его, но уже спустя мгновение рухнула на пол, истекая кровью. Еще через несколько секунд она испустила дух.

— Господи, — вырвалось у Константина, и он поспешно отвернулся, не в силах наблюдать за тем, как «костяной» жадно пожирает свой собственный выводок.

— Можно было просто их перестрелять, — с отвращением добавил Руслан. — Зачем было это устраивать?

— Затем, что в случае нападения врага эти твари оповещают друг друга, и через время мы бы собрали здесь всех «костяных» Петербурга, — ответил Альберт, мысленно похвалив Дмитрия за то, что тот заранее ознакомился с отчетами местных биологов. — Как только «костяные» появились в Петербурге, было решено изучать их повадки, чтобы понять, как эффективнее с ними бороться. И наши ученые заметили интересную закономерность: в «семейных конфликтах» самка не имеет право «жаловаться» стае и должна разбираться сама.

— Ну вообще-то она могла и не защищать своих детей, а сразу напасть на нас! — заметил Стас.

— Бросать своих детей — это преимущественно человеческая черта, — ответил Дмитрий, и, жестом поманил «костяного» к себе.

— Он точно будет тебя слушаться? — на всякий случай решил уточнить Тимур. Пересилив себя, он подошел к Дмитрию и с отвращением посмотрел на ящера, которую впервые мог рассмотреть вблизи, не опасаясь за свою жизнь.

— Да, — Лесков кивнул. — Это даже удачно, что мы его встретили.

— Удачно? Мы тут все чуть кирпичей не навалили, а этот радуется, — не выдержал Семенчук. — Что ты теперь будешь делать с этой громадиной? Она же привлечет к нам внимание.

— Я бы нагрузил на нее рюкзаки со стеклом, — задумчиво предложил Константин, на миг даже позабыв, что еще недавно эта тварь планировала их сожрать.

— Нам бы сначала дойти до этого стекла, — теперь уже вмешался Алексей. — А эта тварь действительно уж больно заметная.

— Ну хочешь, убей ее, — усмехнулся Дмитрий.

— Очень смешно! — теперь уже не выдержал Ермаков-старший. — Отправь ее лучше вперед, пусть смотрит, где там ее собратья копошатся. Если один-два, пусть раздерет их, если больше — сообщит нам. А то наш радар в виде Вайнштейна работает очень медленно. Пока он поймает волну, нас уже уничтожат.

— Вообще-то это не так просто — прислушиваться к энергетике волка, когда за спиной — рота испуганных зайцев, — обиделся Альберт. — И позвольте вам напомнить, что я — не боец отряда специального назначения, не компьютер и уж тем более не охотничий пёс. Я — врач!

— И его задача бинтовать нас, когда нас уже наполовину сожрут, — добавил Руслан, чувствуя облегчение от того, что их группа не то, что не погибла, но еще и заполучила ценного «бойца». Который, к тому же, еще и в состоянии навредить другим «костяным».

— Всё. Закончили, — прервал всеобщее веселье Дмитрий. Он понимал, что его спутники обрадованы столь удачным решением их первой проблемы, но по сути радоваться было нечему. Они не были на пути домой, и их рюкзаки по-прежнему оставались пустыми. Хотя идея Морозова нагрузить «костяного» сумками была весьма неплохой. В этот момент Лесков снова поймал себя на мысли, что он симпатизирует смекалке этого ученого.

Тогда, обратившись уже к ящеру, Дмитрий тихо, но уверенно произнес:

— Пойдешь впереди. Если увидишь кого-то из своих, убивай. Если почуешь стаю, возвращайся. Отзываться будешь на имя «Рекс».

— Эй, только не Рекс, — вмешался Константин. — Не надо называть этого урода именем моего робота!

Но было уже поздно. Получив приказ, «костяной» бросился прочь и вскоре скрылся в глубине канализационного тоннеля. Дмитрий надел на себя шлем и джентльменским жестом пригласил Альберта идти первым.

— Энергетика Фостера изменилась, — мрачно произнес Вайнштейн, уже обращаясь к Дмитрию по личной связи. — Кажется… Он снова стал самим собой.

— Сомневаюсь, что тебе кажется, — Лесков невольно обернулся на Фостера, который в этот момент пристально смотрел на него. — Я не могу держать под контролем сразу нескольких. Может быть, это придет с опытом, но пока что…

— Значит, бешеная псина снова носится без поводка? — Альберт тоже обернулся на Эрика, и тот словно в насмешку склонил голову на бок. В шлеме не было видно его лица, но Вайнштейн едва ли не кожей чувствовал его ненависть.

— Ну что вы там застряли? — не выдержал Ермаков-старший, обратившись к обоим полукровкам. — Вайнштейн, иди уже вперед, пока сюда не прибежала еще какая-нибудь срань.

Тогда Альберт нехотя отвел взгляд от наемника и первым направился дальше. Следом пошли остальные. Как и в прошлый раз, Дмитрий и Эрик замыкали цепочку. Сейчас Лесков в тревоге размышлял, стоит ли сообщить остальным, что Фостер больше не подчиняется ему. С одной стороны это было правильно, но с другой — не вызовет ли это всеобщее волнение? Никто из присутствующих не хотел видеть на вылазке американца, и новость о том, что это тип снова «себе на уме» могла произвести эффект разорвавшейся гранаты. А кто-то и вовсе может попытаться застрелить продажного лицемера, чтобы лишний раз не дергаться, опасаясь его нападения.

— И почему же вы прекратили внушать мне рабскую покорность? — в этот момент Дмитрий услышал насмешливый голос Эрика. Определенно, он догадался, о чем Лесков говорил с Вайнштейном, и теперь забавлялся сложившейся ситуацией. Ему не доверяли, но при этом почему-то больше не хотели контролировать. Что же так повлияло на Барона, что он отказался от своей угрозы?

— Я посчитал, что от Вас будет больше проку, если бы будете соображать, — нарочито спокойно ответил Дмитрий.

— И вы абсолютно правы, Барон, — по голосу Эрика чувствовалось, что он снова улыбается. Точнее скалится, как шакал, который почуял раненую добычу. — Доверие между начальником и подчиненным всегда лежало в основе продуктивного сотрудничества.

«И я позабочусь о том, чтобы ты сдох в самом что ни на есть начале наших доверительных отношений», — мысленно добавил Фостер, чувствуя, как в его сердце поднимается новая волна ненависти.

— Замечательно, что это сказали именно вы, — Лесков тоже придал своему голосу насмешливый тон, чтобы Эрик не решил, что ему снова доверяют. — А что касается внушения, то вы скоро поймете, что иногда послушной овцой быть даже приятно. Во- всяком случае, вы не будете чувствовать страха так, как чувствуете его сейчас.

— Не боится только дурак, — философски заметил Эрик. — В последний раз, когда я был на поверхности, я чуть не отправился к праотцам. Еще немного, и уже вся семейка Фостеров дружно варилась бы в одном большом счастливом котле. А мне, знаете ли, еще пожить хочется. Мне всего девятнадцать. Так сказать, прекрасный возраст для первой любви и первого благородного поступка. Но куда уж мне… Мало того, что эти ящерицы покушаются откусить мне голову, так еще и ваши люди норовят превратить меня в решето. Странно, что у меня еще не треснул шлем от тех «позитивных» взглядов, которые они направляют в мою сторону.

За этой бессмысленной болтовней с Фостером, Дмитрий и остальные наконец добрались до лестницы, ведущей на поверхность. Неподалеку от нее валялся труп убитого «костяного», которого неспешно пожирал новоиспеченный Рекс.

— Он бы пригодился нам наверху, — напомнил Лескову Константин. Тогда Диме снова пришлось снять шлем и отдать твари новый приказ — выйти на поверхность и позже найти его там.

Далее начинался самый опасный отрезок пути. Группу могли заметить вражеские беспилотники, которые редко, но все же проникали в эту часть города, и что еще хуже — могли почуять «костяные». Запах лихтина был им уже знаком и ассоциировался с легкой добычей. Тревога снова начала возвращаться. Надежда, которая временно вспыхнула с появлением своего собственного ящера, начала стремительно исчезать, уступая место холодному страху. Там, за крышкой люка, находился город, до костей обглоданный войной. Больной, зловонный, населенный призраками и мертвецами.

Глава XXI

На поверхности царила ночь. Она лежала на городе тяжелым покрывалом, не позволяя звездам пробиться сквозь дымчатые облака. В ней уже чувствовалась осенняя прохлада. Как и положено мертвецу, Петербург стремительно остывал. Его изуродованное тело с торчащими обломками домов все еще источало сильное зловоние, но лето больше не усугубляло его. Теперь ветер был занят только тем, что гнул ветки деревьев да гонял по улицам бумагу и целлофановые пакеты.

Казалось, сейчас это было единственным, что еще двигалось в опустевшем городе. Застывшие машины, подобно железным гробам, хранили в себе погибших, которые так и не успели добраться до дома. Г рудами металлолома валялись вражеские роботы. Большинство из них было уничтожено беспилотниками, некоторых разломали «костяные», еще что-то отключили сами «процветающие». Ящеры прекрасно справлялись со своей задачей, выслеживая и уничтожая выживших, но, к досаде Совета Тринадцати, эти твари не желали терпеть на своей территории никого, кроме себе подобных. Они объединялись в стаи и набрасывались на любых роботов, попадавшихся им на пути.

Но в данную минуту безжизненное тело города не тревожили даже «костяные». Тишина нарушилась лишь в районе Адмиралтейского проспекта, когда одна из крышек канализационных люков начала осторожно приподниматься. Вскоре на поверхности показался Кирилл Матвеевич Ермаков, а следом за ним начали выбираться и остальные.

Несмотря на неопытность и страх, группа действовала довольно слаженно. Ученые не задерживали солдат, проявляя удивительную внимательность к приказам, обычно не свойственную гражданским. Ермаков-старший, его сын и Стас Волошин не раз эвакуировали с поверхности обычных людей, и им приходилось прикладывать немало усилий для того, чтобы унять панику спасенных.

Без лишнего промедления группа пересекла Александровский сад, миновала фонтан и на удивление спокойно добралась до главного входа.

— Господи, неужели получилось? — вырвалось у Тимура, когда они вошли в здание и затворили за собой двери. Его голос немного дрожал от волнения, но искренняя радость от того, что первый этап пройден, невольно перекинулась и на остальных.

— Я не знаю, сколько ангелов сейчас над нами находится, но впервые за все вылазки я шел по такой чистой территории, — с улыбкой произнес Алексей. — Вы ведь даже не использовали свои способности?

— Нет, — задумчиво ответил Дмитрий, все еще не веря в их удачу. — Пока что не использовали. Но давайте не будем терять бдительность. Мы не знаем, кто прописался в этом здании…

— Оно пустое, — прервал его Альберт, в голосе которого послышалось заметное облегчение. — Проклятье, даже не верится, что все получилось. Мне бы сейчас рюмку водки…

— Не тебе одному, — отозвался Иван, внимательно оглядываясь по сторонам. — Ну ведите нас к этому чуду техники, что ли? Нам как бы здесь еще четыре часа торчать…

— А шлем нельзя снимать, да? — на всякий случай решил уточнить Морозов. — Просто обычно в помещениях с «арками» стены непроницаемые, роботы не смогут нас увидеть, вот я и подумал, что…

Остальные ученые тут же подхватили его предложение. Если передвигаться в шлемах они уже более-менее привыкли, то работать в них представлялось чем-то из рубрики фантастики.

— Я бы тоже не отказался его снять, — произнес Тимур. — Наверное, можно, почему нет? «Костяные» не видят сквозь стены, а роботов уже не осталось. Все раздолбаные валяются. Ну или разряженные. Времени-то вон сколько прошло…

— Шлемы снимать запрещаю, — немедленно вмешался Кирилл Матвеевич. За что он чаще всего злился на Тимура, так это за его привычку выкрикивать раньше командира. — Во всяком случае, пока ученые не будут доставлены к «арке». Тогда на время работы снимут. Остальные же будут стоять на дежурстве в полном обмундировании. Не хватало еще, чтобы какая-то случайная машина засекла нас.

— А я так хотел избавиться от этого долбаного аквариума на башке, — с досадой произнес Руслан. — Как вы вообще шевелитесь в этой хрени?

— Жить захочешь — бабское платье напялишь, — рассердился Кирилл Матвеевич. — А лихтин — это единственное, что до сих пор позволяло нам выжить. Относись к этому материалу с уважением.

Эрик молча наблюдал за этой легкой перебранкой. Он как будто решил лишний раз не раздражать Дмитрия, поэтому не вставлял в разговор свои реплики. Да и в отличие от остальных радоваться он не торопился. Фостер чувствовал себя спокойно лишь тогда, когда, выполнив задание, оказывался в собственной постели. Взгляд мужчины задержался на окне — хорошая точка обзора, если начнется заварушка. Отсюда можно было бы запросто перестрелять ящероподобных уродов. Вот только у русских не было оружия против «костяных».

«Неужели неясно, что они обречены?» — думал Фостер. «Выжившим не выиграть эту войну, так почему спокойно не прожить хотя бы оставшиеся дни? Зачем лезть на поверхность и рисковать ради какого-то телепорта, который не факт что заработает?»

Погруженный в свои мысли, Эрик оказался позади Дмитрия и даже отстал на несколько шагов. Парень откровенно не понимал мотивов Лескова — ну ладно остальные, чокнутые герои, которые придумали себе великую цель и сражаются за нее. Но Барон? Он же был «процветающим»? Как можно было отказаться от благ Золотого Континента и, главное, ради чего? А ведь раньше Лесков вместе с Киву преспокойно шагали по любым моральным ценностям, чтобы стать богаче и влиятельнее.

— Эрик, держитесь меня! — внезапно он услышал голос Дмитрия. Лесков остановился и настороженно смотрел на наемника, чувствуя в его промедлении какой- то подвох.

«Держаться тебя? Зачем это?» — подумал Фостер, испытывая и раздражение, и непонимание одновременно. Однако он все же приблизился к Лескову и с явной неохотой ухватился одной рукой за его локоть.

Странное поведение Эрика откровенно удивило Лескова и чертовски встревожило Ивана, Руслана и Алексея. Опасаясь какой-то подлости со стороны американца, они немедленно наставили на него оружие, готовые в любую секунду превратить его в решето.

— Полегче! — воскликнул Эрик и медленно поднял руки вверх. — Барон сам сказал, чтобы я ухватился за него! Скажите им, босс!

— Ухватился? Нет, это… — начал было Дмитрий, до которого дошло, что Фостер в очередной раз перепутал значение русских слов. — Так, успокойтесь все! Отбой! Это недопонимание…

Усмехнувшись, Лесков снисходительно добавил:

— Я сказал ему держаться меня. Это значит — быть рядом, Эрик!

— Тогда почему так сразу и не сказать: будь рядом? — фыркнул наемник. — Ну же, опустите оружие. Вы похожи на озлобленным матрешек — даже по росту выстроились.

Наблюдение Фостера хоть и прозвучало оскорбительно, но оно было правдивым. Одетые в одинаковые костюмы, с круглыми шлемами на головах, трое солдат действительно походили на каких-то ультра-современных матрешек, которые к тому же еще и выстроились по росту — высокий Алексей, после Иван, затем Руслан.

— Я не понял, какого хрена он выступает? — Ермаков-младший первый понял, что Фостер каким-то образом избавился от внушения Дмитрия, и теперь снова представляет собой опасность. Поэтому Алексей не только не опустил оружие, но и в любую секунду был готов нажать на спусковой крючок. — Слышишь меня, Дим? Он разве не должен быть под твоим контролем?

Иван и Руслан тоже поняли, что что-то не чисто, поэтому настороженно следили за наемником. Понимая, что дальше ситуация может быть только хуже, Дмитрий переключился на личную связь и пояснил Алексей причину происходящего.

— Дим, какого хрена? — воскликнул Алексей, чувствуя, как его охватывает злость.

— Ты о чем вообще думаешь? Ты понимаешь, что он опасен? Или тебе не хватило изрезанной морды? Ты понимаешь, что только что рисковал нашими жизнями? Нельзя умалчивать подобные вещи!

— Нас одиннадцать вооруженных людей, а он безоружен, — нарочито спокойно ответил Дмитрий. Он предвидел такую реакцию и понимал возмущение Алексея, но все же решил защититься. — К тому же на ноге Фостера находится датчик, в которое встроено взрывчатое устройство. И он прекрасно осведомлен о том, что в любой момент может запросто лишиться ноги.

— Дима, эта мразь спит и видит, как перебить нас, как слепых котят! Это в последний раз, когда ты на вылазке творишь подобную херню! Меня задолбало то, что ты вечно трясешься над ним. Он — не последний полукровка на этой планете. Сдохнет — найдем еще.

— Сначала найдите, — в голосе Лескова послышались металлические нотки.

В ответ Алексей лишь грубо выругался. Спор он продолжать не стал, но спустя миг уже Кирилл Матвеевич красноречиво обернулся на Лескова, ясно давая понять, что сын осведомил его о случившемся.

— Вам за меня досталось, босс? — вкрадчиво поинтересовался Фостер, пытаясь придать своему голосу виноватый тон. — А я не хотел. Если бы ваши матрешки не наставили на меня оружие…

— Рот закрой, — перебил его Лесков. — И шагай вперед.

— Да я шагаю, шагаю, — с этими словами Эрик чуть обогнал Ивана и Дмитрия, давая понять, что готов оставаться у них на виду сколько потребуется.

Обходя и перешагивая трупы, группа поднялась на третий этаж и наконец добралась до помещения, где находилась телепортационная арка. Это была просторная круглая комната в самом центре здания, у которой не было ни окон, ни дополнительных дверей. Первым делом ученые установили осветительные приборы по периметру помещения, необходимые для работы. Зная, что свет не будет виден снаружи, они не скупились на лампы, благо, те были легкими, а их заряда хватило бы на двенадцать часов.

Телепортационная арка была установлена в самом центре. Внешне она никак не изменилась с того момента, когда была использована Дмитрием и Альбертом для попадания из Москвы в Петербург, разве что сенсорная панель для ввода данных больше не светилась приветливым синеватым светом.

— Спалили к чертям собачьим, — с досадой произнес Константин Морозов, осматривая арку. Он присел перед основанием телепорта и провел ладонью по стеклянной облицовке пола. — Сначала еще держали, чтобы заслать к нам своего наемника, а потом плюнули. Решили больше не рисковать.

— Ну хоть стекло не треснуло, уже хлеб! — приободрил коллегу Борис. — Ладно, развинтим, что теперь остается. Ежу было понятно, что «процветающие» сожгут наши «арки».

