«Я в Берлине. Сидоров»

Аюкава Нобуо

Фронтовая модернистская лирика о второй мировой войне

Перевод с японского и комментарии Артема Третьякова и Марии Третьяковой

Аюкава Нобуо, один из основателей поэтической группы «Арэти» («Пустошь», 1947 — середина 1960-х гг.), вошел в японскую литературу не только как талантливый критик, но и как один из крупнейших представителей фронтовой модернистской поэзии о Второй мировой войне. Опираясь на традиции орнаментальной полифонической поэтики Т. С. Элиота, Аюкава Нобуо сформировал свой самобытный художественный стиль, для которого были характерны акцент на логическую (а не ассоциативную) связь между образами, острый драматизм, гражданская проблематика и поиск новых ценностей в условиях послевоенного духовного кризиса и становления в Японии демократического общества. Творчество Аюкавы Нобуо и поэтической группы «Арэти» оказало существенное влияние на развитие лирики послевоенного периода (гэндайси) и не теряет своей актуальности в современном мире японского литературоведения (эссе Торю Китагавы и др.).

Для русскоязычного читателя поэзия Аюкавы Нобуо представляет особую ценность, поскольку в русской литературе о Второй мировой войне фронтовая модернистская лирика — явление редкое и малоизученное (избранные стихи Б. Пастернака, С. Липкина, Д. Самойлова, И. Дегена и др.).

Приведенные ниже стихи Аюкавы публикуются вместе с комментарием Ооки Макото и Таникавы Сюнтаро, поэтов-современников Аюкавы Нобуо.

черты лица

за дверьми

стая тихого пламени

разрушает форму вещей.

звук воды, что течет под землей,

питает вздрагивающие корни.

по другую сторону дверей —

потайной ящик,

укрывающий человека.

гибче, чем тело,

быстрее, чем зверь или птица,

приходит ночь отовсюду.

из узкой щели в дверях

кто-то смотрел

на далекое серое небо,

меркнул свет, везде проникающий,

не знающий границ.

если притвориться, что спишь,

то приходит только ветер

и расчесывает тебе волосы.

глаза живых существ, что вглядываются во всё…

как малы эти глаза в моих воспоминаниях,

светящих ярче, чем горящая лампа.

1940

Стихотворение «черты лица» было опубликовано в 1940 году. Как отмечают Оока Макото и Таникава Сюнтаро, произведение относится к раннему творчеству Аюкавы, однако не уступает послевоенной лирике автора. «Этому произведению, вероятно, можно отвести особое место в творчестве Аюкавы, поскольку для этого стихотворения характерно по-юношески острое и тонкое восприятие мира. Кроме того, как произведение своего времени, оно отражает специфический лиризм милитаристской эпохи», — считают комментаторы.

буй вдалеке

унылый буй

стучит о волны:

«прощай, несчастная пехота!»

нет демона еще такого,

что разлучит нас с этим буем,

с опустошением

и болью.

так, в памяти моей,

в далеком порте

всегда всплывает буй.

буй не утонет,

но для черта

везде найдется пехотинец…

смерть стала для меня далекой.

пока так будет,

мы не встретимся второй раз,

унылый буй.

1952–1954

Оока Макото и Таникава Сюнтаро пишут следующее: «Аюкава Нобуо поступил на военную службу в октябре 1942 года. Хотя к тому моменту он уже числился в университете Васэда на факультете английской литературы, писатель не смог продолжать обучение из-за нехватки военных кадров и был вынужден на три года оставить университет. Не имея высшего образования, Аюкава не смог получить звание офицера. Писатель был направлен в наземные войска, в так называемую пехоту второго ранга императорской армии. В апреле 1943 года <…> Аюкава Нобуо прибыл на остров Суматра, но в мае 1944-го из-за болезни был вынужден вернуться в Японию. Возвращение на госпитальном судне, по-видимому, произвело сильное впечатление на Аюкаву, и образ госпитального корабля стал центральным для целого ряда произведений поэта.

<…> Образ буя возникает в памяти лирического героя как нечто неотступное, чего „не отнять даже черту“, поэтому автор называет буй „унылым“. Что же касается образа „несчастного пехотинца“ — скорее всего, это сам Аюкава. Поскольку буй — шрам войны в душе лирического героя, этот образ не угасает в его памяти».

божественный пехотинец

1

павший воин останется жить

в Позолоченной Книге [1],

но плоть его не воскреснет.

пехотинец идет

умирать, умирает еще один раз,

кто из нас

хоть в одной той атаке

не сгинет,

вернется домой?

мы идем,

нам не тронуть уже

фронтовых —

гробовых —

неразменных зарплат.

мы уйдем,

и не взять нам с собой

Золотые Пустые Слова —

договор от богов о спасении нас на ненужной войне.

пехотинец идет

умирать, умирает еще один раз,

кто из нас

хоть в одной той атаке

не сгинет

и уцелеет?..

в море,

на разбросанных островах

формируется цепь

столетий.

Золотые Пустые Слова — гонорар,

что не взять с собой после смерти.

2

в мае 1944 года, ночью,

я видел умирающего солдата.

он лежал на деревянной полке

еще живой

и мучился от лихорадки.

объятый пламенем бледной памяти,

он все плакал по матери, сестре, возлюбленной.

между ним и мной

лежала непреодолимая граница.

было видно, как он корчится

в тени блеклого света,

в колышущихся огнях дня и ночи.

госпитальное судно плыло в Восточно-Китайском

море.

он умирал,

проклиная войну,

отвергая гонорар, обещанный нам всеми богами,

отвергал, чтобы умереть навеки.

(человечность-человечность…

этот прекрасный солдат

уже не воскреснет.)

а где-то в далекой стране

его святая смерть

теперь сокрыта в книге с золотой каймой…

над книгой низкий голос и

мягкая женская рука.

1952–1954

Приведем комментарий Ооки Макото и Таникавы Сюнтаро: «Погибнут солдаты или вернутся из боя живыми, зависит лишь от того, верят ли они своим богам, верят ли в их „божественный гонорар“». Речь идет о своеобразном негласном договоре между богами и людьми, согласно которому в обмен на почести богам божества обязуются защищать людей, а также обещают посмертную жизнь в раю. В стихотворении умирающий пехотинец проклинает войну и отказывается от «гонорара, обещанного богами», то есть не воздает им почести и поэтому вынужден «умереть навеки». Тем не менее, согласно Ооке Макото и Таникаве Сюнтаро, сцена мучительной смерти пехотинца «прекрасна с религиозной точки зрения», поскольку «отрекшись от бессмертия, солдат принес себя в жертву во имя „человечности“».

больничная каюта

госпитальное судно

(то пустое, то снова тяжелое)

плывет в неизвестную родину.

«магнитная стрелка ведет нас», —

говорит капитан.

но куда?

там не Европа, там больше не Азия —

эфемерные острова.

а за толстым стеклом иллюминатора —

только маленькое круглое море.

«цвет лица того раненого…»

«желтизна» азиатов теперь —

не то приговор, не то медицинский диагноз.

желтизна пристает к лицу, как судьба, что дана…

о, моя с желтоватым лицом больная страна!

посмотри —

там, вверху только желтое солнце.

к четырем пополудни загорается море, кипит.

снова спуск…

затем не к добру растущий изгиб —

в пузырях атакующих волн еще шевелится «банзай!»,

а в постелях их все полощет каким-то вином,

но вино отдает человечиной…

больные уже обманывают богов,

подражая умершим.

так тихо, тихо…

потом размыкаются веки,

радужка застилается мутью,

отрешенный человек надевает маску смерти.

тень… идет неразлучно, всю жизнь, тянет лапы…

теперь везде этот желтый и теплый запах.

в темноте, похоже, нет нигде двери.

судорожно пытаюсь нащупать ручку.

если и прежде лилось столько крови,

то хорошо бы людям превратиться в трубы.

«там кто-то подсматривает».

в замочной скважине — глаз

и молчание, заслоненное всей шириной двери.

по груди расползается тяжесть.

горячими глазами я ищу выход,

переглядываюсь с замочной скважиной.

— Послушайте,

море,

мама,

дайте мне убежать!

в темноте только дверь без ручки

и маленькая замочная скважина.

1942–1951

Как отмечают Оока Макото и Таникава Сюнтаро, образ госпитального судна в этом стихотворении служит метафорой души самого автора. Образ раненого солдата на судне также метафоричен, поскольку это символ больной Японии. Так, желтый цвет кожи солдата в стихотворении — и знак болезни, и знак этнической принадлежности, то есть, согласно логике автора, признак «больного народа». Затем появляются строки о том, что люди «обманывают богов, подражая умершим». Речь идет о том, что японцы пытаются, но не могут избавиться от своей желтой кожи, то есть уйти от своей несчастной судьбы, «запаха» (в буквальном переводе «рокового нечистого духа»). В последней строфе возникает образ Японии как трубы, из которой бесконечно выливается кровь. Что же касается глаза, который, не моргая, смотрит в замочную скважину, Оока М. и Таникава С. не дают однозначного ответа, оставляя его на усмотрение читателя.

выход из порта

было тихое утро,

когда в одиночку я порвал все узы,

и корабли выходили в море.

прекрасное утро.

мы стояли на палубе —

я и мой новый друг, — взявшись за руки.

а пальмовый лес в зеленой пене

провожал нас грустными глазами чаек,

провожал тех, кто скрылся из виду.

(не могу вспомнить, как тебя звали, приятель.)

в море

дни и месяцы проносятся быстро,

быстрей, чем это казалось сначала.

(что происходило в тот год, я тоже не помню.)

митамаэ [2].

не знаю,

когда на ветру

мы обрели удивительно легкие крылья!

не помня ни дня, ни ночи,

мы в большом пустующем небе

искали какой-то остров…

а нос корабля,

что увешан смешными кругами,

смотрит теперь только на Южный Крест

и все ходит по кругу.

<1952–1954>

Приведем комментарий Ооки Макото и Таникавы Сюнтаро: «На первый взгляд, в произведении „Выход из порта“ нет того тягостного ощущения, которое характерно для цикла стихотворений о госпитальном судне. <…> Однако это относится лишь к воспоминанию [лирического героя] о том моменте, когда госпитальное судно выходило из порта. В то „прекрасное утро“, когда герой Аюкавы обрел „легкие крылья“, госпитальное судно вышло из порта и, нигде не останавливаясь, отправилось искать остров призрачной „страны предков“. Теперь судно обречено ходить по кругу под звездами Южного Креста. И здесь, соединившись с душами умерших, лирический герой в безысходности думает о том, что в этом месте нет ничего, кроме моря и неба. Отметим, что этот момент в стихотворении показан очень удачно. <…> Читая его, нельзя не вспомнить слова Аюкавы о поэзии, написанные им сразу после войны: „О том, что мы [современные японцы] владеем страной наших предков, говорить преждевременно“ (из статьи „Что такое современная поэзия?“, 1954)».

умерший мужчина

…например, из тумана и разных звуков,

шагов на лестнице

появляется распорядитель завещания,

с отсутствующим видом.

это и есть начало всего.

вчера уже далеко…

мы на стульях в темном баре,

не знаем, куда девать искаженные лица.

словно почтовый конверт, вывернутый наизнанку.

«это правда? нет ни образа, ни формы?» —

если представить себе смерть, то, пожалуй, все было

именно так.

знаешь, М., в лезвии бритвы до сих пор видно

вчерашнее голубое равнодушное небо.

но не вспомнить, когда и в каком месте

я потерял тебя из виду.

КОРОТКОЕ ЗОЛОТОЕ ВРЕМЯ —

тебе дали его под залог,

который теперь ты вернул богам, в их божественную

казну.

«да, это наш старый чек», — бубнит распорядитель.

всегда была осень,

и вчера, и сейчас.

«опадают тоскливые листья», —

этот голос идет к человеку, по улице,

идет путем черного корабля.

в день похорон нет слов,

и некого встретить.

горечи и гневу, недовольству

нет нигде места.

подняв глаза к небу,

засунув ноги в тяжелые ботинки,

ты тихо лег на бок:

«прощай.

нельзя больше верить

ни в солнце, ни в море».

скажи,

твоя грудь болит до сих пор?

ответь мне,

ответь

мне,

М., уснувший в земле.

1942–1947

Впервые стихотворение «Умерший мужчина» было опубликовано в журнале «Дзунсуй-си» («Чистая поэзия»), в февральском номере 1947 года. Однако широкой публике оно стало известно благодаря антологии «Сборник стихов „Арэти“ 1951 года», куда были включены наряду с другими произведениями — «Америка», «Утренняя песня отеля „Кэйсэн“», «Человек на мосту».

Приведем комментарий Ооки М. и Таникавы С.: «Произведение „Умерший мужчина“ — не только характерный пример творчества Аюкавы начала послевоенного периода, но и памятник всей послевоенной японской поэзии. <…> Война унесла жизни огромного количества людей, в том числе жизнь близкого друга Аюкавы Нобуо, поэта Морикавы Ёсинобу (1918–1942), чье творчество оказало влияние на Аюкаву. Морикава умер от болезни на фронте в Бирме в августе 1942 года, за два месяца до поступления Аюкавы на военную службу. В стихотворении есть обращение „М.“, Морикава, но автор оставляет лишь инициал. И это делает обращение Аюкавы универсальным, адресуя его всем погибшим в то время.

Упоминаемые в первой строфе „туман“ и „лестница“ — слова, часто встречающиеся в творчестве Морикавы Ёсинобу. Слова эти, сопровождая возникающий из пустоты образ распорядителя завещания, указывают и на личность умершего. <…> Далее в стихотворении говорится о КОРОТКОМ „ЗОЛОТОМ“ ВРЕМЕНИ, когда умерший „М.“ был еще жив. <…> В последней строфе („горечи и гневу, недовольству / нет нигде места… / засунув ноги в тяжелые ботинки, / ты тихо лег на бок“) возникает картина позорной смерти М.». Смерть в данном случае названа «позорной» потому, что Морикава умер от болезни, а не на поле боя.

«„Прощай. Нельзя больше верить ни в солнце, ни в море“, — эти слова, произносимые распорядителем завещания, следует понимать как скрытое послание умершего», — пишут Оока М. и Таникава С.

Возможно, Аюкава здесь снова говорит о «божественном гонораре». На наш взгляд, данный фрагмент близок к поэтике Т. С. Элиота (традиция «Улисса» Дж. Джойса), поскольку Аюкава не разграничивает тут голос умершего и голос распорядителя.

америка (фрагменты поэмы)

1

это было осенью сорок второго года.

«ну, будь здоров!

наверное, не свидимся больше.

останемся мы живы или нет,

виды наши на будущее плохи,

и впереди только темнота».

так, подшучивая над собой,

в неуклюже сидящей на нас форме,

с нелепыми ружьями,

мы уходили из ночного квартала по одному

и гасли, как огоньки.

старики, напоминавшие искусственные цветы,

не скупились на похвалы для нас,

идущих в самые опасные места на земле.

предчувствие было сухим, как ожидание грозы.

а потом гроза принесла ветер и капли смерти.

смерть шлепала нас по головам,

и мы гасли один за другим, по очереди.

послушай, М.,

ты сдержал обещание,

ушел в темноту,

оставив после себя только

запах медикаментов и тяжелые ботинки.

пламя и пепел забрали тебя целиком,

почему же печаль

твоего застывшего лица

не покидает нас, не тронутых смертью?

искусственные цветы.

2

«этот город пересекает мутная река.

лодки замерли у берега, словно задумались…

а помнишь, как долго мы гуляли там,

как глядели по сторонам

то мокрыми, то сухими глазами?

как собака на мосту свернулась в кружок…»

навсегда расстаемся с тобой, дружок,

уходя, оставайся с нами.

помню, блуждая по желудку города, ты ворчал:

«а здесь какая наука, философия?

а здесь какой ритм, цвет?

а здесь такая возможность или невозможность…»

ветер нам на это не сказал ничего.

и когда сегодня я стою на мосту,

я не помню,

где нахожусь,

и стыну от холодного ветра.

1947

Согласно комментарию Ооки Макото и Таникавы Сюнтаро, время, указанное в первой строке — осень сорок второго года — соотносится со временем, когда Аюкава был призван в армию. В следующих строках, помещенных в кавычки, приводятся заключительные слова из романа «Волшебная гора» Томаса Манна: «…останемся мы живы или нет, / виды наши на будущее плохи»[3].

Почему Аюкава использует именно эти слова, становится ясно из его «Военных заметок»: «Перед тем как я поступил на военную службу, я узнал о смерти на войне в Бирме моего уважаемого друга из „Арэти“ — Морикавы. <…> Я вспомнил его слова из последнего, адресованного мне, письма, которое он написал перед отправкой во Французский Индокитай: „Когда подумаешь обо мне, прочти последнюю страницу Волшебной горы. Останусь ли я жив или нет — виды мои на будущее плохи“»[4].

Как считают Оока М. и Таникава С., эти строки, цитирующие Т. Манна, не только свидетельствуют о том, что за инициалом «М» скрыто имя Морикавы Ёсинобу, но и отражают настроения послевоенной Японии. Кроме того, уже накануне войны у многих японцев возникло «предчувствие мрачного послевоенного времени и, естественно, они не могли одобрить войну». Отсюда проникнутые иронией следующие строки Аюкавы: «Так, подшучивая над собой, / в неуклюже сидящей на нас форме, / с нелепыми ружьями, / мы уходили из ночного квартала по одному / и гасли как огоньки».

Поэма «Америка» содержит фрагменты произведений разных авторов (Томаса Манна, Франца Кафки, Ёсинобу Морикавы, Поля Валери) и «вероятно, опирается на слова еще большего количества людей». Как иронично заметил сам Аюкава: «В этом произведении достаточно много плагиата». Разумеется, он имел в виду чужое слово, цитаты и, возможно, поэтическую традицию Т. С. Элиота.

о смерти

в детстве решил: «вот ведь страшная жизнь!

если скажет мама „давай умрем“,

я кивну,

потому что жизнь — страшная, а смерть — легкая».

пришла юность, но с ней пришли и тяготы жизни,

а смерти теперь ты ждешь в страхе и смятении.

мир, все люди тебе отвратительны,

и между «жизнью» и «смертью» стоит знак равенства.

но после приходит зрелость

и с ней немного комфорта.

смерть становится очень простым фактом,

потому что теперь ты мужчина с жидкими волосами.

смерть не тревожит,

ты как бы боксер с лишним весом, которого сняли с

ринга.

потом приходит молодежь, разгоняет запах смерти,

и ты похлопываешь по плечу: «ну-ну, привет…»

теперь я не жалею о смерти.

перестал тревожиться о жизни.

но и в том, и в другом случае это ошибка.

вот вам урок смерти: насвистывая,

ты останешься боксировать только с тенью.

1973–1978

Оока Макото и Таникава Сюнтаро пишут: «Стихотворение „О смерти“ посвящено тому, как меняется понимание Аюкавой смерти в разные периоды его жизни. Произведение интересно тем, что искусная самокритика здесь сменяется юмором».

Витторио Серени

Афинская девушка

Стихотворение

Перевод с итальянского и вступление Петра Епифанова

Диалог сквозь войну и смерть

Есть женщины, сырой земле родные.

И каждый шаг их — гулкое рыданье,

Сопровождать воскресших и впервые

Приветствовать умерших — их призванье.

О. Мандельштам, 1937

И мировосприятие, и художественный язык Витторио Серени сложились задолго до первых поэтических опытов, в раннем детстве, а развивались — памятью о нем. Отец Витторио служил начальником таможни на приграничной железнодорожной станции. Луино, городок у отрогов Альп, на берегах узкого северного рукава Лаго Маджоре, — железнодорожные ворота Италии для стран Центральной и Северной Европы. На вагонах поездов, изо дня в день в определенные часы проходивших через Луино, читались названия более чем половины европейских столиц. Такие скромные предметы, как сетка расписания и стрелка вокзальных часов, имели волшебную власть соединять ритмы детской жизни, воображения, игр, снов и мечтаний Витторио с ритмами далеких блестящих городов. Мальчику из семьи, условно говоря, «станционного смотрителя», кажется, было предопределено иметь особые отношения с пространством и временем. Именно из полусознательного детского опыта он вынесет то острое и индивидуальное чувство вовлеченности в историческое пространство и время Европы, которое на всю жизнь останется характерной, отличительной чертой его поэзии.

Важным этапом в интеллектуальном и эстетическом развитии Серени явилось обучение на философском факультете Миланского университета, в семинаре по эстетике профессора Антонио Банфи. Этот семинар в 1930-е годы оставался одним из немногих непогашенных очагов свободной мысли в Италии. После войны ученики Банфи встали в первом ряду гуманитарных деятелей страны: философы, социологи, писатели, литературные критики, публицисты, педагоги. Крепкие связи среди «банфиан» (в истории итальянского XX века это слово является термином) позволили Серени сделать успешную карьеру — в течение многих лет он являлся главным литературным редактором крупнейшего издательства «Мондадори».

Одно из значительных обстоятельств «банфианского» периода жизни Серени — дружба с соученицей по семинару, поэтессой Антонией Поцци. Если Витторио видел в творчестве, помимо прочего, способ обрести место в обществе, то для Антонии поэзия была сокровенным служением, «исповеданием», реализацией особой религии как связи, единства всего со всем. Поэзии, по ее мысли, подобало собирать и возвращать все явления природы и культуры, будущего (в мистически ощущаемом ею призвании материнства) и прошлого (умерших) к единому исконному животворящему лону.

Витторио и Антонию не связывало любовное чувство: у него была возлюбленная, которой предстояло стать его женой, матерью его детей. Но дружба между обоими была весьма интенсивной и горячей. Во всяком случае, так видится из писем Антонии.

«Ты для меня вот что: существо другого пола настолько близкое, что мне кажется, что у меня в венах течет та же кровь, человек, которому можешь смотреть в глаза без смущения, который не стоит над тобой или перед тобой, а рядом, и идет вместе с тобой, по той же равнине» (20 июня 1935).

«Я вижу, что могу сказать тебе все — как самой себе, только той, которая лучше и светлее меня» (16 августа 1935).

«Плакала над твоими стихами — лучше сказать: над тем, что мне дали почувствовать твои стихи, по сравнению с неисцелимой поверхностностью всех остальных моих отношений с людьми» (там же).

Активно общаясь с известными поэтами старшего возраста (К. Бетокки, С. Квазимодо, Л. Синисгалли, А. Гатто), Серени был не связан ни с кем из них подобным творческим и человеческим союзом. Сравнение стихов его и Антонии 1935–1938 годов обнаруживает многие переклички, вплоть до взаимного цитирования.

Яркой отличительной чертой раннего Серени было переживание зыбкости мира и европейской цивилизации, ускорения исторических часов, предчувствие близкой войны. Подобное ощущение, нарастая до отчаянного, катастрофического, возникает и в стихах Антонии. Оба, каждый по-своему, чувствуют и передают приближение роковой грани.

За несколько месяцев до своей смерти Антония отдала Витторио записи своих стихов последних лет. Возможно, он увидел в этом знак принятого решения: мысль о самоубийстве не оставляла Антонию уже давно. Вскоре им было написано стихотворение «Диана», обращенное к скрытой под вымышленным именем женщине, или добровольно ушедшей из жизни, или готовящейся уйти. Не беремся уверенно судить, какова связь между именем Дианы, девственной богини-охотницы, и Антонией, девственницей, спортсменкой, участницей конных охот своего отца. Копию этого стихотворения, сделанную рукой Антонии, нашли при ее бесчувственном теле в день самоубийства, 2 декабря 1938 года. Внизу было приписано: «Прощай, Витторио, дорогой, — мой дорогой брат! Вспоминай меня вместе с Марией»[5].

Трагедия в каком-то смысле закрепила их связь. Антония стала внутренним собеседником поэта. Серени будет отзываться на голос подруги еще спустя два десятилетия после ее смерти.

Серени призвали на военную службу сразу после свадьбы, в июле 1939-го, в 1940-м он вернулся домой, а через год, осенью 1941-го, был повторно мобилизован буквально от колыбели новорожденной дочери. Время с августа по ноябрь 1942-го Серени вместе со своей пехотной дивизией провел в Греции, ожидая отправки в Северную Африку. Поражение под Эль-Аламейном обрушило эти планы, дивизию перебросили обратно: теперь флот и войска союзников грозили самой Италии. В июле 1943-го — за два дня до падения Муссолини — лейтенант Серени был взят в плен американцами близ Трапани (Сицилия); два тягостных года прошли в лагерях Алжира и Марокко. Серени никогда не разделял агрессивно-имперского пафоса фашизма. Войну он принял как закономерную судьбу заблуждавшейся нации. Вместе с нею ему довелось пройти сквозь свое «чистилище». В молчании пустыни, в стороне от решающих событий войны, поэт, тем не менее, не выпадает из истории. Чувство истории в его алжирских стихах только сгущается. И, как в самых первых опытах, в них снова присутствуют детские спутники Витторио — сетка расписания и часовая стрелка.

Не знают, что они мертвы,

мертвые вроде нас,

не знают покоя.

Они повторяют упрямо жизнь,

находят слова поддержки,

читают в небе вечные знаки.

Вертится серый алжирский круг

в мелкой сетке недель и месяцев,

но упирается стрелкой в одно названье: ОРАН[6].

Через порт Оран пленные после освобождения могли добраться до родных мест.

В 1947-м выйдет сборник военных стихов Серени под общим заглавием «Алжирский дневник». Книга сделает его поэтом не только знаменитым, но действительно нужным своему поколению в момент отрезвления от имперско-милитаристского самообмана.

Первую часть сборника составляет цикл «Афинская девушка». Содержание стихотворения, давшего название всему циклу, не предполагает ни любовного романа, ни даже просто знакомства с его центральным персонажем. Но, вызывая в поэте волну глубоких, далеко не только личных переживаний, «афинская девушка» становится одним из ярких образов мистической посвятительницы, проводницы в странствиях поэта, в каком-то смысле приближаясь к центральным женским образам двух столпов италийской поэзии — Вергилия и Данте.

Вся ранняя поэзия Серени содержит постоянную отсылку к Европе, не только как к родному для Серени культурному миру, но и как к живому существу. В стихотворении «Итальянец в Греции» (август 1942[7]) мы прочитываем важное обращение: «Europa, Europa che mi guardi… Европа, Европа, которая смотришь на меня…» Эта строка моментально вызывает в памяти слова Антонии Поцци: «Poesia… Poesia che mi guardi… Поэзия… Поэзия, которая смотришь на меня…»

Поэзия для Антонии неразделимо соединяется с совестью. Функцию совести, некой твердой моральной опоры, имеет и образ Европы у Серени. Серени видит в Европе проявление того же божественного творческого принципа, который чтит Антония. Оба поэта идут рядом, как писала Антония семью годами раньше.

Греция была близка Антонии во многих смыслах. С семнадцати лет всю ее судьбу определила ее первая и последняя любовь — любовь к Антонио М. Черви, филологу-грецисту, преданному поклоннику Афин эпохи Платона и Перикла. В силу того же чувства древнегреческие культурные корни юга Италии — земли, связанной с любимым, — Антония воспринимала как свои собственные, воспринимая их с мистическим оттенком. Предметы из раскопок, фотографии древнегреческой скульптуры, попадая ей в руки, становились для нее реликвиями. Этим предметам она посвящала и стихи.

В «Афинской девушке» содержится ряд аллюзий на более раннее стихотворение Серени — «Третье декабря» (1940), написанное на смерть Антонии, с рядом скрытых цитат и намеков, понятных ее друзьям. Здесь звучат и ее мысли: единение-отождествление с умершими, одна из ее излюбленных идей, а также вера во всеобщее воскрешение, не христианское, эсхатологическое, а природное, связанное, возможно, с ницшеанской идеей «вечного возвращения». Голосом безвестной афинянки, олицетворяющей одновременно и Европу Серени, и Поэзию Антонии, миру возглашается весть «милости, надежды, благоговенья».

Восстановление связи с землей, ее природой и прошлым, и с умершими — своего рода «усилье воскресенья» — стало насущной потребностью итальянской поэзии после пережитой нацией катастрофы. Когда Антония Поцци писала об этом десятью-тринадцатью годами раньше, задолго до всего, что суждено было перенести Италии и Европе, ее голос был никому не слышен. Теперь призыв был громко повторен свежим голосом Серени, зазвучавшим с новой силой голосом Унгаретти[8]. Зерно упало на плодоносную почву и проросло. Голоса живых слились с голосами ушедших в чаянии нравственного возрождения страны.

Весь день — как единый вздох,

и вся Аттика — мрак.

И как отсвет стекает по темным,

в беге кружащимся стеклам вагона,

так вдали струится твое лицо

от венчика лампады, что зажигаешь

перед вечерней иконой.

Но здесь,

где все реже, подбитые, падают

жертвы последней охоты[9],

между рощ, уходящих через границу,

ах, беда! — чистый облик

слогов твоих рушится, превращаясь

в эту вымученную кириллицу…

Так и ты — меркнешь мало-помалу.

Ты не можешь остаться — вот, и пропала

в перестуках последнего мо́ста.

* * *

Скоро буду и я — растерянный странник,

наудачу ищущий путь в тумане.

Изнемогшие на лету, наземь павшие имена —

друг за дружкою нижутся ноты,

выпадая из хора — гаснущие черты

утраченных дней: Кайдари[10],

нежно-горькая раковина олив,

в моем праздном воспоминанье — или те

растерянные корабли на ветру Пирея.

И всё, что владело взором и слухом,

вдавленное в сырость, уже исчезло.

* * *

…Потому что судьба обернулась круто:

союзный флот крейсирует в море,

и поздние зреют плоды тревоги,

неся урожай другим, не тебе, деспинис[11].

Кто может спать, спит в снегах высоких,

там, в небесах, средь любимых умерших.

Ты с мертвыми встанешь, ты ими скажешь:

«Пусть надо мной вознесется знамя,

что прозвенит моим страданьем,

что просияет моими слезами;

пусть будут поля, где несется пенье

легкое, в годах обновленных, юных.

Та песнь сирен, что меня давила

тревогой, полосовавшей ночи,

вернется пусть измененной в эхо

милости, надежды, благоговенья».

* * *

Так, дальние, мы друг другу идем навстречу.

И иногда мне кажется, будто

мы рядом, деспинис, и солнце над нами,

счастливое даже для побежденных,

в Аттики милых садах зеленых,

где вновь о тебе распускается память.

Эшелон Афины-Местре, осень 1942, Северная Африка, осень 1944

Генрик Ворцель

Вотан уедет на поезде

Рассказ

Перевод с польского К. Старосельской

Уже который день ветер с воем бился о стены и гнал тучи на восток, а завтра немцам уезжать на запад, значит, попутным ветер не назовешь — он будет дуть в лицо. Стефан час назад вернулся из деревни, где как член комиссии по депортации ходил по домам и объявлял: «Morgen nach Vaterland!»[12] Сегодня он шестнадцать раз повторил эти сакраментальные слова — кажется, больше не понадобится. Сейчас он ждет других членов комиссии, которые должны вот-вот подойти и приказать здешним немцам собираться в дорогу. Собственно, он мог бы и сам спуститься в кухню, где сидит вся семья Хаттвигов, и в семнадцатый раз сказать: «Morgen nach Vaterland!» Мог бы, но лучше — и на то есть причины, — чтобы это сделали те, из деревни, и хорошо б уж они наконец пришли. Давно пора, уже начало пятого, ветер стучит в окна, носится по стенам, по крыше.

И Хелена ведет себя странно. Вернувшись час назад из деревни, он застал ее словно оцепеневшей от долгого ожидания. Потом она долго кружила по комнате, не могла найти себе места, бросала какие-то бессвязные фразы, несколько раз повторила: «Я вниз не пойду, я сегодня вообще туда не пойду», — а теперь совсем затихла. Примостилась возле комода и занялась своими тряпками, которые — бог весть каким способом — умудрилась насобирать за зиму. Кажется, это барахло ей милее, чем усадьба вместе с коровами и птицей, за которыми с завтрашнего дня придется ухаживать. «Неужели еще не поняла, что завтра все и начнется? С той минуты, когда Хаттвиги скроются за горой?» А может, у нее хватает ума не радоваться свалившемуся с неба богатству? Пять коров и сорок кур просто так ведь не свалятся, Стефан и сам понимает, и вообще у него ощущение, будто все это добро им дали во временное пользование. Усадьба большая, десять гектаров, но управиться можно, главная морока — электрический мотор, самая важная в хозяйстве вещь, больное место. Уже дважды у него на глазах эта адская машина принималась искрить, дико рычала и в конце концов начинала дымиться. В риге! Пауль Хаттвиг тогда поспешно отключал ток и долго копался в моторе, прежде чем решался снова его запустить. Но с завтрашнего дня Пауля здесь уже не будет, и потому Стефан никак не может отделаться от мыслей об этом моторе и злится на Хелену за то, что она так спокойно перебирает тряпки в комоде.

А тех, из деревни, что-то не видать. За окном безлюдная проселочная дорога, по обочинам фруктовые деревья, голые, сотрясаемые ветром. Земля еще черная, сырая. Из другого окна видно поле Хаттвигов, длинной лентой тянущееся в гору, прямо к черному лесу. Совсем еще недавно на этом поле лежал подтаявший, ноздреватый снег — озимые вылезали из-под него растрепанные, помятые.

— Они уже знают, — сказала Хелена. Она так и стояла у комода. — Я знаю, что они уже знают.

— Что знают?! — бросил Стефан с раздражением, будто ученице, не умеющей толком выразить свои мысли.

— Что старуха и Эльза тоже поедут. Люцина не зря гоняла в деревню.

— А мне плевать! Пускай знают!

Это он врал, конечно, ему вовсе не плевать было на старуху Хаттвиг. Добрые глаза, обведенные темными кругами. Голова чуть опущена, негромкий голос… Еще одно — кроме искрящего мотора — больное место. Старая женщина всегда относилась к нему с неподдельной симпатией. Возможно, у нее был свой расчет, но ведь Пауль и Эрна тоже держались подчеркнуто вежливо, даже предупредительно, однако ничем похожим на симпатию тут и не пахло. Такое улавливаешь почти безошибочно, кожей; вот про старуху Хаттвиг он уверенно мог сказать, что рядом с ней ему всегда становилось тепло. И однажды, когда было особенно тепло, она попросила его помочь им с дочкой остаться. Они будут работать, как прежде, не претендуя ни на дом, ни на землю, а там, глядишь, дочь дождется возвращения мужа, который, вроде бы, в плену у русских. И Стефан обещал, что постарается, — в самом деле, что ему стоило? Пусть поживут еще пару месяцев, до следующего этапа выселения. Хотя… связываться с немцами, да еще брать на себя какие-то обязательства? Смешно…

Хелена задвинула ящик комода и сказала:

— Ее бы надо выселить, а не старуху.

— Это кого же?

— Да подлючку эту, Люцину!

— А, Люцину… — махнул он рукой.

Ну, как ее выселишь? Во-первых, девчонке всего четырнадцать, во-вторых, она полька. Во всяком случае, ее родители объявили себя поляками, фамилия у них Петрушке, и по-польски говорят неплохо. Зато Люцина — ни в зуб ногой. За все то время, что служила у Хаттвигов, они с Хеленой от нее ни единого польского слова не слышали. Хотя нет, был один случай, несколько слов сказала. Прошлым летом, когда они только сюда вселились и решили просветить Люцину, сделать из нее настоящую польку. Здесь было дело, в этой самой комнате. Хелена долго ей объясняла, кто такие немцы, рассказывала о концлагерях, о миллионах погибших там людей. Девчонка внимательно ее выслушала, а потом упрямо тряхнула головой и сказала по-польски: «Это вам еще мало».