— Да работы тут до хрена и больше, — выругался Шилкин, внимательно оглядывая облицованный потолок. — Четыре часа — это если будем очень стараться. Посмотри, сколько здесь деталей…

Тем временем солдаты заняли свои позиции в соседних комнатах, где окна выходили на парк. Эрик был единственным, кому не доверили вести наблюдение, поэтому он уселся на пол у ног Дмитрия и лениво поинтересовался, имеет ли он право вздремнуть.

— Я всегда считал себя спокойным человеком, но сейчас у меня буквально руки чешутся пристрелить эту гниду, — не выдержал Тимур. — Тут все как на пороховой бочке, а этот спать собирается!

В ответ Эрик лишь тихо рассмеялся. Ему нравилось бесить этих русских, благо, те велись едва ли не на каждую его фразу. Особенно сейчас, когда все они были на взводе. Видимо, новость о том, что теперь ненавистный американский наемник более не находится под внушением, нервировала присутствующих едва ли не так же сильно, как бродящие в окрестностях «костяные».

Его догадки были недалеки от истины. Алексей и Стас как раз говорили именно о нем, а точнее, о халатности Лескова, который даже не счел нужным предупредить группу касательно состояния Фостера. Какой-то момент Волошин боролся с собой, чтобы не высказать Дмитрию все, что о нем думает, но потом посчитал, что провоцировать Лескова сейчас как минимум неразумно. В конце концов, их задача — донести стекло до места назначения, а не устраивать перепалку, которая за четыре часа могли перерасти черт знает во что. Он по-прежнему не питал к Дмитрию особой симпатии, особенно после того, как Катя в очередной раз бросилась его защищать перед руководством Владимирской. В такие моменты Стасу начинало казаться, будто девушка и впрямь находится под гипнозом. Она оправдывала Диму даже после того, как тот сам признался, что внушал людям свою волю. Белова объясняла свое поведение дружбой, вот только Лесков до момента разоблачения что-то не торопился рассказывать своей «подруге», что он — полукровка. Наверняка потому, что он оказывал влияние и на саму Катю, и Стасу было страшно представить, что мог внушить его девушке этот беспринципный ублюдок.

Волошин заставил себя отогнать эти неприятные мысли и сконцентрироваться на задании. Но в этот момент он вдруг задумался над тем, сможет ли он в случае опасности спасти Лескову жизнь. Да, наверное, сможет. Точнее, обязательно это сделает. И даже не потому, что Дмитрий принес ему и Кате лекарство, а потому, что иначе не сможет спокойно жить, зная, что не сделал все возможное, чтобы помочь человеку. Пускай даже такому, как Дмитрий.

Время шло. За работой ученые не могли видеть, как солнце начинает просыпаться и лениво подкрашивать небо оранжевыми всполохами. Константин Морозов и его коллеги терпеливо снимали стеклянные плитки и укладывали их в рюкзаки. Прошло уже полтора часа, а они еще даже не закончили заниматься полом. В свою очередь солдаты продолжали следить за тем, что происходит снаружи. Фостер в наглую дремал, прекрасно зная, что в случае чего, его тут же разбудят, остальные же тихо переговаривались между собой.

— Так, внимание, с моей стороны показался «костяной», — предупредил спутников Руслан. — Огромный, зараза. Улегся прямо у входа в здание.

Эта информация несколько встревожила присутствующих. Иван, который находился к Гаврилову ближе всех, первым стремительно приблизился к нему, желая лично оценить ситуацию. И тут же выругался.

— Это Димкин лежит! — с раздражением произнес он. — Ему же сказали ждать хозяина, а сюда он зайти не может. Что ты тупишь? Только людей нервируешь.

Эти слова задели Руслана, и он, несмотря на все предупреждения Лескова не вступать в конфликт, все же не выдержал.

— Один ты у нас никогда не тупишь, — вспылил Одноглазый. — Острый, как шило в заднице.

— Вернемся на базу, и мы с тобой пообщаемся, козлина, — сквозь зубы процедил Иван.

— Прекратить! — рявкнул на них Кирилл Матвеевич. — Гаврилов правильно сделал, что сообщил о «костяном». Они не подписаны, кому принадлежат. Я бы, может, тоже не узнал его с высоты.

— Зато Бехтерев у нас орел, всё видит! — не удержался от комментария Руслан. Как же его бесило высокомерие со стороны Ивана. Да, он ошибся, но какое Бехтерев имеет право позорить его перед всей группой. Раньше ни один урод ни в детском доме, ни на районе не смели вякать в его сторону, а этот как будто задался целью довести его до белого каления.

— Уймитесь оба, — теперь уже не выдержал Лесков. Ему не нужно было видеть лица Ивана, чтобы понять, что тот сейчас взорвется. Его друг никогда не отличался особым терпением, а неприязнь этих двоих росла буквально на глазах.

Однако вспыхнувший было конфликт угас так же стремительно, как возник. С Кириллом Матвеевичем связались из штаба, и оператор сообщил новость, от которой все присутствующие мигом забыли о своим разногласиях.

— К зданию приближается группа вражеских роботов, — сообщил голос. — Похоже, какая-то из машин все-таки засекла вас. «Процветающие» смогли активировать примерно тридцать плюс-минус неповрежденных боевых единиц. Вывожу на экран траекторию их перемещения… Полковник предлагает поднять «пташек».

— Отставить «пташек»! — воскликнул Кирилл Матвеевич. — Если вы начнете разносить квартал, вы привлечете внимание всех «костяных» города… Дайте нам минуту! Нам нужно подумать.

Оператор спорить не стал. Он отключился, позволяя Ермакову-старшему и остальным обсудить сложившуюся ситуацию. То, что дела были чертовски плохи, объяснять никому не пришлось. Ученые еще толком не успели разобрать пол телепортационной арки, а уже нужно было отступать.

— Оставляем стекло и уходим. Если повезет, успеем добраться до люков, — произнес Кирилл Матвеевич.

Солдаты встревоженно переглянулись. Они потратили столько времени, чтобы в итоге уйти ни с чем.

— Не успеем, — внезапно произнес Фостер, поднимаясь с пола. В его интонации больше не слышалось привычной насмешки, отчего голос показался почти незнакомым. — Когда у них приоритетная цель, скорость их перемещения может увеличиваться практически вдвое.

С этими словами Эрик кивком головы указал в сторону окна, и присутствующие заметили первого появившегося на горизонте робота. Машина уверенно направлялась в сторону здания.

— Если верить плану, вражеские машины рассредоточены и не достигнут Адмиралтейства одновременно. Последний окажется здесь спустя восемь минут, — произнес Дмитрий. — Если действовать быстро, можно попробовать обезвредить их. На оружии глушители — «костяных» звуки наших выстрелов не привлекут. Главное, не давать палить роботам.

— Стойте. Вы это серьезно? Вы хотите их всех уничтожить? Всех тридцать? — ошарашенно переспросил Тимур. — Вы чего, мужики? Мы за ночь и четверых не могли уложить, а сейчас вы хотите перебить их всех? Командир, надо поднимать беспилотники!

— Тридцать — это не много, — ответил Фостер. — Вот когда их восемьдесят, а ты один, раненый, в Польше лежишь среди развалин, тогда не очень весело. Дайте мне оружие.

— Это исключено, — начал было Кирилл Матвеевич, но Дмитрий молча снял с плеча свой автомат и протянул его Эрику.

— Какого черта ты творишь? — Ермакову-старшему явно не понравился поступок Лескова, но тот проигнорировал его восклицание. Сейчас Дима не сводил взгляда с наемника, который приблизился к окну, стараясь не привлекать внимание робота.

— Чтобы вырубить их, нужно… — произнес Иван, обращаясь к Фостеру, но в тот же миг раздался глухой хлопок. Пуля, выпущенная Эриком, угодила точно в разъем между плечом и шеей робота, отчего тот немедленно застыл.

— Красивая работа, — вырвалось у пораженного Руслана. — Обычно их стараются отвлекать, чтобы они дольше смотрели в другую сторону, и прицелиться было легче… Но ты реально крут, чел!

— Спасибо, — ухмыльнулся Фостер.

Тем временем Лесков забрал автомат одного из ученых и устроился у другого окна. Его примеру последовали и остальные.

— Но откуда взялись эти роботы? — спросил Альберт, нервно сжимая в руках свое оружие. Он знал, что полукровки отличаются врожденной меткостью, вот только это его не сильно успокаивало.

— Мне вот тоже непонятно, — воскликнул Тимур. — Их же давно разнесли к едрени фени! А у остальных сел аккумулятор. Мы же проверяли, прежде чем выходить! Откуда целых тридцать?

— Скорее всего одна из машин среагировала на движение и передала сигнал на «Золотой Континент», — ответил Эрик. — А там тоже не дураки сидят. Понимают, что просто так к Адмиралтейству, где находится единственный телепорт, никто не ходит. Значит, все машины, которые еще не вышли из строя, получают задачу уровня А, и тем самым активируется дополнительная батарея.

— Но мы по сто раз разбирали эти машины — если они разряжены, значит, разряжены…

— Лето выдалось солнечным, а на солнце весь робот превращается в сплошную батарею, — пояснил Эрик. — А вот и остальные гости вечеринки… Кстати, возможно, их вовсе и не тридцать…

— Хотелось бы в это верить, — произнес Алексей, нацеливаясь на ближайшего робота.

— Нет, не хотелось, — Эрик криво усмехнулся. — Их может быть гораздо больше. Будь я на месте Совета Тринадцати, я бы очень встревожился, почему выжившие вместо того, чтобы прятаться под землей, идут в Адмиралтейство, где расположен единственный доступный им телепорт. Пускай сожженный, но тем не менее… Может, выжившие просто захотели прогуляться, а может что-то задумали. В любом случае, чтобы не терзаться в догадках, я бы забил на историческую ценность этого здания и обрушил бы на него всех роботов, которые еще в состоянии шевелится. Потому что знал бы, что вы не рискнете поднимать беспилотники, так как в противном случае в эту зону стекутся все «костяные» этого города. А по моим прогнозам их больше тысячи. Партия «Золотых» беспроигрышная — они в любом случае нас уничтожат.

Глава XXII

Вражеские машины действительно поначалу приближались к зданию по одиночке. У многих из них были повреждены руки и ноги, поэтому издалека они напоминали ходячих мертвецов с горящими лампочками вместо глаз. Какие-то из них едва тащились, и «отстреливать» их не составляло труда, но все чаще появлялись роботы, которые были практически в полной исправности. «Процветающие» сумели укрыть их среди руин и груды металлолома, прежде чем отключить, и во время зачистки улиц русскими беспилотниками эти машины каким-то образом уцелели.

Вскоре Дмитрия и его группу ждало неприятное открытие. Как бы они хорошо ни стреляли, с каждой минутой проклятых роботов становилось все больше. И, наверное, впервые за все время нахождения рядом с Фостером, участники группы были рады его присутствию. Прежде Эрик представлялся им самодовольным эгоистичным лжецом, который обожает набивать себе цену, рассказывая разные небылицы. Взять к примеру его последнюю историю о восьмидесяти роботах в Польше. Но те, кто сейчас могли видеть работу этого наемника, уже не ставили под сомнение добрую половину его «трепотни». До сих пор Эрик не промахнулся ни разу. В отличие от Руслана, Альберта и Дмитрия у него было достаточно опыта в использовании оружия, и при этом меткость, поразительная даже для полукровки. Казалось, он почти не целится. Каждое движение было выверено, каждый выстрел приносил результат.

Остальным было сложнее. Иван уступал полукровкам в скорости, ведь целиться ему приходилось дольше. Однако и он был довольно точен в своих выстрелах. Тяжелее всего приходилось Стасу. В прежней жизни он не был ни наемным убийцей, ни солдатом, ни даже охотником, как Тимур. Волошина учили спасать людей, а не уничтожать их. К тому же мужчина сильно нервничал, поэтому то и дело промахивался.

В какой-то момент ситуация начала выходить из-под контроля. Казалось, «процветающие» гнали сюда всё, что было собрано из железа и еще могло двигаться.

— Надо поднимать «пташек»! — в отчаянии воскликнул Алексей. — Эти консервы окружают нас. Вот-вот заметят и начнут палить! Мы не отобьемся.

— «Пташек», говоришь? — Кирилл Матвеевич нервно усмехнулся. — А ты знаешь, сколько их у нас осталось? И для сравнения — сколько «пташек» в распоряжении врага? Что? Нечего сказать? Вот и мне было нечего, когда Волков попросил меня до последнего не использовать беспилотники. Он так и сказал: сами погибните, так еще и город оставите без последней защиты. Как в воду глядел… Короче, держаться будем до последнего! Пока по нам не стреляют — значит, не могут обнаружить цель. Лихтин дает нам преимущество.

— Да прямо-таки, — с сарказмом произнес Фостер, оставляя попытки подстрелить очередную машину. — Они уже давно знают, кто и из какого окна по ним стреляет. Все гораздо проще: в данный момент Совет решает нашу участь.

— Возможно, они не стреляют потому, что выстрелы могут привлечь сюда «костяных»,

— предположил Дмитрий, тоже прекращая целиться. — Здание не рухнет в ближайшие несколько минут, если роботы откроют огонь, но за это время сюда набегут ящеры и окончательно разломают их.

— И что с того, что разломают? В любом случае «процветающие» остаются в выигрыше, — с горьким смешком заметил Стас. — Даже, если «костяные» уничтожат роботов, как мы выберемся из здания, которое окружено голодными ящерами?

— Ящеры способны чувствовать, — теперь в разговор вступил уже Альберт. Он сильно нервничал, но его голос прозвучал поразительно твердо. — В отличие от роботов, их можно напугать. Думаю, «процветающие» уже поняли, что в здании находится Дмитрий. Иначе почему «костяной» лежит у входа в здание и не реагирует на приближающиеся машины? Такое поведение для этих существ нетипично.

— Верно, — согласился Лесков. — И, так как «процветающие» знают, что среди вас я, они сделают предположение, что, как только роботы будут уничтожены, я распугаю «костяных».

— И мы безо всяких препятствий вернемся на базу, — закончил за него Альберт.

Услышав предположение Вайнштейна, Эрик тихо усмехнулся.

— Бранн Киву и впрямь подробно описал способности мистера Лескоу, — произнес он. — В числе которых, кстати, главным образом выделил не столько внушение собственной воли, сколько страха.

— Вот только Лесков не может распугать такое количество «костяных», — мрачно напомнил Кирилл Матвеевич. — Дмитрий не раз говорил, что чем больше стая, тем меньше они боятся. Сомневаюсь, что даже вместе с Вайнштейном они смогут разогнать такую свору.

— Но «процветающие» ведь этого не знают, — ответил Дмитрий. — На данный момент нам нужно выиграть время. Вполне возможно, что получится отсидеться в здании. «Костяные» тоже не будут прогуливаться здесь вечно. Когда их станет меньше, я и Альберт сможем их разогнать. А пока ученые успеют спокойно закончить свою работу.

— Складно у вас получается, — не выдержал Тимур. — Вот только ты мне скажи, Дим, как ты собираешься привлечь сюда своих динозавров? Сам ведь выбрал время, когда эти уроды спят крепче всего.

— Так пусть их разбудит тот, который внизу, — предложил все это время молчавший Иван.

— Тот, который внизу, находится за воротами, — напомнил Руслан. — Что-то я слабо представляю, как Димон передаст ему послание. Вы же сами говорили, что для этого нужен зрительный контакт.

— Я внушу ему страх, а Альберт усилит, — задумчиво произнес Дмитрий. — Тварь поддастся панике и подаст сигнал тревоги. Если сделать все правильно, мы…

Механический голос, донесшийся с улицы, не позволил Лескову закончить свою мысль. Дима прервался, не ожидая, что «процветающие» захотят обратиться к ним, и в тревоге посмотрел на Кирилла Матвеевича. А тем временем искусственный голос робота безо всяких эмоций вбивал в сознание присутствующих свои циничные слова.

— Вы окружены. Не пытайтесь оказывать сопротивление. Если прозвучит еще хотя бы один выстрел, роботы откроют огонь, и вы будете уничтожены. Это здание станет для вас склепом. Но вы можете избежать такой судьбы. Нам известно, что среди вас находится Дмитри Лескоу. Если вы сдадите его, мы не будем атаковать остальных и позволим вам беспрепятственно вернуться домой. Подумайте над нашим предложением. Зачем вам умирать за бывшего «процветающего», который лично выделял средства на уничтожение ваших близких? Мы даем вам час на принятие решения.

— Что несут эти сраные ублюдки? — вырвалось у Руслана, однако его вопрос был проигнорирован, так как следом за предложением сдать Дмитрия последовало еще одно.

— Так же мы хотим напомнить, что, если на территории Санкт-Петербурга находится американский наемник Эрик Джеймс Фостер, вы должны сдать его нам. Тогда ваш город автоматически выходит из зоны военных действий и получает статус неприкосновенного. Данный статус гарантирует вывод войск с территории Санкт- Петербурга, избавление города от генетической разработки «дзями», а так же независимость от Золотого Континента. Война уже почти закончена. Вы сами можете решить свою судьбу.

В тот же миг раздался небольшой хлопок, и сквозь разбитое окно в комнату влетел черный аппарат, похожий на дротик. Он вонзился в стену, и на ее поверхности немедленно отобразились две фотографии, на которых Дмитрий и Эрик узнали себя.

— Ну хоть не из паспорта, там я совсем дерьмово получился, — выдавил из себя Фостер, пытаясь скрыть охвативший его ужас. Примерно так же чувствовал себя и Лесков. Он встревоженно посмотрел на Кирилла Матвеевича, затем перевел взгляд на Руслана, радуясь лишь тому, что шлем не позволяет им видеть его лица.

— Время пошло, — равнодушно добавил робот, и над фотографиями высветился таймер. Красные цифры секунд сразу же начали убывать.

Темнота комнаты немного посторонилась, уступая место гротескному алому свечению. Было в этих часах что-то жуткое, настолько неестественное, что происходящее начинало походить на безумный кошмар.

Руслан был первым, кто прервал воцарившуюся тишину.

— Это правда? — хриплым голосом произнес он. — То, что они сказали про бывшего «процветающего» — это правда?

— Руслан, пожалуйста, — начал было Альберт, но Гаврилов уже резко поднялся с места и наставил автомат на Дмитрия.

— Тварь, — вырвалось у него. — Все это время я считал тебя своим другом, а ты…

— Оружие опустил! — в голосе Ивана послышалась угроза. В тот же миг он направил автомат на Руслана, ясно давая понять, что в противном случае сам выстрелит.

Дмитрий молчал. Он медленно поднялся с пола и снял с себя шлем. В полумраке его глаза окрасились медным, и Руслан ощутил, как по его коже бегут мурашки. Лесков уже понял, что без применения способностей, они уже вряд ли смогут договориться.