Тут-то Хелена и запустила ей в голову туфлей; тогда — пожалуй, окончательно — рухнула надежда превратить Люцину в польку. Особая история — ее внешность. Если родители поляки, почему дочь — типичная немка? Волосы рыжие, лицо — студень какой-то, приправленный красным перцем, попа плоская, низкая. Хелена клялась, что такие рожи и такие задницы бывают только у немок. Стефан не спорил, хоть и был несколько обескуражен тем, что его жена обращает внимание на чьи-то задницы.

Снова ветер застучал в окно, загудел в водосточных трубах, среди балок чердачного перекрытия; Стефан увидел, как ветки яблонь гнутся, точно проволочные. Дорога по-прежнему была пуста, никто не шел со стороны деревни.

— Небось опять налакался, — сказала Хелена.

— Кто?!

— Как кто? — удивилась она. — Солтыс [13] Саранецкий.

— Исключено. Сегодня и завтра у него дел невпроворот. Обещал прийти вместе со Стопкой.

— Как же, придет он!

Стефан посмотрел на жену с внезапным интересом: что с ней творится? Характер у Хелены всегда был не сахар, но в последнее время она стала какая-то резкая, грубая. Чуть что — выпускает когти. И неизвестно, как быть: махнуть рукой нельзя — совсем одичает, а приласкать… Ее прежняя девичья застенчивость, которая всегда его умиляла, сменилась типично бабской злобностью. Сейчас, когда Стефан смотрел на Хелену, не зная, что сказать, она вдруг показалась ему совершенно чужим человеком, хотя он тут же, с каким-то волнующим, тревожным удивлением осознал, что это его жена. Только что, минуту назад, ею ставшая.

Хелена подошла к окну, показала рукой:

— Полюбуйся, вон как летит!

Люцина. Выскочила из-за горы со стороны деревни и теперь бежала по дороге вдоль яблонь, смешно как-то бежала, потому что платье облепляло ей ноги, путалось в коленях. Возле беседки замедлила шаг, откинула волосы со лба; видно было, как, повернув пылающее лицо к дому и жадно хватая открытым ртом воздух, она глядит на окна верхнего этажа.

— Не хочу ее здесь видеть, — сказала Хелена. — Пусть убирается, рыжая тварь! Сегодня же ей скажи.

Стефан уже готов был пообещать, что скажет, конечно, скажет, но прикусил язык и, помолчав, произнес совсем другое:

— Ну подумай только, их еще нет.

Люцина уже вошла в кухню, хлопнула дверью. Стефан и Хелена молчали, замерев, точно в ожидании взрыва, от которого вот-вот содрогнется дом. Но ничего не происходило. Возможно, будь их комната прямо над кухней и стены потоньше, они бы услышали, о чем говорят внизу, по крайней мере, кто говорит. Но различить можно было только голос Пауля — далекий и приглушенный, как раньше. Потом Эрна что-то выкрикнула, загрохотал стул, и снова стало тихо.

— Наверняка они уже знают, — первой заговорила Хелена. — Знают, можешь мне поверить.

Стефан смотрел на дорогу, на глубокие, словно жирным карандашом прочерченные, колеи, исчезающие за изломом склона, в том месте, где из-за горы торчала макушка колокольни. Когда ж они явятся? Должны бы уже быть. Сколько можно ждать? Дело срочное, откладывать нельзя и, если их не будет, придется самому идти вниз. Хелена останется здесь, а он спустится, откроет кухонную дверь и скажет — но уже не «Morgen nach Vaterland!», а как-нибудь по-другому. Старуха эта тоже там. Поднимет на него обведенные темными кругами глаза. И ничего говорить не станет, потому что не любит лишних слов, — только будет смотреть. Кстати, интересно: за десять месяцев пребывания под одной крышей они с ней почти не разговаривали, а кажется, будто часто и горячо спорили. О немцах. О том, что они сделали. Он клялся, приводил доказательства, называл цифры. Впустую. Оставалось ощущение, что она все знает и полностью с ним согласна — и, тем не менее, с какой-то невозможной, нечеловеческой уверенностью отвечала безмолвно: «Да, но не тебе судить».

— Что ты говоришь? — повернулся он к Хелене.

— Я? Ничего… Обязательно скажи сегодня рыжей соплячке, чтобы носу сюда не казала. Она еще хуже, чем эти швабы. Как глянет, меня прямо страх берет. Видеть больше не желаю эту дрянь!

— А ее отец хотел, чтоб она осталась у нас работать.

— У-у-у! — Хелена вскинула голову, как-то очень по-бабьи всплеснула руками. Под ударом ветра задребезжало стекло в окне, на первом этаже хлопнула дверь.

Сколько можно ждать? Время идет, ветер гонит тучи над лесом, что там, в деревне, неизвестно, тянуть больше нельзя. Внизу, у Хаттвигов, тишина, за одним окном — исхлестанные ветром яблони и пустой проселок, из другого видны темно-зеленые полсти озимых, которые почему-то наводят на мысль о моторе. Стефан смотрит на озимь, а думает про мотор: невелика хитрость, а нет ничего важнее. Этакое ядро, потяжелей свинца, и все в хозяйстве вокруг него вертится. Земля под всходами озимых лежит себе спокойно, да и этот бешеный ветер на дворе совсем не страшен, а мотор временами начинает искрить, рычит зловеще и выпускает вонючее облако дыма. И тогда Пауль поспешно выключает его из сети.

— Что ты говоришь?

— Петрушка этот… Я знаю, почему он хочет, чтобы Люцина здесь осталась. Ха! Очень мне нужно следить за каждым ее шагом! И не спать ночами.

— Да, пожалуй, ты права. Я как-то не подумал.

— А если еще старуха с Эльзой останутся!.. — Хелена выдвинула из комода ящик и уткнулась в него.

Стефан прошелся до двери и обратно, постоял у ночного столика над раскрытой книгой, тупо перелистал несколько страниц и, решительно захлопнув книжку, в сердцах отпихнул к стене. Люцина, Люцина! Почему-то не было в нем ненависти к этой девчонке, да и не хотелось себя накручивать. Соплячка, что с нее возьмешь! Если кто здесь и заслуживает настоящей ненависти, так это Эрна, жена Пауля. Стефан не мог простить ей ледяную вежливость, с которой она всегда с ним разговаривала. Как она цедила сквозь зубы: «Ja, jawohl, freilich»[14]! А это холодное, с правильными чертами лицо! Не очень-то ей идет роль матери трехлетнего Райнхарда, Эрну легче представить себе в форменной юбчонке, в пилотке на голове и с хлыстом в руке. Муж рядом с ней выглядит невинным подростком. Пауль был на фронте, ранен под Ленинградом, но это не отразилось на его внешности — он смахивает на скаута, который любит играть в разведчиков. Но когда мотор начинает хрипеть и дымиться, лицо у Пауля резко меняется, становится мужским, жестким, и тогда можно уловить сходство между ним и Эрной. Собственно, не будь в кухне старухи Хаттвиг, Стефан охотно бы туда спустился, встал в дверях и, глядя на Эрну, сказал то, что нужно. А именно: пора. Freilich.

— Тебе обязательно завтра с ними ехать? — спросила Хелена.

— А как же. Кто мне обратно пригонит подводу? Но, понимаешь, все это вместе…

Он покачал головой, сам толком не зная, что хочет сказать. Его назначили сопровождающим: завтра он проводит немцев до Лёндек-Здруя, до поезда. Путь неблизкий — двенадцать километров. Позавчера они с поручиком Стопкой были в Милановке, и Стефан видел растянувшийся по деревне обоз. Сущий цыганский табор, снявшийся с места. Телега за телегой, горы манаток, на вещах закутанные по уши дети и женщины, рядом неторопливо шагают мужчины. Местные высыпали на шоссе и хмуро, в молчании, смотрели на эту колонну. Всем было о чем подумать, говорить не хотелось. Поручик Стопка тоже смотрел молча и, только когда проехала последняя телега, сказал Стефану: «Из-за чего, по-вашему, они переживают? Из-за того, что их выселили? Нет, для них другое трагедия. Я немцев знаю, им нужно, чтобы их боялись. Они нам никогда не простят, что мы не боимся».

Так, значит, это будет выглядеть. До Лёндек-Здруя ехать долго, хватит времени подумать. Колонна пройдет через Милановку, потом через Радоловку, а дальше — чистое поле с низкорослой озимью и дорога, взбирающаяся на гору, где нет ни кустов, ни деревьев, — там сильней всего бушует ветер, гонит табуны туч на восток, то есть в направлении, противоположном тому, куда поедут немцы. А в Лёндек-Здруе прощание. Нет, никакого прощания не будет. Хаттвиги заберут свои узлы и в какой-то момент скроются в одном из станционных строений, а он сядет в пустую подводу и крикнет кобыле: «Н-но, Лотти!» И тут чему-то наступит конец: невозможно себе представить, что будет дальше. А ничего. Все начнется, только когда он приблизится к дому, где его ждет Хелена. Но прежде хорошо бы еще увидеть поезд. Может, повезет: подъезжая на своей подводе к деревне, он увидит с горы ползущие в долине вагоны. Хотелось бы увидеть. Вроде и смотреть не на что: издали вагончики маленькие, точно спичечные коробки, дымок от паровоза — как от сигареты, но сколько всего в этих коробка́х!

— Идут! — громко сказала Хелена.

Да, это они. Поручик Стопка и солтыс Саранецкий. Интересно, те, внизу, их увидели? Тоже смотрят в окно? Кажется, будто поручик Стопка шагает быстрее, чем Саранецкий, но это просто ветер развевает полы его шинели. Что ж, отлично, так и должно быть. Вообще давно все уже идет так, как должно, притом неотвратимо, словно подчиняясь извечным законам природы. Не вздумают же эти двое вдруг взять и повернуть обратно в деревню? Нет, это невозможно. Они идут сюда, потому что так надо. Вот они уже около беседки, возле огорода — Хелена крепко сжимает ладони, ломает пальцы.

— Ты иди, — говорит она Стефану, — а я не пойду. Не хочу.

Ну конечно, ясное дело. Она бы пошла, если б знала, что поднимется шум, крик, скандал, но заранее известно, что все пройдет спокойно — так задумано и просчитано, так надо. И Стефан, оставив Хелену в комнате, сбежал по лестнице в сени и вышел наружу, во двор, дочиста выметенный ветром. Он сразу увидел, что Саранецкий в превосходном настроении, улыбается ему и этой своей улыбкой, словно позаимствованной много у кого в деревне, дает понять: все путем, все идет, как должно идти.

Саранецкий закричал издалека по-русски:

— Ну, сегодня мы тебя освободим!

По лицу поручика Стопки промелькнула едва заметная усмешка.

— Все дома? — спросил солтыс.

— Да. Сидят в кухне.

— Послушай-ка, — Саранецкий посерьезнел, — если тебе нужны эти две бабы в помощь, скажи. Можно их оставить.

— Я уже сказал: не нужны.

— И правильно. Ну, пошли.

И первым направился к дому, за ним поручик Стопка, Стефан последний. Вошли в кухню. Их там уже ждали. Похоже, давно. Старуха и Эльза за кухонным столом, Пауль — у входа в смежную комнату, за спиной у него Эрна с маленьким Райнхардом, уцепившимся за материну юбку. Где-то сбоку рыжее пятно: Люцина, кто ж еще.

Все молчали, никто ни с кем не поздоровался. Саранец-кий сразу приступил к делу:

— Frau Hattwig, morgen nach Vaterland!

Минутная тишина, и голос Пауля:

— Wieso, meine Mutter auch?[15]

— Freilich. Все. Alle.

Стефан скользнул взглядом по лицам женщин, вернее, поверх их лиц, поверх головы старухи Хаттвиг; теперь он видел только Пауля. Его бледную перекошенную физиономию, острый, как птичий клюв, нос. Смотрел с неприкрытой враждебностью, уже ничего не скрывая, словно крича беззвучно: «Ты!..» — и чувствовал на себе пронзительно злобный, невидящий взгляд.

— Ach, soo…[16] — сказал наконец Пауль.

— Да, так, — подтвердил Стефан.

Это были последние слова, которыми они обменялись.

Саранецкий не любил долгих церемоний, он свое сделал, значит, все путем, можно уходить. Остальное — забота поручика Стопки, немцы ему доверяют, уважают мундир, вот пусть он и скажет, что делать, что брать с собой и в котором часу завтра выезжать из дома.

Стефан последовал за солтысом с облегчением, хотя и чувствовал: что-то он сделал не так. Только с Паулем все было правильно, и с Эрной, ее лицо попалось ему на глаза в последнюю минуту, и, уходя, он унес его с собой; Эрна как будто раздвоилась: одна осталась там, с мужем, а другая — в нем, и Стефан не мог от нее избавиться, хотя лицо этой, второй, Эрны было лишено выражения и тоже как будто незрячее, похожее на лицо Пауля.

Вышли во двор, ветер облепил их весенней сыростью. Стефан захлопнул за собой дверь.

— Представляешь, — прокричал Саранецкий, — вся деревня ходуном ходит. А Петрушке этот… вот кому обломится! К нему, как в банк, несут.

— А к кому же еще нести?

— Брось! Зато теперь понятно, что он их человек, и нечего ему прикидываться поляком. А ты последи за Люциной, она всю ночь будет туда-сюда шастать.

— Ну и что? Гоняться за ней прикажешь, охотиться за чужим добром? Пускай шастает.

— Дело твое. Пойдем, поглядим на скотинку. Черт, да у тебя полный порядок, постройки все как новенькие. Умели твои немцы хозяйничать. Будь Жив старый Хаттвиг, не одну бы слезу сейчас пролил. А заметил, старуха-то приуныла, неохота уезжать. Похоже, тебе ее жаль.

— Скажешь тоже!

Они вошли в хлев, где стояли пять коров, вол, два теленка, две овцы.

— И скотинки немало. Кабы не я, пришлось бы тебе парочку голов сдать. Когда в Щецин скот отправляли. Знал бы ты, как я с ними ругался! Говорю: не забирайте, у него хозяйство большое, двенадцать гектар, навоз нужен и так далее. Махнули рукой. Ты же знаешь, я любого уболтаю.

— Еще бы! — воскликнул Стефан с неподдельным уважением: он и впрямь восхищался этим человеком, его дьявольской прытью и энергией, хотя не раз так и подмывало посоветовать солтысу, чтоб высоко не залетал — больно будет падать.

Саранецкий подошел к волу, пощупал холку.

— Надо думать, ты не собираешься на воле пахать? Как-то оно не по-польски… Небось, заведешь вторую лошадь?

— Вол быстрее окупится.

— И-и… Это я тебе устрою. Замолвлю словечко в гмине[17], его и спишут. Пошел на обязательные поставки — был вол и нету. Ну как?

Солтыс смотрел на Стефана с явной решимостью добиться своего — как всегда, когда ему чего-то очень хотелось и отказа, он чувствовал, не последует. Взгляд у него был открытый, доброжелательный. Настоящий друг…

— Ну?

— Подумаем, — ответил наконец Стефан, уже понимая: что-то здесь не так, как должно быть.

Они обошли подворье, заглянули в конюшню, потом в ригу, куда ветер норовил прорваться сквозь щели между досок.

— Снял бы ты лучше приводные ремни, — сказал Саранецкий, указывая на молотилку. — Хотя бы главный, от мотора.

— Думаешь, Хаттвиги заберут?

— Нет, конечно! Наши шарят по сараям, прибирают, что плохо лежит. Такой ремень — верные десять тысяч злотых.

В ригу вошел поручик Стопка и сразу направился к бумажным мешкам, стоявшим на току у загородки сусека.

— Цианамид? — деловито спросил он.

— Да, — ответил Стефан.

— Продайте. Мне позарез нужен.

— И мне, — засмеялся Стефан.

Тем временем Хелена в третий раз кинулась к двери, чтобы бежать вниз. Не могла она сидеть в этой комнате, когда трое мужчин внизу заканчивали чертовски важное дело: слышны были их голоса, хлопнула дверь. Теперь, считай, и для нее путь открыт, они там уже разобрались, поставили точку, значит, можно идти. Смело, громко топая по деревянным ступенькам — чтоб никто не подумал, будто она чего-то боится.

Хелена уже почти спустилась в сени, когда из кухни пулей выскочила Люцина, резко, как дикий зверек, повернула к ней голову, сверкнула глазами и, не останавливаясь, влетела в кладовку. В эту самую минуту из-за неплотно закрытой кухонной двери донеслось невнятное восклицание Эрны и затем отчетливый, чеканящий каждый слог голос Пауля:

— Richtig! Hier einzelne Aktion hat keine Bedeutung, das wäre nur Zeitverlust. Es kommt sicher Zeit, wenn man dieses Vieh massenweise ausrotten wird. Nur massenweise, nur massenweise![18]

Хелена заколебалась — ей нестерпимо хотелось еще послушать, но ясно было, что понять она сумеет не много, и потому поспешила выйти из дому; вдогонку ей несся голос Эрны, такие же, как у Пауля, рубленые фразы, словно под ударами тесака разлетающиеся на мелкие кусочки слогов.

Между тем мужчины вышли из риги и направились к воротам.

— Замерзнете, — приветствовал Хелену поручик Стопка, увидев, что она в одном только легком платье.

— Заботу проявляете! — насмешливо, хотя и улыбнувшись с благодарностью, ответила Хелена. — Ничего мне не станется, закаленная. Они нас так закалили, — она кивнула в сторону дома, — что ого-го. Или на мыло, или… — И, не докончив, обратилась к Стефану: — Поговорил с Люциной?

— А зачем? Завтра отправим ее домой, и дело с концом.

— Если она завтра еще будет здесь околачиваться, я ее поганой метлой… клянусь.

— И правильно сделаете, — одобрил Саранецкий.

— Скажите, а что значит «massenweise»? — спросила Хелена у поручика.

— Massenweise? — повторил Стефан. — Ну, в массовом порядке, всем скопом. А зачем тебе?

— Пауль там кричал: massenweise, massenweise.

— Это он, наверно, насчет выселения, — догадался поручик Стопка. — Массовое выселение.

Стефан иногда поглядывал на окна первого этажа, за которыми в глубине комнаты маячили чьи-то тени, и вдруг увидел лицо старухи Хаттвиг. Ему показалось, оно там давно: темное лицо в черном прямоугольнике окна над горшками с геранью, точно старый почерневший от времени портрет, который покойный Хаттвиг выставил напоказ и который теперь уже останется здесь навсегда.

— Бабушка за вами следит, — сказал он, почему-то хихикнув, и повернулся к окну спиной, а повернувшись, почувствовал: то ли спина не его, то ли на плечах у него тяжелый груз.

Теперь они стояли возле ворот, вернее, у калитки, врезанной во въездные ворота, в эту пору года постоянно запертые, скрипящие под напором ветра.

— Ну, сегодня можно спать спокойно, — сказал Саранецкий на прощанье. И добавил, обращаясь к Стефану: — А ты помни: завтра провожаешь их до Лёндека. Ты, Калуский, поручик и Моленда, я попозже подъеду на велосипеде. В час чтобы были в Лёндеке — из деревни надо выехать не позже одиннадцати.

— Это не насчет выселения, — ни с того ни с сего брякнула вдруг Хелена. — Massenweise — это что-то про нас.

Все трое разом посмотрели на окна, но там никого не было, только цветы в горшках горели ярким пламенем на черном фоне. Налетел резкий холодный ветер, Хелена съежилась и невольно закрыла ладонями голую шею — мужчины поняли, что пора расходиться, попрощались кивками.

Хелена и Стефан медлили, они знали, что сегодня больше не выйдут из дому. Будут прислушиваться до поздней ночи, а то и до трех утра, пока их не сморит сон, либо пока те, внизу, не перестанут грохотать мебелью, хлопать дверями, ходить взад-вперед по лестнице. Уже смеркается, потемневшие, отливающие синевой тучи нагоняют мрак на пустые поля. Ветер скребет ветвями старой яблони по крыше риги; кажется, видишь, как он напирает на прочные стены дома.

Напоследок они еще оглядели двор, но как-то вскользь, не по-хозяйски. Все начнется завтра, а сегодня Люцина с Эльзой обрядят коров, Пауль задаст кобыле корм — у них достаточно времени, чтобы попрощаться со скотиной, куда больше, чем было когда-то у Стефана и Хелены для прощания с родителями.

Минуту спустя они уже входили в свою комнату, которую, вообще-то, никогда не любили — жили, как в гостиничном номере, где по необходимости проводишь несколько дней. Возможно поэтому, Хелена так часто лазит в комод и перебирает свои тряпки, а Стефан то и дело поглядывает из окна на поле, и оба всю зиму чуть ли не каждый день спускались в деревню, к своим… Но с завтрашнего дня они перестанут туда ходить, с завтрашнего дня они начнут разведывать недра этого большого дома и пристроек, заходя все дальше, все глубже, пока не доберутся до самого дна, где уже нет ни следа хаттвиговских рук.

— Что тебе говорил Саранецкий? — спросила Хелена. — Что-нибудь интересное?

— Как бы не так! Вол ему приглянулся. Хочет его обобществить.

— Ого! — выкрикнула Хелена, вскидывая голову; видно, только на это ее и хватило. Лишь погодя добавила: — А мы на чем будем пахать? На одной лошади?

— У него ответ простой: купите вторую лошадь. Заметила, как у мужика аппетит растет? Еще недавно обходился бараном или свиньей. А теперь подавай ему вола или корову.

Хелена помолчала, задумавшись, и неожиданно спросила:

— А почему бы и тебе не записаться в партию? Моленда, вон, уже поумнел, и Калуский, а ты…

«А ты, а ты?» — Стефан повернулся спиной к жене. Никогда еще она не вызывала у него такой неприязни, если не сказать отвращения, и это только усугубляло его беспомощность — он не знал, что ей ответить, как объяснить… До сих пор все шло как надо, словно подчиняясь непреложным неписаным законам, а сейчас начинаются перемены, с сегодняшнего дня дорожка повернула куда-то не туда.

Поэтому лучше стоять себе у окна и смотреть на поле, на пустой проселок, который плавно огибает гору и карабкается на выглядывающую из-за поворота макушку колокольни. Но вдруг на дорогу выскочила Люцина. Борясь с ветром, она во весь дух припустила в сторону деревни, однако внезапно остановилась, подумала и столь же стремительно повернула обратно к дому — видно, что-то забыла. В какой-то момент, подняв лицо к окнам на втором этаже и не замедляя бега, она уставилась на Стефана — рыжий зверек, разъяренный, пышущий злобой. Стефан уже хотел было подозвать Хелену, поделиться и этим зрелищем, и впечатлением, но сдержался. Он знал, как Хелена ненавидит девчонку; незачем лишний раз заставлять жену на нее смотреть. Стефан не столько понимал, сколько ощущал смутно, что столкновение двух ненавистниц резко увеличит общий потенциал ненависти, ее мировой запас; тут свой, престранный, счет: один плюс один вовсе не два, а сто.

Девчонка на минуту забежала в дом, выскочила и опять понеслась в сторону деревни, полетела, как на пожар, сама точно рыжий язык пламени, высоко над дорогой, поджигая яблони, неутомимая и неудержимая; пожалуй, прав был Саранецкий, говоря, что она всю ночь будет шастать туда-обратно. А когда Хаттвиги уедут, будет долго хранить им верность; с ней деревня получит что-то от Эрны и Пауля, и неизвестно еще, какие костры разгорятся со временем из этой маленькой искры.

— Может, поешь чего-нибудь? — спросила Хелена.

— А что у тебя есть?

— Сыр, масло, мясные консервы…

— Давай попозже.

Стефан оторвался от окна и подошел к Хелене, которая, присев на корточки, разводила в печке огонь. Положил руку жене на голову, ласково взъерошил волосы.

— Завтра переберемся вниз. Там всегда тепло от кухонной печи. Ну а делать что будем? С чего начнем?

— С метлы, — решительно ответила Хелена. — Перво-наперво я все вымету, вымету, вымету! Вымету и выскоблю. Песком, мылом, сидолом, особенно Эрнину комнату.

— Что ж… Только дочиста все равно не получится. — Стефан вдруг рассмеялся и добавил: — Хочешь хороший совет? Подожги дом.

Хелена подняла глаза, посмотрела на мужа.

— Думаешь, я б так не сделала? Остались бы голые, чистые стены.

В комнате стало совсем темно. Стефан хотел зажечь свет, но задержался у окна, того, что выходило на поле Хаттвигов. Уже нельзя было отличить невозделанной земли от полосок озими, везде была просто земля, над которой черной стеной возвышался лес и неслись темные тучи, которые ветер гнал на восток, то есть в направлении, прямо противоположном тому, куда завтра поедет на поезде Пауль. Стефану всегда нравилось смотреть на поле, он с нетерпением ждал весны, чтобы наконец заняться делом — с самого начала, на пустом месте.

— А знаешь, — сказал он, подходя к Хелене, — хорошо, что не нужно поджигать землю.

Дариуш Томаш Лебёда

Могила немецких солдат, найденная в городе Бромберг

Стихотворение

Перевод с польского Владимира Штокмана

Сюда дошли они до границы времени здесь угасли

в их мыслях пихты Шварцвальда

губы Лили Марлен и голос

Гитлера

здесь в сухом песке над Вислой

пятьдесят лет в неглубокой

яме

без имен и медальонов смерти

без глаз и без пульса крови

кость с костью череп

с простреленной

каской

без гроба и без слова

пастора без жалости

и без музыки

Вагнера

каждая война это

бойня красоты

каждая смерть это

война

проигранная

Янош Хаи

Дедовы скажи

Глава из книги «Выбраться к солнцу»

Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева

Янош Хаи — один из ведущих представителей того поколения венгерских писателей, которое определяет сегодня облик литературы этой страны. Говоря кратко, писатели эти переросли увлечение постмодернизмом с его культом парадокса и (часто самодельной) игры; их художественному ви́дению жизни свойственна острая, бескомпромиссная аналитическая направленность, но без той, подчас дидактической, тенденциозности, которая была присуща реализму ушедших в прошлое времен. Один из лучших романов Я. Хаи «Парень» вышел на русском языке в 2013 году (Центр книги Рудомино). Книга «Выбраться к солнцу» — во многом автобиографическая: она составлена из отдельных главок-рассказов, в которых отражены моменты становления личности — и самого автора, и, можно сказать, обычного, типичного венгра, со всем тем, что было тяжелого в прошлом и настоящем.

* * *

Спал он между матерью и отцом: своей постели у него не было. Лежать на боковинах двух сдвинутых кроватей было жестко и неудобно, и мать прикрыла ребра полированных досок старыми пеленками. Окажись тут какой-никакой психолог, он в этом что-нибудь этакое бы усмотрел — да не жили тогда в деревнях психологи. Была зима; мать, перед тем как ложиться спать, бросала под перину нагретый на плите кирпич. Малыш тянулся к кирпичу ногами, потом прижимал их к материным бедрам; она вздрагивала от прикосновения холодных ступней, но молчала. Ничего, скоро согреется, думала она. Старики спали в соседней горнице. Малыша часто туда отсылали на ночь. Почему — он не знал, но шел охотно, потому что отец не умел рассказывать так интересно, как дед. У отца в рассказах всегда было только то, что происходило на самом деле: например, когда он служил в армии, пошли они как-то с приятелями в корчму, выпили там, потом драка завязалась из-за какой-то бабы. Ничего себе сказка, думал малыш — и с нетерпением ждал дня, когда его снова пошлют к деду. Случалось это раза два в неделю.

Малыш устраивался под периной рядом с дедом; спалось ему тут вполне удобно: сложения дед был некрупного, к тому же так уставал за день, что ночью не ворочался. Малыш укладывался, прижимал колени к дедову животу и говорил: ну, давай сказку. Сказки у деда были про войну, про то, как они воевали с русскими и еще как в плену жили; был, например, там немец один, майор, так вот, однажды стал он вытирать себе нос, а нос, большой такой, с бородавками, так и остался в платке. Потому что мороз стоял такой, что майор не заметил, как нос себе отморозил, сказал дедушка, и добавил, что у него, у деда то есть, тоже один палец на ноге отморожен. Малыш тогда сказал: вот и у меня ноги — прямо лед. Ну, это не то, сказал дед. Нет, то, настаивал малыш. Ладно, пускай будет то, не стал спорить дед. У малыша все больше оказывалось чего-то такого же, как у деда; а главное, что-то явно происходило у него в голове. Однажды утром, когда мать спросила, сделал ли он вчера то-то и то-то, например, собрал ли яйца из-под кур, — малыш ответил: нет, не собрал. Я бы собрал, конечно, да никак не смог. Как это не смог, удивилась мать. А так, я с дедушкой на войне был, сердито ответил малыш. Где-где был, переспросила мать. На войне, повторил малыш — и стал объяснять насчет всяких военных действий. Как они под градом пуль пробивались через линию фронта и сколько человек из их полка так и осталось лежать на земле. Хотели они их спасти, вытащить с поля боя, да не смогли, потому что неприятель даже по машинам с красным крестом стрелял, он — такой, для него нет ничего святого. Страшная была бойня, кровь лилась рекой, то есть лилась бы, уточнил малыш, если бы не мороз, минус двадцать, так что кровь сразу так на снегу и застывала. Мать, продолжая помешивать еду на плите, смотрела на сына, на этого маленького, отважного героя, который с пылающими глазами стоял в двух шагах от нее. Хотела было она ему сказать, что не так все было, да ничего не сказала, лишь улыбнулась: ничего, мол, скоро вернется он с войны, забудет это. Вот только отец упорно твердил, дескать, чепуху мелешь, ты все время тут был, с нами, на кухне да на дворе, а ни на какой ни на войне. Но малыша это не смущало: если человек только и умеет рассказывать, как они в корчму ходили, то как можно к его словам всерьез относиться!

Однажды вечером отец сказал, чтобы малыш поменялся с матерью местами. Почему, спросил тот. Чтобы не на досках тебе лежать, сказал отец. Я привык уже, сказал малыш. Все равно поменяйся, сказал отец. Тогда я к дедушке лучше пойду. Не пойдешь ты к дедушке, сказал отец. Нет, пойду, сказал малыш. Нет, не пойдешь, твердо сказал отец. Да отпусти ты его, вмешалась мать. Ладно, сказал отец, уступая: он явно чего-то ждал от этой ночи, а потому не был таким строгим. Малыш ушел спать в другую горницу, и теперь они вместе с дедом рассказывали друг другу про войну. Дед тоже услышал от него кое-что, о чем раньше не знал и что малыш сам, без него, пережил, потому что дед в это время участвовал в другой операции.

Отец однажды сказал тестю, мол, хватит вам парнишке про войну-то рассказывать, нечего голову ему забивать ерундой всякой, чепуха все это. Не чепуха, сказал тесть. Все равно ни к чему это парню, закричал отец. Старик молчал. Зачем спорить, кто знает, чем это обернется: ведь им под одной крышей жить с этим человеком, которого дочь привела в их дом.

Война продолжалась еще много дней, даже недель, захватила всю зиму, уже и весна пришла, растаял снег, на котором разворачивались героические сражения, талая вода убывала, уходила в поры земли. Время было перед обедом, отец и дед работали в поле, дома оставалась только мать, ну и малыш, конечно. Они находились в кухне; снаружи еще было зябко, а тут солнце светило в окно и давало уже какое-никакое тепло. На прошлой неделе, сказал малыш, наш Мати — это их пса так звали, Мати. Пес был старый, имя он получил в честь одного очень важного политика, которому никто не смел перечить, а тут так хорошо было иной раз прикрикнуть на пса: пшел к черту, Мати!.. В общем, Мати, сказал парнишка, вдруг, ни с того ни с сего, схватил курицу, ну, знаешь, ту, с голой шеей, если б я не оказался рядом, придушил бы он ее насмерть. Это когда же было? — спросила мать. Неделю назад или две, сказал малыш. В самом деле? И ты это видел? Ну да. Я как раз во дворе был. А не на войне разве? — спросила мать.

Малыш стоял молча, щеки его залила краска. Да нет, не был я на войне. Он стоял, и лицо его было все красное от стыда. Ну и от огорчения, что он вернулся в мир, где не было ни бесстрашных героев, ни индейцев, — в тот мир, про который рассказывал отец и в котором с ним, малышом, ничего интересного не случится. Разве что то же самое, что со всеми другими детьми, — просто он вырастет, вот и все.

Примо Леви

Стихи из книги «В нежданный час»

Перевод с итальянского и вступление Евгения Солоновича

«Первые русские появились днем 27 января 1945 года. <…> Русские — четверо молодых солдат — верхом, с автоматами в руках, настороженно ехали по дороге. Перед колючей проволокой они остановились и, тихо переговариваясь, растерянно уставились на груду разлагающихся трупов, на разрушенные бараки, на нас, живых»[19].

Так в «Передышке», своей второй книге, рассказывает об освобождении из нацистского лагеря смерти «Аушвиц-Биркенау» Примо Леви, вчерашний узник № 174 517. «Передышке» предшествовало главное произведение Леви «Человек ли это?», принесшее автору мировую известность.

Одновременно с работой над этим мучительным свидетельством о лагерных буднях Леви писал стихи, стихи о лагере, опровергавшие уверенность Адорно в том, что поэзия после Аушвица (Освенцима) невозможна. Оспаривая известное утверждение немецкого философа, Леви скажет со временем: «Мой опыт говорит о другом. Тогда мне казалось, что поэзия лучше, чем проза, выразит накопившееся во мне, поэтому в те годы я бы так перефразировал слова Адорно: после Аушвица, если можно писать стихи, то только об Аушвице».

Лагерь с конвейером уничтожения людей в нем и за его пределами еще долго, до последних лет жизни, отзывался в поэзии бывшего освенцимского заключенного. Мир делал все для того, чтобы не дать человеку, чудом уцелевшему в лагерной мясорубке, замкнуться в себе, закрыть глаза на угрозу новой страшной войны и ее последствий, на опасность, исходящую от тех, чья цель — реанимировать прошлое, осужденное Нюрнбергским трибуналом, на учащающиеся тут и там вспышки националистических настроений.

Свой приговор фашизму будущий писатель вынес, уйдя в 1943 году в партизаны. До настоящих боев с фашистской милицией и с немецкими оккупантами дело, правда, не дошло: взятый в плен, Леви был сначала отправлен в итальянский лагерь под Моденой и через некоторое время уже в Освенцим.

Прозаик с мировым именем, Леви не претендовал на звание поэта, скромно оценивая свои поэтические высказывания. Не считая себя поэтом, он, тем не менее, предпослал своей первой книге в качестве эпиграфа собственное стихотворение, написанное 10 января 1946 года:

Вы, что живете спокойно,

В теплых своих жилищах,

Вы, кого дома по вечерам

Ждет горячий ужин и милые лица,

Подумайте, человек ли это,

Тот, кому нет покоя,

Кто работает по колено в грязи.

Кто борется за хлебные крохи,

Кто умирает по слову «да» или «нет»?

Представьте, что все это было,

Заповедую вам эти строки,

Запечатлейте их в сердце.

Твердите их дома, на улице,

Спать ложась, просыпаясь,

Повторяйте их вашим детям.

А не то пусть рухнут ваши дома,

Пусть болезнь одолеет,

Пусть отвернутся от вас ваши чада.

Подъем!

Нам снились в лютые ночи

Неотступные жестокие сны,

Снились душе и телу:

Вернуться, поесть, рассказать.

Снились, пока не раздастся

Отрывистая команда

«Wstawać?!»[20] —

И сердце рвалось на части.

Наконец мы опять дома,

Наши желудки сыты,

Мы все уже рассказали.

Скоро снова команду услышим

На чужом языке:

«Wstawać?!»

11 января 1946

Эпитафия

Ты, о путник, не первый, кто оставляет

Следы на этом горном снегу, далеко не первый,

Услышь меня, замедли шаг на минуту, не больше,

Здесь, где мои товарищи схоронили меня,

не оплакав,

Здесь, где каждое лето, удобренная мною, трава

зеленее,

Чем где бы то ни было, зеленее и гуще.