Однако Руслан не выполнил требования Ивана опустить оружие, и Дима продолжал находиться у него под прицелом. И все же решимости у парня заметно поубавилось.

— Я сказал, оружие опустил! — процедил сквозь зубы Иван, но Одноглазый снова проигнорировал его.

— Прекратить! — рявкнул Кирилл Матвеевич и решительно заслонил Дмитрия собой. — Неужели вы не понимаете, они специально обратились к нам. Не хватало еще чтобы мы тут друг друга поубивали.

— Я хочу убить только одного, — тихо произнес Руслан. Новость о том, что Дмитрий оказался бывшим «процветающим», больно шокировала его. Человек, которого он считал своим другом, которому доверял, которому рассказывал о своих близких, на самом деле был жадным до денег убийцей. — Я не собираюсь подыхать за эту мразь. Если те ублюдки хотят вернуть его себе, пусть забирают. И этого, второго тоже!

— Лесков принес нам лекарство, — Стас сам не ожидал, что заступится за своего врага. — Мне куда больше хочется отдать им наемника. Если они говорят правду, то они оставят Петербург в покое, и мы сможем начать новую жизнь.

— Я вот тоже подумал про наемника, — произнес Алексей, направляя оружие на Фостера. — Нам не выиграть эту войну. Сейчас я особенно четко вижу, насколько бесплодна эта дурацкая надежда — собрать свой собственный телепорт. Да и если соберем его, что дальше? Вы думаете, к нам присоединится армия полукровок? Нет, я знаю, как все будет: мы потерпим поражение, а наших женщин, детей и родителей скормят «костяным». Лескова мы не отдадим. Он — один из нас и уже доказал это. А Фостер мне никогда не нравился.

— Солидарен с Лёхой, — подхватил Тимур. — Димку не трогать! А вот эту американскую гниду мне никогда не было и не будет жалко! Я всегда был против его присутствия рядом с нами.

— Что-то ты не очень возмущался, когда я отстреливал вместе с вами роботов, — зло произнес Эрик. Он все еще пытался держать себя в руках, но все больше людей начинало настаивать на том, чтобы сдать его врагу. И от этого парень нервничал все сильнее. Фостер понимал, что этим русским не за что его защищать, и что на их месте он поступил бы точно так же. И от этого ему сделалось чертовски страшно.

— Пожалуйста, угомонитесь, — в разговор вмешался Альберт. Все это время он переводил взгляд с одного говорящего на другого, толком не веря в происходящее. Еще недавно они все планировали, как уничтожить роботов, а потом выбраться из здания, а теперь наставляют друг на друга оружие и решают, кого сдать врагу. — Вы несете какой бред! Я тоже не ярый поклонник Фостера, но отдавать его по первому же требованию «процветающих»… С чего вы вообще решили, что они говорят правду? А убивать Дмитрия — это вообще высшая степень сумасшествия! Он столько раз жертвовал собой ради нас…

— Твой дорогой Дмитрий сам убил большую часть населения земного шара, — с горькой усмешкой заметил Руслан. — И, если он такой герой, коим вы его считаете, что же он до сих пор делает здесь? Почему сам не выйдет и тем самым не спасет свою группу?

— Потому что я — не идиот, — произнес Дмитрий. — Как тебе уже известно, я — бывший «процветающий», и я прекрасно знаю, как работают эти люди. Они пообещают что угодно, чтобы добиться своего.

— Ты просто жалкий трус! — Гаврилов буквально выплюнул эти слова. — Ссыкло, которое привыкло прятаться за спины других людей. Если сегодня кто-то погибнет, эта кровь будет на твоих руках.

— На моих руках много крови, — ледяным тоном ответил Дима. — Именно поэтому я с уверенностью могу сказать, что как только вы отдадите им меня и Фостера, вас тут же уничтожат. Единственное, что им мешает сделать это прямо сейчас — моя способность управлять «костяными». Они правильно сказали: вы можете сами решать свою судьбу. Либо довериться врагу и быть убитыми, либо действовать по плану и дать ему отпор.

— По поводу Фостера будет решать высшее руководство, — внезапно произнес Кирилл Матвеевич. Даже он не хотел брать на себя ответственность за судьбу целого города. Если «процветающие» не лгали, возможно, уже через пятьдесят две минуты и двенадцать секунд Петербург выйдет из войны. А следом, быть может, и вся страна.

— По поводу Фостера никто ничего решать не будет, — в голосе Дмитрия послышалась сталь. — Хотя бы вы, Кирилл Матвеевич, не ведитесь на эту чушь. Фостер перебил почти половину Совета Тринадцати, и он может уничтожить еще столько же. У него есть способности, которых нет ни у кого из нас. Прошу вас, не надо ничего докладывать Волкову.

— А если они не лгут? — задумчиво произнес Иван. Даже ему на миг захотелось представить, что война закончилась.

— Они лгут, — ответил Дмитрий. — Надо действовать дальше по плану. Сейчас они дали нам час. Превосходно! За это время Морозов и его люди снимут еще часть стекла. А по истечению часа мы призовем «костяных».

— Безумие! — вырвалось у Стаса. — А что потом? Будем сидеть и ждать, пока эти твари разбегутся по своим делам?

— Повторяю: как только их станет меньше, мы с Альбертом разгоним их окончательно.

В какой-то момент в комнате снова воцарилось молчание. Каждый пытался принять для себя решение, как правильно поступить и при этом остаться в ладах с собственной совестью. Если ситуация с Дмитрием была более-менее однозначной, то соблазн избавиться от Фостера становился все сильнее. Наемника и так уже ненавидели за его скользкий характер, а с теми условиями, которые предложили за него «процветающие», и вовсе хотелось сдать мерзавца безо всякого промедления. Единственным противником такого решения оставался Дима. Иван и Альберт тоже колебались, прекрасно помня, насколько хорошим бойцом показал себя этот парень. В каком-то смысле Эрик был их козырем. Да, чертовски непредсказуемым, злым, эгоистичным, насмешливым и беспринципным, но он в который раз доказал, что может приносить пользу…

Время шло, а окончательное решение до сих пор не было озвучено. Каждый задавался вопросом, как правильнее поступить, но верного решения в данной ситуации так и не находил. Никто не мог быть уверен в том, что «процветающие» выполнят свое обещание.

— Время заканчивается, — с досадой произнес Алексей, глядя на то, как на таймере начинают таять последние десять минут. — Мы должны еще раз все хорошенько обдумать и принять решение. Второго шанса нам не дадут.

— Решение уже принято, — резко прервал его Дмитрий. — Действуем так, как было договорено.

— Мы с тобой ни о чем не договаривались, — сквозь зубы процедил Руслан. — Вместо того, чтобы сидеть здесь, ты должен был выйти к ним сам и не подставлять под удар свою группу. Но ты — чертов…

— Я сказал, прекратить! — повысил голос Кирилл Матвеевич. — Больше тема не обсуждается. Лесков остается с нами, и не нужно его провоцировать. А что касается Фостера…

При упоминании наемника голос Ермакова-старшего внезапно утратил былую уверенность, и присутствующим стало ясно, что даже командир не разделяет точки зрения Дмитрия. Своим Кирилл Матвеевич считал только Лескова, которому изрядно пришлось потрудиться, чтобы добиться его расположения. Что касается Эрика, то Ермаков-старший считал его редкостным подонком, который предаст их при первой же возможности.

Эрик чувствовал на себе угрожающие взгляды солдат и все отчетливее понимал, что его шансы на выживание практически равны нулю. Эти люди сдадут его. Определенно, сдадут. И даже мнение Барона в данной ситуации не имело никакого значения. На карте стояла мифическая свобода Петербурга, пустое обещание, которое никто не собирался выполнять. Но в минуту отчаяния люди готовы поверить во что угодно, лишь бы это соответствовало их надеждам.

«Попытаться убить их? Допустим, но куда потом? Путь на Спасскую мне будет закрыт, а на поверхности я долго не продержусь», — лихорадочно думал парень.

Какое-то время присутствующие продолжали вести отчаянным спор, который с каждой уходящей минутой становился все эмоциональнее.

— «Костяные» уничтожат роботов, но в итоге мы все равно окажемся в ловушке! Если эти твари не захотят уходить, нам конец! — воскликнул Алексей. — Они ни черта не уйдут, потому что запах лихтина для них означает легкую добычу. Сраный фастфуд! Только представьте, что будет, если Лескову не удастся их отпугнуть?

— Тогда я уведу их от вас, — голос Эрика прозвучал неуверенно, словно парень пытался на что-то решиться. — Буду… приманкой.

Дмитрий резко обернулся на Фостера, не веря услышанному: неужели этот парень осмелился озвучить то, что не решился сказать он сам. Лесков и сам подумывал о том, что именно Эрик сможет сыграть роль приманки. В случае особой опасности он всегда может на какой-то момент исчезнуть, тем самым озадачив своих преследователей, а затем появиться вновь уже на плюс-минус безопасном расстоянии. Вот только Дмитрий полагал, что Эрик это будет делать под внушением.

— Если выйти через ворота, ведущие к набережной, — тихо продолжал Фостер, — можно попробовать перегнать часть этих уродов на другой берег. Тогда вам хватит времени спуститься в тоннель.

В этот момент Лесков испытал укол совести. Он ведь был готов пожертвовать этим американцем, прекрасно понимая, что шансы уйти от «костяных» даже со способностями Эрика практически равны нулю.

Фостер снял с себя шлем, и в полумраке его глаза тоже окрасились медным. В неверном алом свете этот парень показался еще моложе своих лет, однако на его красивом лице больше не было страха. Взгляд сделался острым, словно бритва, и Эрик уже с нескрываемой насмешкой добавил:

— Полторы минуты. Решайте. Либо поверите моему бывшему начальству и сдохните, либо поверите мне и доберетесь домой живыми. Во всяком случае, хотя бы часть из вас.

— Можно загнать «костяных» на мост и взорвать его, — задумчиво произнес Кирилл Матвеевич. — Поднимем одну «пташку» и проверим, насколько хорошо плавают эти ползучие гады… Не знаю, как вы, ребята, но я не верю «процветающим». Возможно, сейчас мы допускаем самую главную ошибку в нашей жизни, но я предлагаю не слушать этих выродков и действовать согласно нашему прежнему плану… Ну что молчите, парни?

— Я тоже им не верю, — сухо произнес Иван. — Они могут обещать, что угодно. Я еще удивлен, что они не потребовали сдать еще и Вайнштейна, чтобы обезоружить нас окончательно.

— Они, наверное, не думали, что вы возьмете с собой врача, — Альберт криво усмехнулся. — Я согласен с Кириллом Матвеевичем. Верить врагу глупо и недальновидно. Если хотим выжить, придется закрыть глаза на ненависть и разногласия.

Остальные нехотя начали соглашаться, и, когда все цифры таймера обратились в нули, голос робота снова донесся с улицы.

— Ваше решение? — спросил он безжизненным металлическим тоном. Алые нули начали мигать на поверхности стены, нервируя присутствующих. Казалось, вот-вот случится взрыв, который уничтожит весь Петербург.

— Сохрани нас Бог, — еле слышно прошептал Тимур, и в тот же миг Дмитрий кивнул Альберту. Вайнштейн уже знал, что ему нужно делать. Он закрыл глаза и прислушался к энергетике Лескова. Теперь она была еще более нестабильной, и в первый миг напоминала ленту, которую никак не удавалось ухватить. Но вот Альберт почувствовал ее, а вместе с ней и страх, который хлынул в его сознание ледяной волной.

«Процветающие» были практически уверены, что сейчас главные ворота Адмиралтейства распахнутся, и навстречу их роботам выйдет Дмитрий Лесков. Либо он сам решится на подобную глупость, либо его вынудят ослепленные ненавистью и страхом соратники. Но на вопрос «ваше решение?» они не услышали ни согласия, ни отказа, ни угрозы, ни мольбы. Тишину разорвал пронизывающий высокочастотный звук, настолько мерзкий, что захотелось зажать уши. Этот визг впивался в мозг, и с губ обычно тихого и вежливого Лонгвея сорвалось грубое ругательство.

— Вы сказали, что для внушения воли ему нужен зрительный контакт, — в ярости воскликнул новый заместитель главы Совета Энтони Стоун. — Вы что, посмели солгать нам?

— Разве я могу солгать «шепчущему»? — тихо спросил Бранн Киву, задумчиво глядя куда-то в одну точку. — Вы ведь использовали на мне способности одного из ваших полукровок, противиться которым я не способен.

— Тогда каким образом «костяной» отреагировал на его приказ? — спокойствие румына еще больше разозлило Стоуна, и он сорвался на крик. — Проклятье, я смотрю на вас и не понимаю, на чьей вы стороне? Зачем глава вообще принял вас в совет?

— «Костяной» отреагировал не на приказ. Он поддался страху. Но вы зря так огорчились, мистер Стоун. Они всего лишь поменяли одного врага на другого. Дмитрий Лесков — не супермен, чтобы разогнать всех этих существ. Как вы помните, ему с трудом удавалось усмирить восьмерых.

— К чему вы клоните?

— Я предлагаю отключить роботов, пока их окончательно не разломали, и позволить Лескову разбираться со своими четырехногими защитниками.

— Они в здании! Могут сидеть там хоть до скончания века! Рано или поздно «костяные» разбредутся.

— Тогда надо любезно уговорить Дмитрия и его соратников покинуть здание. Полагаю, несколько беспилотников будут достаточно убедительны.

С этими словами Бранн встретился взглядом с Энтони Стоуном, и в его взгляде заместитель главы совета прочел поразительное равнодушие. Только сейчас мужчина понял, что Киву давно определился, на чьей он стороне.

Глава XXIII

Визг «костяного», раздавшийся у главных ворот Адмиралтейства, пронзил хрупкую тишину омертвевшего города. Вначале ничего не происходило. Несколько секунд присутствующие пытались оправиться от этого отвратительного звука, но затем он начал доноситься откуда-то издалека. Перекличка «костяных» напоминала эхо, которое волнами прокатывалось по Петербургу, и вскоре в Александровском саду появилось еще несколько ящеров. В предрассветном мраке они походили на белые тени, которые сновали по территории парка, подобно призракам.

Роботы даже толком не успели обстрелять здание, в котором затаились Дмитрий и его группа. Потревоженные «костяные» бросились защищать свою территорию с такой яростью, что в первую же минуту было уничтожено восемь машин. Они набрасывались на робота стаей, валили его на землю и старались отломать руки и ноги. А ящер, прежде подчинявшийся Лескову, немедленно бросился на помощь своим уродливым собратьям.

Глядя на происходящее, Энтони Стоун уже жалел, что не послушался совета Бранна отключить машины сразу. Он посчитал, что роботы успеют убить «ублюдков» раньше, чем набегут «костяные». Вот только он не знал, что неподалеку от Адмиралтейства были расположены сразу несколько гнезд.

Тем временем группа Ермакова пыталась решить, что делать дальше. Ученые закончили свою работу лишь наполовину. Большая часть потолка арки по-прежнему поблескивала темным стеклом, ясно давая понять, что в ближайшее время уйти не получится. К тому же рюкзаки, наполненные полученным материалом, оказались гораздо тяжелее, чем предполагалось.

— Если мы сегодня не сдохнем, по возвращению на базу я немедленно женюсь на первой встречной, — воскликнул Тимур, когда звуки выстрелов снаружи стали более редкими.

— Ты смотри, я же тебе напомню, — нервно усмехнулся Бехтерев. То, что роботы «процветающих» терпят поражение, придало ему немного уверенности, однако это чувство тут же испарилось, когда Иван на секунду выглянул в окно и увидел, сколько снаружи «костяных».

— Твою мать! Они сюда стекаются, как бомжи к шведскому столу, — озвучил его мысли Алексей. — Всё больше и больше, зараза!

— Главное, что они снаружи, — отозвался Дмитрий. — Ждем, пока они не переломают всех, а потом… Проклятье!

Лесков оставил свою мысль незаконченной, потому что в этот миг воцарилась гробовая тишина. Выстрелы, точно по щелчку, смолкли, давая понять, что «процветающие» не стали ждать, пока всех их роботов уничтожат. Они попросту отключили машины, решив приберечь их на тот момент, когда будут «выкуривать» русских из здания. Несколько ящеров еще грызли отключенных роботов и валили на землю тех, которые оставались на ногах, но в целом битва для них была завершена. Теперь морды этих тварей были обращены непосредственно к зданию, из которого доносился запах лихтина. На вкус этот материал был отвратителен, но то, что в нем содержалось, было гораздо вкуснее полуразложившихся трупов. Ноздри ящеров расширились, втягивая запах «пищи», и существа начали уверенно окружать крепость, пытаясь найти проход.

— И что теперь? Ждем, когда эти твари придумают, как до нас добраться? — спросил Стас, осторожно выглянув в окно.

— Именно так, — нарочито спокойным тоном отозвался Дмитрий. Он опустился на пол и принялся заряжать автомат.

— Сдать тебя «процветающим» было бы куда проще, — произнес Руслан, не сводя с Лескова ненавидящего взгляда. — То, что ублюдок вроде тебя, еще находится рядом с нами…

— Еще одно слово, и ты выйдешь из этого здания, — глаза Дмитрия угрожающе окрасились медным. Ему надоело терпеть нападки в свой адрес.

— Прекратить! — снова вмешался Кирилл Матвеевич. — Я тебе напомню, Гаврилов, что именно Дмитрий выступал за то, чтобы «владимирские» оставили тебя в живых. А тебе, Лесков, я запрещаю угрожать своим товарищам! То, что ты — полукровка, не делает тебя особенным.

Дима не ответил. Он продолжил заряжать патроны в магазин автомата, однако его действия сделались более резкими, что выдавало его злость. Гаврилов либо был беспросветно глуп, если не понимал очевидного, либо сказывалось отсутствие левого глаза, раз он в упор не видит происходящее. Впрочем, в чем-то Лесков сам был виноват. Надо было рассказать о своей причастности к проекту раньше, чем отправляться с Русланом на вылазку.

Что касалось Эрика Фостера, то он, как и Альберт, сделался поразительно неразговорчивым. Вайнштейн предпочитал молчать, потому что так ему было легче абстрагироваться от чужой энергетики, в то время как американец попросту не мог вернуть себе былую язвительность. Парень был бледен, как полотно, и единственное, что его сейчас волновало, это предстоящее задание. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и нервно постукивал пальцами по рукоятке автомата. Сказать, что он был напуган — это ничего не сказать.