Который год я здесь лежу, приговоренный к

расстрелу,

Своими товарищами-партизанами, заслужив

наказанье,

Хотя до этого мало в чем упрекнуть меня было.

Путник, ни у тебя, ни у других я не прощу прощенья,

Не жду ни молитвы, ни слез, ни картины былого,

Одного лишь прошу: пусть этот покой мой длится,

Пусть и впредь надо мной чередуются зной и стужа,

Только бы новая кровь, просочившись сквозь землю,

Не проникала на мою глубину и пагубным жаром

Не будила для новой боли бренные эти останки.

6 октября 1952

Помпейская девочка

Для нас чужой беды не бывает, и, значит,

Твоя беда остается нашей, хрупкий ребенок,

Девочка, судорожно прижавшаяся к маме,

Словно просилась обратно, в материнское лоно,

Когда небо из голубого сделалось черным.

Тщетно. От ядовитого воздуха не защитили

Закрытые наглухо окна, не стали преградой

И капитальные стены безмятежного дома,

Который ты радовала песнями своими и смехом.

Наперекор векам, окаменелый пепел

Навсегда заточил в себе твое детское тельце,

И ты остаешься с нами съеженным гипсовым

слепком,

Вечной агонией, одним из страшных свидетельств

Отношенья богов к нашему гордому семени

смертных.

Другую память о себе выпало на долю оставить

Голландской девочке, твоей далекой сестре,

описавшей

Детство без будущего, — она сделала это для нас, мы

знаем:

Прах безмолвный ее развеял свободный ветер,

Ее короткая жизнь уместилась в мятой тетрадке.

Все, что осталось от школьницы из Хиросимы, —

Тень на стене, приклеенная тысячесолнцевым

светом,

Напоминанье о жертве на алтаре страха.

Сильные мира, хозяева новых ядов,

Мрачные тайные стражи конечного грома,

Нам хватает с избытком бед, даруемых небом.

Прежде чем кнопку нажать, успейте подумать.

20 ноября 1978

Выживший

Посвящается Б. В.

Since then, at an uncertain hour[21],

С тех пор в нежданный час

Боль эта вновь приходит

И сердце жжет ему,

Если невысказанной остается.

Он видит снова лица

Товарищей своих,

Серые от цементной пыли,

Расплывчатые из-за тумана,

Со смертельной печатью во сне:

Ночь каждому дает возможность

Жевать губами

Несуществующую репу.

«Прочь, канувшие, уходите,

Отстаньте, я ничье не занял место,

Я хлеб ни у кого не отнимал,

Вместо меня никто, никто не умер,

Ступайте, возвращайтесь в свой туман,

Моей вины нет в том, что я живу,

И ем, и пью, и утром одеваюсь».

4 февраля 1984

Фронтовые репортажи журналистов Би-би-си (1944–1945)

Фрагменты книги

Перевод с английского Татьяны Ребиндер

От редакции

Книга «Военный репортаж», фрагменты которой мы предлагаем вниманию читателей, — уникальная летопись последних одиннадцати месяцев Второй мировой войны. В этой книге собраны репортажи корреспондентов Би-би-си, посылаемые непосредственно с места событий в период 1944–1945 годов, то есть со дня открытия Западного фронта в Европе и до окончательной победы над гитлеровской Германией.

Корреспонденты Би-би-си, как и их советские коллеги, прошагавшие по дорогам войны от Волги до Берлина «с „Лейкой“ и блокнотом, а то и с пулеметом», не воевали в прямом смысле этого слова, но и они продвигались вперед вместе с атакующими войсками, отправлялись с летчиками на боевое задание, случалось, что и прыгали с парашютом. И все для того, чтобы в ежедневной передаче после девятичасовых новостей миллионы радиослушателей смогли узнать от тех, кто находился в эпицентре событий, «как все это было». Журналисты были там и тогда, где творилась мировая история, они рассказывали о Дне высадки союзников 6 июня 1944 года в Нормандии, о встрече союзнических армий 26 апреля 1945 года в Торгау на реке Эльбе, о многих эпизодах той войны — трагических, радостных, курьезных. Их диктофоны фиксировали живые голоса солдат и офицеров, мирных жителей освобожденных городов, бывших узников концлагерей. Звучат с их лент и голоса недавних «знаменитостей» нацистской Германии, сдавшихся в плен.

Впервые сообщения корреспондентов Би-би-си были собраны и изданы книгой в 1946 году известным радиоведущим Десмондом Хоукинсом. С тех пор эта книга, вобравшая репортажи не только британских, но и американских, канадских, европейских журналистов (есть в ней репортаж и советского военкора, включенный и в нашу подборку), уже трижды переиздавалась в Англии, последний раз в 2014 году.

Объемистый пятисотстраничный том выпуска 2014 года, снабженный вступительными материалами и из предыдущих изданий, фотографиями, комментариями, глоссарием, а также краткими биографиями корреспондентов, еще и дань памяти военным журналистам, которые, нередко рискуя жизнью, тоже приближали победу.

6 июня 1944

Наша задача — разбомбить железнодорожный мост. Это поможет нашим ребятам на море, там, внизу. Я знаю, что главную работу сейчас выполняют они, но даже то немногое, что могут сделать им в помощь Королевские ВВС, имеет значение.

Чтобы атаковать цель, мы опускаемся на небольшую высоту. Хорошая работенка! Высовываемся, чтобы увидеть сигнальные огни. Не думаю, что смогу одновременно еще и разговаривать с вами — я ведь не супергерой. Может, не стоит и пытаться делать эти короткие комментарии с пикирующего бомбардировщика? Я вижу огненные вспышки там, где падают бомбы. Многие из тех, кто командует бомбардировщиками, считают, что эта оккупированная территория — сущий ад, и делают все возможное, дабы не оставить от нее камня на камне.

Я слышу только слова штурмана: «Ладно. Здесь». Мы снова высунули носы, нам надо идти ниже и задать жару этому мосту. Радиопомехи создают чудовищный шум, гул в ушах сливается с шумом мотора, так что теперь я не слышу самого себя. Мы быстро теряем высоту — это начало атаки. Там, впереди, что-то есть — видишь, видишь свет? О, я думал, что говорю с пилотом, а это записалось. Там какой-то странный свет, я решил, что это сигнальные огни, и, вместо того чтобы сказать об этом по рации, сказал в микрофон. Только что штурман объявил по рации: «Мы на месте», и я услышал, как наводчик спросил: «Задать им жару сразу, как увижу?», и пилот ответил: «Да».

Мы готовы сбросить бомбы, очень напряженный момент, а в эти самые минуты наш флот атакует побережье; я вижу корабли собственными глазами, вижу, как они подходят к берегу. Думаю, быть сейчас здесь — огромная честь, и все-таки я хотел бы сейчас оказаться дома. Впрочем, все это неважно, мы готовы к атаке, и лучше мне помолчать. Вот, получайте! Господи, какой у зенитного огня противный цвет — кроваво-красный! Мерзкий цвет!

6 июня 1944 года американские войска высадились на побережье Нормандии под шквальным пулеметным огнем

Происходит историческое событие, о котором я, сидя в самолете, не могу рассказать связно из-за шума в ушах. Но это великий миг для нас; я сижу здесь, мне выпал этот жребий, а значит, я могу рассказать вам, что вижу, и потому чувствую себя зрителем какого-то необыкновенного спектакля. Кажется, все это не по-настоящему. Я словно отделен от всего, и в то же время понимаю, что мировая история вершится сейчас под нами в эту самую минуту.

У. Хелмор, коммодор авиации, Командор ордена Британской империи, Королевские ВВС

8 июня 1944

Первое свидетельство того, как сегодня настроены французы, пришло от деревенской жительницы. «Бог послал нам британцев и американцев, — сказала она с дрожью в голосе. — Немцы напуганы, скажу я вам, очень напуганы. Они говорили мне, когда тут были: „У союзников столько людей, столько техники! Даже моря не видно из-за их кораблей“».

Когда мы вошли в Байе, мужчины, женщины и дети выстроились вдоль улиц и кричали, махали, жестикулировали. Это было ликование на грани истерики. Молодые и пожилые стояли на мощеных мостовых того города, из которого союзники только что прогнали немцев, у многих по лицу текли слезы, и все они кричали «Vive l’Angleterre! Vive l’Améique! Vive la France!» и поднимали два пальца, показывая знак победы — «V». Над их головами чуть ли не на каждом балконе развевался французский флаг. Никогда еще истерика не была столь оправданна.

Джон Хетерингтон, международная пресса

15 июня 1944

Я сел на судно «Свобода». На палубе капитан Джеймс Хэссел сказал мне, что счастлив видеть меня на борту и что он полагает — мы сможем благополучно вернуться в Англию. «Вы всего лишь предполагаете, что мы сможем вернуться в Англию?» — «Ну, да, — ответил он. — Понимаете, в судно попал снаряд. Пробили нам дыру в корме, выбили почти все подшипники гребного вала, а сам вал погнулся и стал похож на букву „S“. Удивительно, как мы не оказались на дне залива Сен-Мало и все же не оказались, как видите». — «Да, вижу», — неуверенно подтвердил я и откашлялся.

Однажды утром это судно готовилось встать на якорь, чтобы высадить военных. И вдруг — бух, бух — два взрыва, один за другим. Два спасательных плота взлетели на воздух. Взрывной волной снесло крышки люков. Это все, что поняли на палубе. А внизу в машинном отделении стоял на платформе Рогер Джонс и смазывал маслом огромный шатун. Взрывной волной его сдуло с платформы, он ухватился за этот шатун и, с трудом удерживаясь, повис на нем. Вместе с шатуном он взлетал и опускался, подпрыгивая на 48 дюймов каждую секунду, и это продолжалось несколько страшных минут, пока двигатель не остановился. Скорость движения шатуна была 480 футов в минуту, а это больше, чем у лифтов в Радио-Сити, к тому же шатун, в отличие от лифта, двигался безостановочно. Первый помощник старшего механика был в шлеме, так что, когда сверху на него посыпались куски труб и машинного оборудования, он сгреб в охапку кочегара (рост 5 футов и 2 дюйма) и закрыл своими руками его голову. Когда старший механик Леонард Валентайн спустился вниз, он обнаружил все это плюс дыру в корме, через которую хлестала вода, заполняя судно со скоростью сорок пять тонн в час. Это больше, чем могут выкачать помпы гребного вала. Механик Валентайн первым нырнул на глубину восемь футов и попытался заткнуть дыру. Через двадцать четыре часа совместных усилий, им удалось почти остановить течь, но, когда они, наконец, смогли позволить себе оглядеться вокруг, то увидели, что гребной вал потерял пять из семи подшипников, а сам 157-футовый вал валялся весь погнутый. Валентайн выстругал из дерева новые подшипники и с помощью четырех гидравлических домкратов, одолженных у военных, воздвиг этот огромный искривленный вал на место. Шланги для охлаждения, которые работали при большом давлении, соорудили из подручных материалов. Крепления сделали из бревен. «Как высоко поднималась вода?» — спросил я его. «О, по шею» — ответил он. «Вы не думали о том, чтобы покинуть корабль?» — поинтересовался я. «Да, мне приходила в голову такая мысль, но я никогда не покидаю судно, пока вода не дойдет до подбородка».

Вот на каком судне довелось мне вернуться Англию. Та чудовищная взрывная волна так погнула корабельный свисток, что он больше не свистел. Несмотря на это, мы беззвучно выпустили из него четыре облака пара, подходя, как и остальные корабли конвоя, к английскому берегу. И я смог окончательно убедиться, что флот вернулся домой.

Джордж Уилер, Эн-би-си

11 июня 1944

Я приземлился в Нормандии с первыми планерами, еще до рассвета Дня высадки. Никогда не забуду зрелища этой авиационной операции. Небо было похоже на гигантскую рождественскую елку, на которой вспыхивали и мерцали движущиеся красные и зеленые огни.

Огромные огненные шары пролетали мимо планера, когда мы спускались. Я расстегнул ремень безопасности, чтобы снять спасательный жилет и от волнения не смог снова его застегнуть. Так что, когда планер ударился о землю в поле и свалился в канаву, меня швырнуло на пол. С минуту я пролежал в оцепенении, но разорвавший тишину треск пулемета в паре дюймов от моей головы, мгновенно вернул меня к жизни. Я выпрыгнул из аварийного выхода и оказался по пояс в сточной канаве в зловонной воде с помоями. Мы приземлились в хорошо укрепленном местечке в нескольких милях от того, что был намечен по плану. Вскоре в планере вспыхнул огонь. Мина с оглушительным грохотом разорвала наш планер на две части.

Сам не знаю зачем, я посмотрел на часы. Было 4.15 утра. Слышался треск минометов и пулеметов. Признаюсь, я запаниковал. Единственным моим желанием было немедленно очутиться дома. Видимо, я выбрался из планера не с той стороны, поэтому и оказался один. Я подумал о своих друзьях и о том, что будет, когда от меня не придет репортаж. Я уже считал, что мне пришел конец, я барахтался в грязи, молился и вдруг увидел подполковника Чарльза Шельгаммера из Нью-Йорка. Он летел на том же планере, и мне стало чуточку легче. Я потерял шлем, и подполковник Шельгаммер велел мне достать его. Моя радость, оттого что я его увидел, тут же сменилась злобой и ненавистью, но я все же нырнул и достал шлем.

К полудню эта местность была зачищена от снайперов, и мы подошли к маленькому городишке, который только что взяли американцы. Ничто не могло порадовать меня больше, чем их форма защитного цвета. Пожилая француженка вынесла мне бутылку коньяка, который я опорожнил с жадностью (конечно, исключительно в медицинских целях).

«Фрицы ушли. Война закончилась», — сказала она. Увы, через десять минут немцы перешли в контрнаступление, и война возобновилась. Меня охватило желание во что бы то ни стало выбраться из этой переделки, я направился к лесу и провел там целую ночь под кустами малины в компании американского полковника и какой-то больной свиньи. Потом я стал пробираться к штабу. Это было пеший пробег вдоль изгороди длиной примерно в три мили, думаю, что меня могли принять за горбуна, потому что я шел все время, нагнувшись и втянув голову в плечи. Один сержант, который заметил меня издалека, представлял меня потом своим друзьям как «непревзойденного мастера по пересечению обстреливаемой местности». Этот титул я принял с гордостью. Все-таки корреспонденты тоже внесли свой вклад в боевые операции. Во всяком случае, по моим подсчетам в тот первый день немцы впустую потратили на меня около пяти тысяч патронов.

Маршалл Ярроу, международное информационное агентство «Рейтер»

14 июня 1944

Вчера, когда американцы в составе разведывательного отряда пробивали себе дорогу к Шербуру, а потом, отстреливаясь, продвигались по узкой улочке, им навстречу из ворот дома внезапно выскочил француз. Они чуть не пристрелили его, потому что на нем был стальной шлем, как у немцев, но он успел крикнуть: «Свои!», а потом сказал: «У меня тут четверо американцев». И вот эти четверо здесь, готовы сами рассказать о себе (а микрофон журналиста Би-би-си, как всегда, при мне).

Начнем с первого пилота, лейтенанта Харли Доуринга, 24-х лет из Уокарузы, штат Индиана. Итак, лейтенант. Как вы оказались в Шербуре?

ДОУРИНГ. Ну, мы все — одна команда на истребителе. Нас послали, чтобы высадить десант на юге полуострова Котантен. Мы успешно выполнили задание и повернули к дому. Это было в половине второго ночи 6 июня, в День высадки. Вскоре по нам открыли шквальный зенитный огонь и нас сбили. От взрыва сгорел левый двигатель, и левое крыло было сильно повреждено. Мы оказались слишком низко, для того чтобы выровнять высоту или выпрыгнуть с парашютом, так что выбора не было — мы совершили аварийную посадку. Мы угодили на поле, потом наш самолет врезался в живую изгородь, его развернуло вокруг оси, и остановился он уже на другом поле. Боюсь, это все, что я помню. Я ударился головой и потерял сознание.

МЕЛВИЛЛ. Рассказ может продолжить второй пилот. Вот он. Лейтенант Томас Р. Уэстроуп, 22-х лет, из Харлана, штат Айова. Продолжайте, лейтенант.

УЭСТРОУП. Ну вот, после падения я сразу же решил выяснить, все ли целы. Мы все были в шоке, многие получили ушибы, но более-менее уцелели. Мы забрали из машины аптечки и рации, сломали радиосистему и после этого подожгли самолет. Потом мы перебрались через живую изгородь на следующее поле и залегли в канаве. Мы слышали голоса немцев совсем близко и лежали, затаив дыхание. Под конец ночи мы поспали или, вернее, попытались поспать немного в своей канаве — из-за холода заснуть было трудно. На следующее утро, около десяти, нас там нашла одна француженка. Мы сказали ей, что мы американцы, и нам удалось с помощью жестов объяснить, чего мы от нее хотим (а хотели мы, чтобы она нас спрятала). Она сделала нам знак подождать и ушла. Потом вернулась, и следующие два дня она и ее друзья прятали нас на разных полях и в стогах сена. Они нам приносили вино, молоко и еду. После того как мы провели день в стогу, один француз из движения сопротивления забрал нас к себе домой. Здорово было наконец оказаться в доме!

МЕЛВИЛЛ. Да, оказаться «наконец в доме», должно быть, правда, было очень здорово. И как долго вы там пробыли? Хотя, лучше пусть продолжит техник-сержант Смит. Вы ведь техник-сержант Смит, я ничего не путаю?

СМИТ. Да, сэр, Джеймс И. Смит из Чикаго. Ну вот, когда мы пришли в дом, нас покормили, принесли нам матрацы, и мы завалились спать. И это тоже было здорово! Мы там пробыли две с половиной недели. Французы относились к нам с большим уважением и добротой. Благодаря им мы чувствовали себя, как дома.

МЕЛВИЛЛ. Две с половиной недели? Что же вы делали все это время?

СМИТ. Ну, мы играли в карты, мыли посуду по очереди. А потом нашим главным развлечением стало слушать стрельбу американских орудий, которая все приближалась и приближалась.

МЕЛВИЛЛ. Да, думаю, стрельба из американских орудий была для вас сладчайшим звуком. И вы, конечно, понимали, что это означает?

СМИТ. Да, французы делились с нами новостями. Мы знали, что американцы атакуют Шербур. Эти французы были просто замечательными. Они рисковали своими жизнями, чтобы спасти нас.

МЕЛВИЛЛ. Я так понимаю, некоторые немецкие укрепления, которые бомбили и обстреливали американцы, были совсем близко от вас?

СМИТ. Да, именно так. Иногда было жутковато. Мы все, конечно, надеялись, что американцы вышвырнут отсюда этих чертовых фрицев, ну а еще надеялись, что и мы при этом уцелеем. К нам то и дело вбегал кто-нибудь из французов и кричал: «Много немцы капут», что значило: «Много немцев убито». Но дальше пусть лучше рассказывает четвертый член нашей команды.

МЕЛВИЛЛ. Хорошо, как вас зовут, сержант?

ДИЛИСТОВИК. Сержант Джон Э. Дилистовик. Мне 21 год, я из Хобокена, Нью-Джерси.

МЕЛВИЛЛ. Вы продолжите, сержант Дилистовик?

ДИЛИСТОВИК. Так вот, вчера мы сидели на кухне и вдруг услышали пулемет, совсем близко. А потом одиночные выстрелы. Мы сразу бросились на пол и пролежали так несколько часов, и все это время слышали пулеметные очереди, выстрелы и танковые обстрелы. Мы догадались, что это пришли американцы. И вскоре убедились в этом, услышав крик: «Они здесь уже, здесь, давайте их встретим!» А потом опять началась перестрелка, но вскоре пришел француз и сообщил нам радостную весть: город взяли американцы. Мы вслед за нашим другом выскочили из дому и побежали к ним. И, ребята, как же мы были рады видеть своих!

МЕЛВИЛЛ. Не сомневаюсь. Наконец-то вы опять на той стороне фронта, на какой надо.

ДИЛИСТОВИК. Это правда. Но я все время понимал, что американские пули могли попасть и в нас. Да, ребята, не хотел бы я быть фрицем!

Алан Мелвилл

14 июня 1944

Немцы, безусловно, рассчитывали на те трюки, которые так удачно срабатывали в 1940-м. Они пробовали передавать по радио на английском языке приказы об отступлении, но теперь эти приемы устарели. Лучшим ответом им стали слова генерал-майора шестого подразделения британских воздушно-десантных сил Р. Н. Гейла, который заявил, что приказ об отступлении никогда не будет передан по радио, что же касается его лично, то такого приказа он вообще никогда не отдаст. Немецкая пропагандистская машина успехов не приносила, яростность и сила атак, которые прорвали линию Зигфрида, «ломали» врага еще и психологически.

Попытки немцев предпринять пропагандистскую атаку на этой территории на следующий же день пресек британский патруль; они убили капитана и сержанта и взяли в плен капрала из отдела пропаганды, присланного из Лилля вместе с репродукторами и оборудованием для радиопередач на линию фронта.

Капрал великолепно говорил по-английски, но приготовленный им пропагандистский материал был сделан топорно. Он следовал обычной тактике нацистов по разобщению союзников. При нем была листовка, озаглавленная «Добро пожаловать на континент», со следующим пассажем в тексте. Цитирую дословно: «Какие идиоты вбили вам в головы, что континент угрожает Америке или Британии? Разве мы когда-нибудь пытались вторгнуться на ваши берега?»

Честер Уилмот

15 июня 1944

Нет сомнений в том, что на этом континенте нас «горячо ждали» (в обоих смыслах слова), но нельзя не сказать об ужасном парадоксе, заключающемся в том, что для многих французов нашими первыми дарами стали разрушения и опустошения в зоне конфликта. Это было прискорбно, но неизбежно, о чем много говорили официальные лица, но и официальные лица других армий не меньше сокрушались по этому поводу. Забота и бережное обращение с собственностью друзей и уважение к их святыням естественны для простого солдата. Никакие правительственные поручительства, которым следуют самым добросовестным образом, не убеждают так, как неловкая заботливость отдельных рядовых солдат, таких, как капрал из Уигана Том Галин. Перед капралом Галином была поставлена задача снять с церкви снайперов, после того как это не удалось сделать пулеметчикам.

«Нам приказали, — рассказал Галин, — очистить колокольню, но мы не могли к ней подобраться, и тогда я взял свой ручной гранатомет и пошел в дом напротив, поднялся в спальню на втором этаже, установил гранатомет на подоконник и направил на колокольню. Взрывом снесло верх колокольни. Позже мы нашли там двенадцать мертвых фрицев; кого-то из них убили наши пулеметы, а мой гранатомет завершил дело».

«Церковь сильно повреждена?» — спросил полковник. «Только снаружи, сэр, — ответил Галин. — Мы всего лишь снесли верхушку, мы бы ее не тронули, если бы там не было снайперов. И когда я заходил внутрь, сэр, я всегда снимал головной убор».

Честер Уилмот

16 июня 1944

Есть одна вещь, которую я, думаю, не забуду никогда, — я видел, как британская пехота неуклонно, хотя и с трудом, продвигалась вперед к линии фронта по разбитым дорогам Франции: солдаты шли вереницей, с опущенными головами, согнувшись под тяжестью ноши, которую несли на спинах, вооруженные до зубов… Чуть ли не валясь с ног, они шли и шли вперед, только вперед, хоть и медленно, но упорно продвигаясь к фронту. Пот струился по их лицам, сбоку, на бедре у каждого болталась привязанная кружка для питья; они не смотрели назад (да и по сторонам тоже); одно упорное стремление — вперед, к фронту, только вот дорога была неровная, и это их немного раздражало.

Военные машины, грузовики и танки эшелон за эшелоном проходили мимо, погружая их в облака пыли, но они как будто не замечали этого. Такое зрелище даже бессердечного человека не оставит равнодушным.

Л. Э. Николлс, подполковник авиации, Королевские ВВС

19 июня 1944

Если сегодня в Нормандии находится ваш брат, или муж, или ваш любимый, есть большая вероятность, что где-то во Франции ваше имя написано вдоль одной из пыльных дорог, на грузовике, бульдозере или на цистерне; просто имя, аккуратно выведенное краской, возможно, на лобовом стекле или на крышке бака. Чаще всего это простые имена — «Мэри», «Единственная Хелен», «Джой», «Глэдис» и тому подобные.

Но встречаются и другие надписи, чаще всего, пожалуй, фраза, которая неизменно вызывает улыбку на лицах военных. Это фраза, смысл которой не поймет никто, кроме британца. Ее видишь повсюду. «Сомневаешься — выпей чаю». Она, конечно, встречается в разных вариациях. Мне попался грозного вида внедорожник, размером с небольшой дом, с надписью «Чаевники из Клапама». На перекрестке, где руины домов свидетельствуют о том, что это место было подвергнуто атаке противника, черная надпись на желтом щите: «Если вам захочется попить чайку, не делайте этого здесь, могут и убить». И вот на этом перекрестке, как и на большинстве перекрестков Франции, стоит человек, которого еще только вчера можно было видеть на вашей Хай-стрит, военный полицейский, выполняющий великую миссию — он контролирует, должно быть самые загруженные в мире, дороги.

Гай Бьям

19 июля 1944

Когда мы перелетели на другую сторону Ла-Манша, я видел огромные всполохи огня из тяжелых орудий Военно-Морских сил. До чего же крутые парни эти ребята из Военно-морских сил. Они умеют задать жару противнику. Мы видели, как они стреляют на поражение, когда пролетали над побережьем, направляясь к Кану. Огромные столпы дыма и пыли взмывали над городом и поднимались на тысячу футов над землей после страшных взрывов, учиненных ВВС и ВМС Великобритании и «Мародерами»[22] из Девятой воздушной армии ВВС США. Я знаю, что рискую показаться безумцем, но все же скажу, что солнце, пылающее сквозь эту завесу дыма — жуткое, но и прекрасное зрелище. Сначала страшные разрушения внизу разглядеть было невозможно. Но скоро я их увидел. Деревья и живые изгороди были как будто срезаны гигантским плугом. Бомбы союзников отрезали немцам дорогу от их оборонительных сооружений. Да и артиллерия союзников тоже внесла свою лепту. Никогда, даже в День высадки, не видел я ничего похожего. И наша артиллерия непрерывно выпускала на город снаряды, попадая точно туда, где было больше всего немцев.

Мы уже были почти внутри огненной завесы. Фрицы, должно быть, опираясь на опыт предыдущих атак, теперь вели заградительный огонь. Вот что забавно: зенитный снаряд, когда взрывается, похож на большую волну мягкого черного шелка, как будто это плод воображения Уолта Диснея. И только когда ты слышишь «умф», ты понимаешь, что снаряд совсем не такой уж и мягкий. Этот «умф» для меня звучит, как «Иди домой!» Но ты не уходишь, ты продолжаешь продвигаться вперед под бомбежкой. Не успели мы влететь в огненную завесу, как ближайший ко мне справа самолет получил удар прямо в топливный бак. Из него вырвались языки пламени. Потом он взорвался. Хвостовой стрелок сказал, что видел, как от самолета отделились несколько парашютов. Я был безумно рад это слышать, потому что все эти ребята мои близкие друзья. Затем мы стали прорываться. Шесть раз пролетали над снарядом прямо во время взрыва. Немцы наносили удары со всех сторон и пробили в нашем самолете несколько дыр. А затем наши бомбы, сброшенные на землю, на которой продолжали упорствовать фрицы, завершили атаку.

Джон Нидегер, первый лейтенант, Девятая воздушная армия ВВС США

19 июля 1944

Особенных результатов мы не добились — нам удалось продвинуться всего на пять миль в узком секторе. Ворота в Париж и Рейн еще были заперты, но и замки и щеколды дрожали под натиском союзников, и каждый новый удар теперь угрожал выбить их окончательно. В Кане и Сен-Ло союзники планомерно высвобождали плацдарм для маневрирования, и затянувшаяся борьба в этом районе, где поля чередовались с лесом, подходила к концу.

Исход операции теперь не вызывал сомнений. Сможет ли Роммель удержать британские бронетанковые войска на открытой территории, не допустив их к Орну и в то же время противостоять натиску американцев, пытающихся захватить Сен-Ло? Если не сможет, это поставит под угрозу всю германскую армию во Франции. И серьезные опасения немецких старших офицеров полностью подтвердились 20 июля, когда сразу после сдачи Сен-Ло и атаки в Орне было совершено покушение на Гитлера.

Напряжение дало себя знать. Период отчаянных боев за каждую деревню, ферму или холм и за каждую сотню ярдов практически кончился. Немцы все еще уверенно удерживали свои холмы, но это была «борьба за выживание». Все шло к тому, что союзники вот-вот окончательно выбросят немцев с завоеванных позиций. Это будет одно из самых значительных сухопутных сражений в истории. Вся Франция замерла в ожидании, скрывая волнение под видимой покорностью судьбе — да, вся Франция, за исключением маленького кусочка Нормандии, в котором бои уже отгремели. Здесь, у побережья, жизнь постепенно входила в нормальное русло. А в небольших бытовых эпизодах, нельзя было не почувствовать благодарность за освобождение, которого с таким нетерпением ждали Франция, Голландия и Бельгия после долгих лет отчаянья и надежды.

Роберт Барр

21 августа 1944

Дорога из Фалеза на Аржантан идет все время через холмистую местность, и сегодня утром, спускаясь вниз, мы вдруг увидели прямо перед собой колонну пленных, такую огромную, что конца ее не было видно, — что-то похожее я видел только в Северной Африке. Они шли строем или, правильней сказать, с трудом тащились по трое, привязанные друг к другу. Несколько вооруженных британских военных несли раненых. Изнуренные, небритые, одетые в лохмотья пленные — то, что осталось от Седьмой германской армии, — под проливным дождем брели в лагеря для военнопленных, неся свои пожитки и держа на плечах одеяла, которыми закрывали головы в тщетной попытке не промокнуть насквозь.

Неподалеку от линии фронта мы встретили одного офицера, выглядевшего очень усталым, который пытался одновременно и руководить солдатами и управляться с пленными. «Просто не знаю, что с ними делать, — сказал он. — Они сами к нам в руки идут». А в штабе бригады нам сказали: «Наша бригада и разведывательный полк взяли вчера больше 1100 человек. Сегодня утром в девять часов звонят из разведки и говорят, что взяли еще шестьдесят, в девять двадцать сообщили, что пленных уже 300, к половине одиннадцатого их была опять тысяча».

Я видел список дивизий, из которых были эти пленные. Это пятнадцать дивизий, пехотные и танковые войска, десант и СС. И сейчас все они тут, вперемешку! Как это символично для дезорганизованной, совершенно растерянной Седьмой германской армии!

Фрэнк Гиллард ведет запись из укрытия на свой минимагнитофон. Гиллард стал одним из ведущих военных корреспондентов Би-би-си на Западном фронте

Через пять миль от Аржантана мы свернули по сельской дороге на северо-восток. Когда-то немцы использовали эту дорогу для отступления, теперь она превратилась в кладбище для их вооружения и для них самих. Чтобы убрать груды обломков и открыть дорогу для нашей пехоты, пришлось использовать бульдозеры. Увиденное не поддается описанию, чего тут только не было: всевозможные средства передвижения, немецкое оружие, танки, грузовые и служебные машины, бронемашины, машины-амфибии, телеги, с нагруженными на них боеприпасами, всяким барахлом и едой; и все это было поломано или разбито вдребезги. Здесь можно было найти автомобильные двигатели, вырванные взрывом из машин и валяющиеся в двадцати или тридцати ярдах от них. Танки «Пантеры» со «срезанными» башнями — танк мог быть с одной стороны дороги, а его башня с другой. Вот на что способна ракета «Тайфун».

Можно было догадаться, что немцы снова и снова отчаянно пытались отклониться от дороги, чтобы спрятаться от воздушной атаки, укрыться под фруктовыми деревьями или широкой живой изгородью. Как только нашим пилотам удавалось их там найти, уму непостижимо. Кое-кто из немцев просто задохнулся там, прячась в зелени, и тем себя погубил. Правда, они погибли бы в любом случае.

Мы поняли, что одно из самых страшных кровопролитий этой войны произошло на этой дороге всего за несколько дней до нашего прибытия. Я встретил здесь нескольких артиллеристов, которые пришли посмотреть на результат своей работы, так как принимали непосредственное участие в разгроме немцев. Они рассказали, что назвали это место «дорогой смерти». Большое количество вражеской техники было изуродовано самими хозяевами и брошено на обочине из-за того, что кончился бензин. А наши войска, несмотря ни на что, и пешком продвигались вперед, продолжая преследование. Наши солдаты были счастливы, что одержали победу. Ведь некоторые их тех, кого я встретил этим утром, сражались с июня без малейшей передышки. Многие из них теперь пели, кричали, свистели и смеялись, когда под дождем шли по этой дороге.

Фрэнк Гиллард

17 октября 1944

Обгоревшие остовы сожженных домов стояли по обеим сторонам опустевших улиц. Тротуар был завален осколками, ветками и обломками деревьев, почти на каждой улице можно было увидеть еще горящее здание.

Вдруг мы замерли, услышав выстрелы из автоматического пистолета. Чтобы выманить снайпера из укрытия, американцы бросили в здание несколько зажигательных гранат. Языки пламени завершали остальное. Мы подошли к огромному бетонному зданию. Это было одно из тех мрачных уродливых строений, у которых много этажей и несколько уровней подвальных помещений; именно в них сотни горожан Аахена прятались последние пять недель. Прятались тут и немецкие солдаты, и они отказались открыть нам. Американцы взяли здание в осаду, и через несколько часов один немецкий офицер сказал, что готов сдаться… если ему разрешат уйти, забрав все свои вещи и своего денщика в придачу.

Молодой командир роты лейтенант Уокер даже и не подумал согласиться на такое смехотворное требование, и в ответ пообещал, что сейчас откроет огонь из огнемета. Это сработало. Двери распахнулись… и на свет вылезли грязные, оборванные, замызганные существа из подземного мира, каких я в своей жизни не только никогда не видел, но даже и представить себе не мог. Выбравшись на поверхность, они ошеломленно замерли, даже не могли идти от слабости. Но, едва глотнув свежего воздуха, вдруг начали что-то бормотать, испускать вопли и проклятья. Некоторые кинулись ко мне, потрясая кулаками. «Где вы были столько времени? — кричали они. — Что, нельзя было раньше нас спасти от этих дьяволов?»

Немецкие мирные жители, которые неделями прятались в бомбоубежищах, покидают город в поисках безопасного места. Город освобожден британскими и американскими войсками

Нас это потрясло. Ведь это были жители немецкого города, оккупированного союзниками! И они истерично рыдали от радости на пепелище собственных домов. «Мы каждый день молились, чтобы вы пришли, — сказала нам женщина с бледным и изможденным лицом. — От них мы такого натерпелись, что вы представить не сможете!»

А потом пошли ругательства и оскорбления. «Бандиты», «гангстеры», «ищейки» — все эти эпитеты предназначались тем, кто служил своему ненаглядному фюреру. Никто не ненавидит и не проклинает его так, как сами же немцы — эти люди просто пылали ненавистью к нацистам. И в этом не было ничего показного. Я совершенно уверен, что не обманывался. У целой нации случился нервный срыв после пяти лет игры не в те ворота. Такая ненависть может быть только в гражданских войнах.

Вы, конечно, можете спросить: «Почему же тогда немецкие солдаты все еще оказывают нам сопротивление?» Надо сказать, что многие из них уже и не оказывают. И продолжают добровольно сдаваться. От них мы узнаем о массовых молебнах, организованных простыми людьми, — молебнах о нашей победе. Они рассказали нам, как командир немецкого гарнизона расстрелял двадцать человек, которые пришли просить его сдаться. Я разговаривал с женщиной, которая потеряла все, а муж ее сейчас в армии, где-то на Восточном фронте. Я спросил ее: «Станет ли Аахен предупреждением для других немецких городов?» Она покачала головой и ответила: «Вряд ли. Гитлер хочет разрушить Германию. Он хочет, чтобы союзники загнали нас всех в один угол и чтобы там ваши бомбы нас всех порешили. Мы обречены как нация». Другие твердили: «Мы ненавидим Германию. Мы хотим уехать, но вынуждены остаться. Никому мы не нужны. Никто во всем мире не вызывает такой ненависти, как мы».