Когда Лесков бросил на Эрика взгляд, наемник показался ему совсем молодым и неопытным. Было даже странно, что этот парень когда-то числился одним из самых опасных убийц в мире. Сейчас американец больше походил на испуганного мальчишку, который никогда не совершал ничего опаснее, чем гонки на отцовской машине. В этот момент Дима вспомнил, что Эрику действительно совсем недавно исполнилось всего девятнадцать. В прежней жизни парни его возраста ходили в университет, играли в компьютерные игры, неуклюже знакомились с девчонками и мечтали о дорогом телефоне. Главным поводом для гордости у них была первая машина, фотографию которой не стыдно выложить в соцсетях. И вряд ли кто-нибудь из них посмел бы вызваться уводить за собой целую толпу «костяных».

Впрочем, Дмитрий понимал, чем руководствовался этот наемник. В тот момент, когда «процветающие» объявили награду за его голову, Эрик понял, что ему требуется стать необходимым. Не «незначительным», коим он был на прежних заданиях, а именно нужным для своих спутников. Возможно, именно это и спасло ему жизнь на следующие восемь минут.

Именно столько времени продолжалось спокойствие. После с Кириллом Матвеевичем связался оператор, доложивший о том, что в двадцати минутах полета от Адмиралтейства были замечены шесть вражеских беспилотников.

— Будут сбивать, но есть риск, что какой-то может и проскочить, — произнес Кирилл Матвеевич, обратившись к группе. — Находиться на поверхности больше небезопасно. Если они доберутся до здания, его уничтожат.

Эта новость всколыхнула очередную волну страха, которую солдаты так стремились унять. Конечно, они предполагали, что, разозлившись, «процветающие» могут пригнать сюда своих «пташек», однако только сейчас они по-настоящему осознали всю опасность происходящего. За стенами здания находилось около четырехсот особей, голодных и озлобленных, словно сам дьявол. А против них были два полукровки, ни хрена неуверенные в своих силах. К тому же слова Морозова о том, что они не успели снять весь потолок телепорта, еще больше подтверждали, насколько бессмысленной оказалась эта вылазка.

— Черт с ней, с аркой! — воскликнул Ермаков-старший, входя в комнату, где находился телепорт. — Нужно выбираться отсюда. Оборудование, лампы — все бросайте тут. Забираем только рюкзаки со стеклом. Живее!

На любые вопросы ученых он отвечал все тем же приказным «живее!».

— Но нам не хватит этого стекла, — Константин растерянно указал на практически неразобранный потолок арки. Но теперь его поторопил уже Дмитрий. Лесков старался больше не думать о том, что его идея потерпела неудачу. Сейчас главным было унести то, что есть, и желательно остаться при этом невредимыми.

— Все это замечательно, но от «костяных» мне не убежать, — сухо произнес Эрик, наблюдая за сборами.

— Бежать не придется, — ответил ему Алексей. — С моей стороны я видел два полицейских мотоцикла. Чтобы завести их потребуется код, но мы сможем узнать его, связавшись с базой. Достаточно назвать лишь номера.

— Или показать мотоциклы мне, — произнес Вайнштейн, приблизившись к Фостеру. Чуть помолчав, он добавил: — Мы пойдем втроем с Димой. «Костяных» там собралось на добрые две сотни, поэтому остальным там делать нечего. Проводим Фостера и обратно к вам. Надеюсь, мне удастся усилить и отразить энергетику повторно. С прежней мощью.

— Говоришь, два мотоцикла? — переспросил Кирилл Матвеевич, обратившись к сыну.

— Да. Думаю, что один из них точно заведется. С виду не повреждены.

— Значит так, Алёш, я поеду с Фостером… Не перебивай! Мы не знаем, что у него на уме. Он вполне может струсить и исчезнуть раньше, чем «костяные» вообще обратят на него внимание. Я поеду на тот берег, а ты возьмешь командование в свои руки. Оберегайте ученых и держитесь Лескова и Вайнштейна.

— Ты никуда не поедешь, — воскликнул Алексей, чувствуя, что его захлестывает отчаяние. — Ты пойдешь вместе с нами… Я… Я лучше сам поеду!

— Молчать! — рявкнул на него Кирилл Матвеевич, после чего мягче добавил. — Ты уже не мальчик, должен понимать ситуацию! А если не понимаешь, то хотя бы изволь подчиняться!

— Но ты ведь погибнешь! — еле слышно произнес парень.

— А ты не хорони меня раньше времени! — с этими словами мужчина привлек сына к себе и крепко обнял. В этот момент Алексей почувствовал, как слезы наворачиваются у него на глаза, но он заставил себя сдержаться.

В итоге решено было действовать по новому плану. Два белых мотоцикла с надписью «полиция» действительно стояли припаркованными неподалеку от выхода, ведущему к набережной. Чистые, аккуратные, словно были вырезаны из какого-то журнала и наклеены на этот изуродованный войной город. Вот только рядом с мотоциклами рыскали такие же белоснежные «костяные».

Подходя к дверям, Альберт снял с себя шлем и в отчаянии посмотрел на Лескова. Через несколько секунд они выйдут наружу, к этим тварям, и кто знает, сумеют ли они удержать такое количество. Дима словно прочитал его мысли. Глядя на бледное лицо Альберта, Лесков буквально заставил себя кивнуть. Он чувствовал себя абсолютно так же, как и его друг. Точно так же, как Фостер. Точно так же, как Кирилл Матвеевич. Его сердце бешено билось в груди, отчего в глазах появились медные вкрапления, которые всегда выдавали его, когда он сильно волновался.

— Г-готовы? — голос Альберта предательски дрогнул, и мужчина нервно провел ладонью по лицу, убирая со лба прилипшую прядь волос.

— Открывай, — ответил за Дмитрия Кирилл Матвеевич, после чего посмотрел на Фостера. — Все будет нормально, парень. Я тебя не выдам.

«Если выдашь, я сам тебя убью», — подумал Фостер. Новость о том, что он поедет не один, не то, что не обрадовала Эрика, напротив, вызвала бессильную ярость. Наличие Ермакова было что-то вроде колокольчика, который будет выдавать его, Фостера, местонахождение. Но вслух Эрик ничего не сказал.

Дверь распахнулась, и все четверо увидели, как на фоне бледно-розового рассвета все твари, собравшиеся здесь, разом повернули к ним свои уродливые головы. Один из «костяных» приоткрыл пасть, желая издать предупреждающий сигнал, но вместо этого жалобно взвизгнул и трусливо попятился назад.

Альберт и Дмитрий вышли первыми, и Лесков невольно поразился тому, с какой легкостью Вайнштейн отогнал от мотоциклов группу ящеров. Он не использовал привычную жестикуляцию, лишь повернул голову в сторону тварей, отчего те мерзко запищали и, прижавшись брюхом к асфальту, начали медленно отползать назад.

Сейчас Дима не мог видеть глаза Вайнштейна, но если бы видел, то был бы поражен еще больше. Зрачки Альберта сузились в широкие вертикальные полосы, радужки же буквально затопили медным белки. Сердце врача билось так бешено, что ему было больно, но сейчас Альберт старался не обращать на это внимания.

К мотоциклам он не то, что не прикоснулся — даже не взглянул на них.

— Код правого: 408-513-972, - сухо произнес он, не оборачиваясь на Фостера.

Эрик тут же бросился к мотоциклу и набрал названные цифры. Говорить, что пароль оказался верным, ему не пришлось — присутствующие тут же услышали приветливое «рычание» двигателя.

— Код второго: 691-306-857, - продолжил Альберт.

Когда Эрик и Кирилл Матвеевич сели на мотоциклы, Вайнштейн направил руку в сторону Димы, отчего тот почувствовал себя так, словно из него вытягивают силы. Нечто холодное коснулось груди Лескова, заставляя его сердце биться спокойнее. А затем Альберт медленно вытянул руки вперед, словно отталкивал от тебя что-то очень тяжелое, и развел их в стороны.

В какой-то миг мерзкий визг затопил всю территорию Адмиралтейства. Дмитрий не выдержал первым и прижал ладони в ушам, жалея, что при нем не было шлема. После манипуляций Альберта он заметно ослабел, голова кружилась и ощущалась легкая тошнота. Но зато, когда визг прекратился, губы Димы тронула тень улыбки. Твари разбежались, позволяя мотоциклистам беспрепятственно выехать на набережную. Ни Кирилл Матвеевич, ни тем более Фостер не стали тратить время на прощания. Они мчались к мосту, зная, что преследователи вот-вот очухаются и направятся следом за ними.

Дима первым окликнул врача.

— Отлично, уходим! Теперь надо проделать то же самое, только с другой стороны… Альберт, ты слышишь меня?

Вайнштейн не ответил. Вместо этого он начал оседать на землю, и Лесков едва успел подхватить его. Взглянув на лицо друга, Дмитрий тихо выругался. Нижняя часть лица Альберта была вся в крови из-за сильного кровотечения из носа.

— Что за…, - вырвалось у Димы, но в тот же миг он заметил, как один из ящеров встрепенулся и попытался было подползти к ним. Взгляд Лескова заставил тварь с визгом отпрянуть обратно, а сам мужчина тем временем затащил друга в здание и запер дверь.

— Альберт, очнись! — с этими словами Дима ударил друга по щеке, пытаясь привести его в сознание. — Надо уходить!

Последнюю фразу он сказал Альберту, когда тот приоткрыл глаза и посмотрел на расплывающееся лицо Лескова.

— Надо уходить, — эхом повторил врач.

Однако, сделав шаг, Вайнштейн покачнулся и ухватился за стену, чтобы не упасть. Видя, что ему не становится лучше, помог Альберту опереться на свое плечо и потащил его к противоположному выходу, где их ждали остальные.

— Вернемся на базу, отправлю тебя в отпуск, — пообещал Дима. — Ты явно перетрудился.

— Я вколол себе «эпинефрин», — слабо ответил Вайнштейн.

— Сколько ампул? — Лесков почувствовал, как у него внутри все похолодело. Он никак не ожидал, что врач решится использовать непроверенный препарат на себе.

— Две… У меня сейчас сердце остановится… Слишком частый пульс… Мне адски больно…

Договаривать Альберту не пришлось. Дмитрий понял, что ему нужно делать, хотя он и сомневался, что это поможет. На миг он прижал Вайнштейна к стене и, продолжая удерживать за плечи, посмотрел ему в глаза. В первые секунды у Лескова даже толком не получалось сконцентрироваться. Время стремительно убывало, неизвестно, удалась ли задумка с «приманкой», так еще и близкий друг пребывал в таком состоянии. Но вот гримаса боли исчезла с лица Альберта, и он, положив руку на область сердца, тихо произнес:

— Спасибо… Господи, как же это больно.

— Не тебе надо было колоться двумя, а нам обоим, — воскликнул Дмитрий, чувствуя, как страх за друга сменяется гневом. — Что у тебя за привычка — лезть впереди всех на жертвенный алтарь!

— Перестань цитировать Бранна. И так тошно, — слабо огрызнулся Вайнштейн. — Короче… Сейчас мы должны повторить все то же самое. В правом кармане моей куртки футляр для инъекции… Вколешь мне еще одну. Две, наверное, не выдержу. Сейчас, судя по энергетике, «костяных» в разы меньше. И да, шприц для «чайников», сам сканирует расположение вены. Не промахнешься.

— Сначала дойдем до наших.

Они добрались до группы, и тут же утонули в вопросах, как все прошло, и что случилось с Вайнштейном. Увидев окровавленное лицо Альберта, присутствующие предположили, что это дело рук Фостера.

Но Дмитрий не отвечал. На часах оставалось девять минут, прежде чем здесь окажутся вражеские беспилотники.

— А «костяные» точно на приманку повелись? — снова спросил Тимур, в тревоге наблюдая за тем, как Дмитрий обыскивает Альберта.

— В правом кармане, — повторил Вайнштейн, когда Лесков засунул руку в левый.

— Говорю, в правом!

— В правом нет.

— Ну как нет, я сделал инъекцию и положил в правый.

— Что вы копаетесь? Выходить надо! — не выдержал Алексей. — Пока мой отец рискует, вы…

— Говорю же, нет его в твоих карманах. Может, в рюкзак закинул?

С этими словами Дима жестом поманил к себе Тимура, который держал загруженный стеклом рюкзак Вайнштейна. Но в тот же миг Альберт переменился в лице.

— Проклятье…, - вырвалось у него. — Его и впрямь нет…

— Чего нет? — Алексей уже встревожился не на шутку. — Уходить надо! Восемь минут осталось!

— Эпинефрина, — ответил за него Дмитрий. — Может, ты обронил его снаружи?

— Нет, — Альберт отрицательно покачал головой, после чего уже сам опустил руку в правый карман. В тот же миг его глаза расширились от изумления.

— Вот ведь сукин сын, — вырвалось у него. Только сейчас до Вайнштейна дошло, что «эпинефрин» пропал не просто так — его выудил Фостер. Парень был единственным, кто видел, как Альберт вколол себе сыворотку, и он видел, что произошло потом, насколько усилились способности врача. Прежде чем сесть на мотоцикл, Эрик на пару секунд сделался незначительным и украл футляр.

Выхода не было — пришлось выходить без защиты. Альберт надеялся только на то, что у него еще остались силы, подаренные ему сывороткой. Однако теперь его сердцебиение было ровным и не ускорилось даже тогда, когда они вышли наружу.

По сравнению с началом заварушки, «костяных» и впрямь осталось гораздо меньше. Сейчас их насчитывалось около тридцати — видимо, то были самые терпеливые из ящеров, которые надеялись получить то, зачем пришли. И их терпение было вознаграждено. К запаху лихтина примешивался сильный запах крови Альберта, опьяняющий настолько, что страх больше не казался такой уж существенной помехой.

Группа старалась продвигаться быстро, однако «костяные» расступались все более неохотно. В какой-то момент одна из тварей так близко подобралась к Ивану, что тот едва успел отшатнуться, прежде чем острые зубы успели вцепиться в его руку. Диме вновь удалось заставить тварь отступить. Он бы мог внушить ей подчинение, вот только страх за жизнь Альберта лишил его даже этого преимущества. Лесков серьезно опасался, что, переключившись с врача на

«костяного», он больше не сможет контролировать сердцебиение друга.

Они почти добрались до люка, когда внезапно прогремела серия выстрелов. «Процветающие» снова активировали роботов, и одна из машин пулями изрешетила тело Тимура. Захлебываясь кровью, мужчина рухнул на землю. Несколько секунд он бился в конвульсиях, а затем испустил дух.

Именно тогда голод «костяных» пересилил их чувство самосохранения. Влекомые свежей кровью, они набросились на группу со всех сторон, в то время, как еще несколько роботов продолжали стрельбу.

Следом были убиты четверо ученых — смерть Константина была более милосердной. Пуля одного из роботов угодила ему точно в висок, и мужчина умер, так и не успев ничего понять. Остальных же разорвали «костяные». Запах крови оказался сильнее страха, а безнаказанность придавала тварям еще больше уверенности.

Дима же успел получить две пули в руку, отчего с трудом концентрировался на внушении страха. Твари все еще не смели подступиться к нему, и это пока еще спасало находящихся рядом Алексея, Стаса и Ивана. Зато они не могли укрыться от пуль.

Несмотря на то, что несколько «костяных» все же вспомнили о защите территории и вернулись доламывать роботов, Бехтерев получил ранение в ногу и скорее всего получил бы еще одно, точно в сердце, если бы не Руслан. Он прикрыл Ивана собой, позволив пуле вонзиться в свое плечо. Бехтерев ошарашенно посмотрел на полукровку, после чего извлек еще одну световую гранату и запустил их в свору «костяных».

В какой-то момент одна из тварей набросилась на Вайнштейна. Повалив его на землю, она жадно вцепилась в плечо своей жертвы. Альберт дико закричал, но затем остатки вколотого «эпинефрина» сделали то, что никак не удавалось сделать Дмитрию. Сам того не понимая, Вайнштейн усилил ощущение собственной боли и перебросил ее на «костяных». Дикий визг снова затопил территорию Александровского сада, и ящеры бросились врассыпную.

До канализации выжившие добирались, как в тумане. Раненные, окровавленные и вконец обессилевшие, они тащили рюкзаки — свои и снятые с трупов. Только оказавшись под землей и уйдя на достаточное расстояние, они посмели немного передохнуть. Никто не смел произнести ни слова, да и никакие слова не шли на ум. Перед глазами все еще стояли образы мертвых товарищей, спасти которых у них не было никакого шанса.

— Надо идти дальше, — Алексей первым прервал тишину. — Запах крови может приманить еще «костяных». Стекло оставим здесь. Потом заберем. Теперь я уже не знаю, кто будет собирать эту проклятую арку.

Альберт устало приоткрыл глаза. Из-под разорванной лихтиновой ткани на его плече отчетливо проглядывалось нечто молочно белое, похожее на панцирь «костяного». Кровь больше не хлестала из его раны.

— Давайте, парни, осталось немного, — повторил Стас, с трудом поднимаясь. На его бедре красовалась глубокая рана, оставленная когтями «костяного». От движения кровь потекла сильнее, но Волошин старался не обращать на это внимания.

В этот момент Бехтерев обернулся к Руслану и произнес:

— Ты закрыл меня. Почему?

— Мне проще излечить ранение, чем тебе, — ответил Гаврилов. — И, наверное, мне проще признаться, что я был не прав. Ну… В плане тебя. Ты — не пустышка.

Иван вяло усмехнулся, после чего поднялся с пола и взвалил на себя рюкзак. Лесков последовал его примеру и помог подняться Альберту.

— Еще немного, — еле слышно произнес Дмитрий. — Проклятье, если бы я только тебя послушался на тему Фостера… Всего этого бы не случилось.

— Вместо «костяных» нас вполне могли перебить роботы, — отозвался Вайнштейн. — В каком-то смысле «костяные» закрывали нас собой. А что касается Фостера… Когда он забрал у меня «эпинефрин», я не почувствовал этого, но сейчас… Ты знаешь, что он вскрыл себе вены на запястьях, чтобы на свою кровь приманить как можно больше этих тварей. Не потому, что герой, решил жертвовать собой. А потому что наконец определился, на чьей он стороне.

— Он украл эпинефрин и тем самым подставил нас под удар.

— Не потому, что хотел нас подставить, а потому что был уверен, что у меня хватит сил. Он ведь тоже немного чувствует энергетику.

Глава XXIV

До базы они добирались, как во сне. Казалось, эти сырые тоннели растянулись на тысячи километров, и уже с трудом верилось, что где-то здесь находятся лифтовые шахты, ведущие домой. Солдаты медленно тащились вперед, глядя себе под ноги. Они сильно ослабели от потери крови, и с каждой минутой идти становилось все тяжелее.

Но еще тяжелее было отчаяние, которое поселилось в груди. Мало того, что они потеряли своих товарищей, так еще и полностью провалили задание. Того стекла, что они притащили в тоннели, было недостаточно для облицовки телепортационной арки. А это означало, что либо придется идти еще раз, либо отказаться от этой безумной затеи. Но если отказываться, то что тогда? Получается, что Тимур, Константин и остальные отдали свои жизни зазря, а последний шанс дать «процветающим» отпор канет в небытие?