Пугающая темнота окутала этих виновных во многом людей, живущих в зловонных темных подвалах, у которых не осталось ничего, кроме надежды. Другие европейцы, также страдающие сейчас, могут утешаться хотя бы сознанием своей правоты, а у немцев нет и этого.

Тем временем американцы методично обходили улицу за улицей. Я следовал за ними. Впереди, в нескольких ярдах от нас, танк «Шерман» обстреливал здания из пулемета.

Вдруг он затих. В одном доме было пулеметное гнездо немцев. Мы крались вдоль стены, пока танкист окончательно не разобрался с ним, расстреляв его в упор. Улицы содрогались от грохота орудий. Над нашими головами свистели бомбы. Шел дождь. На тротуаре передо мной лежал убитый немецкий солдат, и вода струилась по его пожелтевшему лицу. Мы пошли дальше. Каждые десять ярдов приходилось останавливаться, чтобы обыскать какой-нибудь дом сверху донизу и удостовериться, что там нет снайперов; двери солдаты выбивали, а в комнаты, вызвавшие подозрение, забрасывали гранаты… Мы шли через сердце города, в котором темный купол кафедрального собора все еще возвышался над местом погребения Карла Великого.

Джордж Муха, чешский корреспондент

24 марта 1945

Через тридцать секунд танки-амфибии, везущие в атаку войска, начнут переходить Рейн. Рейн сейчас темный: «Бофорсы» и пулеметы, которые обстреливали поверхность воды, смолкли, только четыре или пять «Бофорсов» производят одиночные выстрелы, чтобы проводить амфибии к берегу.

Американские солдаты проходят военную подготовку на танке-амфибии «Шерман-М4». Эти танки были успешно использованы для перехода через Рейн

Да, теперь я вижу, как танки-амфибии проходят сквозь заросли у воды — не знаю, сколько их спустилось в воду, но я вижу, что, по крайней мере, четыре или пять амфибий выстроились в ряд, проходя между стволами деревьев; один из танков, последний в колонне, приближается к берегу и исчезает из виду; он скрылся под линией берега и сейчас, очевидно, ткнулся носом в воду. Но вот что удивительно — хотя у меня достаточно широкий обзор реки, — я ни разу не видел огня со стороны противника; без сомнения они должны отстреливаться, но я не вижу трассирующих снарядов (хотя они всегда используют трассирующие снаряды), не вижу также никаких разрывающихся мин ни в воде, ни на берегу между кромкой воды и моим наблюдательным пунктом. Кажется, что враг здесь наконец-то остановился, сраженный мощным заградительным огнем из разнообразного оружия, стрелявшего в него много часов подряд. И, наконец, наступил этот момент: танки-амфибии входят в спокойные воды Рейна, беспрепятственно спускаются в реку и пересекают ее.

Честер Уилмот

31 марта 1945

Все разговоры были только о том, где сейчас американская армия. Немецкие водители грузовых машин, возвращающиеся с фронта, утверждали, что чудом миновали плена. Но в среду днем стало очевидно, что американцы и в самом деле очень близко. Наш временный лагерь состоял из нескольких бараков в открытом поле, где были груды шлака и где когда-то располагался военный завод. Около трех часов дня ситуация обострилась, снаряды падали уже прямо перед нами, а пулеметный огонь становился все интенсивней. Вскоре на горизонте мы увидели какие-то фигуры. Было решено эвакуировать лагерь в немецкие бомбоубежища, которые находились на большой глубине, под грудами шлака. Наши немецкие охранники, как только вошли в убежище, тут же поснимали оружие и побросали его в дальний угол. Из-за этого оружия у них могли быть большие неприятности — вряд ли можно рассчитывать на дружескую встречу с американцами, встреть они их вооруженными. Я свалил свои пожитки в укрытие и вылез наружу. Шум боя нарастал; и вдруг неожиданно из леса выехали американские танки и грузовики с военными. Все замерли от волнения.

«Идите, посмотрите на американские танки!» — крикнул я русским девушкам, которые работали в местном ресторанчике. «Американские танки? Nie vozmozhno!» — закричали они. Французы тоже кричали «Pas possible», но это было возможно, это было правдой. Один грузовик остановился, из него выпрыгнули двое и спустились к противоположному от нас берегу Лана, реки, отделяющей нас от них. Я быстро сбежал с крутого берега со своей стороны. К величайшей удаче там стояла привязанная баржа. «Как вы там?» — спросили американцы. «В порядке», — сказал я. «Хотите перебраться к нам?» — «Да!» — «А вы сможете перегнать лодку на этот берег?» Еще бы я не смог! И вместе с тремя другими, один из них — единственный в нашем лагере американский военнопленный, мы, отталкиваясь шестами от дна реки, перегнали старую развалину к другому берегу. «Как ваши охранники?» — спросили американцы, когда мы достигли середины реки. «Кроткие, как ягнята, — ответил я, — насчет них можете не беспокоиться». — «Да мы и не беспокоимся!» — сказал один американец и провел пальцем по своему пулемету. Мы чуть не перевернули лодку на обратном пути, но все же нам удалось довезти своих избавителей целыми и сухими. Они с трудом пробивались сквозь толпу приветствующих их военнопленных и иностранных рабочих. Даже на лицах немцев было облегчение. Никаких больше бомб и никаких сигналов тревоги. Самое страшное в этой войне осталось позади и для них тоже.

Эдвард Уорд, корреспондент Би-би-си, освобожденный из лагеря для военнопленных в Северной Африке

17 апреля 1945

В попытке найти оправдание или хоть какое-то объяснение существованию подобных мест, немцы из гражданского населения часто утверждали, что туда посылают только «преступников». В таком случае в Бухенвальде едва ли мог оказаться британский офицер. Капитан С. Э. Дж. Берни (Хей, Херефорд) рассказывает, как он провел пятнадцать месяцев в лагере, корреспонденту Би-би-си Роберту Рейду:

РЕЙД. Кто руководил лагерем?

БЕРНИ. Лагерем руководили эсэсовцы.

РЕЙД. И как там все было?

БЕРНИ. В качестве наглядного примера могу рассказать, как с нами обращались, когда мы сюда приехали. Нас привезли посреди ночи, температура была примерно пятнадцать градусов мороза. Нашу обувь (а у некоторых и одежду) отняли в поезде, чтобы мы не смогли сбежать. И вот на станции двери открылись, и эсэсовцы выгнали нас пинками из вагонов. Били по головам, меня толкнули на собаку, и та вцепилась мне в руку, тогда другой эсэсовец пинком оттолкнул меня от нее. Так я прибыл в лагерь.

РЕЙД. А в самом лагере зверства были?

БЕРНИ. Были смертные казни, и проводились эти казни регулярно.

РЕЙД. А на каком основании они проводились? Суд какой-то при этом был? Казнили за какие-то нарушения порядка или за что?

БЕРНИ. Иногда вообще без всякой причины, иногда за нарушения, которые они считали преступлением, хотя ни один цивилизованный человек не назвал бы их преступлениями.

РЕЙД. Например?

БЕРНИ. Побег. Тот, кто отсутствовал три дня, автоматически считался преступником, его ловили и вешали.

РЕЙД. А как еще они лишали жизни?

БЕРНИ. Они вешали, расстреливали, у них были такие специальные ловушки: человек становился на люк и получал пулю в горло, были электрические стулья, делали инъекции фенола или просто пузырьков воздуха или молока.

РЕЙД. Вы сами видели смертную казнь?

БЕРНИ. Нет.

РЕЙД. А захоронения или трупы?

БЕРНИ. Я видел немыслимое количество трупов. Думаю, я видел тысячи трупов за то время, что я здесь.

РЕЙД. А где же их хоронили, в лагере?

БЕРНИ. Как правило, кремировали; был крематорий, большую часть тел сжигали там, но под конец у них кончился уголь, и горы трупов так и оставались лежать.

РЕЙД. А то, что называют «дух товарищества», было это среди заключенных?

БЕРНИ. Честно говоря, не могу сказать. Если хочешь попасть туда, где тебя все ненавидят, такой лагерь — лучшее место. Люди воровали друг у друга, убивали друг друга за кусок хлеба, постоянно ссорились, было много межгрупповых столкновений. Одна группа ненавидит другую, та третью и так далее.

РЕЙД. А немецкое начальство поощряло такие чувства, такие нездоровые настроения?

БЕРНИ. Да, безусловно.

РЕЙД. Каким образом?

БЕРНИ. Кому-то они давали власть, а кого-то намеренно принижали. Так поддерживалось соперничество между разными группами — у тех, кому дали власть, развивалась мания величия, а у тех, кому не дали, — комплекс неполноценности.

РЕЙД. А какой вы подвели бы итог своему пребыванию здесь?

БЕРНИ. Я не могу выразить это приличными словами в микрофон.

РЕЙД. Это шокировало вас?

БЕРНИ. Да, шокировало, и в то же время все это было настолько невероятно, почти нереально, что, я думаю, каждый, кто вернется назад в цивилизованный мир, должен постараться забыть обо всем этом, хотя бы на какое-то время.

РЕЙД. Вы действительно думаете, что были где-то вне цивилизованного мира?

БЕРНИ. Да, абсолютно так. И вообще вне мира. Все, что тут происходило, не имело никакого отношения к тому, что было до этого, как будто я провел год где-то на другой планете. Возможно, на Марсе.

17 апреля 1945

Когда мы подлетали к германской столице, кто-то доложил, что слева от нас самолет. От неожиданности мы резко изменили курс, и наше левое крыло качнулось в сторону, противоположную от предполагаемого противника. Стоял туман, поэтому сначала я ничего не увидел, и вдруг самолет возник прямо перед нами. Он был не один — несколько самолетов летели на небольшом расстоянии друг от друга… Вдруг кто-то закричал: «Это русские!» Но мы еще не были в этом уверены, так что не спешили приблизиться к ним. Они, безусловно, тоже нас заметили и, похоже, тоже слегка заволновались. Те из них, которые показались мне истребителями, легли на крыло и резко поменяли направление, причем маневрировали они хорошо. Тут мы все кинулись в верхнюю часть самолета и увидели, что это знаменитые русские бомбардировщики-штурмовики в сопровождении боевых самолетов Як. Одновременно и они поняли, кто мы. Мы с ними тут же обменялись дружескими сигналами и стали махать им, приветствуя красных пилотов, а они приветственно покачивали крыльями своих самолетов. Потом мы подошли так близко, что увидели русские красные звезды на их крыльях и фюзеляжах. Вот так, около самого Берлина, мы впервые увидели своих русских союзников.

Партридж, лейтенант, Королевские военно-воздушные силы Великобритании

22 апреля 1945

Берлин как столица Рейха (который, как провозглашал Гитлер, должен был просуществовать тысячу лет) доживает свои последние часы в обстановке смятения и паники. Русские и немецкие пилоты схватились в бесконечно долгом воздушном бою над его крышами, а воздух звенит от грохота русских орудий и взрывов русских мин, некоторые мины попали в самый центр Берлина на Унтер-ден-Линден, Постдамер-плац и Лейпцигерштрассе. А еще воздух звенит от голосов нацистов — они истерично выкрикивают приказы, угрозы и призывы, обращаясь к жителям города, которые сами в не меньшей панике, чем они. Либо просто оцепенели от страха. Вот почему шведский корреспондент прокричал в телефон, передавая сообщение в свою газету: «Это, наверно, последний наш разговор перед падением Берлина!» И это его красноречивое утверждение было прервано грохотом русских орудий.

Как только стало известно, что русские наступают с юга и востока одновременно, тысячи берлинцев бросились из Берлина на запад и северо-запад. Танки, остатки ополчения, отряды фольксштурма, наскоро собранные для борьбы с Красной армией, беженцы — все это заполнило улицы западной части Берлина. Охваченные паникой берлинцы кидались к трамваям и к поездам метро, которые, согласно строгому приказу, были выделены исключительно для перевозки раненых, но теперь берлинцы буквально дрались со своими же ранеными за место в этом транспорте. На станциях метро можно увидеть ужасающие сцены, когда женщины и дети тщетно пытаются пробиться в поезд. А те берлинцы, которые все же остались в городе, совершенно не выражают никакой готовности к какому-либо сопротивлению. Большая их часть проводит все время в бомбоубежищах, которые так переполнены, что здесь даже сесть негде. А по улицам города бродят иностранные рабочие и военнопленные — в огромном количестве и без всякой охраны.

Норман Макдоналд

26 апреля 1945

Грохот боев на улицах слышен за три мили от Берлина. Дороги на восток от города запружены людьми. Среди них советские граждане, возвращающиеся домой из немецкого плена, и берлинцы, сбежавшие с места боя, теперь они направляются туда, куда уже пришла Красная армия. Немцы сконцентрировали большую часть остатков люфтваффе на востоке и юго-востоке столицы, 1200 самолетов брошены на то, чтобы отражать атаки с воздуха. Но силы Красной армии подавили их. Бывает, что все небо заполнено самолетами, которые оказывают поддержку нашим наземным войскам. Вот типичный разговор, который я слышал, между старшим офицером военно-воздушных сил (находящимся на земле) и командиром экипажа в воздухе: «Вы промахнулись из-за задержки в полминуты. В чем дело?»

И ответ с воздуха: «Да я вот толкусь тут, жду, пока дорогу освободят». Еще через пару секунд командир экипажа продолжил, обращаясь уже к пилоту другого экипажа: «Петляков, уступите, наконец, место! Сейчас не ваша очередь!»

Пошел мелкий дождик, который немного прибил пыль. О, эта берлинская пыль! Западный ветер понес ее прямо на нас. Она даже закрыла солнце. В семь часов на небе еще не было ни облачка, а к полудню все погрузилось в противоестественный полумрак. Дальше, чем на несколько ярдов, ничего не было видно. Солнце поднималось все выше, но его лучи не доходили до земли. Водители грузовых машин, подвозящие боеприпасы к линии огня, включили фары. Невозможно было поверить, что сейчас день и светит солнце. Немецкое командование уже не в силах на что-либо повлиять, но все равно продолжает сопротивляться. Они разделили город на укрепленные зоны, а зоны — на укрепленные сектора. Все высокие здания, соединенные между собой ходами сообщения, превращены в очаги сопротивления. Пушки, пулеметы и минометы стоят на каждом углу.

Противник держит под перекрестным огнем каждую улицу, многие каналы тоже представляют серьезную угрозу — их берега превращены в военные укрепления.

Немцы прижимаются к своим домам, ошалело глядя в небо, заполненное самолетами Красной армии, и озадаченно смотрят на советскую военную технику, которая с грохотом проезжает по улицам. Какой-то нацист — еще до того, как мы вошли в город, — написал неровным почерком на стене дома: «1918 год не повторится». Солдат Красной армии зачеркнул эту надпись и написал ниже по-русски: «Я в Берлине. Сидоров».

Советский военный корреспондент

27 апреля 1945

Именно патруль лейтенанта Уильяма Робинзона 273 полка приказал объединить восточный и западный участки фронта в Торгау еще в прошлую среду. К востоку от реки Мульде действовали и другие патрули Первой армии, с ними тоже удалось наладить связь.

Войска генерала Ходжеса давно ждали, когда настанет этот великий момент. Пилотов, возвращающихся с полетов над нейтральной зоной между реками Мульде и Эльба, подолгу расспрашивали о том, что они видели. Часами напролет люди, припав к радиоприемникам, напряженно слушали, стараясь уловить обрывки переговоров с русскими. И это напряжение было понятно — все с нетерпением ждали приближающейся развязки.

Конечно, Первая армия могла бы перейти Мульде — на другом ее берегу не было противника, с которым американцы не смогли бы легко справиться. Но они проявили выдержку и поступили очень мудро. Наш плацдарм на этом берегу был хорошо укреплен, и выжидательная позиция была продиктована не опасением атаки со стороны противника, а весьма вескими, хотя и необычными причинами.

Так как две мощные армии шли навстречу друг другу, а их общий враг оказался посередине, было очевидно, что, когда наступит развязка, для обеих сторон возникнет весьма непростая ситуация. Русские могут не опознать американцев, а те, в свою очередь, не опознают русских. К тому же такой коварный враг, как немцы, вполне может все это предвидеть и использовать ситуацию с выгодой для себя. И только из-за того, что две дружественные армии не узнают друг друга, возникнут столкновения и перестрелка. Последствия такой неожиданной встречи союзников, конечно, обернулись бы трагедией.

И вот, чтобы исключить возможность недоразумения, генерал Брэдли весьма мудро придержал свои войска на западном берегу реки, на том месте, которое очень легко было определить, и там стал ждать прибытия русских. Наши союзники точно знали, где мы; это место на карте найти проще простого; здесь у немцев не было никакой возможности для фронтального наступления и столкновение между союзниками было исключено. И вот благодаря этому решению, исход оказался таким, каким и должен был быть, к нашей всеобщей большой радости.

Фрэнк Гиллард

27 апреля 1945

В живописном средневековом городе Торгау я видел, как 330 солдат Первой американской и Красной армии обнимали и целовали друг друга. Я тоже попал в горячие объятия здоровенного украинского парня.

Стоя на западном берегу Эльбы, я видел, как в городе русские солдаты от переполняющей их радости стреляли в воздух из винтовок и минометов. Какая незабываемая сердечная встреча и какое потрясающее зрелище! Военные обеих армий изо всех сил старались объяснить друг другу, что они хотят сказать. (И оказалось, что понять друг друга им не так уж и трудно.) Более счастливой сцены братского единения двух наций просто нельзя представить. Русский лейтенант, сидя на разрушенной стене, играл на аккордеоне и пел русские песни, а пехотинцы ему подпевали. Всех по кругу обносили напитками, и все были счастливы.