— Давайте быстрее, уже почти пришли! — обратился к присутствующим Алексей. Его голос прозвучал устало, однако парень заставил себя немного ускорить шаг, желая тем самым подать пример остальным. Сейчас все его мысли были обращены к отцу, и впервые Алексей переживал за него настолько сильно. Нужно было найти способ, как помочь ему, пока еще не стало поздно. Кирилл Матвеевич до сих пор находился на поверхности, а его сопровождающим был продажный наемник, который мог в любой момент подставить его.

— Как вернемся на базу, соберем группу и вернемся за командиром, — произнес Алексей, обращаясь уже лично к Лескову. — Я нормально себя чувствую, твоя рана тоже не смертельна. А твои способности мне нужны… Слышишь меня? Если ты вдруг решил откосить…

Ермаков-младший с раздражением обернулся на Дмитрия, желая понять, отчего тот молчит. Но, проследив за его взглядом, парень прервался и тоже посмотрел на радар на своем запястье. Точки, обозначающие Ермакова-старшего и Фостера разъединились, и одна из них перестала двигаться.

В этот миг парень почувствовал, как внутри у него все похолодело. Он непроизвольно тряхнул рукой, словно таким образом мог заставить вторую точку передвинуться, а затем дрожащим голосом воскликнул:

— Может… Может, он затаился! Здесь же должно быть здание! Он мог скрыться где-нибудь в подвале.

— Может, — ровным тоном ответил Дмитрий. Однако в его голосе не чувствовалось уверенности.

Он хотел было еще что-то сказать, но в этот момент заметил приближающихся к ним солдат. Это были «спасские», которых послали навстречу измученной группе, чтобы помочь им добраться.

— Вовремя, — пробормотал Альберт, чувствуя, что снова начинает отключаться. Дмитрий и так уже буквально тащил его на себе, но теперь Вайнштейн мог позволить себе роскошь хотя бы ненадолго забыться. От боли и потери крови он почти ничего не соображал.

Когда они наконец попали в подземный город, Алексей отдал распоряжение доставить раненых в госпиталь, а сам поспешил в военную часть. Ему во что бы то ни было нужно было найти способ помочь отцу, ведь каждая минута промедления могла стоить командиру жизни.

Дмитрий последовал за Алексеем, не дожидаясь повторного приглашения. То, что точка на радаре не двигалась, действительно могла указывать на то, что Ермаков-старший сумел затаиться, и теперь ждет помощи. Вот только Лесков в этом сомневался.

На входе в командный пункт, их задержал дежурный и попросил немедленно пройти в зал заседаний.

— Мне нужен оператор беспилотника, который разнес мост! Наверняка, он зафиксировал, где находится Кирилл Ермаков, — воскликнул Алексей. — У меня нет времени сейчас отчитываться о провале операции. Командиру требуется помощь!

— Пройдите в зал заседаний, — терпеливо повторил охранник. — Тем более, что оператор уже находится там.

Последняя фраза немедленно лишила Алексея всякого желания препираться. Не проронив больше ни слова, он поспешил в зал, где уже собралось все начальство во главе с Александром Волковым.

На короткий миг между Ермаковым-младшим и присутствующими завязался спор: Александр потребовал, чтобы парень сел и выслушал его, в то время как Алексей настаивал на том, чтобы они немедленно собрали новую группу. Дмитрий молча наблюдал за ними, не встревая в диалог. Он стоял поодаль, позволяя Ермакову- младшему оставаться в центре внимания.

Но вот Алексей прервался и наконец услышал то, что ему хотели сказать. А точнее, показать. В какой-то момент в помещении воцарилась гробовая тишина, и взгляды присутствующих устремились к экрану, на котором было показано перемещение двух мотоциклистов.

Они преспокойно пересекли мост, несмотря на то, что следом за ними мчались «костяные». Сверху ящеры напоминали бурлящую лавину, от которой невозможно было спастись. Однако мотоциклистам все же удалось достигнуть противоположного берега. Затем беспилотник разнес мост, и уродливые твари рухнули в воду. Надежды Ермакова-старшего подтвердились: ящеры не умели плавать, и вскоре один за другим пошли ко дну. Судя по записи, в воду провалились добрые две сотни.

Ермаков-старший и Фостер как раз проезжали мимо руин Кунсткамеры, когда на дорогу выскочили трое «костяных». Мотоцикл Эрика был к ним ближе, но, видимо, в этот момент трусливый наемник применил свою способность, отчего твари тут же переключились на Ермакова-старшего. Они настигли его, повалили мотоцикл и вонзили зубы в тело своей жертвы. Что касается Фостера, то тот даже не обернулся. Он продолжил свой путь, и в этот момент изображение исчезло.

— Мы не знаем, что произошло со вторым. Наш беспилотник сбили, а точка на радаре движется слишком медленно даже для нормального человека, — пояснил оператор. Но Алексей уже не слышал его слов. Он уставился в стену невидящим взглядом, словно оглушенный, и даже не заметил, как рука Волкова мягко легла ему на плечо.

— Твой отец был храбрым человеком, — с сочувствием произнес Александр. — Мужайся. Ты должен быть сильным.

Губы Алексея предательски дрогнули. Теперь спасительное оцепенение испарилось, и на парня обрушилось осознание того, что его отец погиб. Да еще такой страшной смертью. Проклятый Фостер трусливо исчез, оставив командира на растерзание «костяным», а он, Алексей, не смог помочь.

— Теперь подниматься на поверхность уже нет смысла, — продолжил Волков. — Полагаю, идти за наемником желания у тебя нет. Отправляйся в госпиталь, Алёша, пусть там займутся твои ранами. И еще раз повторю, держись.

Алексей судорожно сглотнул, словно пытался проглотить ком, застрявший в горле. Он чувствовал, что на глаза ему наворачиваются слезы, и эти слова утешения еще больше провоцировали их. Сейчас Ермакову больше всего на свете хотелось побыть одному. Раны не болели настолько сильно, как болело в груди, а в госпитале не было таких лекарств, которые могли унять боль потери.

— Разрешите удалиться, товарищ верховный главнокомандующий? — еле слышно спросил Алексей, не желая, чтобы его видели в таком состоянии. Александр был прав: если Ермаков-старший был настолько сильным, что не побоялся увести за собой «костяных», то он, Алексей, должен быть достоин носить его фамилию. Он должен быть мужчиной, а не сопливым щенком.

Волков молча кивнул, с сочувствием глядя на парня. Поведение Ермакова- младшего вызывало у Александра уважение к этому юноше, и в то же время он почувствовал сильную жалость к нему. Алексей был старше его собственного сына всего на пару лет, но война не была милосердна даже к молодым. Волков потерял своего ребенка в самом начале, и ему точно так же приходилось скрывать свое отчаяние.

Алексей молча покинул зал, надеясь, что хоть Лесков не бросится за ним с утешительными речами. Он чувствовал на себе его взгляд, когда приближался к двери, и невольно поймал себя на мысли, что не винит в случившемся этого полукровку. Дима рисковал точно так же, как остальные, и никто не мог обвинить его в трусости. Но кто знает, что было бы, если бы Лесков сдался «процветающим»? Возможно, сейчас Петербург был бы уже свободен. А, может, наоборот, проклятые богачи лишили бы их последнего оружия против «костяных», а затем оставили бы на растерзание этим тварям. Кого нужно было отдавать, так это Фостера. При мысли об Эрике сердце Алексея полыхнуло ненавистью, но, к сожалению, даже она не принесла ожидаемого облегчения.

Когда Алексей покинул зал, Дмитрий не вышел следом. Он прекрасно понимал, что присутствующие в этом зале считают его виноватым в случившемся, однако вряд ли станут это озвучивать. В конце концов, все, кто шел на поверхность, отправлялись туда добровольно, прекрасно осознавая, что назад они могут уже не вернуться. Александр был категорически против этой вылазки. Он вообще сомневался, что одна телепортационная арка может в корне изменить ход войны. Но Лесков верил в это, а с ним поверили и остальные. В какой-то момент Дмитрий дал жителям Петербурга надежду, которой после падения Адмиралтейской у них больше не осталось.

— Ты тоже отправляйся в госпиталь, — устало произнес Волков, взглянув на Лескова. — Никто не винит тебя в произошедшем. Ты тоже рисковал и вряд ли мог что-то сделать.

От этих слов Дмитрию легче не стало, однако сейчас он старался не думать об убитых товарищах. О них можно будет вспомнить позже, а сейчас у него осталось еще одно незаконченное дело.

— Мне нужно вернуться, — тихо, но уверенно произнес он. — Если Фостер еще жив, нужно забрать его оттуда.

— Не надо рисковать собой ради мести, — ответил Александр. — Рано или поздно «костяные» доберутся до него.

— Вот именно, что я не хочу, чтобы «костяные» до него добирались, — прервал его Дмитрий. — Нужно вернуть его на базу, и как можно скорее. Дело не в мести, Александр. Теперь он — один из нас.

— Ты соображаешь, что несешь? — возмутился один из военачальников. — Эта тварь бросила на растерзание Кирилла Ермакова! Ты вообще смотрел запись с камер беспилотника?

— А что бы на его месте сделали вы? — Лесков вопросительно вскинул бровь. — При нем не было ничего, что могло бы помочь Ермакову. Неужто ему стоило лечь рядом и ждать, пока его тоже разорвут?

— Ты продолжаешь выгораживать этого ублюдка, словно не он резал тебе лицо, — в этот момент Дмитрий услышал голос отца Эрики Воронцовой. Полковник мрачно смотрел на него, словно пытался понять, что у Лескова на уме.

— Фостер наконец определился на чьей он стороне, — ответил Дима. — Можете спросить Вайнштейна — он подтвердит. Не потому, что наемник нам сказал это лично, а потому что его энергетика изменилась. Он наконец понял, что без нас ему конец. Бывший хозяин больше не примет его.

— И ты пойдешь за ним? — спросил Полковник. — Раненый? Без оружия? Без какого-либо плана? Или ты надеешься, что мы пожертвуем еще людьми ради этого сукиного сына?

— Я ухожу один, — в тоне Лескова не было вызова. Он лишь констатировал факт, ведь ему на самом деле не были нужны сопровождающие. Единственная вещь, на которую он рассчитывал, сейчас находилась в кабинете дочери Полковника, и которую Дима в ближайшее время планировал забрать. Он отчетливо помнил, насколько усилились способности Альберта, когда тот сделал себе инъекцию «эпинефрина». Вот только Дмитрий не собирался вкалывать себе разом две ампулы — можно было попытаться по одной, но через промежуток времени. Возможно, эффект будет не таким мощным, но сейчас «костяные» тоже не сосредоточены в одном месте.

— Ты погибнешь, — Волков отрицательно покачал головой. Он ожидал, что полукровка отступит, узнав о перспективе идти наверх в одиночестве, но Лесков оставался непреклонен. — Займись своими ранами. Я запрещаю тебе уходить. Достаточно на сегодня жертв!

— Разве я спрашивал вашего разрешения? — поинтересовался Дима. — Позвольте вам напомнить, Александр: еще недавно местные желали изгнать меня на поверхность, а теперь вы мне запрещаете? Но если вас действительно заботит моя судьба, оставьте мне на связи одного оператора, на случай если снова наметятся вражеские беспилотники.

Не дожидаясь ответа, Лесков покинул кабинет и быстрым шагом направился в лабораторию. То и дело он поглядывал на радар, на котором медленно перемещалась красная точка. Каждая минута могла стоить Фостеру жизни.

С Эрикой Дмитрий столкнулся в коридоре. Он как раз подходил к ее кабинету, когда Воронцова окликнула его. С первого взгляда на нее Лесков понял, что девушке уже известно, что произошло на поверхности. На ее бледном лице читалась неприкрытая тревога, которая совершенно не вязалась с той Эрикой, которую Дмитрий видел сегодня утром.

Приблизившись к нему, девушка взяла его за руку, желая осмотреть раны.

— Я в порядке, — произнес Лесков, высвобождая свое запястье из ее пальцев. — Мне нужен «эпинефрин».

— Тебе нужно обработать раны и отдохнуть. Отвоевались уже, — перебила его девушка. В ее голосе отчетливо послышались металлические нотки. — Я только что из госпиталя. Не знаю, каким чудом вы вообще остались живы.

— Альберт использовал сыворотку, и она сработала. Ты была права, утверждая, что она усиливает способности полукровок.

— Она чуть не убила его! — воскликнула Эрика. — Чем вы думали, делая ставку на непроверенный препарат? Я видела Альберта в госпитале. Он сказал мне, что Ермаков и Фостер остались на поверхности, и что ты наверняка додумаешься идти за ними один. А в помощники возьмешь «эпинефрин». Но если Альберту ты сумел замедлить сердцебиение, то кто внушит это тебе?

— Смотрю, я зря опасался за его состояние. Если Вайнштейн снова стал болтливым, значит, опасность миновала, — с досадой заметил Лесков.

— Ты убьешь себя, чертов камикадзе, а я буду винить в этом себя! Откровенно говоря, мне плевать, что ты с собой сделаешь, меня волнует лишь собственное спокойствие.

— Ты хочешь, чтобы нас слышали все на этом этаже, или мы всё же зайдем в кабинет? — сквозь зубы процедил Дима.

Смерив Лескова испепеляющим взглядом, Эрика коснулась ладонью сенсорной панели замка и первой вошла в комнату.

— Делай что хочешь, но «эпинефрин» ты не получишь, — добавила она. — Если тебе жить надоело, придумай какой-нибудь другой способ. Можешь застрелиться, повеситься, отравиться…

— Эрика, у меня нет времени, — спокойно, но в то же время твердо произнес Лесков. Он все еще не хотел использовать на девушке свои способности, прекрасно понимая, что после такого между ними все будет кончено. Однако на данный момент он был готов пожертвовать их едва наладившимися отношениями.

Воронцова бросила на него гневный взгляд, но в этот момент она словно прочла его мысли и невольно отшатнулась от него. Девушка опустила глаза, чувствуя, как ее сердце начинает биться быстрее. Осознание того, что Лесков все равно пойдет наверх, окатило ее ледяной волной.

— Сейчас принесу, — понизив голос, произнесла она, после чего скрылась в соседней комнате. Через минуту Эрика вернулась, держа в руке футляр со шприцем

и ампулами. Протянув его Диме, она тихо добавила: — Хотя бы коли через промежуток времени. Не сразу две. Шприц сам сканирует расположение вен, так что…

— Я знаю, спасибо, — ответил Дима, пряча сыворотку в карман.

Он уже хотел было покинуть кабинет, но у самой двери остановился и обернулся на Эрику. Девушка пыталась выглядеть спокойной, но в этот раз равнодушие давалось ей значительно тяжелее, чем с утра. Она смотрела на него, потерянная, и в то же время больше не пыталась задержать его.

Видя ее состояние, Дмитрий вернулся и, притянув девушку к себе, поцеловал ее в висок. Она не обняла его в ответ, напоминая мраморное изваяние, лишь на миг прижалась щекой к его щеке и закрыла глаза. Сейчас ее переполняли отчаяние и злость на собственное бессилие, что она не может удержать его здесь.

Когда Лесков скрылся за дверью, Эрика почувствовала, как по ее телу пробежал нервный озноб. Мало того, что ее сыворотка чуть не убила Альберта, так теперь еще и Дима собирается использовать препарат на себе. К тому же он идет наверх один, не имея никакой поддержки. И если утром у него хотя бы был минимальный шанс вернуться живым, то теперь…

Теперь шансы тоже были, причем на данный момент Лескову казалось, что их гораздо больше. Во-первых, «процветающие» не будут ждать, что после провальной вылазки, кто-то из выживших появится на поверхности так скоро. Во-вторых, часть «костяных» уничтожила Нева, и перемещаться по городу станет немного проще. В- третьих, еще никто не отменял факта, что чем меньше группа, тем ей проще пройти незамеченной.

Что касается «эпинефрина», то Дмитрий предпочитал с ним осторожничать. Эрика была права, сказав, что в случае чего, он не сможет внушить себе ровное сердцебиение. Поэтому препарат по-прежнему оставался опасен. Но еще Эрика как- то упоминала, что «эпинефрин» разработан на основе ДНК Лескова, и вполне возможно, что как раз-таки Дима перенесет инъекцию более спокойно, чем Альберт.

Конечно же, ему было страшно. Сейчас, наскоро смыв с себя кровь и обмотав испорченный пулями рукав чистой лихтиновой тканью, Дмитрий старался не думать о том, что ждет его на поверхности. Для кого-то он мог показаться героем, для кого-то — конченым идиотом, а для кого-то просто предателем, который несмотря на смерть Кирилла Ермакова, все равно идет на поверхность за его «убийцей».

На самом деле Лесков шел наверх не потому, что Эрик решил стать одним из них, и даже не из-за полезных способностей этого наемника. Фостер обладал нужной информацией касательно других «иных», с которыми вместе когда-то работал на правительство США. Если конкретнее, то он знал о расположении четырнадцатилетнего парня, Адэна, или, как его еще называл Фостер, Лунатика. Именно этот мальчик был способен отыскать всех остальных. Если, конечно, он до сих пор жив.

Когда Дмитрий поднимался на поверхность во второй раз, его не провожали. Теперь его спутниками были лишь гробовая тишина тоннелей да собственные мысли. Покинув кабину лифта, Лесков вколол себе первую ампулу «эпинефрина». Он ожидал, что его сердцебиение сразу же ускорится, он почувствует какой-то энергетический всплеск и вообще впадет в состояние берсерка, как какой-нибудь супергерой из фильма. Но ничего не произошло.

Лесков недоверчиво посмотрел на пустой шприц в его руке, поражаясь отсутствию изменений. Быть может, именно поэтому Альберт вколол себе сразу вторую, что в итоге чуть не убило его.

«Ладно, пока что можно и подождать», — подумал мужчина, вставляя в шприц вторую ампулу, на случай, если он сейчас столкнется со стаей «костяных». Затем, используя способности внушения страха, он отправился вперед. Шлем Дмитрий предпочитал нести в руке, чтобы ящеры могли видеть его глаза, да и ему самому без прибора ночного видения ориентироваться было гораздо проще. То и дело он поглядывал на красную точку на радаре. Судя по нему, Фостер забрался в какое-то здание и теперь находился там.

Так как Дворцовый мост был разрушен беспилотником, Дмитрию пришлось идти к Благовещенскому мосту, к которому, на его удачу Эрик был ближе. Если радар не ошибался, то наемник укрылся в полуразрушенном здании отеля «Дворец Трезини». Лесков хорошо помнил эту гостиницу — здесь он не раз останавливался со своими «подружками» и впервые попробовал кокаин. Будучи опьяненным своим быстрым богатством, Дмитрию хотелось перепробовать все развлечения «золотой молодежи», пока до него наконец не дошло, насколько это глупо и бессмысленно.

Первое, что несколько удивило Дмитрия — это то, что несмотря на расстояние, которое он уже прошел, ему до сих пор не встретился ни один «костяной». Сейчас Лесков уже находился где-то под Николаевским Дворцом, однако канализационные тоннели по-прежнему оставались пустыми. Казалось, что ящеры попросту вымерли, и теперь люди без всяких опасений могли передвигаться под землей. Однако Лесков ошибался. Он полагал, что всему виной была удача, которая наконец-то вспомнила о нем, вот только это было не совсем так. «Костяные» по-прежнему бродили по тоннелям канализации и прекрасно слышали лихтиновый запах, исходящий от Дмитрия.

Однако приблизиться к нему они не смели. Одна ампула «эпинефина класса А» усилила способности Лескова настолько, что ящеры, даже несмотря на голод, старались не попадаться ему на глаза.

Наконец Лесков добрался до открытого люка и поднялся на поверхность. Яркое солнце на миг заставило его зажмуриться, и Дмитрий почувствовал, как теплые лучи ласково коснулись его лица. Осень уже захватила город, но последние крохи лета все еще ощущались в воздухе. Только сейчас мужчина осознал, как давно он не видел настоящего дневного неба. Проекция в жилой части подземного города сейчас казалась ему жалкой пародией.

Однако очарование этой красоты было изуродовано тем, что осталось от когда- то красивейшего города Европы. Его дома напоминали обломанные зубы, которые острыми клыками вонзались в облака, улицы были скованы железными цепями машин, на тротуарах лежали разлагающиеся трупы. Зловоние витало в воздухе. Но страшнее всего этого было именно гробовое молчание. Не было ни одного зверя, ни единой птицы.

Стараясь больше не задерживаться, Лесков поспешил к Набережной. Ему оставалось лишь перейти Благовещенский мост, чтобы добраться до наемника. «Костяных» по-прежнему нигде не было, а сломанных роботов Лесков старался обходить стороной, чтобы те не дай Бог его не заметили.

На мосту Дмитрий почувствовал себя немного увереннее. Среди машин передвигаться можно было быстрее, благо, здесь его заметить будет сложнее. Единственную опасность на данный момент представляли вражеские беспилотники. Оператор уже раз предупредил Лескова о приближающейся «пташке», и тот успел укрыться под грузовиком.

Уже приближаясь к «Дворцу Трезини», Лесков заметил первых «костяных». Их было около дюжины. Твари рыскали вокруг здания, чувствуя запах их добычи.

Спрятавшись за сгоревшей машиной, Дмитрий бросил взгляд на часы и вколол себе еще одну ампулу. Он все еще не был уверен, что «эпинефрин» сработает. Но в этот раз он почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее.

То, что сыворотка подействовала, Дмитрий понял по мерзкому пронизывающему «крику», который издал один из «костяных», прежде чем броситься наутек. Следом за ним последовали и остальные твари. Тогда Лесков вложил в шприц третью ампулу и направился к зданию.

Сердце сильно стучало в груди, однако мужчина не чувствовал той боли, о которой говорил Альберт. Да, было ощущение, словно что-то давит на ребра изнутри, но его нельзя было назвать болезненным. Особенно в сравнении с тем, что Дима переживал в детстве во время всплеска адреналина. Тогда ему казалось, что ему бьют по грудной клетке огромной кувалдой, и от этой безумной боли не то что соображать, даже сделать вдох было невозможно.

Дмитрий миновал разрушенный памятник и вошел в здание. Сильный запах разложения ударил в нос, и мужчина прижал ладонь к лицу, пытаясь побороть приступ дурноты. Красная точка на радаре увеличилась. Значит, Фостер точно был где-то здесь, вот только звать его по имени Лесков не торопился. Он посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж здания, затем скользнув взглядом по вестибюлю отеля, прикидывая, куда бы он сам пошел на месте Фостера.

«В подвал», — немедленно подсказал внутренний голос.

На ресепшене Лескова встретила покойница. Она лежала на полу рядом с регистрационной стойкой. Наверное, когда-то она была красивой жизнерадостной девушкой, которая очень гордилась работой в столь престижном отеле. Дмитрию невольно вспомнилось, как он с легкостью оставлял женщинам большие чаевые только за их внешность. Пока не перетравил их всех.

Спустившись в подвал, мужчина сразу обратил внимание на следы свежей крови на перилах. Бордовые разводы были повсюду, что ясно говорило о том, что Эрик серьезно ранен.

— Фостер, — тихо позвал его Лесков, приближаясь к двери. На ее поверхности отчетливо виднелись следы от когтей. Тогда Дмитрий попытался было открыть ее, но дверь не поддалась. Она была заперта изнутри, и лишь чудом сдержала нападение «костяного». Видимо, Фостер снова применил свою способность делаться незначительным, и это ненадолго его спасло.

— Эрик, открой, — чуть громче позвал его Дмитрий, перестав использовать внушение страха.

Ответа не последовало, и Лесков уже подумывал о том, чтобы обратиться за помощью к «костяному», как раздался звук сдвигаемого тяжелого предмета, а затем замок тихо щелкнул. Дверь слегка приоткрылась, и Дмитрий увидел бледное лицо Эрика. Наемник медленно отступил на пару шагов, после чего без сил опустился на пол. Весь его правый бок был залит кровью.

— Барон? — еле слышно произнес Фостер. Ему уже казалось, что от боли и потери крови он начал бредить. Ведь что здесь делать Лескову, который вместе с остальной группой вернулся на базу?

— «Костяной» что ли? — спросил Дмитрий, приблизившись к Эрику и опустившись подле него.

— Нет, металлический осколок.

— И вы додумались его вырвать, — мрачно заметил Лесков, глядя на рану. Ее уже покрывала чешуя, однако состояние Фостера не сильно отличалось от состояния Вайнштейна.

— Да, дерьмовая была идея, — отозвался парень. Каждое слово давалось ему с трудом. — Единственная моя мечта — это вырубиться, но я даже этого не могу, так как сильно наследил кровью, и эти хвостатые ублюдки сразу меня находят… А что, что здесь делаете вы?

— Как видите, пришел за вами, — ответил Лесков, снимая с себя рюкзак. Фостер молча наблюдал за тем, как он достает ампулы с обезболивающим, бутылку воды и кусок лихтиновой ткани. — Смоем кровь и будем убираться отсюда.

— Звучит шикарно, но я вряд ли смогу сейчас идти, босс, — Эрик слабо усмехнулся.

— Тем не менее придется, — Дмитрий был неумолим. — Отдыхайте, пока я разбираюсь с вашей раной.

На какое-то время воцарилось молчание — Фостер лежал на полу с закрытыми глазами и боролся с желанием провалиться в спасительный сон. Обезболивающее начинало действовать, отчего парню еще больше хотелось спать.

— Что случилось потом, когда Ермаков погиб? — спросил Дмитрий, и в тот же миг Эрик открыл глаза. Он затравленно посмотрел на Лескова, после чего тихо произнес:

— Я же сказал, что поеду один. Он сам ко мне прицепился! Вы же слышали, что я был против… Я не мог ему помочь. Они бы и меня сожрали!

— В данном случае я вас не обвиняю. Меня интересует ваше ранение.

— А, — в глазах Фостера немедленно промелькнуло недоверие. Барон наверняка что-то замыслил, поэтому и говорит так. Главное, понять, что ему лучше ответить.

— «Процветающие» активировали робота, — нехотя ответил Эрик. — Он был раздолбанным, поэтому не мог ни стрелять, ни двигаться, и они взорвали его. Собственно, его кусок и вспорол мне брюхо. А так в целом все хорошо. Даже позитивно.

— Оно и видно, — ответил Лесков, быстро смывая с чешуи Фостера кровь.

— Вы правда не вините меня?

— Нет. Я бы поступил так же.

На какой-то момент снова воцарилось молчание. Эрик переваривал услышанное, пытаясь найти подвох, а Дмитрий занимался его раной.

— Можно вопрос? — Фостер все же решил спросить напрямую.

— Смотря какой.

— Почему вы вернулись за мной? Ермаков ведь погиб, так что я не поверю, что вы шли за ним. Русский беспилотник наверняка зафиксировал произошедшее. Так что, возвращаемся к исходному: почему вы здесь?

Лесков бросил взгляд на настороженное лицо Эрика и мысленно усмехнулся. Когда-то он и сам был таким же — ему всюду мерещился подвох.

— Я не привык бросать своих, — наконец ответил Лесков.

Обычно такая фраза производила эффект на кого угодно, но Фостер как всегда оказался «счастливым» исключением. Его взгляд сделался еще более подозрительным, после чего он тихо спросил:

— Своих? С каких это пор Черный Барон вписал меня в ряды «своих»?

— Я же не уточнил кого из «своих», — ровным тоном ответил Дмитрий. — Друзей, врагов, слуг, марионеток — вариантов ведь много…

Услышав это пояснение, Эрик невольно рассмеялся, но тут же зашипел от боли.

— А я то было решил, что Барон уже не тот, — выдавил он, наблюдая за тем, как Дмитрий срезает остатки окровавленной ткани и обматывает область раны лихтиновой тканью.

Лесков тихо усмехнулся, и в этот момент Эрик поймал себя на мысли, что почему- то именно сейчас он впервые не испытывает к Дмитрию прежней ненависти. Этот странный русский пришел за ним один, словно забыл, кто несколько недель назад публично разрезал ему лицо. Но еще более странным было осознание того, что кто-то пришел к нему, Эрику, на помощь. Он привык полагаться только на самого себя и плевать хотел на окружающих. Таким его воспитала сама жизнь. Все его близкие либо отказались от него, либо использовали в своих целях. И тогда Эрик понял, что привязанность — это самая непростительная слабость, которая может случиться с человеком. Быть одиночкой проще, умнее и выгоднее.

«Все равно из-за этого ублюдка порушилась моя жизнь в Сиднее», — Эрик нарочно напомнил себе об этом. «Если бы не он, я бы и дальше жил в своем трехэтажном доме на берегу океана среди „процветающих“… А эти богатые суки и дальше продолжали бы меня использовать».

— Как на вас подействовал «эпинефрин»? — внезапно поинтересовался Дмитрий.

От этого вопроса у Эрика внутри снова все похолодело.

— Никак, — осторожно ответил он. — Я не успел им воспользоваться. Он вывалился, когда меня взрывной волной сбросило с мотоцикла, а искать его уже не было времени. Кругом были эти хвостатые уроды… Если вы думаете, что я украл препарат, чтобы подставить вас…

— Ты подставил, но это уже не важно, — ответил Дмитрий. — В твоем случае я бы поступил точно так же.

— Какого черта вы меня оправдываете? Вы что-то задумали, да? — наконец Эрик не выдержал. Он впервые столкнулся с такой ситуацией и не понимал, как на нее реагировать.

— Угомонитесь, — Лесков чуть нахмурился. — Я лишь ставлю себя на ваше место. Ваше поведение мне понятно… Теперь помолчите и посмотрите мне в глаза. Мне не нужно, чтобы вы меня боялись.

— Что вы имеете ввиду? — начал было Эрик, но в этот момент взгляд Лескова подействовал. А осмелевший наемник больше не стал сдерживаться:

— Не знаю, с чего ты решил, что я тебя боюсь? Мне удобно на тебя работать, потому что ты даешь мне безопасность. И вообще, ты далеко не первый «шепчущий», с кем я имею дело. Разобраться с тобой, как раз плюнуть!

— Как быстро подействовало, — усмехнулся Дмитрий, услышав «храбрые» речи спасенного. — Поднимайтесь же. Я не собираюсь носить вас на руках.

Эрик подчинился.

Добравшись до вестибюля, Лесков прислонил Эрика к стене и вколол себе третью ампулу. В этот момент его глаза окрасились медным, а сердце снова забилось в ускоренном ритме. Возможно, это было слишком скоро, но сейчас Лесков уже не смел рисковать. Он снова стал использовать свои способности внушения страха, благо, на Фостере они в данный момент не сказывались.

— А куда подевались все «костяные»? — устало спросил американец, когда они перешли мост. То, что им до сих пор не встретилась ни одна из этих тварей, казалось ему чем-то из рода фантастики.

Лесков не ответил. Он старался не отвлекаться на ненужные объяснения, и Эрик больше не тревожил его. Каждый шаг давался парню все тяжелее.

В какой-то момент оператор снова доложил о приближении вражеского беспилотника, и пришлось искать укрытие под очередной машиной. За это время Эрик провалился в беспамятство, и Дмитрию пришлось приложить усилия, что привести его в чувства.

— Надеюсь, ты не передумал собирать телепорт? — тихо спросил Фостер, когда они спустились в канализацию.

— Дело не в том, передумал я или нет — у нас нет другого выбора. Пока война идет на нашей территории, «процветающим» ничего не грозит.

— Пока я жив, они никогда не будут чувствовать себя в безопасности, — губы Эрика тронула слабая улыбка. — Но что касается телепорта… Ты прав… Нам… Нужна эта арка… Найдем Лунатика… И тогда они запоют…

Дмитрий в который раз проигнорировал фамильярное «тыканье» со стороны «осмелевшего» Фостера, так как его внимание переключилось на кличку Джейка:

— Вы уверены, что знаете, где сейчас находится этот парень? Прошло немало времени с тех пор, когда вы виделись в последний раз.

— Мы виделись… Два дня назад, — еле слышно ответил Эрик. — Он… Приходил… Ко мне.

— Приходил?

— Да, во сне.

— Приходил или приснился? — уточнил Дмитрий. Ему показалось, что Эрик начинает бредить.

Услышав этот вопрос, Эрик слабо усмехнулся:

— Я не спал… Если… «Блуждающий во сне».. Приходит… его видно так же отчетливо… Как ты… Сейчас видишь… Меня…

Глава XXV

Последний отрезок пути дался Эрику особенно тяжело. Обезболивающее хоть и принесло временное облегчение, но сил оно не прибавляло. Фостер стремительно слабел, и вскоре им пришлось остановиться, чтобы немного передохнуть.

Бледный, как полотно, наемник прижался щекой к холодной стене тоннеля и закрыл глаза. На лбу у него выступила испарина, голова кружилась, а к горлу то и дело подкатывала тошнота. Слабость растекалась по телу, подобно яду, который превращал кости в клочья ваты, а сознание — в сплошное черное пятно.

Дмитрий опустился подле Эрика и принялся терпеливо ждать, когда парень немного оклемается. Теперь уже они были в относительной безопасности. Здесь машины «процветающих» не могли их достать, а «костяные» никогда бы не посмели приблизиться. Действие «эпинефрина класса А» произвело феноменальный эффект, и, хотя Лесков пока еще мог лишь догадываться об этом, он понимал, что без этого препарата его и Эрика уже давным давно растерзали.

Взглянув на часы, Дмитрий на всякий случай вколол себе еще одну ампулу. До базы оставался внушительный кусок, поэтому мужчина не стал полагаться на удачу. Инъекция вызвала уже привычное учащенное сердцебиение, и в этот момент Дима поймал себя на мысли, что его раненая рука больше не болит. Удивленный своим открытием, он поспешно размотал лихтиновую ткань, однако чешуя на его коже никуда не исчезла.

«Если бы эта сыворотка еще и залечивала раны, получилось бы слишком сказочно», — с некоторым разочарованием подумал Дмитрий. Но, видимо, в качестве обезболивающего эта штука все-таки могла послужить. Во всяком случае, после инъекции боль на время отступала.

Дмитрий снова взглянул на часы. Прошло уже около пятнадцати минут, поэтому пора было будить Фостера и двигаться дальше. Наемник попытался было воспротивиться, однако Лесков буквально насильно поднял его на ноги и повел дальше.

— Ну и… Где эта… хваленая… русская… доброта? Даже… сдохнуть спокойно… не дадут… — еле слышно пробормотал Эрик.

— Успеете еще, — обнадежил его Дима, на что Фостер тихо усмехнулся.

— Намек на то… Что меня ваши… грохнут?

— Если вы хотя бы для разнообразия будете держать рот в закрытом положении, у вас появится хотя бы минимальный шанс избежать столь неприятной участи.

— Они… в любом случае… ненавидят… меня.

— А вы перестаньте провоцировать всех, кто попадается вам на пути. Я понимаю, что в ваши планы не входило воевать на стороне русских, но иногда обстоятельства играют против нас. Приходится подстраиваться. Относитесь ко всему философски, Эрик. Я вот тоже не планировал жить в катакомбах и носить вместо «Бриони» лихтин.

— Ты мог… быть… сейчас в Сиднее, — Фостер слабо усмехнулся. — А мне бы… мне бы не пришлось… тащиться сюда… чтобы тебя… убить… Так что… Это твоя вина… Ни себе… Ни людям.

— Единственная поговорка, которую вы применили по назначению, — заметил Дмитрий.

— Идемте, Эрик, мы почти у цели.

Фостер еле заметно кивнул, чувствуя, что силы, подаренные той недолгой передышкой, снова иссякли. Он толком не помнил, как Дмитрий ввел его в лифт, как позволил ему опуститься на пол, как затем его укладывали на носилки. Голос Барона доносился до него, как в тумане, а затем Эрик провалился в черную яму забытья.

— Сомневаюсь, что в этом госпитале найдется хотя бы один врач, который захочет ему помогать, — мрачно произнес один из солдат, держащих носилки. — Если бы не мое к вам отношение, Дмитрий Константинович, я бы не стал исполнять ваше распоряжение. В жизни бы не прикоснулся к этой американской гниде. Пусть подыхает, мразь!

Дмитрий ожидал подобной реакции. Эмоции солдат были буквально выгравированы на их лицах, когда двери лифта отворились, и они увидели в кабине Эрика. Уже все на Спасской знали, что случилось с Кириллом Матвеевичем, и в его смерти люди винили исключительно Фостера. Они называли его крысой, предателем, который «исчез» при виде «костяных» и тем самым подставил под удар своего командира.

Ермакова-старшего уважали, как его начальство, так и подчиненные. Для кого- то этот человек стал примером для подражания, для кого-то — хорошим другом и наставником, а для кого-то немного отцом, который всегда мог найти нужные слова поддержки. После падения Адмиралтейской Кирилл Матвеевич изо всех сил старался приободрить отчаявшихся солдат, вернуть им боевой дух, вдохнуть в них хотя бы тень ушедшей надежды. Этот человек жил, как герой, и погиб такой же героической смертью. Он никогда не прятался за спины солдат, последним оставлял поле боя и, казалось, никогда в жизни ничего не боялся. И почему-то именно такому человеку было суждено погибнуть от предательства чужака, которого Лесков с каким-то неадекватным упрямством продолжал защищать.