Эдуард Уорд

29 апреля 1945

Сегодня в Гааге люди впервые за несколько лет услышали бакалейщика, зазывающего в свою лавку. Правда, было воскресенье, но как говорится, «в доброе время все спорится». Этот бакалейщик побывал и в Роттердаме, и в Лейдене. Хотя все магазины закрыты — не из-за воскресенья, а потому что в них нечего продавать.

Я летал с королевскими авиационными войсками в рейсы, доставляющие продовольствие. Мы использовали бомбардировщик «Ланкастер» и за день обеспечивали продовольствием тысячи голодающих голландцев, многие из них не видели еды месяцами. Для примера могу сказать, что наш отряд привез такое количество еды (сорок две тонны), которого было бы достаточно, чтобы за день накормить пятую часть всего населения Гааги. А наш отряд был не единственным.

Все эти воздушные судна везли продукты, из которых можно приготовить прекрасные блюда. Муку и дрожжи, чтобы испечь хлеб; банки с мясными консервами и ветчину, а к мясу — перец, соль и еще горчицу для вкуса. Голландцы любят овощи — пожалуйста, мы припасли для них банки сушеного картофеля и мешки фасоли и гороха. Сахар, маргарин, сухое молоко, сыр, яичный порошок и шоколад в придачу. За недели подготовки был проработан четкий план доставки продуктов. Мы использовали специальные канаты, чтобы каждый самолет мог благополучно сбросить 355 двадцатифунтовых «продовольственных бомб» людям, многие из которых в мирное время отнюдь не нуждались в продуктах. Чтобы выполнить эту гуманитарную миссию, мы вскоре после полудня пересекли Северное море и на очень низкой высоте приблизились к Гааге. Наша цель — летное поле Япенбург на юго-востоке от города — была хорошо видна. Самолеты наведения высветили ее зеленым светом, а белые перекрещивающиеся полосы в центре — красным.

Как только мы подлетели к побережью Голландии, люди на полях и дорогах и в садах с маленькими домиками стали неистово махать нам. Но только тогда, когда мы пролетели над Гаагой, мы поняли, что наш дар — поистине манна небесная для голландцев. Все дороги были запружены людьми, они махали флагами, простынями и всем, чем только могли. Крыши высоких домов казались черными — на них стояли приветствующие нас горожане. На одной барже мы заметили триколор, а через широкую крышу многоквартирного дома был натянут яркий оранжевый флаг.

Невозможно передать словами радость этих людей, когда огромные бомбардировщики один за другим открывали свои бомбовые отсеки и тысячи продовольственных бомб разлетались в воздухе, как конфетти, брошенные рукой великана. Все дороги, ведущие в Гаагу, были заполнены телегами, детскими колясками и велосипедами, казалось, все от мала до велика спешили сюда, чтобы не пропустить раздачу. К сожалению, из-за плохой погоды мы не успели это сделать к их воскресному ужину, но зато с каким энтузиазмом британские воздушные бакалейщики раздавали сегодня свой товар!

«Это лучшие бомбы, которые мы когда-либо сбрасывали», — сказал офицер воздушного флота Эллис, один из членов нашей бомбардировочной команды.

X. Г. Фрэнкс, агентство новостей Нидерландов

2 мая 1945

«Знаменитости» нацисткой Германии пополнили число военнопленных, захваченных союзниками. Среди них оказался и генерал Дитмар, прославившийся как комментатор немецкого радио и сдавшийся в плен вместе со своим сыном. И вот как теперь комментирует Дитмар эту войну.

Он был членом немецкого офицерского корпуса, о членах партии отзывается со страхом и презрением. «Гитлер, — сказал он, — никогда бы не допустил в управление вермахтом сильного человека. Как только начальник штаба начинал думать самостоятельно или проявлять какую-либо инициативу, Гитлер тут же вмешивался и стирал его в порошок!» Дитмар говорил, что он часто пытался обсудить эту ситуацию с Гудерианом, но тот в ответ твердил только: «Да, да, но вы же знаете о наших затруднениях».

О Гиммлере Дитмар отозвался так: «Девяносто процентов офицеров немецкой армии считали, что Гиммлер роет могилу вермахту. А остальные десять процентов — это молодняк, фанатичные дураки, их мнение можно не брать в расчет». В подтверждение своих слов он рассказал об Арденнской операции, проведенной Гитлером. Идея, по его словам, состояла в том, чтобы перейти Маас и двигаться на север, перекрыв таким образом все пути союзникам, находящимся за рекой. Но операция была очень плохо подготовлена, а во главе Шестой танковой армии СС — на нее в основном и рассчитывали — Гитлер поставил Зеппа Дитриха, и это было крайне неудачное решение. Сопротивление союзников оказалось упорным и хорошо организованным, и сломить его немцы не смогли. И когда фон Руднштедт пришел к Гитлеру доложить об этом и высказал предположение, что сейчас следует довольствоваться тем, что есть, и не возобновлять операцию, Гитлер пришел в ярость и отправил Руднштедта в отставку, выместив на нем всю злость за ошибки своей партии. И в итоге, сказал Дитмар, мы не только проиграли эту битву, но и растратили впустую те немногие силы, которые надо было беречь, чтобы использовать их в другом месте с большей пользой.

Поражение люфтваффе Дитмар также объясняет плохой подготовкой и недальновидностью партии, члены которой постоянно спорили о том, какие самолеты нужно запустить в производство в первую очередь, да так и не пришли к единому решению. В конце концов, Гитлер объявил о вотуме доверия среди летного состава. Результат был настолько не в его пользу, что радиопередачу официального комментатора пришлось снять с эфира.

«Только совсем недавно, — продолжал Дитмар, — немцы стали осознавать, что войну они проиграли. Всего несколько недель назад они искренне верили пропаганде и считали, что в худшем случае им придется заключить перемирие не на самых выгодных для них условиях».

Все, входящие «в ближайшее окружение», по словам Дитмара, прекрасно понимали, что самолеты, снаряды — «оружие возмездия» — своей аморальностью безусловно вызовут возмущение у большинства. Никто из них при этом не думал, что проект «оружие возмездия» остановит войну или заставит Британию выйти из нее, но они надеялись, что оно ослабит, в какой-то степени, военный потенциал британцев.

Когда разговор перешел на страшные злодеяния, творимые в концентрационных лагерях по всей Германии, у Дитмара перекосилось лицо. Теперь передо мной сидел подавленный горем старик. Через некоторое время он наконец высказал свою точку зрения. Офицерский корпус и вооруженные силы, по его мнению, не получали достаточно информации о том, что́ происходило на самом деле. Только когда Гиммлер созвал на встречу высокопоставленных генералов, чтобы как-то оправдаться за то, что происходило, у офицерского корпуса появились первые подозрения об истинном положении дел. Гиммлер сказал, что никогда ему еще не было так тяжело отдавать приказ, но необходимо придерживаться той же политики, и он приказал сам себе не отступать, из чего генералы заключили, что это решение исходит от самого Гитлера. Дитмар говорит, что генералы не имели права открыто выразить протест. Сфера влияния каждого из них была строго ограниченна, и при малейшей попытке сунуть нос не в свое дело проштрафившегося генерала тут же отправляли в отставку. Ответом генералов, как он утверждает, стало покушение 20 июля, к сожалению, провалившееся.

Что касается дела Дитмара, нет сомнений, что мы еще услышим о нем, — оно будет тщательнейшим образом рассмотрено в следующие месяцы. Но неубедительность многих его доводов в то утро была так очевидна, что я не мог не осознавать — передо мной просто еще один перепуганный немец.

Конечно, мы много говорили о том, действительно ли Гитлер мертв и Дёниц назначен вместо него. Дитмар говорил, что он нисколько не сомневается в смерти Гитлера, но, даже если все это только слухи, Гитлер никогда не посмеет объявить о своем существовании, потому что тогда одни заклеймят его как труса, а другие объявят в розыск как преступника.

Фрэнк Гиллард

3 мая 1945

То, что немецкие войска сдадутся в плен Второй британской армии, можно было ждать со дня на день; только на небольшой территории к западу от Бремена, немцы еще оказывали сопротивление войскам, которыми командует генерал Демпси. Сегодня пилоты доложили, что белые флаги развеваются над домами уже в расположении противника, в пятидесяти милях от линии фронта.

Немецкие офицеры, от командиров полка до командиров армии, ведут переговоры о капитуляции. Прошлой ночью две немецкие дивизии сдались без боя. Сегодня рано утром генерал Вольц, командующий гамбургским гарнизоном, согласился не только отдать без всяких условий самый большой немецкий порт, но и лично ввести Седьмую британскую бронетанковую дивизию в город сегодня же вечером. И сегодня же утром из Одиннадцатой бронетанковой дивизии пришла новость, что гарнизон Ноймюнстера, находящийся в тридцати пяти милях на север от Гамбурга и всего в тридцати милях от важнейшей военно-морской базы — города Киля, готов сдаться. Из гарнизона Ноймюнстера также передали, что и другие отряды, стоящие на Кильском канале, готовы капитулировать.

Но самой главной новостью дня стала неудавшаяся попытка капитулировать двух немецких армий, принадлежащих к группе армий «Вистула», группе, которая сражалась с Рокоссовским и держала оборону к северу от Берлина. После того как русские в апреле прорвались через Одер, эти армии, отступая, прошли уже около 150 миль, а вчера наши колонны пробились к ним с другой стороны, пробились туда, где немцы тщетно пытались укрепиться. Их боевой дух был окончательно сломлен, и они потерпели поражение.

Сегодня их командиры, генерал Мантейфель, командующий Третьей танковой армией, и генерал Типпельскирх, командующий Первой танковой армией, предложили фельдмаршалу Монтгомери принять капитуляцию всех их войск. Предложение было отвергнуто, так как нам было достаточно капитуляции этих двух генералов и многих других высокопоставленных военных из группы армий «Вистула».

Официальная позиция Британии состоит в следующем: эти две армии все еще ведут военные действия с русскими, и мы не можем принять их капитуляцию, во всяком случае, командиры этих армий в данной ситуации не могут передать эти армии нам. Так что теперь по лесам и деревням между Балтийским морем и Эльбой бродят десятки тысяч немцев из группы армий «Вистула», тщетно разыскивая хоть кого-нибудь, кто согласится взять их в плен. Их командиры сдались, их части распались; и только те, кто находился в непосредственной близости к русским, продолжают сражаться — сражаться, уже не наступая, а обороняясь от Красной армии.

Все дело в том, что немцы любой ценой стараются избежать русского плена. Они знают, как велики их преступления перед Россией, и знают, что русские им этого не простят.

Честер Уилмот

3 мая 1945

Две великие армии, британская и русская, встретились. Перед этим русские воздвигли небольшую деревянную перегородку на дороге и поставили около нее двух бравых пограничников. Около этой перегородки и состоялась международная встреча. Все члены шестого десанта, который и определил место встречи, вышли, чтобы увидеть русских. А русские вышли, чтобы увидеть нас. И через эту перегородку было столько рукопожатий и было сделано столько фотографий! Русские охотно позировали нам, а мы их фотографировали. Некоторые пленные немцы отчаянно пытались прорваться сквозь это заграждение. Они подбегали к заграждению, но русский пограничник подмигнул мне и сказал: «Сибирь». И должен признаться, никто не испытал при этом жалости к немцам. Один десантник из шестого десанта сказал: «Как долго все длилось, но, наконец, этот миг настал, и мы здесь с русскими».

Приехали американцы, пришли военнопленные французы и стали пожимать руки, русские угощали русскими сигаретами — в общем американская, британская и русская армии действительно встретились здесь, в сердце Германии, около Балтийского моря. Это — конец гитлеровского рейха, он рухнул окончательно.

Уинфорд Воэн-Томас

4 мая 1945

Дитмар был «снят с эфира» из Берлина. С падением Гамбурга окончилась карьера и другого хорошо известного комментатора. Язвительный, многим знакомый голос лорда Гав-Гав сменился голосом корреспондента Би-би-си, который вел свой первый репортаж из Германии еще в 1942 году, сидя в бомбардировщике над Берлином, а теперь он говорит из студии Уильяма Джойса в Гамбурге:

«Говорит Германия. В последний раз она говорит из студии Гамбурга, но сегодня вы не услышите обзора новостей от Уильяма Джойса, поскольку радио-карьера мистера Джойса — которого большинство в Британии знает как лорда Гав-Гав — прервалась самым плачевным образом: он в большой спешке отправился в путешествие. Путешествие его обещает быть очень коротким, Вторая британская армия об этом позаботится. Возможно, он направился в Данию или куда-то еще на север. А теперь здесь с вами, мои слушатели из Британии, настрадавшиеся от мерзкого голоса мистера Джойса, которого вам пришлось терпеть шесть лет, — здесь с вами Би-би-си, и я веду репортаж на тех же волнах, что и мистер Джойс.

Я сижу перед микрофоном лорда Гав-Гав, вернее сказать, перед его последним микрофоном, которым он пользовался три последних недели своей карьеры, и мне любопытно, а что сказал бы лорд Гав-Гав по поводу последних новостей? Ведь Гамбург, город, обязанный ему своей дурной славой, сегодня под контролем британских вооруженных сил и совершенно разрушен.

Мы нашли, что Бремен в плохом состоянии, но Гамбург просто стерт с лица земли. Целые кварталы уничтожены воздушными налетами. Миля за милей тянутся черные стены на полностью выжженных улицах, но в руинах, в подвалах и бомбоубежищах до сих пор прячется около миллиона местных жителей и около пятидесяти тысяч иностранных рабочих. Сегодня вы не встретите на улицах ни души. Войдя в город, мы ввели комендантский час на 48 часов, и теперь весь город погружен в тишину, как будто сегодня воскресенье; единственное, что движется по улице, это какой-нибудь британский джип или бронемашина, или же наши солдатики проверяют, насколько четко соблюдается комендантский час.

Даже больше, чем город, разрушены пристани, крупнейшая судоверфь „Блом и Фосс“ превратилась в кучу балок, и посреди этого хаоса до сих пор стоят, поскрипывая на стапелях, четырнадцать недостроенных подводных лодок. Работа над ними окончательно прекратилась два месяца назад, и с тех пор Гамбург стал мертвым городом.

Обыскивая стол лорда Гав-Гав, мы нашли конспект передачи, составленный им на 10 апреля 1945 года, в конце этого замечательного конспекта значится такой прекрасный пункт: „14.50–15.10 — пауза, чтобы собраться с мыслями“. Ну что же, и у него и у жителей Гамбурга будет теперь достаточно времени, чтобы собраться с мыслями, потому что с сегодняшнего вечера британские солдаты, знаменитые „крысы пустыни“ [23] надежно охраняют студию Гав-Гава, представители военных властей союзников ведут программу и вместо „Говорит Германия“ назначают для вас новый позывной: „Радиостанция Гамбург“. Это радио Гамбурга, студия военного представительства союзников».

(Объявление про позывной на немецком языке.)

Ну а мы возвращаемся из Гамбурга в Лондон.

Уинфорд Воэн-Томас

Примечания

1

Имеется в виду Библия. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Митамаэ — синтоистский ритуал поминовения умерших.

3

Перевод на русский язык В. А. Зоргенфрея.

4

В переводе «Волшебной горы» на японский язык конец этой фразы звучит так: «впереди темнота».

5

Мария-Луиза Бонфанти — невеста Серени, переводчица английской прозы.

6

Перевод Евгения Солоновича.

7

Даты в стихах Серени 1930–1940-х гг. означают не время написания стихотворения, а момент в истории и биографии, с которым оно связано: еще один характерный способ «сверки часов».

8

«Не кричите», «Ангел бедного» (1944), «Земля» (1946), весь сборник «Земля обетованная» (1951).

9

Речь может идти об «охоте» на партизан. Охота — как образ агрессивной и жестокой среды, преследующей поэта, — упоминается у Серени в стихотворении «3 декабря». (Здесь и далее — прим. перев.)

10

Предместье Афин, где стояла в августе — ноябре 1942 г. дивизия Серени.

11

Греческое уважительное обращение к девушке, аналог итальянского «синьорина». «Другим, не тебе» — женщинам Италии, для которых пришла очередь вкусить ужасы войны. «Поздние… плоды тревоги», то есть возмездие, давно причитавшееся Италии как стране-агрессору.

12

Утром на родину (нем.). (Здесь и далее — прим. перев.)

13

Деревенский староста.

14

Да, конечно, разумеется (нем.).

15

Как, и моя мать тоже? (нем.)

16

Ах так… (нем.)

17

Самая мелкая единица административного деления Польши (до 1954 г.; восстановлена в 1998 г.).

18

Правильно! Здесь по отдельности действовать бессмысленно, пустая трата времени. Придет время, когда эти скоты будут массово уничтожены. Только массово, только массово! (нем.)

19

Перевод Е. Дмитриевой.

20

«Вставать?!» (польск.) (Здесь и далее — прим. перев.)

21

«С тех пор в нежданный час» (англ.). Цитата из «Поэмы о старом мореходе» Самюэля Тейлора Кольриджа.

22

«Мародер» — Мартин В-26, американский бомбардировщик. (Здесь и далее — прим. перев.)

23

Неофициальное название Седьмой бронетанковой дивизии британской армии.

Content

«Я в Берлине. Сидоров»

Аюкава Нобуо Фронтовая модернистская лирика о второй мировой войне Перевод с японского и комментарии Артема Третьякова и Марии Третьяковой

Витторио Серени Афинская девушка Стихотворение Перевод с итальянского и вступление Петра Епифанова

Генрик Ворцель Вотан уедет на поезде Рассказ Перевод с польского К. Старосельской

Дариуш Томаш Лебёда Могила немецких солдат, найденная в городе Бромберг Стихотворение Перевод с польского Владимира Штокмана

Янош Хаи Дедовы скажи Глава из книги «Выбраться к солнцу» Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева

Примо Леви Стихи из книги «В нежданный час» Перевод с итальянского и вступление Евгения Солоновича

Фронтовые репортажи журналистов Би-би-си (1944–1945) Фрагменты книги Перевод с английского Татьяны Ребиндер

Примечания