Двуликая тварь, которую Дмитрий так недальновидно пригласил в свои союзники, видимо, обладала недюжим актерским талантом и умела располагать к себе. Солдаты были уверены, что он что-то наплел Лескову о том, что у него не было другого выхода, что «костяные» бы его разорвали… Но выход был всегда. Если бы у Эрика хватило мужества принять удар на себя, Кирилл Матвеевич выиграл бы спасительные секунды и, быть может, сумел бы скрыться. Вот только Фостер этого не сделал, и даже его тяжелое состояние не могло смягчить сердца людей.

— Удивлюсь, если он вообще переживет эту ночь, — произнес второй солдат, с презрением взглянув на раненого. — Вы, извините, Дмитрий Константинович, но вы совершили страшную ошибку, притащив его сюда.

— Мне стоило остаться с ним наверху? — прохладным тоном поинтересовался Дмитрий. Они шли по направлению к госпиталю, и Лесков понял, что лучше сопровождать Эрика до самой палаты.

— Зачем вы вообще пошли наверх во второй раз? Эта тварь убила Ермакова!

— Ермакова убили «костяные».

— По вине этого выродка! Если бы он не «исчез», Кирилл Матвеевич был бы жив. Эта американская сука сбежала, оставив его на растерзание! Я видел запись собственными глазами!

— Значит, посмотрите еще раз, — ответил Лесков, отчеканивая каждое слово. — Если вы и во второй раз ничего не поймете, то я вам объясню.

— Нет уж, объясните сейчас! Нам очень интересно, почему вы оправдываете этого ублюдка! — снова вступил в диалог первый солдат.

— Потому что, когда пала Адмиралтейская, я так же оправдывал вас, «спасских». Что-то вы не бросились к нам на помощь, когда нас рвали «костяные». Кажется, ваше руководство сочло подобное геройство бессмысленным, ведь у вас, как и у Фостера, не было необходимого оружия…

Глядя, как вытягиваются лица солдат, Дмитрий криво усмехнулся и добавил:

— Прошу прощения, что вызвал у вас столь неприятные воспоминания. Подумал, что на примерах получится нагляднее.

По пути до госпиталя больше никто не проронил ни единого слова. Солдаты молча переваривали услышанное, чувствуя себя немного неловко, в то время как Дмитрий старался игнорировать взгляды встречающихся им по дороге людей. При виде Эрика в глазах горожан вспыхивали ненависть и отвращение, а затем они переводили непонимающий взгляд на него, Лескова. И от этого мужчине становилось не по себе. Он столько времени потратил на то, чтобы хоть немного понравиться этим людям, как ситуация с Фостером снова разом перечеркнула все его усилия.

Люди действительно не понимали, как воспринимать поведение Дмитрия. Мало того, что он оказался полукровкой, «шепчущим», так еще и его стремление выгородить Эрика доходило до жестокого абсурда. Казалось, Дмитрий попросту плюет на чувства своего народа, особенно сейчас, отправившись на поверхность за виновником гибели Кирилла Матвеевича. И это все при том, что сын убитого, Алексей, едва ли не громче всех заступался за Лескова, когда его хотели изгнать.

Добравшись до госпиталя, Дмитрий распорядился, чтобы Эрика разместили на том же этаже, что и остальных сегодняшних раненых, то бишь выделили ему отдельную палату. Санитары скривились, но все-таки выполнили указание. В конце концов, Лесков входил в совет Спасской, а это означало, что его приказы все еще имели какой-то вес.

Но уже через несколько минут в палату к Фостеру вошел главврач госпиталя и металлическим тоном приказал «убрать эту дрянь из его больницы». Санитары с усмешкой переглянулись, заметив, как меняется лицо Дмитрия. Из-за своего принципиального характера Борис Степанович был широко известен не только на территории Спасской. Недоброжелатели называли его упрямым и конфликтным, но профессионализм этого человека заметно перевешивал все его недостатки, поэтому с ним приходилось считаться. Борис Степанович не боялся оспаривать даже решения совета, если они казались ему нелепыми. В его госпитале царили свои порядки, изменять которые имел право только он сам.

— А как же хваленая клятва Гиппократа? — нарочито спокойно поинтересовался Лесков, тем не менее на всякий случай преграждая санитарам путь.

— Клятва Гиппократа распространяется на людей, — прогремел Борис Степанович.

— А это — нелюдь, и нечего марать об него наши простыни.

— Нелюдь — потому что полукровка? — мягко спросил Дмитрий.

— Потому что мразь!

— Позвольте вам напомнить, Борис Степанович, что я вхожу в совет этой станции, и если вас что-то не устраивает, подайте свою жалобу в письменном виде — мы рассмотрим ее на общем собрании. А пока извольте выполнять то, что от вас требуется. Или хотя бы не мешайте это делать другим.

— Да что ты говоришь, парень? — Борис Степанович скрестил руки на груди, всем своим видом давая понять, что проще разбить кулаком скалу, нежели переубедить этого врача. Чем-то он и впрямь походил на скалу: рослый, плечистый, крепкий. Такой человек скорее должен был колотить грушу в боксерских перчатках, но никак не проводить сложнейшие хирургические операции.

Он навис над Дмитрием, мрачно глядя на него с высоты своего роста.

— Позволь-ка тебе напомнить…, - мужчина нарочно выделил интонацией слово «тебе». — Хотя ты, может, этого не знаешь, но я тебя просвещу: здесь влияние совета заканчивается. Занимайтесь войной, политикой, да чем хотите, главное, не лезьте в это здание! На этой территории решаю я. Не хотите считаться с моим мнением, лечитесь где-нибудь в другом месте. А ты, салага, лучше держи язык за зубами. Вот когда тебе исполнится полтинник, тогда и будешь разговаривать со мной на равных, а пока беги к Волкову и прихвати с собой эту падаль. В последний раз повторяю: в моей больнице этот находиться не будет!

— Отчего же в этой больнице находились те, кто бежал с Адмиралтейской? — по- прежнему спокойно поинтересовался Лесков. То, что этот человек позволил себе разговаривать с ним в таком тоне, чертовски взбесило Дмитрия, но виду он решил не подавать. Таких людей, как Борис Степанович, отсутствие реакции раздражает гораздо больше, чем встречные эмоции.

Заметив легкое замешательство собеседника, Лесков продолжил:

— Может, я вас неверно понимаю, но… Судя по вашей логике, все жители должны были остаться на атакованной «костяными» станции и спасать друг друга. Так сказать, героически принять удар на себя. И плевать, что полягут все — главное, чтобы другие не осудили.

— Да что ты несешь! Ваши солдаты ценой своей жизни защищали женщин, детей и стариков. Они старались увести хоть кого-нибудь!

— Верно. Но только не обреченных. Когда нет оружия, невозможно вырвать у ящера его жертву. Можно только умереть рядом. Впрочем, если вы не верите мне, вы всегда можете на досуге прогуляться на поверхность и познакомиться с этими существами лично.

— Ермаков не был обречен! Американец прикрылся им, как щитом. Должны были напасть на него, а он исчез, трус проклятый!

— Этот, как вы выразились, трус увел за собой несколько сотен «костяных», приманивая их на собственную кровь. И, если вы так хорошо осведомлены о происходящем, то должны знать, что он был против сопровождающего. Скажу даже больше: я тоже считаю, что Ермаков поехал с ним напрасно. Быть может, если бы он послушался Фостера, то был бы сейчас жив.

Какое-то время Борис Степанович молчал. Он не знал всех подробностей случившегося, поэтому слова Дмитрия все же произвели на него эффект. Взгляд мужчины переместился на Эрика. В этот момент американец показался ему совсем мальчишкой, сопляком, который влез в игру сильным мира сего и стал их марионеткой. Затем врач заметил зеленые полосы чешуи на запястьях парня, словно он пытался покончить собой, вскрыв себе вены. Хотя, если верить Лескову, таким образом он пытался приманить к себе «костяных». К себе, а не к Кириллу Матвеевичу.

— Черт с вами, — наконец произнес Борис Степанович, и, махнув рукой, направился прочь из палаты. Санитары проводили его взглядом с нескрываемой досадой, после чего удалились следом.

Оставшись наедине со спящим, Дмитрий опустился на стул и устало потер глаза. В этот момент он почувствовал, как усталость обрушивается на него, словно высоченный небоскреб. Мужчина даже не знал, чего ему сейчас больше хочется: пить, есть, спать или помыться. Но вместо этого Лесков остался «прикованным» к человеку, который большую часть их знакомства пытался его подставить или убить.

«Нужно найти Артема, чтобы осмотрел его», — подумал Дмитрий. Если бы не ранение Альберта, все было бы куда проще, а пока что на данный момент «четырехглазый» оставался единственным врачом, к которому Дмитрий рискнул бы обратиться. Вопрос заключался в том, как это сделать, при этом не оставляя Фостера одного. Может, где-нибудь и существовали кайрамы, способные клонировать себя, но Лесков, увы, к таким не относился. А это означало, что едва он выйдет за пределы этой комнаты, к Эрику могут нагрянуть «посетители». И вряд ли они принесут с собой апельсины.

Судя по настроению местных жителей, оставаться на поверхности для Эрика было ненамного опаснее, чем здесь. В теории, если поговорить с ними, люди воспримут ситуацию адекватнее. Однако снежный ком, вызванный гибелью Ермакова, уже разросся до таких масштабов, что мог раздавить Фостера раньше, нежели Дмитрий успеет что-то исправить.

— Проклятье! — вырвалось у Лескова. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать от себя сонливость, а затем принялся мерить шагами комнату. Нужно было что-то придумать, и желательно как можно скорее.

В какой-то момент Дмитрий едва не вздрогнул от неожиданности, когда в дверь пару раз настойчиво постучали, а затем она моментально приоткрылась. В проеме показалась голова Георгия Лосенко, не такая веселая, как обычно, но все же было видно, что Лось рад их встрече.

— Я беспокоился, — пробасил он. — Реально стреманул за тебя, когда ты ломанулся наверх один. Тем более из-за америкоса… Это, забыл… Войти можно-то?

— Да заходи ты уже, — раздался встревоженный женский голос, в котором Дмитрий сразу узнал Оксану. Голова Лося исчезла из проема, и спустя миг эти двое уже вошли в комнату. Лесков посмотрел на них так, словно это были два ангела, посланные к нему самим Господом Богом.

— Оксан, найди мне Артема, — произнес он, шагнув девушке навстречу. — Позови его, пожалуйста, сюда. Скорее.

— Если для наемника, то Борис Степанович настрого запретил…

— Для меня, — не желая тратить время на попытки переубедить Оксану, Лесков решил солгать. Он положил руку на бок, делая вид, что ему больно, и в глазах девушки немедленно отразился страх.

— Сейчас, — воскликнула она, заметно побледнев.

Оксана уже хотела было броситься к двери, но Георгий опередил ее. Мужчина вылетел из комнаты и стремительно помчался по коридору, попутно спрашивая каждого встречного, не видел ли тот рыжего очкастого врача по имени Артем.

— Он приведет, — растерянно произнесла Оксана, после чего снова приблизилась к Дмитрию. — Что ты стоишь? Сядь, ради Бога! Мне нужно осмотреть твою рану. Давай помогу снять…

Она уже потянулась к пуговицам на куртке Димы, как тот мягко перехватил ее РУку.

— Это необязательно. Раны уже закрылись, — ответил он, после чего убрал ладонь с якобы пострадавшего бока и продемонстрировал ничем не поврежденную ткань.

— Лжец. Надо было поверить первому впечатлению, что Артем тебе понадобился для него, — Оксана чуть нахмурилась, бросив взгляд на Фостера, однако по- настоящему разозлиться не смогла. Она была слишком рада видеть Дмитрия живым, чтобы сейчас закатывать ему сцену.

Чуть помолчав, девушка тихо добавила:

— Мне жаль, что все так получилось… Кирилл Матвеевич был замечательным человеком. Наверное, из начальства он единственный воспринимал меня не как беспомощную девчонку, а как солдата. Хвалил меня на занятиях. А Константин…

Заметив, что Дмитрий опустил глаза, она прервалась. На какой-то миг в комнате воцарилась тяжелая гнетущая тишина, а затем девушка не выдержала и первой обняла его.

— Тебя никто не винит, — тихо прошептала она, погладив Лескова по волосам.

— Мне от этого не легче, — отозвался он, обнимая девушку в ответ.

Воспоминания о случившемся обрушились на Дмитрия с новой силой. Он как будто наяву услышал крики своих товарищей, увидел их истерзанные тела. Кирилл, Тимур и Константин были его друзьями. Пускай не такими близкими, как Иван или Рома, но он по-своему дорожил ими. И сейчас мысль о том, что этих людей не стало, показалась невыносимой.

Оксана понимала его состояние, поэтому предпочитала молчать. На смену словам пришли слезы, и девушка ощутила, как одна из них скатилась по ее щеке. Она уткнулась лицом в его шею, невольно наслаждаясь теплом любимого человека.

«Господи, спасибо, что вернул его живым», — подумала Оксана, но в этот момент Лесков отстранился. Он почувствовал, как ее губы коснулись его шеи, возможно, случайно, но от этого прикосновения Диме стало не по себе. Отступив на несколько шагов, мужчина предпочел сделать вид, что не заметил слез на лице девушки, чтобы своими утешениями ненароком снова не подать ей надежду.

К счастью, неловкая пауза не затянулась. Спустя минуту в комнату стремительно ворвался Лось, таща за собой худенького рыжеволосого врача.

— Фортануло, что перехватил его сразу после операции! — выпалил с порога он, кивнув в сторону Артема. — Держись, Димон, лепило поможет!

Однако «лепило» оказался более внимательным и первым делом заметил, что никакой раны на боку у Лескова нет. Для умирающего, коим его описал Лось, Дима выглядел подозрительно хорошо.

— Что за цирк? — не выдержал очкарик, строго глядя на Лескова снизу вверх. — Ты ведь не ранен!

— Как не ранен? — эхом подхватил ошарашенный Георгий.

Спустя еще минуту споров и объяснений, Артем наконец нехотя приблизился к Эрику, собираясь осмотреть его рану.

— Не знаю, — задумчиво произнес он. — Я никогда не имел дело с «иными». Из-за чешуи я в любом случае не смогу его оперировать. Если только срезать ее…

— Не нужно срезать! — поспешно произнес Дмитрий.

— Ну тогда ему нужно как можно меньше двигаться, чтобы не тревожить рану. И ждать… У него сильная потеря крови. Откуда эта мода — вырывать из себя осколки самостоятельно? Если в фильмах это выглядит круто, то в реальной жизни это откровенный дебилизм. Даже в древности воины обламывали угодившие в них стрелы, а не выдирали их из себя…

Затем в комнате снова воцарилось молчание. С помощью какого-то прибора, по форме напоминающего внушительных размеров лупу, Артем проверил Эрика на наличие внутреннего кровотечения, после чего внимательно осмотрел края раны.

— Его жизни ведь ничего не угрожает? — на всякий случай уточнил Лесков. Затянувшаяся тишина сейчас нервировала его даже больше, чем споры.

— Если только местные жители, — отозвался врач. — Которые, наверняка, невзлюбят и меня, узнав, что я вам помогаю.

Артем криво усмехнулся и продолжил:

— Впрочем, я уже не в первый раз оказываюсь в таком положении из-за тебя… Дайте ему отдохнуть. Если хочешь, в будущем можешь попробовать себя в качестве донора. Если, конечно, группа крови совпадет. С Вайнштейном у тебя не совпадает, я уже проверил. А человеческую я решил пока что не трогать. Почему-то мне кажется, что кровь полукровки лучше не мешать с кровью обычного человека.

— Тебе правильно кажется, — ответил Дмитрий. — Альберт говорил, что подобное смешение ослабит регенерацию «иного», и чешуя может сойти.

Затем он посмотрел на Фостера и нехотя добавил:

— Если нужно, я стану его донором…. Теперь скажи, как там остальные?

— Вайнштейн спит, — устало ответил Артем, поправляя очки. — Его состояние не сильно лучше, чем у этого, но оно стабильно. Тоже потерял много крови, так что пускай восстанавливается. Бехтерева я прооперировал, вытащил пули из его ноги и плеча. Может повесить их себе на шею.

Заметив тревогу в глазах Дмитрия, врач усмехнулся:

— Не беспокойся. Я хоть и не выношу его, но вредить ему не собираюсь. Тем более, что у него просто замечательная дочь. Даже не верится, что он ее воспитывал… Ермакова оперировал Борис Степанович, но, насколько мне известно, все прошло хорошо. Волошиным занимался Иосиф Абрамович, там тоже вроде все в порядке. Большая кровопотеря, но это поправимо.

Артем собирался было уже уходить, когда Дима окликнул его, чтобы сказать спасибо. Врач молча улыбнулся, почувствовав, что, несмотря на прежнюю неприязнь, эта благодарность была ему приятна. В детстве он мечтал о том, чтобы быть в компании Олега и его друзей, но те лишь презрительно отворачивались или зубоскалили. А сейчас жизнь почему-то захотела сделать так, чтобы он, Артем, сегодня оперировал того, кто не раз колотил его в интернате. И сегодня его поблагодарил тот, из-за кого Артем получил ножевое ранение.

Когда врач скрылся за дверью, в комнате вновь повисло молчание. Фостер по- прежнему не приходил в себя, а Дмитрий задавался вопросом, как уберечь его от «народных мстителей».

— Тебе нужно отдохнуть, — произнесла Оксана, приблизившись к нему и ласково коснувшись его плеча. — Прими душ и ложись в постель. Мы позаботимся от твоих друзьях.

— А кто позаботится о моих бывших врагах? — Лесков кивнул в сторону Фостера.

— Я не могу его оставить, зная, сколько у него на данный момент «поклонников».

— Хочешь, я побуду с ним? Если сюда кто-то заявится, они не посмеют ничего сделать при мне. К тому же, скорее всего это будет кто-то из моих друзей, и я смогу их уговорить не совершать глупостей.

— Я не буду подставлять тебя под удар, да и гарантий, что тебя кто-то послушает, у меня нет.

— Ты не подставляешь. Я ничем не рискую. Но на счет гарантий ты прав. Процент того, что меня могут оттолкнуть в сторону, к сожалению, существуют.

Тогда Лесков перевел взгляд на Лосенко — этого человека так просто не оттолкнешь. Георгий «поправил» немало лиц, защищая честь Лескова в различных спорах. Многие его побаивались, но что если сюда заявятся группой, и тогда Георгий может серьезно пострадать. Нет, спать или уйти хотя бы на время, чтобы принять душ

— это не вариант. Но можно хотя бы зайти в соседнюю палату и навестить Ивана. Или опять вколоть себе эпинефрин, чтобы никто не смел появиться на этаже в течение получаса?

— Дим, я тоже могу попасти твоего драгоценного рептилоида! — внезапно предложил Георгий. — Не вопрос. Мне, конечно, в падлу стеречь этого урода, но если тебе надо…

Чуть поколебавшись, Дмитрий все же кивнул.

— Я буду рядом, в соседней палате, — тихо произнес он. — Хочу навестить Ивана. Двери я не буду закрывать, так что услышу.

— Да не стремай ты, Димон, разберемся! Че мне, в первый раз что ли витрину в честь тебя полируют!

С этими словами Лосенко ухмыльнулся.

— Да и чего ты шугаешься? — добавил он. — «Костяных» вон как нехер делать гонял, а своих стремаешь.

— Я вколол себе четыре ампулы «эпинефрина». Не хотелось бы сейчас колоть пятую.

— Так дело все же в этой сыворотке? — Оксана недоверчиво посмотрела на Дмитрия. — Кто бы мог подумать…

Лесков вопросительно взглянул на нее, и тогда продолжил уже Лось:

— Все базарят про твою вылазку. Камеры засняли перемещение «костяных», и мы, когда увидели, реальный нежданчик словили! Короче, не знаю, как объяснить. Ну типа… Прикинь, ты идешь, а вокруг тебя круг на полтора километра. Все динозавры, которые были ближе — все ломанулись кто куда! Зассали по полной! А мы же с беспилотника смотрели. Знаешь, реально эпичненько!

— Значит, поэтому мы с Фостером так и не встретили ни одного, — задумчиво произнес Дмитрий.

Оксана кивнула.

— Получается, теперь у нас есть надежда, — тихо добавила она, и ее губы тронула неуверенная улыбка. Неужели хоть что-то у них получилось? Неужели они больше не будут беззащитными жертвами и смогут выходить на поверхность?

— Нужно забрать оставшееся в Адмиралтействе стекло, — ответил Лесков, заметно встрепенувшись. Роботов можно и обойти, благо, их осталось не так много. Мне бы только пару ученых, которые понимают в строении телепорта.

— На Балтийской есть один, — Оксана чуть нахмурилась, пытаясь вспомнить фамилию этого человека. — Морозов как-то упоминал о нем. Говорил, что он собирал первый телепорт на территории России, то бишь возглавлял группу… Но это пожилой человек. Ему лет семьдесят где-то.

— Как его зовут? — Дмитрий не сводил пристального взгляда с девушки.

— Роберт… Нет… Рэймонд… Господи, какое-то не русское имя было.

— Ростислав? — предложил свой вариант Георгий.

— Говорю же, не русское. Какое-то европейское… Причем довольно популярное. Ра… Ри… Ро… Проклятье!

— Ладно, я узнаю, — ответил Лесков. Наверное, услышанное стало единственной приятной новостью за этот день. У них наконец появилась хоть какая-то надежда исполнить задуманное, и Дмитрий решил не откладывать это в долгий ящик. Сегодня же он отыщет этого загадочного старика с именем на букву Р, и, быть может, уже завтра они снова двинутся на поверхность. А пока мужчина хотел лишь на несколько минут навестить своих друзей.

В первую очередь Лесков запер палату с Фостером не на сенсорный, а на кодовый замок, чтобы даже главврач не мог так просто попасть в комнату, воспользовавшись своим пропуском. Снаружи он поставил Георгия, а Оксана, в свою очередь, все-таки настояла на том, чтобы Лесков хотя бы принял душ и переоделся. Благо, она могла предоставить ему доступ в душевую сотрудников госпиталя, и для этого Диме не пришлось бы даже уходить с этажа. И это предложение было чертовски заманчивым.

Но вот Лесков снова в тревоге посмотрел на Георгия. Рослый и плечистый, Лосенко напоминал титана, который стерег какое-то неведомое сокровище. Тогда, то и дело оборачиваясь на него, Дима все же решился скрыться в ванной комнате. Как и в прошлый раз, Оксана принесла ему чистую одежду, но уже задерживаться подле него не стала.

Когда Дима вновь появился в коридоре, с влажными волосами и наспех переодетый, он с облегчением обнаружил, что Георгий по-прежнему стоит подле запертой палаты Фостера. Заметив друга, Лось подмигнул ему и показал большой палец вверх.

— Спасибо, — одними губами произнес Лесков и быстрым шагом направился в палату Бехтерева.

Иван спал, а подле него сидела Вика, ласково поглаживая кончики его пальцев. Лицо девочки все еще выглядело заплаканным, но она уже гораздо спокойнее воспринимала происходящее. Главное, что ее отец жив, и полученные раны не угрожают ему.

При виде Лескова Вика слабо улыбнулась и шепотом произнесла:

— Доктор попросил его не будить.

— Не буду, — ответил Дмитрий, приближаясь к девочке. — Прости, что не смог уберечь его.

— В следующий раз я сама пойду с вами, — решительно ответила она. — Я научилась отбивать от стенки теннисный мяч. Если потренироваться на пулях…

Заявление ребенка заставило Дмитрия немного опешить. Он взглянул на сосредоточенное лицо девочки и мысленно поразился ее уверенности.

— Ты вообще чего-нибудь боишься? — мягко произнес он, коснувшись ее хрупкого плечика.

— Я боюсь за своего папу, — Вика подняла на Диму глаза, и Лесков увидел, что в них стоят слезы. В этот момент он не мог мысленно не пожалеть этого храброго ребенка. Сколько раз она прощалась со своим отцом, когда он уходил на поверхность? Сколько плакала, терзаясь страхом больше никогда не увидеть его?

— Я стала достаточно сильной, чтобы помогать вам, — продолжила Вика. — Папа говорит, что ему поможет, если я буду хорошо учиться, но это неправда. Отличные оценки не защитят его от пуль, а я могу! Я должна пойти с вами в следующий раз. Обещайте, что возьмете меня!

— В следующий раз мы пойдем без Ивана, — ответил Дима, удивленный тем, что не может не испытывать уважения к этой маленькой девочке.

— Папа сказал, что вам нужно снять какое-то стекло. Но руками получается долго. Покажите мне, как это делается, и я сниму его за две минуты!

— Вика, я не буду подвергать тебя опасности.

— Вы не подвергаете! Я сама хочу помочь вам! Пожалуйста!

Тогда Лесков решил немного слукавить:

— Ты помнишь, что случилось с Адмиралтейской?

Девочка молча кивнула.

— И теперь подумай, разве я могу забирать на поверхность сразу всех полукровок, оставляя Спасскую без защиты?

— Я не хочу защищать Спасскую! — прошептала девочка. — Я хочу защищать своего папу! Ему нужна моя помощь.

— Если я пообещаю тебе больше не брать Ивана на поверхность, ты успокоишься?

— Нет. Потому что вы — тоже мой друг. И доктор Альберт, и дядя Рома, и Катя! Мне нельзя сидеть тут. Я самая сильная среди вас. Я могу раздавить «костяного»!

В ответ Дмитрий лишь чуть улыбнулся. Чтобы хоть немного утешить девочку, он пообещал подумать над ее предложением, после чего покинул палату. Затем Лесков заглянул в следующую. Здесь находился Алексей. Как и Иван, он спал после операции, и Дмитрий не стал его тревожить.

В следующей комнате находился Альберт. Заметив посетителя, он слабо улыбнулся, после чего произнес:

— Все-таки был на поверхности, да?

— Извини, что не спросил у тебя разрешения, — Лесков улыбнулся в ответ, приблизившись к врачу. Они перебросились несколькими словами о том, как Дмитрий доставил на базу Фостера, и о том, как его организм реагировал на «эпинефрин». На бледном лице Альберта отразилось легкое удивление.

— Не было даже носового кровотечения? — спросил он.

Дмитрий отрицательно покачал головой, однако Вайнштейн не спешил радоваться.

— Все равно мы не знаем все побочные эффекты. Они могут проявиться позже. Четыре ампулы? Дим, это слишком много! Нельзя так бездумно колоться черт знает чем и надеяться на чудо.

— Я брал пример с тебя.

Услышав это, Альберт снова улыбнулся. Затем он закрыл глаза, чувствуя, как усталость в который раз дает о себе знать, и Лесков больше не стал его тревожить.

— Отдыхай, — сказал он и покинул палату.

А в следующей Дмитрий обнаружил спящего Стаса, причем был он здесь не один. Подле него находилась Катя. Она сидела на стуле рядом с его кроватью и ласково поглаживала его по волосам. Услышав, что дверь приоткрылась, девушка с волнением посмотрела на посетителя, полагая, что это кто-то из медперсонала. Но к своему удивлению она увидела Дмитрия.

Лесков обратился к ней первым, желая развеять это напряженное молчание. Он поинтересовался состоянием Стаса, хотя после разговора с Артемом был прекрасно осведомлен о самочувствии всех участников своей группы.

Катя убрала руку от головы Стаса и озвучила заключение врача. То, что Дмитрий пришел сюда навестить Волошина, стало для девушки полной неожиданностью. Она прекрасно знала, как «тепло» эти двое относятся друг к другу, поэтому в первый миг предположила, что Лесков пришел сюда, чтобы увидеться с ней. И от этого девушке сделалось неловко — ее парень лежит здесь, раненый, а второй, из ее прошлого, пришел с ней пообщаться?

Однако пока что они говорили только о Стасе, и Катя почувствовала себя чуть лучше. Ей было стыдно признаться себе, что до прихода Димы, даже находясь рядом со своим раненным парнем, она продолжала думать о нем. Новость о том, что Лесков отправился на поверхность один, потрясла ее настолько, что Катя не находила себе места, пока не узнала, что он вернулся.

Ухаживая за Стасом, девушка чувствовала себя кем-то вроде предателя и от этого все больше себя ненавидела. Она столько времени пыталась заставить себя поверить в то, что Лесков — это ее прошлое, глупая детская влюбленность, что в итоге думала о нем постоянно. Тогда Катя принималась напоминать себе о том, сколько всего сделал для нее Стас, и от этого становилось еще хуже. Она была благодарна ему, у них было много хороших моментов вместе, но все-таки с ее стороны это было скорее дружбой, нежели любовью.

Сейчас, глядя на Дмитрия, Катя старалась вести себя как можно более сдержанно и спокойно. Она не позволила себе даже обнять его, сославшись на слово «друг», поэтому встреча проходила без лишних эмоций. К счастью, Лесков тоже вел себя довольно сдержанно.

— Я говорила с Иваном, когда его только доставили в госпиталь, — произнесла девушка, стараясь лишний раз не смотреть на Дмитрия. — Он сказал, что выжил благодаря тому, что его прикрыл собой Руслан. И потому, что он постоянно находился рядом с тобой. Так же, как Лёша и Стас.

Катя не стала дословно цитировать Ивана, когда на ее слова об их смелости, он с досадой ответил: «ага, очень смелые, мы такие смелые, что жались к Димке, как бабы, вместо того, чтобы прикрывать ученых». Она знала, что Бехтерев всегда относился к себе наиболее критично, поэтому не восприняла его мрачную самоиронию всерьез. Все трое были смелыми, и они не должны были винить себя в том, что во время нападения «костяных» оказались рядом с Лесковым.

— Спасибо, что уберег их, — добавила Катя и наконец решилась посмотреть на Дмитрия. В этот момент Лесков ощутил всю глубину ее отчаяния, и ему невольно захотелось обнять ее, как когда-то, когда им еще не нужно было играть в посторонних.

Где-то в глубине души он все еще продолжал любить ее. И поэтому щадил. Он не хотел делать ничего такого, чтобы после девушка терзала себя очередным чувством вины.

«Главное, его», — подумал Дима, мысленно перефразировав слова девушки. Сейчас, глядя на нее, он невольно сравнил Катю с Эрикой: они отличались друг от друга, как небо и земля. Воронцова напоминала бушующее море, в то время как Белова представлялась не иначе, чем тихой гаванью. Катя была понятной, ей хотелось довериться, так сказать, положить голову ей на колени и при этом не бояться закрыть глаза. С Эрикой же всё было по-другому. Она притягивала Дмитрия, как какая-то сложная математическая загадка. Ее поведение было хаотичным и непредсказуемым — то она казалась невыносимой стервой, то превращалась в слабую и ранимую девочку. И, целуя ее, Лесков испытывал скорее страсть, чем нежность. С Катей же было наоборот.

— Ты благодаришь? Меня? — мягко спросил он. — Из-за моей идеи собрать телепорт они чуть не погибли.

— Стас знал, на что шел. Он вызвался сам.

— Смело. Не знаю, кто из вас вдохновлялся примером другого.

Губы Лескова тронула тень улыбки.

— О чем ты? — Катя удивленно вскинула брови.

— Мне известно, что ты постоянно заступаешься за меня, и, даже тогда, когда меня и моих мнимых «сообщников» хотели прогнать на поверхность, ты не испугалась.

— Как ты узнал? Я никому не говорила об этом. Если только сам Стас не сказал тебе…

— У меня есть свои источники. А, может, я попросту угадал. Мы ведь знакомы с тобой не первый день.

Белова невольно улыбнулась:

— Друзья не бросают друг друга в беде.

— Да… Друзья, — это слово почему-то неприятно укололо Дмитрия, но он решил не заострять на этом внимание.

Они оба замолчали, поспешно стараясь разыскать еще какие-то слова, но внезапно дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Воронцова.

— Альберт сказал, что ты здесь, — обратилась она к Дмитрию, игнорируя наличие здесь Кати. Голос Эрики прозвучал абсолютно ровно, и Лескова снова удивило ее поведение. Он не мог понять, рада ли она его видеть, или снова злится.

— И в твоей крови четыре ампулы «эпинефрина», — продолжила девушка, приближаясь к Дмитрию. — Я бы хотела как можно скорее взять у тебя анализы. Альберт опасается побочных эффектов, и я, кстати, тоже.

— На данный момент твоя сыворотка спасла мне жизнь, — заметил Лесков.

— Я подумаю, как ты сможешь отблагодарить меня, — внезапно губы Эрики тронула улыбка, и она, протянув руку, ласково погладила Дмитрия по щеке. Лесков с трудом удержался, чтобы не посмотреть на Катю. Это прикосновение почему-то показалось ему своего рода демонстрацией, где Воронцова ясно дала понять своей сопернице, что та может отдыхать.

В этот момент из коридора раздалась яростная брань Георгия, и Лесков, не проронив ни слова, бросился прочь из палаты. Оказывается, к Фостеру уже пожаловали первые посетители — трое солдат, с которыми Дмитрий когда-то практиковался в стрельбе из винтовки.

Тем временем Эрика посмотрела на Белову. Взгляд был настолько пронизывающим, что неприятное ощущение, вызванное у Кати при виде прикосновения к Дмитрию, усилилось еще больше. Тем временем Воронцова неспешно приблизилась к постели, на которой лежал Стас, и с двусмысленной интонацией произнесла:

— Бедный парень…

После чего покинула кабинет.

Тем временем в коридоре ругань продолжалась. Солдаты угрожали добраться до Фостера, и их крики перебудили Ивана, Альберта и Алексея. Последний, услышав причину скандала, даже заставил себя подняться с постели. Приблизившись к шкафу, он взял с полки кобуру и извлек пистолет. Затем снял оружие с предохранителя и вышел за дверь.

— Где он? — тихо спросил он, тем самым заставив Дмитрия прерваться на полуслове. Лесков заметил в его руке пистолет и все же нарочито спокойно ответил:

— В этой комнате.

С этими словами он жестом показал на дверь, которую заслонял собой.

Губы Алексея искривились в усталой усмешке:

— Отойди, пожалуйста.

— Сначала отдай мне оружие, — по-прежнему ровно отвечал Дмитрий. Он не сдвинулся с места даже тогда, когда Алексей навел на него пистолет и кивком головы велел ему отойти.

— Дим, я все равно убью эту тварь. Но мне бы не хотелось при этом лишиться друга. Уйди с дороги.

— Твоего отца убили «костяные». Мне жаль, но так вышло…

— Уйди с дороги! — Алексей сорвался на крик.

— А ты стреляй, и путь освободится.

— Вы что, с ума посходили? — не выдержала Эрика. — Ваши друзья мертвы, а вы решили перестрелять еще и друг друга?

— Не вмешивайтесь! — прервал ее Алексей. — Вас это не касается! Дима, я в последний раз тебя прошу, уйди по-хорошему. Ты знаешь, что там было! Ты не можешь его выгораживать! Из-за него погиб мой отец.

— Твой отец погиб из-за нас, — ответил Лесков. — Он пожертвовал собой, чтобы я, ты, Альберт, Иван и Стас вернулись домой. Будет честнее, если ты перестреляешь нас. А Фостер был против того, чтобы ехать с кем-то. Вспомни!

— Конечно, против. Потому что хотел сбежать и бросить нас на растерзание. Мой отец не верил ему, как и я не верю. А ты… Господи, как можно быть таким умным и таким идиотом одновременно. Неужели ты не понимаешь, он предаст тебя так же, как и моего отца!

— Если ты не убьешь меня прежде. Потому что я не отойду.

Рука Алексея начала дрожать, и он медленно опустил пистолет.

— Я все равно доберусь до него, — тихо добавил он.

На этом инцидент был исчерпан, однако угрозы Алексея и других солдат все еще звенели в воздухе. Участники и свидетели случившегося начали постепенно расходиться, и когда в коридоре остались лишь Иван и Дмитрий, Лесков позволил себе устало прижаться спиной к двери.

— Как же мне все это надоело, — произнес он, взглянув на раненого друга. — А ты какого черта тут делаешь? Вернись в постель.

— Пришел посмотреть на клушу, которая защищает свое драгоценное яйцо, — ответил Иван, на что Лесков невольно усмехнулся. — Что ты будешь с ним делать?

— Пока перевезу в правительственное здание, будет жить в моей комнате.

— И тебе не стремно ночевать с ним?

— А куда он пойдет, если убьет меня? Обратно к «костяным»?

— Ну ладно, а потом…

— Я не знаю, что будет потом. Сначала нужно найти Лунатика.

Иван посмотрел на друга, невольно отмечая в его глазах какую-то обреченную решимость. Так выглядит человек, который ставит в казино свои последние деньги, не надеясь уже выиграть, но и не смея думать о проигрыше. В детстве это состояние было для них нормальным — они могли сцепиться в драке с парнями, которые были их старше, могли на спор перебежать дорогу прямо перед поездом, могли забраться на крышу высотки и балансировать на самом краю. Но то, что происходило с ними сейчас, было опаснее. Гораздо опаснее.

Конец шестой части.

Content

Дикон Шерола
Черный Барон 6
Союзник

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV