Мэри Хиггинс Кларк

КТО-ТО ВЫСЛЕЖИВАЕТ

НЕ ПЛАЧЬ, МОЯ КРАСАВИЦА

КТО-ТО ВЫСЛЕЖИВАЕТ

Mary Higgins Clark

A STRANGER IS WATCHING

1978

© Перевод. И.Г.Гурова, 1996

Глава 1

Он сидел, застыв перед телевизором в номере 932 отеля «Билтмор». Будильник прозвенел в шесть, но он проснулся задолго до этого. Ветер, холодный, свирепый, дребезжал оконными стеклами, и этого хватило, чтобы пробудить его от беспокойной дремоты.

Началась программа «Сегодня», но он не сделал громче еле слышный звук. Последние известия и специальные сообщения его не интересовали. Он просто ждал, когда начнутся интервью.

Сидя в кресле с жесткой спинкой, он закинул ногу на ногу, потом опустил ее. Снова закинул. Он уже принял душ, побрился и надел зеленый полистироловый костюм, который был на нем, когда он взял номер накануне вечером. Мысль, что заветный день наконец-то настал, вызывала дрожь в руках, и он порезал губу, пока брился. Пошла кровь, и от соленого вкуса во рту его затошнило.

Он ненавидел кровь.

Вечером в вестибюле он заметил, как глаза портье скользнули по его одежде. Пальто он нес, перебросив через руку, зная, каким поношенным оно выглядит. Но костюм-то был новый! Он специально копил на него деньги. И все-таки портье смерил его взглядом, будто последнюю тварь, и спросил, забронировал ли он номер.

Он никогда прежде не останавливался в отелях, но знал, как это делается. «Да, забронировал!» Сказал он это очень холодно, и портье на мгновение был вроде сбит с толку, но, когда он предложил заплатить наличными вперед, взгляд портье снова стал презрительным.

«Я уеду в среду утром», — сказал он портье.

Номер обошелся ему в сто сорок долларов за три ночи. Так что у него осталось всего тридцать долларов. Но на эти дни их хватит с лихвой, а к среде он получит восемьдесят две тысячи долларов.

Перед ним возникло ее лицо. Он замигал, чтобы прогнать его. Потому что, как всегда, следом появились глаза — глаза, как два больших прожектора, которые неотступно следовали за ним, которые всегда наблюдали за ним, которые никогда не закрывались.

Жаль, что больше нет кофе! Он заказал кофе в номер, внимательно проштудировав, как это положено делать. И ему принесли большой кофейник, и он не допил и вымыл чашку с блюдцем, стакан из-под апельсинового сока, а заодно сполоснул и кофейник, прежде чем вынести их на подносе в коридор.

Кончалась реклама. Оживившись, он наклонился ближе к экрану. Сейчас начнутся интервью. Он повернул ручку громкости вправо.

Экран заполнило знакомое лицо Тома Броко, ведущего «Сегодня». Не улыбаясь, он заговорил приглушенным голосом:

— Восстановление смертной казни в Соединенных Штатах стало наиболее жгучим, раскалывающим страну вопросом со времени войны во Вьетнаме. Ровно через пятьдесят два часа двадцать четвертого марта в одиннадцать тридцать совершится шестая казнь за этот год, когда девятнадцатилетний Рональд Томпсон умрет на электрическом стуле. Мои гости…

Камера спанорамировала, включив в изображение двух людей, сидящих по бокам Тома Броко. Мужчине справа было тридцать с небольшим. В светло-рыжих волосах пробивалась седина. Они были разделены пробором и зачесаны кверху. Он опирался подбородком на кончики сложенных пальцев, что придавало ему молитвенное выражение, чему способствовали и темные брови, круто изогнутые над льдисто-голубыми глазами. Молодая женщина слева от ведущего сидела выпрямившись. Волосы цвета темного меда были уложены в узел на затылке. Лежащие на коленях руки были стиснуты в кулаки. Она облизнула губы и отбросила упавшую на лоб прядь.

— На прошлой встрече здесь шесть месяцев назад, — сказал Том Броко, — наши гости с большой убедительностью отстаивали свои взгляды на смертную казнь. Шэрон Мартин, журналистка, еще и автор бестселлера «Преступность смертной казни». Стивен Питерсон, редактор журнала «События», один из самых красноречивых сторонников восстановления смертной казни в нашей стране.

Он обернулся к Стиву и перешел на деловой тон:

— Начнем с вас, мистер Питерсон. После эмоционального общественного отклика на уже состоявшиеся казни вы по-прежнему убеждены, что ваша позиция оправданна?

Стив наклонился вперед и ответил очень спокойным голосом:

— Абсолютно.

— Шэрон Мартин, что думаете вы? — Ведущий обернулся к ней.

Шэрон слегка переменила позу, чтобы смотреть на него. Она изнывала от усталости. Весь последний месяц она работала по двадцать часов в сутки, связываясь с влиятельными людьми — с сенаторами, конгрессменами, судьями, филантропами, выступала в колледжах, в женских клубах, убеждая всех писать, телеграфировать губернатору Коннектикута, протестуя против казни Рональда Томпсона. Отклики были колоссальными, неимоверными. И она была так убеждена, что губернатор Грин пересмотрит свое решение. А теперь она с трудом подбирала слова.

— Я думаю, — сказала она, — нет, я убеждена, что мы, наша страна, сделали гигантский шаг назад во мрак средневековья. — Она подняла лежавшие рядом с ней газеты. — Просто взгляните на шапки в утренних газетах. Проанализируйте их! До чего они кровожадны! — Она быстро пролистывала газеты. — Вот, например… послушайте: «Коннектикут испытывает электрический стул». Вот еще: «Девятнадцатилетний умрет в среду». И этот: «Обреченный убийца твердит о своей невиновности». Они все такие — сенсационные, свирепые! — Голос у нее прервался и она закусила губу.

Стив бросил на нее быстрый взгляд. Им только что сообщили, что губернатор намерена созвать пресс-конференцию и заявить, что она категорически отказывается еще раз отсрочить казнь Томпсона. Это известие сокрушило Шэрон, и будет чудом, если ей не станет плохо. Им никак не следовало участвовать в этой программе сегодня. Решение губернатора лишало выступление Шэрон всякого смысла, и, Бог свидетель, Стив предпочел бы быть где угодно, только не здесь. Но ему надо было сказать что-то.

— Я считаю, что любой порядочный человек осуждает нездоровую сенсацию, как и необходимость в высшей мере наказания, — сказал он. — Но вспомните, что назначена она была только после исчерпывающего рассмотрения возможных смягчающих обстоятельств. Смертный приговор был необязателен.

— Вы считаете, — быстро сказал Броко, — что обстоятельства дела Томпсона, тот факт, что он совершил убийство всего через несколько дней после того, как ему исполнилось семнадцать, то есть только-только достигнув возраста полной уголовной ответственности, следовало бы принять во внимание?

— Как вам известно, — ответил Стив, — о конкретном деле, деле Томпсона, я говорить не буду, это было бы более чем неуместно.

— Я понимаю ваше положение, мистер Питерсон, — сказал ведущий, — но ведь свою позицию в этом вопросе вы заняли за несколько лет до того… — Он помолчал и докончил негромко: —…до того, как Рональд Томпсон убил вашу жену.

«Рональд Томпсон убил вашу жену». Сухая деловитость этих слов все еще изумляла Стива. После двух с половиной лет он по-прежнему ощущал шок и жгучее негодование при мысли, что Нина умерла вот так, что ее жизнь прервал вломившийся в их дом человек, чьи руки безжалостно затянули ее шарф у нее на горле.

Стараясь избавиться от этого наваждения, он посмотрел прямо перед собой.

— Одно время я надеялся, что запрещение казней в нашей стране станет постоянным. Но, как вы напомнили, задолго до моей личной трагедии я пришел к выводу, что сохранить главные человеческие права… свободу приходить и уходить без страха, свободу чувствовать себя спокойно в святыне своего дома мы сможем, только остановив тех, кто творит насилие. К несчастью, единственный способ помешать потенциальным убийцам как будто исчерпывается угрозой поступить с ними так же, как они поступают со своими жертвами. И после первой казни два года назад в крупнейших городах по всей стране число убийств сократилось самым впечатляющим образом.

Шэрон наклонилась вперед.

— У вас это звучит так логично! — воскликнула она. — Неужели вы не понимаете, что сорок пять процентов убийств совершают те, кому еще нет двадцати пяти лет, причем за спиной у многих из них трагическое детство и длинная история психической неуравновешенности?

Одинокий зритель в номере 932 отеля «Билтмор» отвел взгляд от Стива и посмотрел на молодую женщину внимательно и задумчиво. Вот, значит, журналистка, на которую Стив серьезно положил глаз. Совсем не похожа на его жену. Явно повыше ростом, худощавая фигура, словно от занятий спортом. А жена Стива была маленькой куколкой с округлыми грудями и иссиня-черными волосами, и они кудрявились на ее лбу и ушах, когда она поворачивала голову.

Глаза Шэрон Мартин напомнили ему цвет океана в тот день прошлым летом, когда он поехал на пляж. Он слышал, что на пляже Джонса легко подцепить девочку, но ничего не вышло. Та, с которой он попробовал поиграть в воде, заорала: «Боб!» — и сразу рядом с ним возник этот тип и спросил, в чем дело. Ну и он оттащил свою подстилку в другое место и просто смотрел на океан, наблюдая, как меняются краски. Зеленые… вот-вот. Зеленые с примесью синевы и словно кипящие. Ему нравились глаза такого цвета.

Что там говорит Стив? А, да что-то о том, что он жалеет жертвы, а не их убийц — «людей, не способных себя защитить».

— Я им тоже сочувствую, — воскликнула Шэрон. Но ведь вопрос не стоит либо — либо. Неужели вы не видите, что пожизненное заключение будет достаточным наказанием для всех Рональдов Томпсонов в этом мире? — Она забыла Тома Броко, забыла телевизионные камеры, вновь пытаясь переубедить Стива. — Как можете вы… вы такой сострадательный… так высоко ценящий жизнь… как вы можете брать на себя роль Бога? — спросила она. — Как может у кого-либо хватать дерзости, чтобы брать на себя роль Бога?

Этот спор начался и кончился таким же образом, как в первый раз полгода назад, когда они познакомились, участвуя в этой программе. Наконец Том Броко сказал:

— Наше время кончается. Можем ли мы подвести итоги, сказав, что вопреки общественным демонстрациям, тюремным беспорядкам и студенческим митингам, которые имеют место постоянно, вы, мистер Питерсон, все еще верите, что резкое сокращение случайных убийств оправдывает казни?

— Я верю в нравственное право… в долг… общества защищать себя и в долг правительства защищать священную свободу граждан страны, — сказал Стив.

— Шэрон Мартин? — Броко быстро обернулся к ней.

— Я верю, что смертная казнь не имеет смысла и пробуждает звериные инстинкты. Я верю, что мы можем обезопасить жилища и улицы, арестовывая творящих насилие и карая их быстрыми и неизбежными приговорами, а также голосуя за выпуск займов, чтобы строить необходимые исправительные заведения и платить тем, кто там служит. Я верю, что наше почитание жизни, любой жизни, является решающей проверкой нас и как личностей и как общества.

Том Броко сказал поспешно:

— Шэрон Мартин, Стивен Питерсон, благодарю вас, что вы побывали у нас в «Сегодня». После короткого сообщения я вернусь в эфир…

В номере 932 отеля «Билтмор» щелкнул выключатель телевизора. Долгое время мускулистый мужчина с выпяченной грудью, в зеленом костюме, продолжал сидеть, уставясь на погасший экран. Вновь он перебирал в уме план, исполнение которого начнется, когда он отнесет фотографии и чемодан в потаенную комнату на Центральном вокзале, а завершится, когда нынче вечером он приведет туда Нийла, сына Стива Питерсона. Однако теперь надо было принять дополнительное решение. Сегодня вечером Шэрон Мартин будет в доме Стива Питерсона. Будет присматривать за Нийлом до возвращения Стива.

План предполагал, что он сразу же разделается с ней там.

Но следует ли? Она такая красивая!

Он вспомнил эти глаза, цвета океана, кипящие, ласковые.

Когда она смотрела прямо в камеру, ему показалось, что она смотрит прямо на него.

Показалось, что она хочет, чтобы он пришел за ней.

Может, она его любит?

Если нет, то покончить с ней будет просто.

Оставить ее в комнате на Центральном вокзале утром в среду вместе с мальчишкой.

И когда в 11.30 взорвется бомба, ее тоже разорвет на кусочки.

Глава 2

Они вышли из телестудии вместе, держась на расстоянии нескольких дюймов друг от друга. Твидовое пальто Шэрон давило ей плечи. Руки и ноги у нее заледенели. Она натянула перчатки, заметив при этом, что антикварное кольцо с лунным камнем, которое Стив подарил ей на Рождество, снова испачкало ей палец. В организме некоторых людей кислотность так высока, что золото их обязательно пачкает.

Стив обогнал ее и открыл перед ней дверь. Они вышли под утренний ветер. Было холодно, и начинал валить снег — крупные липкие хлопья леденили им лица.

— Я посажу тебя в такси, — сказал он.

— Нет… Я лучше пройдусь.

— Чушь! Ты выглядишь совсем вымотанной.

— Немножко проветрю голову. Ах, Стив, ну как ты можешь быть таким уверенным… таким безапелляционным… таким безжалостным?

— Милая, не будем опять о том же.

— Мы должны — и опять, и о том же.

— Но не сейчас. — Стив посмотрел на нее взглядом, в котором раздражение мешалось с сочувствием. Глаза Шэрон выглядели измученными, их пронизывали тоненькие красные прожилки. Макияж, наложенный для камер, не скрывал ее бледности, которая становилась еще заметнее из-за снежинок, тающих у нее на лбу и щеках.

— Может, поедешь домой и отдохнешь? — спросил он. — Тебе необходимо отдохнуть.

— Мне надо написать статью для моей колонки.

— Все-таки попробуй хоть часок поспать. Я тебя жду без четверти шесть?

— Стив, я не уверена…

— А я уверен. Мы не виделись три недели. Луфтсы уйдут отпраздновать свою годовщину, и я хочу провести вечер с тобой и Нийлом.

Не обращая внимания на людей, торопливо входящих в здание Рокфеллеровского центра, Стив сжал лицо Шэрон в ладонях и повернул к себе.

Оно было грустным и тревожным. Он сказал проникновенно:

— Я люблю тебя, Шэрон. Ты знаешь, как последние недели я тосковал без тебя! Нам необходимо поговорить о нас с тобой.

— Стив, мы не сходимся во взглядах. Мы…

Он нагнулся и поцеловал ее. Она плотно сомкнула губы. Он почувствовал, как напряглось ее тело. Отступив, он махнул рукой проезжающему такси. Когда оно остановилось возле них, он распахнул перед ней дверцу и дал шоферу адрес «Ньюс-Диспетч». Перед тем как закрыть дверцу, он спросил:

— Могу я рассчитывать на тебя сегодня вечером?

Она молча кивнула. Стив следил, как машина свернула на Пятую-авеню, а потом быстро зашагал на запад. Эту ночь он провел в отеле «Готем», потому что в телестудии его ждали к половине седьмого утра, и теперь торопился позвонить Нийлу до того, как мальчик отправится в школу. Всякий раз, когда он не ночевал дома, его грызла тревога. У Нийла все еще случались кошмары, он все еще просыпался, задыхаясь от приступа астмы. Миссис Луфтс всегда сразу вызывала доктора, но все же…

Зима выдалась такая холодная и сырая. Может быть, весной, когда Нийл опять начнет гулять, он немножко окрепнет. Он всегда такой бледненький.

Весна! Господи, уже весна. Где-то ночью миновало мгновение весеннего равноденствия, и зима формально закончилась. Но, слушая прогноз погоды, об этом было трудно догадаться.

Стив дошел до угла и повернул на север, вдруг подумав, что они с Шэрон встречаются ровнехонько шесть месяцев. Когда он зашел за ней на ее квартиру в тот первый месяц, она предложила пройтись по Центральному парку до «Таверны на лужайке». Он предупредил ее, что за последние часы сильно похолодало, и напомнил, что с этого дня официально начинается осень.

— Чудесно! — сказала она. — Мне как раз приелось лето.

Первые несколько кварталов они прошли почти молча. Он смотрел, как легко она шагает в ногу с ним, как коричневато-золотистый костюм, совершенно в цвет ее волос и стянутый поясом, подчеркивает стройность ее фигуры. Он вспомнил, как порывы ветра обрывали с деревьев первые сухие листья, а заходящее солнце подчеркивало глубокую синеву осеннего неба.

— В такие вечера мне всегда вспоминается песня из «Камелота», — сказала она. — Ну вы знаете, «Если я с тобой расстанусь». — Она тихонько запела: — «Осенью с тобой расстаться я, наверно, не смогу. Видела я, как сверкал ты, первым инеем одет. И с тобой порой осенней не расстанусь, нет…» — У нее было чудесное контральто.

Если я с тобой расстанусь…

В эту минуту он и влюбился в нее?

Тот вечер был таким прекрасным! Они долго сидели за ужином — люди за соседними столиками успели смениться другими.

О чем они говорили тогда? Обо всем. Ее отец был инженером-нефтяником. Она и обе сестры родились за границей. Они обе замужем.

— А как вы уцелели? — Он не сумел удержаться от этого вопроса. Но и она, и он знали, что на самом деле он спросил: «Есть ли в вашей жизни кто-то по-настоящему важный?»

Но никого не оказалось. До того, как она начала вести свою колонку, газета ее постоянно куда-нибудь посылала. Это было страшно интересно, увлекательно, и она просто не знала, как промчались семь лет после окончания колледжа.

Назад они тоже пошли пешком и после второго квартала держались за руки. Она пригласила его зайти выпить на сон грядущий. Слово «сон» было произнесено с еле заметным ударением.

Пока он смешивал коктейль, она зажгла растопку в камине, и они сели рядом, глядя на пламя.

Стив живо помнил все ощущения этого часа, то, как в отблесках огня ее волосы отливали золотом, а на ее классический профиль ложились тени и какой пленительной казалась ее внезапная улыбка. Ему всем существом хотелось обнять ее, но он ограничился мимолетным поцелуем, когда уходил.

— В субботу, если вы не заняты… — Он выжидающе замолчал.

— Я не занята.

— Так я позвоню утром.

И пока он ехал домой, ему стало ясно: неутолимый мучительный сердечный голод последних двух лет, возможно, исчезнет… Если я с тобой расстанусь… Не расставайся со мной, Шэрон!

Когда он вошел в дом номер 1347 на авеню Америк, было без четверти восемь. Сотрудники журнала «События» не имели обыкновения являться в редакцию спозаранку. Коридоры были безлюдны. Кивнув охраннику возле лифта, Стив поднялся на тридцать шестой этаж к себе в кабинет и позвонил домой. Трубку взяла миссис Луфтс.

— О, с Нийлом все хорошо. Он как раз завтракает, а вернее, поклевывает. Нийл, это твой папа.

— Привет, пап, — послышался голос Нийла. — Ты когда придешь домой?

— В полдевятого наверняка. В пять у меня заседание. А Луфтсы все еще хотят пойти в кино, так?

— Угу.

— Шэрон приедет до шести, так что пусть идут.

— Я знаю. Ты мне говорил. — Голос Нийла ничего не выражал.

— Ну, желаю тебе хорошего дня, сынок. И оденься потеплее. Сейчас сильно похолодало. А снег у вас идет?

— Нет. Только пасмурно.

— Ну ладно. До вечера.

— Пока, пап.

Стив нахмурился. Как-то не верилось, что когда-то Нийл был жизнерадостным, солнечным ребенком. Смерть Нины изменила все. Вот если бы Нийл и Шэрон сблизились? Шэрон делала для этого все, искренне стараясь разбить его скорлупу, но Нийл не поддавался ни на дюйм — во всяком случае, пока.

Время. Все требовало времени. Со вздохом Стив повернулся к своему письменному столу и протянул руку за редакционной статьей, над которой работал накануне вечером.

Глава 3

Человек из номера 932 ушел из «Билтмора» в 9.30 утра. Он вышел через выход на Сорок четвертую улицу и пошел на восток в сторону Второй-авеню. Резкий жалящий снегом ветер подгонял пешеходов, заставляя их втягивать головы в плечи, повыше поднимать воротники.

Такая погода его устраивала. В такую погоду люди не замечают, что делают другие люди.

Его первой целью была лавка подержанных вещей на Второй-авеню за Тридцать четвертой улицей. Игнорируя автобусы, которые каждые несколько минут обгоняли его, он прошел четырнадцать кварталов. Прекрасная разминка, а ему следовало держать себя в форме.

Лавка была пуста, если не считать пожилой продавщицы, которая уныло читала утреннюю газету.

— Что вам требуется? — спросила она.

— Да так. Я просто посмотрю.

Он высмотрел вешалку с женской верхней одеждой и подошел к ней. Перебирая дешевые пальто, он остановил выбор на темно-сером, широком и вроде бы достаточно длинном. Шэрон Мартин, пожалуй, выше среднего роста, решил он. Неподалеку стоял лоток с головными платками. Он взял самый большой — выцветший голубой прямоугольник.

Продавщица уложила его покупки в сумку.

Затем в военный магазин. Там было просто. В туристическом отделе он купил большой брезентовый мешок, выбрав его с большим тщанием, убедившись, что он достаточно просторен, чтобы в нем уместился мальчишка, и настолько жесткий, что снаружи невозможно будет догадаться о его содержимом, а отверстие, если затянуть шнур не очень туго, будет пропускать достаточно воздуха.

В универмаге Вулворта на Первой-авеню он купил шесть широких бинтов и два больших мотка толстой бечевки. Свои покупки он забрал в «Билтмор». Кровать в его номере была застелена, а в ванной висели чистые полотенца.

Его глаза забегали в поисках признаков, что горничная заглянула в стенной шкаф. Но его запасные башмаки стояли там точно так же, как он их оставил — один на волосок позади другого, и оба чуточку не прикасаясь к старому черному чемодану, запертому на оба замка, который был задвинут в угол.

Заперев дверь номера на задвижку, он положил пакеты с покупками на кровать. Очень осторожно он вынул чемодан и положил его в ногах кровати. Из отделения бумажника он извлек ключ и отпер чемодан.

Он тщательно проверил его содержимое — фотографии, порох, будильник, провода, запалы, охотничий нож и пистолет. Убедился, что все в порядке, и снова запер чемодан.

Он вышел из номера с чемоданом и сумкой. На этот раз он спустился в вестибюль «Билтмора» к подземному проходу, который вел в верхний зал Центрального вокзала. Утренняя волна пассажиров из пригородов рассосалась, но вокзал был все равно полон людьми, спешащими на поезда и сошедшими с поездов, людьми, проходящими через него на Сорок вторую улицу или на Парк-авеню, людьми, направляющимися к магазинчикам, в рестораны быстрого обслуживания, к газетным киоскам.

Он торопливо опустился по лестнице в нижний зал и зашагал к перрону 112, куда прибывали и откуда отходили маунт-вернонские поезда. До прибытия ближайшего поезда оставалось восемнадцать минут, и там было пустынно. Быстро оглядевшись, он убедился, что никто из охранников не смотрит в его сторону, и исчез из виду, спустившись на перрон.

Перрон подковой огибал конец путей, и по ту их сторону крутой пандус уводил в недра вокзала. Он бросился к пандусу, движения его стали поспешнее, вороватее. В этой части вокзала звуки изменились, вверху залы заполнял шум приезжающих и уезжающих тысяч пассажиров. А здесь вибрировал насос, рокотали вентиляторы, по сырому полу журчали струйки воды. По туннелю под Парк-авеню бесшумно бродили тощие бездомные кошки. С поворотного круга, откуда начинали свой путь все отбывающие поезда, доносился нескончаемый глухой гул составов, набиравших скорость.

Он продолжал спускаться, пока не оказался у подножия крутой железной лесенки. Он полез вверх, бесшумно ставя ноги на железные ступеньки. Иногда сюда забредали охранники. Освещение было слабым, но все же…

Вверху была маленькая площадка перед тяжелой металлической дверью. Аккуратно опустив чемодан и сумку на площадку, он нащупал в бумажнике ключ и достал его. Быстро, нервничая, вставил в скважину. Замок с неохотой уступил нажиму, и дверь распахнулась.

Внутри стоял непроницаемый мрак. Он пошарил по стене, нащупал выключатель и, прижимая его рукой, другой втащил внутрь чемодан с сумкой, а потом бесшумно закрыл дверь.

Мрак теперь стал абсолютным. Он ничего не видел. От душного запаха у него закружилась голова. Глубоко выдохнув, он попытался расслабиться и прислушался. Но звуки вокзала доносились сюда так слабо, что уловить их удавалось лишь с усилием.

Прекрасно.

Он повернул выключатель, и комнату залил мутный свет. Пыльные флюоресцентные трубки запульсировали на потолке и лупящихся стенах, отбрасывая черные тени по углам. Комната имела форму горизонтального «Г», бетонная комната с бетонными стенами, с которых свисали толстые завитушки серой отсыревшей краски. Слева от двери стояли две глубокие мойки в подтеках ржавчины от капающей из кранов воды, промывшей бороздки в толстом слое наросшей грязи. В центре помещения неровные, сбитые гвоздями доски прятали широкий цилиндр междуэтажного посудного подъемника. Узкая дверь в правом закоулке была открыта, а за ней виднелась грязная уборная.

Он знал, что бачок работает. Он побывал в этой комнате на прошлой неделе, в первый раз после двадцатилетнего перерыва, и проверил электричество и водопровод. Что-то заставило его прийти сюда, что-то напомнило ему об этой комнате, когда он начал обдумывать свой план.

К дальней стене была придвинута колченогая армейская парусиновая койка, а рядом с ней стоял перевернутый ящик из-под апельсинов. Койка и ящик его тревожили. Кто-то еще в какое-то время набрел на комнату и пожил в ней. Но пыль на койке и затхлая сырость указывали, что дверь не отворялась много месяцев, если не лет.

Сам он бывал здесь в шестнадцать лет, более половины жизни тому назад. Тогда помещение использовал «Устричный бар». Оно находилось прямо под кухней «Устричного бара», и старый обшитый досками лифт спускался сюда с пирамидами жирных тарелок, которые надо было вымыть в глубоких мойках, вытереть и отослать наверх.

Много лет назад кухню «Устричного бара» переоборудовали и установили в ней посудомоечные машины. А это помещение заперли. И к лучшему. Кто бы согласился работать в этой вонючей дыре?

Но для кой-какой цели она вполне годилась.

Обдумывая, где припрятать сына Питерсона до получения выкупа, он вспомнил про эту комнату. Осмотрел ее и убедился, как замечательно она подходит для его плана. Пока он работал тут руками, распухшими от моющих средств, горячей воды и тяжелых мокрых полотенец, вверху на вокзале хорошо одетые люди торопились на поезд, чтобы вернуться к своим дорогим домам и машинам, или сидели в ресторане, пожирая креветок, мидий, устриц, окуней и зубаток, объедки которых он соскребал с тарелок — жрали, а про него и думать не думали.

Ну так он заставит всех в Центральном вокзале, в Нью-Йорке, во всем мире заметить его существование. После среды они о нем уже не позабудут.

Проникнуть в комнату было просто. Восковой отпечаток скважины заржавевшего замка — и он изготовил ключ. И теперь мог приходить и уходить, когда хотел.

А сегодня вечером здесь с ним будут Шэрон Мартин и мальчишка. Центральный вокзал. Самый людный железнодорожный вокзал в мире. Лучшее место, чтобы прятать людей.

Он громко захохотал. Здесь он мог позволить себе посмеяться. Он ощущал ясность и блеск своих мыслей, бодрящую энергию. Лупящаяся краска, провисшая койка, капающие краны и треснувшие доски возбуждали его.

Тут он был властителем, стратегом. Он устроит так, чтобы получить деньги. Он навсегда закроет эти глаза. Хватит им ему сниться! Он просто не выдержит. А теперь к тому же они обернулись реальной опасностью.

Среда. До одиннадцати тридцати в среду утром оставалось ровно сорок восемь часов. Он будет лететь на самолете в Аризону, где его никто не знает. В Карли оставаться опасно. Слишком много вопросов там задают.

Но вдалеке… с деньгами… без преследующих глаз… и если Шэрон Мартин в него влюблена, он возьмет ее с собой.

Он оттащил чемодан мимо койки и осторожно положил его на пол нижней стороной. Открыл, достал миниатюрный кассетный магнитофон и фотокамеру и положил их в левый карман своего бесформенного коричневого пальто. Охотничий нож и пистолет отправились в правый карман. Толстая материя над глубокими карманами совсем не оттопырилась.

Он взял сумку и аккуратно разложил ее содержимое на койке. Пальто, платок, бечевку, пластырь и бинты он сунул в брезентовый мешок. Под конец он извлек свернутые в трубку фотографии размерами с афишу, разгладил их, закатал в обратную сторону, чтобы они не скручивались, разложил и долго на них смотрел. Его узкие губы растянулись в задумчивой улыбке, навеянной воспоминаниями.

Первые три он аккуратно приклеил к стене липкой лентой. Четвертую после еще одного долгого взгляда медленно свернул.

Пока еще рано, решил он.

А время шло. Он выключил свет и только тогда чуть приоткрыл дверь. Вслушался, но вокруг все было тихо.

Выскользнув наружу, он бесшумно спустился по металлическим ступенькам и торопливо прошел мимо вибрирующего генератора, погромыхивающих вентиляторов и зияющего туннеля вверх по пандусу, по изогнутому перрону на Маунт-Вернон, вверх по ступенькам в нижний зал Центрального вокзала, где стал частью людского потока — широкогрудый мужчина под сорок лет с мускулистой фигурой, прямой осанкой, обветренным опухшим скуластым лицом. Узкие губы были крепко сжаты, тяжелые веки полуприкрывали почти бесцветные глаза, которые быстро косились по сторонам.

С билетом в руке он поспешил к дверям в верхнем зале, выходившим на перрон, откуда отправлялся поезд в Карли, штат Коннектикут.

Глава 4

Нийл стоял на углу, ожидая школьного автобуса. Он знал, что миссис Луфтс следит за ним из окна. Его это злило. За другими ребятами матери не следили, как миссис Луфтс за ним. Будто он детсадовец, а не первоклассник!

Если шел дождь, его заставляли ждать автобуса в доме. И он тоже злился. Будто он девчонка. Он пытался объяснить это отцу, но папа ничего не понял, а сказал только, что Нийлу нужен особый присмотр из-за приступов астмы, которые у него бывают.

Сэнди Паркер учился в четвертом классе. Жил он на соседней улице, но автобуса ждал на этой остановке. И всегда садился рядом с Нийлом, а Нийл этого не хотел. Сэнди всегда заговаривал о том, о чем Нийл говорить не хотел.

В ту секунду, когда автобус выехал из-за угла, пыхтя, подбежал Сэнди, прижимая к груди выскальзывающие из рук учебники. Нийл попробовал пробраться к свободному месту сзади, но Сэнди сказал:

— Сюда, Нийл, вот же два сиденья рядом!

В автобусе стоял шум. Все ребята перекрикивали друг друга. Сэнди не кричал, но слышно было каждое его слово до единого.

Сэнди распирало возбуждение. Они не успели сесть, а он уже начал:

— Мы видели твоего отца в «Сегодня», когда завтракали.

— Папу? — Нийл мотнул головой. — Ты меня разыгрываешь.

— Вот и нет. И еще выступала та дама, я ее у тебя видел. Шэрон Мартин. Они спорили.

— Почему? — Нийл пожалел, что спросил. Ему всегда казалось, что Сэнди лучше не верить.

— Потому что она не верит, что плохих людей надо убивать, а твой отец верит. Мой папка сказал, что твой папка говорит верно. Он сказал, что парня, который убил твою мать, надо поджарить. — И Сэнди повторил с ударением: — Поджарить!

Нийл отвернулся к окну и прижал лоб к прохладному стеклу. Снаружи все было серым и начал сыпать снег. Лучше бы уже настал вечер. И лучше бы папа пришел домой вчера вечером. Он не любил оставаться только с Луфтсами. Они были с ним ласковыми, но много спорили между собой, и мистер Луфтс уходил в пивную, а миссис Луфтс очень сердилась, хотя и старалась ему этого не показывать.

— А ты разве не рад, что в среду Рональда Томпсона убьют? — приставал Сэнди.

— Нет… ну… я про это не думаю, — тихонько сказал Нийл.

Это была неправда. Он очень много об этом думал. И сны про это видел: всегда один и тот же сон про тот вечер. Он играл с поездами у себя в комнате. А мамочка на кухне разбирала покупки. За окнами только-только начинало темнеть. Один поезд у него сошел с рельсов, и он выключил ток.

И вот тут услышал непонятный звук, вроде крика, только тихого. И побежал вниз. В комнате было совсем темно, но он увидел ее. Мамочку. Ее руки старались оттолкнуть кого-то, и она очень страшно хрипела. Какой-то человек закручивал что-то на ее шее.

Нийл остановился на площадке лестницы. Он хотел помочь ей, но не мог сдвинуться с места. Он хотел закричать, позвать на помощь, но голос его не слушался. И он начал дышать, как мамочка, как-то странно, побулькивая. Человек услышал, обернулся и дал мамочке упасть.

И Нийл тоже падал. Он чувствовал, как падает. А потом в комнате стало светлее. Мамочка лежала на полу. Язык у нее торчал изо рта, лицо было синее, глаза выпучились. Человек стоял возле нее на коленях, его руки были у нее на горле. Он поднял голову, увидел Нийла и убежал, но Нийл ясно разглядел его лицо. Потное, испуганное.

Нийлу пришлось все про это рассказать полицейским и указать в суде на этого человека. Потом папа сказал: «Постарайся забыть, Нийл. Вспоминай только, как нам было хорошо и весело с мамочкой». Но он не смог забыть, и все время видел это во сне, и просыпался от астмы.

А теперь папа, может быть, женится на Шэрон. Сэнди сказал ему, будто все говорят, что его папка, наверное, снова женится. Сэнди сказал, что чужие дети никому не нужны. Особенно которые то и дело болеют.

Мистер и миссис Луфтс все время говорили о том, что переедут во Флориду. А что, если папа отдаст его Луфтсам, когда женится на Шэрон? Ну, может быть, все-таки нет. Он тоскливо уставился в окно и так задумался, что Сэнди пришлось ткнуть его в бок, когда автобус остановился перед их школой.

Глава 5

Взвизгнув тормозами, такси остановилось у здания «Ньюс-Диспетч», на Восточной Сорок второй улице. Шэрон порылась в сумочке, выудила два доллара и заплатила шоферу.

Снег перестал падать, но температура опускалась все ниже, и тротуар был скользким.

Она пошла прямо в отдел новостей, где уже кипела подготовка дневного номера. В ее ячейке лежала записка, приглашающая ее немедленно зайти к редактору.

Встревоженная настоятельностью тона, она почти побежала через шумный зал. Он сидел один в своем маленьком загроможденном кабинете.

— Входите и закройте дверь. — Он сделал ей знак сесть. — Статья для номера у вас готова?

— Да.

— Какие-нибудь упоминания о телеграммах или звонках губернатору Грин об отсрочке приговора Томпсону?

— Конечно. Я много об этом думала. И изменю начало. Тот факт, что губернатор заявила, что не отсрочит казни, может стать козырем. Заставить действовать еще многих людей. У нас ведь еще есть двое суток.

— Забудьте!

Шэрон уставилась на него.

— Как же так — забудьте? Вы же с самого начала меня поддерживали.

— Я сказал: забудьте. Когда губернатор приняла решение, она лично позвонила старику и устроила ему разнос. Заявила, что мы нарочно раздуваем сенсацию, чтобы увеличить тираж. Она сказала, что тоже не верит в смертную казнь, но не имеет права отменять приговор суда, если не открылись никакие новые обстоятельства. Она сказала, что, если мы думаем начать кампанию за изменение конституции, это наше право и она будет нам всячески содействовать, но оказывать на нее давление, чтобы она вмешалась в одном каком-то случае — значит играть с правосудием. И старик в конце концов согласился с ней.

У Шэрон возникло такое ощущение, будто ее ударили ногой в живот. На мгновение она испугалась, что ее стошнит. Крепко сжав губы, она попыталась проглотить вставший в горле комок. Редактор внимательно посмотрел на нее.

— Вам нехорошо, Шэрон? Вы очень побледнели.

Она кое-как справилась с тошнотой.

— Нет, ничего.

— Я могу послать кого-нибудь другого на завтрашнее заседание. Отдохните пару-другую дней.

— Нет.

В массачусетском законодательном собрании шли дебаты о запрещении смертной казни в штате, и она хотела быть там.

— Ну как хотите. Напишите свою колонку и отправляйтесь домой. — В его голосе зазвучало сочувствие. — Мне очень жаль, Шэрон. Прохождение поправки к конституции может занять годы и годы, и я думал, что, сумей мы добиться, чтобы губернатор Грин была первой, отменившей смертный приговор, то же самое повторялось бы дело за делом по всей стране. Но я могу понять ее положение.

— А я понимаю, — сказала Шэрон, — что протестовать против узаконенного убийства отныне разрешается только в абстракции. — И, не дожидаясь его ответа, она вскочила и вышла из кабинета.

Вернувшись к своему столу, она дернула «молнию» отделения большой сумки, которую носила через плечо, и вытащила пачку машинописных листов — статью, над которой она просидела почти всю ночь. Она старательно разорвала пачку пополам, потом еще раз пополам, и еще раз. И смотрела, как обрывки планируют в старую мусорную корзинку у ее стола.

Потом вложила чистый лист в машинку и начала писать: «Общество вновь намерено воспользоваться своей недавно возвращенной прерогативой — правом убить. Почти четыреста лет назад французский философ Монтень писал: «Ужас перед человеком, убивающим другого человека, заставляет меня страшиться ужаса его убиения».

Если вы согласны, что конституция должна поставить смертную казнь вне закона…»

Она писала два часа, вычеркивала целые абзацы, вставляла новые фразы, переписывала заново… Закончив статью, быстро перепечатала ее набело, сдала, вышла на улицу и подозвала такси.

— Девяносто пятая улица, сразу за Центральным парком, пожалуйста.

Такси свернуло на север, на авеню Америк, и въехало в парк через Южные ворота. Шэрон мрачно следила, как снег ложится на траву. Если так будет продолжаться, завтра дети придут сюда с санками.

Месяц назад Стив приехал с коньками, и они отправились на Уолменский каток. С ним должен был приехать Нийл. Шэрон планировала, что после катка они пойдут в зоопарк, а потом пообедают в «Таверне на лужайке». Но в последнюю минуту Нийл объявил, что плохо себя чувствует, и остался дома. Он ее недолюбливает, это ясно.

— Ну вот, мисс.

— Что? Ах, извините. — Они свернули на Девяносто пятую улицу. — Третий дом слева. — Она жила на первом этаже в квартире с садом в перестроенном особняке девятнадцатого века.

Такси остановилось перед ним. Шофер, щуплый мужчина с пробивающейся сединой, поглядел на нее через плечо и ободряюще ухмыльнулся.

— Ну не так уж все плохо, дамочка, — сказал он. — А вы нос повесили.

Шэрон попыталась улыбнуться в ответ.

— Такой уж выдался день.

Она взглянула на счетчик, выудила деньги из кармана, добавив щедрые чаевые.

Шофер потянулся назад и открыл для нее дверцу.

— Черт, к часу пик от этой погоды много людей полезут на стенки. А если и вовсе разыграется метель? Умнее всего будет сидеть дома и никуда не высовываться.

— Попозже я поеду в Коннектикут.

— Уж лучше вы, чем я, дамочка. Спасибо.

Энджи, которая приходила к ней убираться утром дважды в неделю, явно ушла совсем недавно. В воздухе чуть попахивало лимонной полировочной пастой, камин был вычищен, растения политы, засохшие листья оборваны. Как всегда в квартире на Шэрон повеяло уютным покоем. Старый восточный ковер, принадлежавший еще ее бабушке, выцвел и поблекшие красные и голубые тона слагались в мягкий узор. Она сама обила голубой материей кушетку и кресла, купленные по случаю. Любовный труд, занявший добрую часть четырех свободных дней, но оно того стоило. Картины и эстампы на стенах и над камином она собирала мало-помалу в маленьких антикварных магазинчиках, на аукционах, за границей.

Стив просто влюбился в эту комнату. И всегда замечал малейшие перемены в ней. «У тебя талант к домашнему уюту», — говорил он ей.

Машинально она направилась в спальню и начала раздеваться. Принять душ, переодеться, выпить чаю и попробовать уснуть на час-другой. Она уже была не способна даже думать связно.

В постель она забралась почти в полдень, поставив будильник на половину четвертого. Сон долгое время не шел к ней. Рональд Томпсон. Она была так уверена, что губернатор заменит смертную казнь на пожизненное заключение! Он, вне всяких сомнений, был виновен, и то, что он это отрицал, несомненно, ему повредило. Но, если не считать того другого эпизода, когда ему было пятнадцать, за ним не числилось ничего плохого. И он же еще совсем мальчик!

Стив. Общественное мнение формируют люди вроде Стива. Его репутация высокой принципиальности, честной беспристрастности заставляет людей прислушиваться к его мнению.

Любит ли она Стива?

Да.

Сильно?

Очень сильно.

Хочет выйти за него замуж? Об этом они будут говорить сегодня вечером. Она знала, что именно поэтому Стив хотел, чтобы она осталась ночевать у него в доме. И он так хотел, чтобы Нийл принял ее. Но тут ничего нельзя было поделать: навязать дружбу невозможно. Нийл держался с ней так отчужденно, так непримиримо! Ему не нравится она? Или он отнесся бы так же к любой женщине, которая отняла бы у него отцовское внимание. Ответа на эти вопросы она не знала.

Хочет ли она жить в Карли? Она же так любит Нью-Йорк! Любит его круглые сутки семь дней в неделю. Но Стив никогда не согласится перевезти Нийла в город.

И она только-только обрела признание как писатель. Ее книга вот-вот должна была выйти шестым изданием. Ее опубликовали в бумажной обложке, ни одно солидное издательство не заинтересовалось, однако рецензии и спрос оказались нежданно очень хорошими.

Время ли сейчас думать о браке — о браке с человеком, чей сын относится к ней враждебно?

Стив. Бессознательно она потрогала лицо, вспоминая ощущение от этих больших, сильных, греющих рук, когда он попрощался с ней утром. Их так неодолимо влечет друг к другу…

Но сможет ли она принять его бескомпромиссное упрямство, когда он находит свое решение вопроса?

В конце концов она задремала. И тут же начались сны. Она пишет статью. И должна ее кончить. Обязательно! Но как она ни бьет по клавишам машинки, бумага остается чистой. Потом в комнате оказался Стив. Он тянул за руку какого-то юношу. А она все еще старалась пропечатать слова на бумаге. Стив заставил мальчика сесть. «Мне очень жаль, — твердил он ему, — но это необходимо. Ты должен понять, что это необходимо». Шэрон попыталась закричать, а Стив привязал руки и ноги мальчика ремнями и потянулся к выключателю.

Шэрон проснулась от вопля. Хриплый голос, ее собственный, кричал:

— Нет… Нет… Нет…

Глава 6

Без пяти минут шесть немногие люди на улицах Карли, штат Коннектикут, бежали от своих машин к магазинам, не замечая ничего, кроме сумрака, холода и снега.

И никто не заметил человека, стоявшего в тени у края автостоянки при ресторане «Хижина». Его глаза беспокойно шарили по сторонам, щурясь от колючих снежных хлопьев. Он стоял там почти двадцать минут, и ноги у него совсем замерзли.

Он раздраженно переменил позу и задел носком брезентовый мешок, лежащий перед ним. И нащупал оружие в кармане пальто. Наготове! Он удовлетворенно кивнул.

Вот-вот подъедут Луфтсы. Он позвонил в ресторан и проверил, что столик заказан на шесть. Они собирались пообедать, а потом пойти на первую селзниковскую версию «Унесенных ветром» в кинотеатре на площади Карли, наискосок через улицу от того места, где он стоял. Сейчас шел четырехчасовой сеанс. А они собирались на сеанс в семь тридцать.

Он напрягся. По улице приближалась машина, она свернула на стоянку. Он замер среди елей, обрамлявших стоянку. Да, это их «универсал». Он следил, как они припарковались почти у самого входа в ресторан. Мужчина за рулем выбрался наружу и обошел машину, чтобы помочь жене, которая опасливо поставила ногу на скользкий асфальт. Нагнувшись навстречу ветру, они неуклюже побрели к дверям ресторана с торопливой осторожностью. Муж поддерживал жену под локоть.

Он выждал, пока дверь за ними не закрылась, а потом нагнулся за брезентовым мешком. Быстрым шагом он обошел стоянку, держась за кустами. Потом перешел улицу и скрылся за зданием кинотеатра.

Там, на стоянке, разместилось около пятидесяти машин. Он направился к темно-коричневому восьмилетнему «шевроле», приютившемуся в укромном углу справа.

Он мгновенно отпер дверцу, скользнул за руль, вставил ключ в зажигание и повернул его. Мотор послушно замурлыкал. Чуть-чуть улыбнувшись и в последний раз оглядев пустынную стоянку, он поставил скорость. Выезжая мимо кинотеатра на тихую улицу, он не включил фары. Четыре минуты спустя старенькая коричневая машина въехала на подъездную дорогу перед домом Питерсона в Дрифтвуд-Лейн и остановилась позади маленькой красной «веги».

Глава 7

На машине из Манхэттена до Карли обычно можно было доехать меньше чем за час, но зловещий прогноз погоды погнал жителей пригородов к машинам раньше обычного. Заторы вкупе с обледенелыми участками шоссе задержали Шэрон, так что до дома Стива она добралась только через час двадцать минут. Но она почти не замечала выматывающих задержек. Всю дорогу она репетировала то, что скажет Стиву: «У нас ничего не получится… У нас разные взгляды… Нийл никогда меня не примет… Будет легче, если мы не станем больше встречаться».

Дом Стива в колониальном стиле, обшитый белыми досками, с черными ставнями, почему-то подействовал на Шэрон угнетающе. Фонарь над крыльцом горел слишком ярко. Кусты вокруг были слишком высокими. Шэрон знала, что Стив и Нина прожили в этом доме всего несколько недель до ее смерти и что он не обновил дом, как они планировали сделать, покупая его.

Она поставила машину сразу за ступеньками крыльца и бессознательно приготовилась к пулеметному приветствию миссис Луфтс и холодной замкнутости Нийла. От этой мысли у нее стало еще более скверно на душе.

Миссис Луфтс, несомненно, выглядывала ее: входная дверь распахнулась, едва она вылезла из машины.

— Мисс Мартин, как приятно вас видеть! — Полная фигура миссис Луфтс заполняла дверной проем. У нее было беличье лицо с мелкими чертами и блестящими любопытными глазами. На ней были тяжелое красное пальто и ботики.

— Здравствуйте, миссис Луфтс. — Шэрон прошла мимо нее в дом.

У миссис Луфтс была манера становиться почти вплотную к тем, с кем она разговаривала, и Шэрон неизменно испытывала что-то вроде удушья. И теперь миссис Луфтс только слегка посторонилась, так что Шэрон еле проскользнула внутрь.

— Вы так добры, что приехали, — сказала миссис Луфтс. — Разрешите снять с вас пальто. Такой очаровательный покрой, такой милый, женственный. Вы согласны?

Шэрон положила бумажник и чемоданчик с вещами в прихожей и стянула перчатки.

— Да, пожалуй… Я как-то об этом не думала… — Она заглянула в гостиную. — А!..

Нийл сидел, поджав ноги, на ковре, а кругом были разбросаны журналы. В руках он держал ножницы с тупыми концами. Его волосы, такие же рыжевато-золотистые, как у Стива, падали ему на лоб, и шея выглядела тонкой и незащищенной. Худенькое лицо было бледным, если не считать красноты под огромными темно-карими глазами, полными слез.

— Нийл, поздоровайся с Шэрон, — приказала миссис Луфтс.

Он безучастно поднял голову.

— Здравствуй, Шэрон, — сказал он тихим дрожащим голосом.

Он выглядел таким маленьким, тощеньким и несчастным! Шэрон отчаянно захотелось обнять его, прижать к себе, но она знала, что он поспешит высвободиться из ее рук.

Миссис Луфтс прищелкнула языком.

— Ну просто не знаю, что это с ним. Взял и заплакал несколько минут назад и не говорит почему. Никакими силами не понять, что происходит в этой головенке. Ну, может, вы или его отец выпытаете у него, что приключилось. — Ее голос взвился на октаву выше: — Бииииииллл!

Шэрон подпрыгнула, у нее зазвенело в ушах. Она торопливо вошла в гостиную и встала перед Нийлом.

— Что тебе нужно вырезать? — спросила она.

— Да дурацкие картинки со зверями. — Нийл больше не смотрел на нее. Она понимала, как он смутился, потому что она застала его в слезах.

— Ну я налью себе рюмочку хереса, а потом помогу тебе, хорошо? Хочешь кока-колы или еще чего-нибудь?

— Нет, — ответил Нийл, а потом неохотно добавил: — Спасибо.

— Ну, распоряжайтесь, — сказала миссис Луфтс. — Чувствуйте себя как дома. Вы знаете, где что лежит. Я купила все по списку, который оставил мистер Питерсон: бифштексы, салат с приправами, спаржу и мороженое. Все в холодильнике. Вы уж извините, что я тороплюсь, но мы хотели успеть пообедать до кино. Билл…

— Иду, Дора. — В голосе слышалось раздражение. Билл Луфтс поднялся по лестнице из подвала. — Окна проверял, — объяснил он. — Посмотрел, заперты ли они. Здрасьте, мисс Мартин.

— Здравствуйте, мистер Луфтс.

Ему было за шестьдесят. Низенький с толстой шеей и водянистыми голубыми глазами. Сеть лопнувших капилляров на щеках и у ноздрей говорила сама за себя и напомнила Шэрон, что Стива очень беспокоило пристрастие Билла Луфтса к алкоголю.

— Билл, да пошевеливайся ты, а? — Голос его жены был полон нетерпения. — Ты же знаешь, я не люблю глотать обед наспех, а мы уже задержались. Ты же меня приглашаешь пойти куда-нибудь только на нашу годовщину, так уж мог бы поторопиться…

— Да ладно, ладно! — Билл тяжело вздохнул и кивнул Шэрон. — Ну, пока, мисс Мартин.

— Желаю приятно провести время. — Шэрон вышла за ним в прихожую. — И поздравляю вас с годовщиной свадьбы.

— Да надень же шляпу, Билл. Не то насмерть простудишься… Что? Спасибо, спасибо, мисс Мартин. Вот я сяду, переведу дух, положу кусочек в рот ну и почувствую, что у нас праздник. А то со всей этой спешкой…

— Дора, это тебе хочется посмотреть фильм.

— Да ладно. Я готова. Желаю вам приятного вечера, вам обоим. Нийл, покажи Шэрон свои отметки. Он у нас умница и умеет себя вести, верно, Нийл? Я дала ему перекусить, чтобы он не изголодался до ужина, только он съел всего ничего. Клюет как птичка… Да иду я, Билл, иду!

Наконец они вышли за дверь, и Шэрон вздрогнула от ворвавшегося в прихожую ветра. Она пошла на кухню, открыла холодильник и достала бутылку хереса «Бристоль крем». Поколебалась, потом вынула пакет молока. Пусть Нийл говорит, что ничего не хочет. Она все-таки сварит ему горячего какао.

Подогревая молоко, она прихлебывала херес и поглядывала по сторонам. Миссис Луфтс старалась как могла, но хозяйка она была плохая, и кухня выглядела неприбранной. Рядом с тостером на серванте валялись крошки. Плиту не помешало бы хорошенько вымыть. Да, весь дом следовало привести в порядок.

Участок Стива сзади выходил на пролив Лонг-Айленд. «Я бы срубила все эти деревья, которые заслоняют вид, — подумала Шэрон, — и застеклила бы заднее крыльцо, и сделала бы его частью гостиной с окнами от пола до потолка, убрала бы большую часть стен, устроила бы уголок для завтрака…» Она резко одернула себя. Это не ее дело. Просто и у дома, и у Стива, и у Нийла такой неухоженный вид!

Но не ей что-то менять. Ее вдруг охватила черная тоска при мысли, что она больше не увидит Стива, не будет ждать его телефонных звонков, не ощутит эти сильные нежные руки, не улыбнется внезапному веселому выражению, вдруг озарявшему его лицо, когда она говорила что-нибудь забавлявшее его. «Вот что чувствуют, когда расстаются с тем, кто тебе дорог», — подумала она. И что чувствует миссис Томпсон, зная, что ее единственный ребенок послезавтра умрет?

Она помнила телефон миссис Томпсон. Она взяла у нее интервью, когда решила бороться за Рона. Во время последней своей поездки она много раз пыталась дозвониться до миссис Томпсон, сообщить ей, сколько влиятельных людей обещали связаться с губернатором Грин и настоять на смягчении приговора. Но не заставала ее дома. Наверное, потому, что миссис Томпсон организовывала просьбу о помиловании от жителей графства Фейрфилд.

Бедная женщина! Она так ободрилась, когда Шэрон ее навестила, и так расстроилась, когда поняла, что Шэрон не считает Рона невиновным.

Но какая мать поверит, что ее сын способен на убийство? Может, миссис Томпсон сейчас дома. Может, ей станет чуть легче, если она поговорит с кем-то, кто старался спасти Рональда.

Шэрон привернула огонь под кастрюлькой, подошла к телефону и набрала номер. Трубку сняли после первого же гудка. Голос миссис Томпсон прозвучал неожиданно спокойно.

— Слушаю.

— Миссис Томпсон, это Шэрон Мартин. Я не могла не позвонить вам, чтобы сказать, как я сожалею, и спросить, не могу ли я что-нибудь сделать…

— Вы уже достаточно сделали, мисс Мартин! — Горечь в голосе миссис Томпсон потрясла Шэрон. — Если мой сын умрет в среду, так знайте, ответственной за это я буду считать вас. Я умоляла вас не вмешиваться…

— Миссис Томпсон… я не понимаю, о чем вы говорите…

— О том, что во всех ваших статьях вы снова и снова повторяли, что виновность Рональда сомнений не вызывает, но вопрос стоит не о том. А он стоит как раз о том! — Она почти кричала. — Вопрос как раз в этом, мисс Мартин! Есть много людей, которые хорошо знают моего сына, которые знают, что он не способен поднять на кого-нибудь руку, которые добивались смягчения приговора. Но вы… вы принудили губернатора не рассматривать его дело само по себе… Мы все еще пытаемся, и я не верю, что Господь так меня покарает, но если мой сын умрет, я за себя не отвечаю, я не знаю, что я с вами сделаю!

В трубке щелкнуло. Шэрон в полном недоумении смотрела на нее. Неужели миссис Томпсон серьезно верит, что… Она растерянно опустила трубку на рычаг.

Молоко в кастрюльке на плите закипало. Машинально она достала банку какао из шкафчика, зачерпнула полную чайную ложку, насыпала в кружку, налила молока, размешала и поставила кастрюльку в мойку.

Все еще оглушенная упреками миссис Томпсон, она пошла в гостиную.

В дверь позвонили.

Нийл бросился к двери прежде, чем она успела его остановить.

— Может, это папа! — В его голосе слышалось облегчение.

«Он не хочет оставаться со мной наедине», — подумала Шэрон. Она услышала, как дважды щелкнул замок, и ее охватила безотчетная тревога.

— Нийл, погоди! — крикнула она. — Спроси, кто это. У твоего папы есть ключ.

Она торопливо поставила кружку с какао и рюмку с хересом на столик у камина и выбежала в прихожую. Нийл послушался. Он ухватился за ручку, но заколебался и спросил:

— Кто там?

— Билл Луфтс дома? — послышался вопрос. — Я привез генератор, который он заказал для катера мистера Питерсона.

— Ну да, — сказал Нийл, обернувшись к Шэрон. — Мистер Луфтс его ждет.

Он повернул ручку двери и попробовал ее открыть, но ее толкнули с такой силой, что Нийла прижало к стене. Шэрон, оцепенев, смотрела, как в прихожую впрыгнул человек и молниеносно захлопнул за собой дверь. Нийл, ловя ртом воздух, упал на пол. Шэрон инстинктивно бросилась к нему, помогла встать на ноги и, обнимая мальчика одной рукой, повернулась.

Два совершенно разных впечатления прожгли ее сознание: холодный пронзительный блеск в глазах неизвестного и плоский длинноствольный пистолет, которым он прицелился в ее лоб.

Глава 8

Заседание в конференц-зале журнала «События» длилось до семи часов десяти минут вечера. Главной темой обсуждения был только что опубликованный нильсоновский опрос, очень и очень благоприятный. Двое из каждых трех выпускников колледжей в возрасте от двадцати пяти до сорока лет предпочитали «События» журналам «Тайм» и «Ньюсуик». Кроме того, подписка увеличилась, по сравнению с прошлым годом, на пятнадцать процентов, а новая региональная система объявлений отлично работала.

В конце заседания встал Брэдли Робертсон, издатель.

— Мне кажется, все мы можем гордиться этими цифрами, — сказал он. — Мы напряженно работали почти три года, но добились своего. В наши дни не так-то легко создать новый журнал, и лично я считаю, что решающим фактором в нашем успехе было творческое руководство Стива Питерсона.

Когда все начали расходиться, Стив спускался в лифте вместе с издателем.

— Спасибо, Брэд, — сказал он. — Очень любезно с вашей стороны…

— Просто честно с моей стороны. — Робертсон пожал плечами. — Мы вышли на прямую, Стив. И все скоро начнем получать приличные деньги. Да и пора. Я знаю, вам приходилось нелегко.

— Да. — Стив мрачно улыбнулся. Лифт остановился в нижнем вестибюле.

— Всего хорошего, Брэд. Я побегу. Хочу успеть на поезд семь тридцать…

— Погодите минутку, Стив. Я видел вас утром в «Сегодня».

— Угу.

— По-моему, вы говорили прекрасно. Но и Шэрон тоже. И признаюсь, я согласен с ней.

— Как и очень многие.

— Она мне нравится, Стив. Очень умна. И чертовски красива. А вдобавок настоящая леди.

— Согласен.

— Стив, я знаю, сколько вы перенесли за последние два года. И не хочу вторгаться… Но Шэрон — самое лучшее, что может быть для вас… и для Нийла. Не позволяйте принципиальным расхождениям, пусть и очень важным, встать между вами.

— Я молюсь, чтобы этого не произошло, — негромко ответил Стив. — И по крайней мере теперь я смогу предложить Шэрон не просто типа с финансовыми трудностями и готовой семьей.

— Ей чертовски повезет, если она получит вас с Нийлом. Пошли. Меня ждет машина. Я вас подброшу на Центральный вокзал.

— Чудесно. Шэрон у меня дома, и я не хочу опоздать на поезд.

Лимузин Брэдли стоял у подъезда. Шофер быстро лавировал в рычащем потоке машин. Стив откинулся на сиденье и невольно вздохнул.

— У вас утомленный вид, Стив. Казнь Томпсона, очевидно, давит на вас.

Стив пожал плечами.

— Да. Естественно, она заставляет ворошить прошлое. Каждая газета в Коннектикуте снова возвращается… к смерти Нины. Конечно, ребята в школе все это обсуждают. И меня тревожит, чего может наслушаться Нийл. И мне отчаянно жаль мать Томпсона… да и его тоже.

— Почему бы вам не уехать с Нийлом на несколько дней, пока все не минует?

Стив задумался.

— Пожалуй. Да, так будет лучше.

Лимузин остановился у входа в Центральный вокзал в Вандербильт-авеню. Брэдли покачал головой.

— Вы слишком молоды, Стив, чтобы помнить это, но в тридцатых Центральный вокзал был центром всей транспортной системы страны. Был даже радиосериал… — Он закрыл глаза. — «Центральный вокзал — перекресток миллионов человеческих жизней». Такой у него был подзаголовок.

— А затем наступил век реактивных самолетов, — засмеялся Стив и открыл дверцу. — Спасибо, что подвезли.

Достав свой сезонный билет, он быстро вошел в зал. У него оставалось в запасе пять минут, и он решил позвонить домой, сказать Шэрон, что он приедет на поезде семь тридцать.

И пожал плечами. «Себя-то хоть не обманывай, — подумал он. — Просто тебе хочется услышать ее голос, удостовериться, что она не передумала и ждет тебя там». Он вошел в телефонную будку. Мелочи у него было мало, и он позвонил через телефонную станцию.

Гудок… второй… третий.

— Я звоню по вашему номеру, — сказала телефонистка, — но никто не отвечает.

— Нет, там должен быть кто-то. Пожалуйста, позвоните еще.

— Хорошо, сэр.

И снова гудки. После пятого, опять заговорила телефонистка:

— Никто не отвечает, сэр. Может быть, перезвоните попозже?

— Простите, вы не проверите номер? Вы точно звоните двести три девятьсот шестьдесят пять тринадцать тринадцать?

— Наберу еще раз, сэр.

Стив уставился на трубку в своей руке. Куда они делись? Если Шэрон не приехала, Луфтсы, быть может, попросили, чтобы Перри взяли Нийла к себе до его возвращения?

Нет. Шэрон позвонила бы ему, если бы решила не поехать в Карли. Что, если у Нийла начался приступ астмы… что, если его пришлось опять спешно отвезти в больницу?

А приступ вполне мог случиться, если он что-нибудь услышал в школе о казни Томпсона.

Последнее время кошмары начали мучить Нийла чаще.

Семь двадцать девять. Поезд отходит через минуту. Если попробовать позвонить доктору, в больницу, или Перри, он не успеет на него, а следующий поезд будет только через сорок пять минут.

Возможно, что-то с телефонной линией из-за погоды. Это ведь иногда обнаруживается не сразу.

Стив начал набирать телефон Перри, но передумал. Повесил трубку и стремительно побежал через зал. Перепрыгивая через две ступеньки, спустился на перрон и только-только успел проскочить в смыкающиеся двери.

В тот же момент мимо телефонной будки, из которой он только что убежал, прошли мужчина и женщина. На женщине было длинное поношенное серое пальто. Голову закутывал засаленный голубоватый платок. Мужчина держал ее под руку, а другой рукой сжимал тяжелый брезентовый мешок.

Глава 9

Шэрон уставилась на мощные руки, сжимавшие пистолет, на глаза, мечущиеся из стороны в сторону, заглядывая в гостиную, на верх лестницы, обшаривая ее тело.

— Что вам надо? — прошептала она. Под своей рукой она ощущала дрожь, сотрясающую Нийла.

— Ты Шэрон Мартин. — Это было утверждение. Голос звучал монотонно, без следа интонации. Шэрон почувствовала, что у нее в горле забился пульс, перехватывая дыхание. Она попыталась сглотнуть.

— Что вам нужно? — спросила она снова. Нийл дышал с присвистом. Что, если от испуга у него начнется припадок астмы? Надо проявить покладистость.

— У меня в сумочке девяносто долларов…

— Заткнись!

Ей стало знобко от этого ровного тона. Неизвестный уронил мешок, который держал под мышкой. Большой брезентовый вещевой мешок вроде солдатского. Он сунул руку в карман, вытащил моток бечевки и широкий бинт и бросил рядом с ней.

— Завяжи мальчишке глаза и свяжи его, — приказал неизвестный.

— Нет! Не стану.

— Поостерегись!

Шэрон посмотрела вниз, на Нийла. Он смотрел на того. Глаза у него помутнели, зрачки стали огромными. Она вспомнила, что после смерти матери он долго был в сильном шоке.

— Нийл, я… — Как помочь ему, успокоить?

— Садись! — резко прикрикнул неизвестный на Нийла.

Мальчик умоляюще посмотрел на Шэрон, потом послушно сел на нижнюю ступеньку. Шэрон опустилась на колени рядом с ним.

— Нийл, не бойся. Я с тобой.

Негнущимися пальцами она нащупала один из бинтов, обмотала им лоб и глаза мальчика, завязав узел на затылке. И посмотрела на неизвестного. Он глядел на Нийла, целился в него из пистолета. Раздался щелчок. Она притянула Нийла к себе, загородила.

— Нет… нет… Не надо!

Неизвестный посмотрел на нее и медленно опустил пистолет и расслабил руку. Он убил бы Нийла, подумала она. Готов был его убить…

— Свяжи мальчишку, Шэрон. — Его тон стал почти интимным.

Руки ее не слушались, но она подчинилась. Связала запястья Нийла, стараясь не затягивать бечевку, чтобы не помешать кровообращению. Потом взяла его руки в свои. Неизвестный нагнулся над ней и отрезал моток.

— Быстрее! Свяжи ему ноги!

Она услышала злобу в его голосе и послушалась. Коленки Нийла так дрожали, что прижать одну его ногу к другой удалось не сразу. Она обмотала его лодыжки бечевкой и завязала узел.

— Заткни ему рот!

— Он задохнется… У него астма… — Возражение замерло у нее на губах. Его лицо изменилось, побледнело, напряглось. Торчащие скулы подрагивали под туго натянутой кожей. Он вот-вот сорвется. В отчаянии она обмотала рот Нийла, стараясь незаметно ослабить повязку. Только бы Нийл не начал вырываться…

Рука отбросила ее от мальчика. Она упала на пол. Неизвестный наклонился над ней. Его колено вжалось ей в спину. Он завернул ей руки за спину. Она почувствовала, как бечевка впивается ей в запястья. Она открыла рот, чтобы возразить, и он засунул ей в рот смятую тряпку. Обмотал бинтом рот и щеки и завязал бинт на затылке.

Она задыхалась… Пожалуйста… Нет… руки скользнули по ее бедрам, задержались. Ее ноги были прижаты друг к другу, бечевка врезалась в мягкую кожу сапожек.

Она почувствовала, что ее поднимают. Голова у нее запрокинулась. Что он с ней сделает?

Открылась входная дверь. Холодный сырой воздух обжег ей лицо. Она весила сто двадцать фунтов, но похититель сбежал по скользким ступенькам, будто она была легче перышка. И так темно! Значит, он погасил фонарь над крыльцом. Ее плечи ударились о что-то металлическое. Машина… Она пыталась глубоко дышать через нос, привыкнуть к темноте. Надо собраться с мыслями. Перестань поддаваться панике. Думай!

Скрип открывающейся дверцы. Шэрон почувствовала, что падает. Ее голова задела выдвинутую пепельницу. Колени и локти смягчили удар о душно пахнущий пол. Она лежала у заднего сиденья машины.

Хруст удаляющихся шагов. Он возвращается в дом. Нийл! Что он сделает с Нийлом? Шэрон исступленно попробовала высвободить руки. Их до плеч пронизала боль. Грубая бечевка глубоко врезалась в запястья. Она вспомнила, как неизвестный смотрел на Нийла. Как снял пистолет с предохранителя.

Шли минуты. Господи… молю тебя, Господи… Звук открывшейся двери. Хруст приближающихся шагов. Распахнулась передняя правая дверца. Ее глаза свыклись с темнотой. Среди теней она различила абрис его фигуры. Он что-то нес… Брезентовый мешок. Господи, в мешке Нийл! Конечно…

Он всунулся в салон, бросил мешок на сиденье, столкнул на пол. Шэрон услышала глухой стук. Он искалечит Нийла. Искалечит! Хлопнула дверца. Шаги обежали машину. Открылась и со щелчком закрылась дверца водителя. Тени задвигались. Она услышала хриплое дыхание. Он наклонялся, глядя на нее.

На Шэрон что-то упало, царапнув ей щеку… одеяло или пальто. Она помотала головой, стараясь высвободить лицо из-под тяжелой материи, едко пахнущей застарелым потом. Ей нечем было дышать.

Заработал мотор. Машина тронулась с места.

Попытайся определить направление. Запоминай все подробности. Позже они понадобятся полиции. Машина свернула на улицу влево. Холодно, как холодно! Шэрон бил озноб, и из-за дрожи бечевка сильнее впивалась в ее ноги и запястья. Все ее тело протестовало. Не шевелись! Успокойся. Сохраняй спокойствие. Не поддавайся панике.

Снег. Если он еще идет, останутся следы… Нет. Уже не снег, а крупа. Она слышала, как ледяные шарики стучат по крыше и стеклам. Куда они едут?

Кляп. Он ее душит. Дыши медленно через ноздри… Нийл. В мешке. Он задохнется.

Машина набирала скорость. Куда он их везет?

Глава 10

Роджер Перри невидящими глазами смотрел в окно своей гостиной в доме на Дрифтвуд-Лейн. Отвратительный вечер, и хорошо, что он дома. Он заметил, что за четверть часа после его возвращения снег повалил гуще.

Странно, весь день его угнетало какое-то дурное предчувствие. Последние две недели Гленда плохо выглядит. Все дело в этом. Он любил ее поддразнивать, утверждая, что она одна из тех счастливиц, которые с каждым днем рождения становятся красивее. Ее волосы, теперь совсем серебряные, чудесно контрастировали с васильково-синими глазами и нежным цветом лица. Она была полноватой, пока подрастали их сыновья, но десять лет назад с помощью диеты снова стала стройной и худощавой. Чтобы выглядеть хорошенькой на закате своих дней, шутила она. Но сегодня, когда он принес ей кофе в кровать, он заметил смертельную бледность, обострившееся лицо. Со службы он позвонил доктору, и они согласились, что так на нее действует приближение среды и казни. Ее показания способствовали тому, чтобы мальчика Томпсона приговорили к смерти.

Роджер покачал головой. Страшное дело. Страшное для этого злополучного мальчишки, для всех, кого оно коснулось. Стив… маленький Нийл… мать Томпсона… Гленда. Такое напряжение не для нее. У нее был сердечный приступ сразу после того, как она дала показания в суде. Роджер подавил страх при мысли, что следующий приступ ее убьет. А Гленде всего пятьдесят восемь. Теперь, когда их сыновья стали взрослыми, он хотел провести с ней все оставшиеся ему годы. Он не может жить без нее!

Хорошо хоть, что она наконец согласилась нанять приходящую прислугу. Утром миссис Воглер придет в первый раз и будет работать каждый день по будням с девяти до часу. И Гленда сможет больше отдыхать, а не хлопотать по дому.

Он обернулся на звук шагов. Вошла Гленда с небольшим подносом.

— Но я же как раз хотел сам…

— Не важно. У тебя такой вид, что это пойдет тебе на пользу. — Она протянула ему коктейль с кукурузным виски и встала рядом с ним у окна.

— Да, в самый раз. Спасибо, дорогая. — Он заметил, что она прихлебывает кока-колу. Если Гленда решила не пить с ним коктейль перед ужином, значит…

— Боли в груди сегодня? — Но это был не вопрос.

— Немножко.

— Сколько нитро ты приняла?

— Всего две. Не беспокойся. Я хорошо себя чувствую… Посмотри! Как странно!

— Что?.. — Но Роджер подумал: «Не меняй темы!»

— Да дом Стива. Фонарь над крыльцом не горит.

— Так вот почему мне показалось, что снаружи так темно! — Роджер помолчал. — Но я твердо помню, что фонарь горел, когда я входил домой.

— Но почему его погасили? — В голосе Гленды прозвучала тревога. — Лора Луфтс такая нервная… Не сходить ли тебе…

— Да нет, дорогая. Объяснение наверняка самое простое.

— Да, конечно. — Она вздохнула. — Но просто… случившееся… Последние дни я только об этом и думаю.

— Знаю. — Он нежно обнял ее за плечи, почувствовал напряжение в ее теле. — Давай-ка сядем, расслабимся…

— Погоди! Посмотри, Роджер. Из ворот Стива выезжает машина. И фары не включены. Кто бы это…

— Перестань гадать, — твердо сказал Роджер, — и сядь. Я принесу сыр.

— Бри на столе. — Гленда, не обращая внимания на его попытку увести ее от окна, сунула руку в карман своей длинной стеганой юбки и достала очки. Надела их, снова наклонилась к окну и уставилась на темные очертания дома наискосок через дорогу. Но машина, которую она увидела в воротах Питерсона, уже проехала мимо ее окна и почти исчезла в вихрях снега дальше по улице.

Глава 11

— И все-таки завтра будет новый день! — Скорчившись на ступеньках лестницы, Скарлетт О’Хара произнесла заключительную фразу с отзвуком надежды, и музыка достигла крещендо: ее лицо на экране сменилось панорамирующим кадром Тары.

Мэриен Воглер вздохнула, когда музыка смолкла и в зале вспыхнул свет. «Больше таких картин не снимают!» — подумала она. И она даже думать не хотела о том, чтобы посмотреть продолжение «Унесенных ветром». Это значит только испортить впечатление.

Она неохотно встала. Пора вернуться с облаков на землю. Пока она спускалась по покатому проходу к дверям, ее приятное веснушчатое лицо вновь озабоченно нахмурилось.

Детям всем нужна новая одежда. Ну да хотя бы Джим согласился, чтобы она поработала уборщицей.

Он договорился, чтобы его подвезли на завод, и оставил машину ей. Она отправит детей в школу, и у нее еще будет время прибраться, до того как поехать к Перри. Завтра ее первый рабочий день у них. Она немного нервничала. Ведь уже двенадцать лет, как она оставила работу… после того как родился Джим-младший. Но если она что и умеет, так убирать дом, чтобы в нем все блестело.

Она вышла из теплого кинотеатра в жгучий холод ветреного мартовского вечера. Сдерживая дрожь, свернула вправо и пошла быстрым шагом. По лицу больно барабанили ледяные шарики крупы, и она втянула голову в потертый меховой воротник своего старого пальто.

Машину она оставила на стоянке за кинотеатром. Слава Богу, что они решили потратиться на ее ремонт. Хоть ей и восемь лет, кузов выглядит почти как новый, и Джим верно сказал: лучше потратить четыреста долларов, чтобы привести мотор и все прочее в порядок, чем за те же деньги купить чужие неполадки.

Мэриен шагала так быстро, что обогнала почти всех других зрителей. На стоянку она свернула почти бегом: Джим обещал приготовить ужин, а она сильно проголодалась.

Но ей не мешало проветриться. Джим заметил ее подавленность и сказал: «Три бакса нас не разорят, а с ребятами я управлюсь. Развлекись, детка, и забудь про счета».

Эти слова словно звучали в ушах Мэриен, когда она замедлила шаг и нахмурилась. Она твердо помнила, что поставила машину вот здесь, справа. Она помнила, что видела оттуда рекламу в витрине банка, ну ту: «Мы хотим сказать «да», если вы обратитесь к нам за займом». Она еще подумала: как бы не так! «Да», если он вам не нужен, и «нет», если он вам нужен позарез.

Она поставила машину именно здесь! Здесь! Теперь витрина банка была ярко освещена, и она видела рекламу даже сквозь снежную завесу.

Десять минут спустя Мэриен позвонила Джиму из полицейского участка. Подавляя сердитые слезы отчаяния, она проговорила сквозь рыдания:

— Джим… Джим… нет… со мной ничего… но, Джим… какой-то… какой-то подлец угнал нашу машину.

Глава 12

Он вел машину под валящим снегом и мысленно проверял свое расписание. Примерно сейчас обнаружится пропажа машины. Эта баба, наверное, будет там топтаться, проверяя, не поставила ли она ее в другом месте. А потом, визжа, бросится в полицию или позвонит домой. К тому времени, когда диспетчер сообщит приметы украденной машины постам и патрульным, он уже будет далеко от коннектикутских легавых.

Да и никто не станет усердно разыскивать этот драндулет. Полицейские только плечами пожмут, когда получат предупреждение о розыске машины ценой в пару сотен баксов.

Иметь Шэрон Мартин в своей власти! От возбуждения у него вспотела кожа. Он вспомнил жар, который охватил его, когда он ее связывал. Фигура у нее такая стройная, но бедра выпуклые и мягкие. Он это почувствовал даже сквозь ее толстую шерстяную юбку. Когда он нес ее в машину, она была враждебной, испуганной. Но головой к его боку прильнула нарочно, это он заметил.

По скоростному Коннектикутскому шоссе он выехал на Хатчинсон-Ривер-Паркуэй-Саут, оттуда — Кросс-Каунти, а затем на Генри-Гудзон-Паркуэй.

На дорогах с интенсивным движением он чувствовал себя безопаснее. Но к тому времени, когда он свернул на Уэст-Сайд-Драйв к центру Манхэттена, он сильно отставал от расписания. А что, если… что, если они уже разыскивают эту машину!

Другие водители еле ползли. Дурачье! Боятся гололедицы, боятся рискнуть, задерживают его… создают трудности. В его щеке забилась жилка, и он прижал к ней палец. Он хотел пройти через вокзал не позже семи, до того как кончится час пик. В толпе они будут незаметнее.

На Сорок шестую улицу он выехал в десять минут восьмого. Проехал полквартала на восток, потом быстро свернул в проулок, вившийся между складами. Охраны там не было… а ему требовалась одна минута.

Остановив машину, он выключил фары и открыл дверцу. По лицу и глазам его хлестнул снег. Холод! Чертов холод!

Он молниеносно и сосредоточенно оглядел стоянку, погруженную в темноту. Убедившись, что все в порядке, он повернулся к заднему сиденью и сдернул пальто, которым накрыл Шэрон. Он почувствовал, что она смотрит на него горящими глазами, тихонько засмеялся, вытащил маленькую камеру и сделал снимок. От внезапной вспышки она заморгала. А он достал из внутреннего кармана тонкий, как карандаш, фонарик, но зажег, только когда засунул руку глубоко в машину.

Он нарочно направил узкий луч в глаза Шэрон, медленно водя фонариком в дюйме от ее лица, пока она не зажмурилась и не попыталась отвернуться.

Поддразнивать ее было очень приятно. С коротким беззвучным смешком он схватил ее за плечи и заставил лечь на живот. Быстрые удары ножа рассекли бечевку у нее на руках и ногах. Легкий вздох, приглушенный кляпом, судорожная дрожь…

— Так-то приятнее, Шэрон, а? — прошептал он. — Теперь я вытащу кляп. Если ты пикнешь, я прикончу мальчишку. Поняла?

Он не стал дожидаться утвердительного кивка и разрезал узел тряпки у нее на затылке. Шэрон выплюнула изо рта комок марли. С трудом удержала стон.

— Нийл… пожалуйста… — ее шепот был еле слышен. — Он задохнется.

— Это зависит от тебя.

Неизвестный вытащил ее и поставил на ноги рядом с машиной. Шэрон смутно ощутила снег на лице. Голова у нее кружилась, мышцы на руках и ногах затекли, их сводила судорога. Она пошатнулась, ее грубо схватили.

— Ну-ка надевай… — Голос изменился… стал тревожно-настойчивым. Она протянула руку, почувствовала под пальцами засаленную толстую материю… пальто, которым он ее накрыл. Она подняла руку, он накинул пальто ей на плечи, засунул в рукав другую ее руку.

— Надень платок!

На ощупь он был таким грязным! Она попыталась сложить его. Такой большой, ворсистый… Кое-как ей удалось завязать его под подбородком.

— Лезь назад в машину. Чем быстрее мы будем двигаться, тем быстрее можно будет развязать мальчишке рот.

Он грубо толкнул ее на переднее сиденье. Рядом на полу лежал брезентовый мешок. Она споткнулась, стараясь не наступить на него. Потом наклонилась, провела ладонью по мешку, почувствовала под ней голову Нийла. Тут она заметила, что шнурок не затянут. Ну хотя бы туда проходит воздух.

— Нийл, Нийл, я здесь. Все будет хорошо, Ниийл…

Он шевельнулся? Господи, только не дай ему задохнуться!

Неизвестный обежал машину, сел за руль, повернул ключ зажигания. Машина поползла вперед.

«Мы посреди Нью-Йорка». Эта мысль ошеломила Шэрон, но и помогла ей собраться с мыслями. Надо быть спокойной. Надо делать все, что потребует этот человек. Машина приближалась к Бродвею. Она увидела часовое табло Таймс-сквер. Семь двадцать… всего семь двадцать.

Вчера вечером в это время она только что вернулась домой из Вашингтона. Приняла душ, поставила жариться отбивные и прихлебывала шабли, пока они шипели на сковородке. Она чувствовала себя усталой, перенапряженной и хотела расслабиться, перед тем как сесть за статьи.

И она думала о Стиве, о том, как все больше тосковала без него в те три недели, пока они не виделись.

Он позвонил. Звук его голоса пробудил в ней странную смесь радости и тревоги. Он говорил коротко и как-то безлично. «Привет… просто хотел удостовериться, что у тебя все хорошо. Насколько понимаю, погода в Вашингтоне препаршивая и ползет на нас. Увидимся в телестудии. — Помолчав, он добавил: — Мне тебя так не хватало! Не забудь, завтра ты ночуешь у нас».

Она повесила трубку. Разговор с ним усилил желание поскорее его увидеть, и в то же время у нее почему-то возникло чувство, что ее каким-то образом предали — чувство безотчетной тревоги. Но чего она, собственно, хотела? И что он подумает теперь, когда вернется домой и не найдет их там? О Стив!

Они остановились на красный свет на Шестой-авеню. Рядом остановилась патрульная машина. Шэрон увидела, как молодой полицейский за рулем нахлобучил на лоб форменную фуражку. Он покосился в боковое стекло, и их взгляды встретились. Шэрон почувствовала, что машина тронулась, но не отвела взгляда от полицейского: пусть он продолжает смотреть на нее, пусть поймет, что что-то не так!

Резкий толчок в бок. Она опустила глаза. Неизвестный держал в руке нож.

— Если они увяжутся за нами, ты будешь первой, — сказал он. — И на мальчишку у меня останется много времени.

В его тоне была леденящая деловитость. Патрульная машина держалась прямо за ними. Потом заработала ее мигалка, завыла сирена.

— Нет… пожалуйста…

Внезапно прибавив скорость, полицейская машина обогнала их и умчалась дальше по улице.

Они повернули на юг по Пятой-авеню. Пешеходов почти не было видно. В такой ветер и гололедицу не время гулять по Нью-Йорку.

Машина сделала стремительный левый поворот на Сорок четвертую улицу. Куда он их везет? Сорок четвертая ведь тупик. Ее перегораживает Центральный вокзал. Неужели он этого не знает?

Неизвестный проехал два квартала до Вандербильт-авеню и повернул направо. Припарковался у входа в отель «Билтмор» прямо против вокзала.

— Мы вылезем, — сказал он тихо. — Мы войдем в вокзал. Иди рядом со мной. И ничего себе не позволяй. Я понесу мешок, и если кто-нибудь обратит на нас внимание, мальчишка попробует ножа. — Он посмотрел на Шэрон. Снова в его глазах появился ледяной блеск. Щека у него дергалась. — Понятно?

Она кивнула. Услышал ли его Нийл?

— Погоди-ка. — Он сунул руку в перчаточник и достал черные очки. — Надень.

Он распахнул дверцу, поглядел по сторонам и быстро вылез. На улице не было ни души. Только под козырьком у входа в вокзал стояло несколько такси. Их некому было увидеть. Некому спасти…

«Он повезет нас на поезде, — подумала Шэрон. — Мы будем далеко отсюда, прежде чем нас успеют хватиться!»

Что-то царапало ее между пальцами левой руки. Кольцо! Старинное кольцо с лунным камнем, которое Стив подарил ей на Рождество… Оно повернулось, пока руки у нее были связаны. Золотая оправа камня впивалась ей в кожу. Почти машинально Шэрон сняла его с пальца. Ей только-только хватило времени засунуть его между подушками сиденья, как машина остановилась. С трудом она выбралась на скользкий тротуар. Неизвестный одной рукой сжал ее запястье и внимательно оглядел машину внутри. Он быстро нагнулся и подобрал тряпку, которой затыкал ей рот, и куски бечевки, которой она была связана. Шэрон затаила дыхание. Но кольца он не заметил.

Нагнувшись еще раз, он поднял брезентовый мешок, крепко затянул шнурок и завязал концы. Раз доступ воздуху перекрыт, Нийл может задохнуться!

Даже и в темных очках, войдя в ярко освещенный зал вокзала, Шэрон заморгала. Они стояли на галерее над главным залом. Слева в нескольких шагах от них был газетный киоск. Киоскер поглядел на них с полным безразличием. Они начали спускаться по лестнице. В глаза Шэрон бросилась огромная реклама «Кодака»: «Ловите красоту, где можно!»

У нее чуть не вырвался смешок. Ловите! Ловите!.. Часы — знаменитые часы над справочным бюро в центре зала. С тех пор как перед ними поставили киоск инвестиционного банка, увидеть их стало труднее. Где-то Шэрон читала, шесть красных лампочек у их основания начинали мигать, подавая охране вокзала сигнал тревоги. Что они подумали бы, стань им известно, что происходит здесь сейчас?

Семь двадцать девять. Стив думал успеть на поезд семь тридцать. И значит, он сейчас здесь… в поезде у перрона этого вокзала, в поезде, который через минуту увезет его. Стив! — хотелось ей крикнуть. Стив!

В руку ей впились железные пальцы.

— Вниз!

Он потащил ее по лестнице в нижний зал. Час пик кончился. В главном зале людей было немного… и еще меньше их спускалось по лестнице. Попробовать упасть… привлечь к ним внимание… нет, она не смеет рисковать, когда эта дюжая рука держит мешок, и нож готов вонзиться в Нийла.

Они добрались до низа. Справа она увидела вход в «Устричный бар». Месяц назад они со Стивом встретились там, чтобы быстро перекусить. Они сидели у стойки, а перед ними дымились тушеные устрицы… Стив, найди нас, помоги нам!

Теперь ее толкали влево.

— Мы идем туда… помедленнее…

Путь 112. На табло горело: «Маунт-Вернон. 8.10». Значит, поезд как раз ушел. Зачем он идет туда?

Слева от пандуса, спускавшегося к путям, Шэрон увидела оборванную старуху с хозяйственной сумкой в руке. Ветхая шерстяная юбка, мужская куртка. Толстые нитяные чулки, обвисающие на ногах. Старуха посмотрела на них с любопытством.

— Иди!

Они спускались по пандусу на перрон 112, их шаги чуть звенели на металлических ступеньках. Шум голосов отступал, тепло вокзала сменилось холодным, сырым сквозняком.

На перроне не было никого.

— Сюда!

Теперь он заставлял ее ускорить шаги — по перрону, туда, где кончались пути, вниз по еще одному пандусу. Где-то рядом журчала вода. Куда они идут? В темных очках тут трудно было что-нибудь разглядеть. Ритмичная вибрация… насос… пневматический насос… Они спускались в недра вокзала… глубоко под землю. Что он сделает с ними? До нее доносилось погромыхивание поездов… Туннель где-то рядом?

Бетонный пол оставался наклонным. Проход расширился. Открылось помещение в половину футбольного поля — царство толстых труб, стояков и бормочущих моторов. Налево… шагов пятнадцать… к узкой лестнице.

— Сюда… быстрее. — Он хрипло дышал, а когда начал подниматься за ней, она услышала, что он тяжело отдувается. Она поднималась, бессознательно считая ступеньки. Десять… одиннадцать… двенадцать. Узкая площадка перед толстой металлической дверью.

— Подвинься! — На нее навалилось его тяжелое тело, и она отпрянула. Он положил мешок и быстро взглянул на нее. В тусклом свете она увидела блестящие капли пота на его лбу. Он вытащил ключ, вставил в замок. Скрежет, и ручка повернулась. Он открыл дверь и толкнул ее в спину. Она услышала, как он закряхтел, поднимая мешок. Дверь закрылась за ними. В сырой тьме она услышала щелчок выключателя.

Секунда — и на пыльном потолке засветились флюоресцентные трубки.

Шэрон оглядела грязную сырую комнатенку — ржавые мойки, зашитую досками вертикальную трубу, продавленную койку, ящик из-под апельсинов, старый черный чемодан на полу.

— Где мы? Что вам от нас надо? — Она почти шептала, но в этом подобии темницы на шепот отозвалось эхо.

Их похититель ничего не ответил. Толкнув ее вперед, он торопливо направился к койке, положил на нее мешок и начал сгибать и разгибать руки. Упав на колени, Шэрон дергала концы шнура.

Наконец она его развязала, расслабила шнур, стянула мешок, добираясь до съежившейся фигурки. Она высвободила голову Нийла, вцепилась в повязку на его рту, стянула ее на подбородок.

Нийл застонал, ловя ртом воздух, задышал со свистом, с всхлипываниями. Она услышала хрипы в его легких, увидела, как судорожно вздымается его грудь. Приподняв его голову, она начала дергать повязку на его глазах.

— Оставь как есть! — Приказ был резким и злобным.

— Ну пожалуйста! — вскрикнула она. — Ему плохо… у него приступ астмы. Помогите ему!

Она подняла голову и закусила губу, удерживая крик.

Над армейской койкой к стене были прикреплены три огромные фотографии.

Молодая женщина бежит, вытянув руки, оглядываясь через плечо. Лицо искажено ужасом… зияющий изогнутый в вопле рот.

Блондинка лежит у машины, ноги сведены судорогой.

Темноволосая девочка-подросток держит руку у горла, в выпученных глазах застыло изумленное недоумение.

Глава 13

Давным-давно Лалли была учительницей в Небраске. Наконец, выйдя на пенсию, совсем одинокая, она приехала посмотреть Нью-Йорк. И не вернулась домой.

Вечер, когда она сошла с поезда на Центральном вокзале, сыграл решающую роль. Растерянная, испуганная, она прошла со своим единственным чемоданом через колоссальный зал, поглядела вверх и остановилась. Она принадлежала к тем немногим, кто сразу обнаруживал, что небосвод, изображенный на огромном сводчатом потолке, написан шиворот-навыворот — восточные звезды поблескивали на западе.

Она громко засмеялась. Ее губы разошлись, открыв два широких передних зуба. Люди оглядывались на нее и торопливо шли дальше. Это ей понравилось. Если в родном городе люди увидели бы, что Лалли смотрит на небо и смеется сама с собой, об этом на другой день знали бы все.

Она поставила чемодан в камеру хранения, умылась в туалете главного зала, разгладила свою бесформенную коричневую юбку из шерстяной ткани, застегнула на все пуговицы толстую кофту. В заключение она причесала короткие седые волосы и, примочив, прилизала их по сторонам широкого лица без подбородка.

Потом шесть часов Лалли обходила вокзал, по-детски радуясь шумным калейдоскопическим толпам. Она поела в одной из маленьких дешевых закусочных, подробно осматривала витрину за витриной в галереях, ведущим к отелям и наконец вернулась отдохнуть в главном зале ожидания.

С восхищением она смотрела, как молодая мать кормит грудью вопящего младенца, наблюдала, как страстно целуется юная парочка, следила, как играют в карты четверо мужчин.

Толпы поредели, вновь стали густыми, вновь поредели под знаками Зодиака. Была уже полночь, когда она заметила, что одна компания задержалась тут очень долго — шесть мужчин и маленькая женщина с птичьими движениями. Собравшись в тесную кучку, они разговаривали с непринужденной легкостью старых друзей.

Видимо, женщина заметила, что она смотрит на них, и подошла к ней.

— Вы тут в первый раз? — Голос у нее был хрипловатый, но добрый. Раньше Лалли видела, как эта женщина извлекла газету из мусорной урны.

— Да, — ответила она.

— Есть где переночевать?

Лалли списалась о комнате в женском общежитии Ассоциации христианской молодежи, но какой-то инстинкт заставил ее солгать.

— Нет.

— Только приехали?

— Да.

— А деньги есть?

— Немного. (Еще одна ложь.)

— Ну не беспокойся. Мы тебе покажем, как и что. Мы тут старожилы.

Она махнула рукой в сторону остальных.

— Вы живете где-то рядом? — спросила Лалли.

Улыбка сощурила глаза женщины, обнажила гниловатые зубы.

— Да нет. Мы живем здесь! Я — Рози Бидуэлл.

На протяжении всех ее безрадостных шестидесяти двух лет у Лалли не было ни единой близкой подруги. Рози Бидуэлл восполнила этот пробел. Вскоре Лалли приняли в кружок старожилов. Она избавилась от чемодана и, как Рози, хранила свое имущество в хозяйственных сумках. Она освоила их образ жизни… Не торопясь, питалась в дешевых закусочных-автоматах, время от времени мылась в общественных банях в Грин-Виллидж, спала в ночлежках (доллар за ночь), в общежитиях или в центре Армии Спасения.

Или… в своей собственной комнате при Центральном вокзале.

Это был единственный секрет, который Лалли хранила от Рози. Неутомимый исследователь, она изучила свой вокзал до последнего уголка. Поднималась по лестницам за оранжевыми дверьми на перронах и бродила в угрюмом подобии пещеры между полом верхнего зала и потолком нижнего. Отыскала потайную лестницу, соединявшую верхний и нижний дамские туалеты, и когда нижний закрыли на ремонт, она часто пробиралась туда по этой лестнице и ночевала там, о чем никто и не догадывался.

Она даже гуляла по путям туннеля под Парк-Авеню, вжимаясь в бетонную стену всякий раз, когда мимо прогромыхивал поезд, и делилась объедками с бродящими там голодными кошками.

Но особенно ее завораживало помещение в самых недрах вокзала, которое охранники называли Синг-Сингом. Там вибрировали, шумели, стонали насосы, вентиляторы в шахтных стволах, и ты словно становилась частью бьющегося сердца вокзала. Металлическая дверь без надписи наверху узенькой лестницы в Синг-Синге заинтриговала ее. Она осторожно упомянула про эту дверь в разговоре с охранником, который стал ее добрым приятелем. Расти ответил, что это просто жалкая дыра, где прежде мыли посуду «Устричного бара», и что ей вообще нечего делать внизу. Но она приставала к нему, пока он не повел ее туда показать ей комнату.

Лалли пришла от комнаты в восторг. Сырые лупящиеся стены ее не смутили. Электричество и водопровод там работали, и даже имелась крохотная каморка — туалет. А сама комната была большой. И она сразу поняла, что она поможет ей удовлетворить ее потребность иногда оставаться совсем одной. И тогда бы у нее было все.

— Комната с ванной, — сказала она. — Расти, разреши мне ночевать тут.

Он возмутился.

— Ничего не выйдет! Это будет стоить мне моей работы.

Но она и тут его уломала, и время от времени он позволял ей переночевать там. А потом ей удалось на несколько часов позаимствовать его ключ и заказать такой же. Когда Расти ушел на пенсию, комната стала ее собственной.

Мало-помалу Лалли втащила туда по лестнице кое-какие предметы — колченогую армейскую койку, бугристый матрас, ящик из-под апельсинов.

Она начала оставаться там все чаще. Это ей нравилось больше всего: спать в утробном мраке, уютно свернувшись в глубине своего вокзала, слушая слабые отголоски грохочущих поездов, которые доносились туда все реже и реже с наступлением глухих часов ночи, а утром вновь учащались.

Иногда, лежа там, она вспоминала, как разбирала со своими учениками «Призрак Оперы». «И под красивым раззолоченным зданием оперного театра, скрывался иной мир, — говорила она им, — мир темный, таинственный, мир закоулков, и клоак, и сырости, где человек мог укрыться от всех остальных».

Единственной тучей над горизонтом оставался непреходящий грызущий страх, что ее вокзал снесут. Когда Комитет по спасению Центрального вокзала устроил митинг, она была там, незаметно приютившись в уголке, и громко аплодировала знаменитостям вроде Джеки Онассис, которые говорили, что Центральный вокзал — это неотъемлемая часть Нью-Йорка и должен быть сохранен.

Но хотя им удалось добиться, что его признали памятником старины, Лалли знала, что все равно очень много людей настаивают, чтобы его снесли. Нет, Господи, только не мой вокзал!

Зимой она комнатой не пользовалась — слишком там было холодно и сыро. Но с мая по сентябрь она ночевала там дважды в неделю — так, чтобы охранники ее не застукали, а Рози и дальше ни о чем не догадывалась.

Прошло шесть лет. Лучшие шесть лет в жизни Лалли. Она познакомилась со всеми охранниками, газетными киоскерами, буфетчиками закусочных. Она узнавала лица людей, ежедневно приезжавших на работу из пригородов, знала, на каких поездах каких линий они ездят. Она даже помнила лица пьяниц, которые обычно отправлялись домой с ночными поездами, торопливо шагая по перрону на нетвердых ногах.

Вечером в этот понедельник у Лалли было свидание с Рози в главном зале ожидания. Зимой у нее разыгрался артрит. Только он и мешал ей навестить любимую комнату. Но прошло шесть месяцев, и внезапно она поняла, что ей не терпится снова побывать там. «Просто схожу поглядеть, как там», — подумала она. Можно и переночевать, если окажется не очень холодно. Но скорее всего — нет.

Лалли тяжело спустилась по ступенькам в нижний зал. Народу там было мало. Она тихой мышкой прокралась по перрону, выглядывая охранников. Нельзя рисковать, чтобы кто-то заметил, как она входит в комнату. Уж тогда они не позволят ей ночевать там. Даже самые добрые.

Она обратила внимание на семью с тремя маленькими детьми. Очень симпатичными. Детей она любила и была хорошей учительницей. После того как класс кончал потешаться над ее некрасивостью, она обычно находила общий язык с учениками. Но не то чтобы она хотела вернуться в те дни. Да ни за что!

Она собиралась уже спуститься по пандусу к 112-му пути, как вдруг ее внимание привлекла драная алая подкладка, свисавшая из-под старого серого пальто.

Лалли узнала это пальто. Неделю назад она примеряла его в лавке подержанных вещей на Второй-авеню. Не может быть двух таких с одинаково обвисающей подкладкой. В ней пробудилось любопытство, и она посмотрела на лицо женщины в сером пальто и удивилась, увидев, как та молода и красива, хотя темные очки и платок мешали разглядеть ее получше.

Мужчина с ней… Лалли последнее время несколько раз видела его на вокзале. Тут Лалли заметила дорогие кожаные сапожки на ногах женщины — такие, какие носят люди, ездящие на коннектикутских поездах.

«Странная комбинация, — подумала она, пальто от старьевщика и такие сапожки». Она с интересом смотрела, как пара пересекает зал. Брезентовый мешок, который нес мужчина, казался очень тяжелым. Она нахмурилась, обнаружив, что они спускаются к 112-му пути. Ведь следующий поезд только через тридцать минут. «Глупость какая, — подумала она. — Зачем ждать на перроне? В такую сырую холодную погоду?»

Она пожала плечами. Значит, так. Раз они на перроне, ей нельзя пойти в свою комнату. Придется отложить до завтра.

Философски справившись с разочарованием, Лалли отправилась в главный зал ожидания искать Рози.

Глава 14

— Говори же, Рон, говори! — Темноволосый адвокат нажал кнопку «запись». Кассетный магнитофон стоял на кровати между двумя сидящими молодыми людьми.

— Нет! — Рон Томпсон встал, прошел через узкую камеру к зарешеченному окну и стал смотреть наружу. Потом стремительно обернулся. — Даже снег здесь выглядит грязным, — сказал он, — грязным, серым и холодным. Хотите записать это?

— Нет, не хочу. — Боб Кернер встал и обнял юношу за плечи. — Рон, ну пожалуйста…

— Что это даст? Что? — Губы девятнадцатилетнего Рональда задрожали. Выражение его лица изменилось, стало совсем юным и беззащитным. Он быстро закусил нижнюю губу и провел ладонью по глазам. — Боб, вы сделали что могли… я знаю, — все. Но теперь никто ничего сделать не может.

— Ничего, кроме того чтобы дать губернатору причину, по которой она могла бы смягчить приговор… или отсрочить… хотя бы отсрочить, Рон.

— Но вы пытались… эта журналистка Шэрон Мартин… если ей не удалось со всеми влиятельными подписями, которых она добилась…

— Чтобы эту вонючку Шэрон Мартин черт побрал! — Боб Кернер сжал кулаки. — К черту всех добродеев, которые в трех соснах заблудятся! Она нагадила тебе, Рон. Мы подготовили петицию… настоящую, от людей, знающих тебя… людей, которые знают, что ты не способен поднять руку на человека… А она носится по всей стране и визжит, что, конечно, ты виновен, но умирать тебе не следует. Из-за нее губернатор просто не могла смягчить приговор… Не могла!

— Тогда зачем вам напрасно тратить время? Если это бесполезно… если это безнадежно…. Не хочу больше об этом говорить!

— Но ты должен!

Голос Боба Кернера смягчился, когда он поглядел в глаза молодого человека. В них читались прямодушие и честность. Боб вспомнил себя в девятнадцать. Десять лет назад он был второкурсником в Вилланова. И Рон собирался поступить в колледж… а вместо этого он умрет на электрическом стуле. Даже два года в тюрьме не сделали его мышцы дряблыми. В камере Рон регулярно занимался гимнастикой… Он такой внутренне дисциплинированный. Но он похудел на двадцать фунтов, а лицо у него было белее мела.

— Послушай, — сказал Боб, — должно где-то быть что-то, чего я не сумел найти.

— Вы все нашли.

— Рон, я защищал тебя, но ты же не убивал Нину Питерсон, и тебя признали виновным! Если мы сумеем найти хоть какую-то зацепку, представить губернатору хоть какую-то причину, чтобы она получила возможность дать тебе отсрочку. У нас в распоряжении сорок два часа… всего сорок два часа.

— Вы же только что сказали, что она не смягчит приговор.

Боб Кернер нагнулся и выключил кассетник.

— Рон, возможно, мне не следует говорить тебе этого. Бог свидетель, шансы невелики. Но послушай меня. Когда тебя признали виновным в убийстве Нины Питерсон, многие люди решили, что те два нераскрытых убийства тоже твоих рук дело. Тебе это известно.

— Вопросов мне о них задавали достаточно…

— Ты учился в школе с девочкой Карфолли… Ты разгребал снег для миссис Вейсс… Так что основания для вопросов были. Это нормальная процедура. Ну и после твоего ареста убийств больше не было… до настоящего времени. Вон в прошлом месяце в графстве Фейрфилд убили еще двух молодых женщин. Если бы нам удалось сослаться на что-то, заронить сомнение… найти что-то, что связало бы смерть Нины Питерсон с этими двумя. — Он обнял юношу за плечи. — Рон, я знаю, как все это для тебя мучительно. И могу лишь догадываться, что ты переживаешь. Но ты говорил мне, как часто ты вспоминаешь этот день. Может быть, есть что-то… что-то словно бы неважное… какая-нибудь мелочь. Если бы ты заговорил!

Рон высвободился, подошел к кровати и сел. Нажал кнопку «запись» на кассетнике и повернул голову так, чтобы его голос записывался четко. Сосредоточенно нахмурясь, запинаясь он начал говорить:

— В тот день после школы я работал в магазине Тимберли. Миссис Питерсон что-то там покупала. Мистер Тимберли как раз сказал мне, что уволит меня из-за того, что у меня много времени уходит на баскетбольные тренировки. Она его слышала. И когда я помогал ей донести покупки до машины, она сказала…

Глава 15

Поезд подошел к платформе Карли в девять часов. К этому времени отчаянный испуг Стива перешел в глубокую грызущую тревогу. Надо было позвонить доктору. Если Нийлу стало плохо, Шэрон могла повезти его сделать укол. Возможно, поэтому телефон и не отвечал.

Шэрон приехала. Он не сомневался. Просто она обязательно позвонила бы ему, если бы передумала.

Может, все-таки забарахлила телефонная связь. А если бы он не сел на этот поезд, только Богу известно, когда пришел бы следующий. Проводник сказал что-то об обледенении…

Что-то случилось. Он чувствовал это. Знал.

Но не исключено, что он нервничает, поддается темным предчувствиям из-за приближения дня казни. Черт, вечерняя газета опять подняла всю муть… Фотография Нины на первой странице. Шапка: «Юноша умрет за зверское убийство молодой коннектикутской матери».

Рядом — фотография Томпсона. Симпатичное лицо. Трудно поверить, что он оказался способен на хладнокровное убийство.

Фотография Нины. Вновь и вновь во время долгого пути Стив ловил себя на том, что глядит на нее. Репортеры в дни после убийства требовали фотографий, но он клял себя за то, что позволил им переснять эту. Прежде его любимый снимок, который он сделал, когда ветер разметал темные кудри, а маленький прямой нос наморщился как всегда, если она смеялась. И шарф, свободно повязанный на ее шее. Только потом он осознал, что Томпсон задушил ее этим шарфом.

О Господи!

Стив первым выскочил из вагона, когда поезд наконец остановился у платформы Карли, опоздав на сорок минут. Стремглав сбежав по скользким ступенькам, он бросился на стоянку и попытался счистить снег с ветрового стекла своей машины. Но обледенелая корочка не поддавалась. Вне себя от нетерпения он достал из багажника размораживатель и скребок.

В последний раз он видел Нину живой, когда она отвезла его на станцию. Он заметил, что правое переднее колесо — лысая запаска. Тогда она призналась, что накануне вечером проколола шину и ездит без запаски.

Он разозлился и накричал на нее: «Как можно ездить на этой паршивой покрышке! Черт побери, детка, твое легкомыслие тебя убьет!»

Тебя убьет!

Она обещала тут же заехать за хорошей шиной. На станции он открыл дверцу, чтобы вылезти и не поцеловал ее. Но она перегнулась над баранкой, чмокнула его в щеку и сказала с этим ее смешком в голосе: «Желаю счастливого дня, Ворчун!»

А он ей не ответил, не посмотрел на нее, а просто побежал на платформу. В редакции он взвешивал, не позвонить ли ей, но сказал себе, что на этот раз лучше, чтобы она поверила, будто он действительно сердит на нее. Он тревожился за нее. Она бывала небрежна в вещах, которые не допускали небрежности. Совсем недавно, когда он работал допоздна, она и Нийл уже спали, когда он вернулся домой, а дверь была не заперта.

И он не позвонил, не помирился с ней. А когда он сошел с поезда семнадцать тридцать, его на платформе ждал Роджер Перри, чтобы поехать с ним домой и сказать ему, что Нину убили.

А потом почти два года ноющей тоски — до того утра, когда шесть месяцев назад его не познакомили с другим участником «Сегодня» — с Шэрон Мартин.

Стекло более или менее очистилось. Стив сел за руль, включил мотор и, не дав ему как следует заработать, нажал на педаль газа. Он хотел вернуться домой и увидеть, что с Нийлом все в порядке. Он хотел снова сделать Нийла счастливым. Он хотел обнять Шэрон, прижать к себе. Сегодня он хотел слышать, как она ходит по комнате для гостей, знать, что она рядом. Они должны все утрясти. Ничто не должно стоять между ними.

Обычная пятиминутная поездка растянулась на пятнадцать минут. Дорога превратилась в каток. На знак «стоп» у перекрестка он затормозил, но машина продолжала ползти вперед юзом. Слава Богу, что сбоку не оказалось ни единой машины.

Наконец он свернул в Дрифтвуд-Лейн. Как темно! На его крыльце не горел фонарь! Его пронзил страх. Забыв про гололедицу, он вжал педаль газа в пол, и машина прыгнула вперед по улице. Он свернул к дому и затормозил за машиной Шэрон. Взбежав на крыльцо, он сунул ключ в замок и распахнул дверь.

— Шэрон… Нийл! — позвал он. И снова: — Шэрон… Нийл!

Он заглянул в гостиную. На полу валялись журналы. Очевидно, Нийл что-то вырезывал. На открытой странице лежали ножницы и картинки. Нетронутая чашка какао и рюмка с хересом стояли на узком конце столика у камина. Кинувшись туда, Стив потрогал чашку. Какао было холодным. Он кинулся на кухню, увидел кастрюльку в мойке, побежал по коридору в свой кабинет. От ощущения беды было трудно дышать. И в кабинете — никого. В камине догорал огонь — он попросил Билла разжечь камин перед уходом.

Сам не зная, чего он ищет, Стив бросился в прихожую и теперь увидел чемоданчик и сумочку Шэрон. Он открыл дверцу гостевого шкафа. Там висело ее пальто! Почему она выбежала из дома раздетой? Нийл! Значит, у Нийла начался сильный припадок… один из этих, внезапных, когда кажется, что он вот-вот задохнется.

Стив побежал к телефону на стене в кухне. Четкий список номеров — больница, полиция, пожарная часть, их доктор. Он начал с приемной доктора. Сестра еще не ушла.

— Нет, мистер Питерсон, нам о Нийле не звонили. Не могу ли я…

Он повесил трубку без объяснений.

Позвонил в приемный покой больницы.

— У нас не значится…

Где они? Что с ними случилось? Он с трудом дышал. Взглянул на стенные часы. Двадцать минут десятого. Почти два часа после его попытки дозвониться домой. Значит, они отсутствуют минимум это время. Перри! Может, они пошли к Перри по ту сторону улицы? Шэрон могла броситься туда с Нийлом, если ему стало плохо.

Стив снова схватил трубку. Господи! Пожалуйста! Пожалуйста, пусть они окажутся там. Пусть с ними ничего не случилось.

И тут он увидел… Слова на дощечке для записей. Выведенные мелом толстые неровные буквы.

«Если хочешь, чтоб твой сын и подружка остались живы, жди инструкций». Следующие три слова были жирно подчеркнуты:

«Не сообщай полиции».

И подпись — «Лиса».

Глава 16

В управлении ФБР в центре Манхэттена Хью Тейлор со вздохом задвинул верхний ящик своего письменного стола. Черт, приятно будет добраться домой! Почти половина десятого, значит, обойдется без заторов. Но метель, конечно, подпортила Вестсайдское шоссе, и лучше не думать о том, что делается на мосту.

Он встал и потянулся. Шея и плечи у него совсем затекли. «Еще и пятидесяти нет, а я себя чувствую восьмидесятилетним», — подумал он. День выдался на редкость паршивый. Новая попытка ограбления банка. На этот раз «Чейз» на перекрестке Сорок восьмой и Мэдисон. Кассир умудрился нажать на сигнал тревоги, и они захватили грабителей, но прежде один охранник был ранен выстрелом. Бедняга в критическом состоянии и, возможно, не вытянет.

Лицо Хью посуровело. Преступников, способных на это, надо сажать под замок на всю жизнь.

Но не казнить. Хью потянулся за своим пальто. Отчасти причина его скверного настроения в этом. Мальчишка Томпсон. Он не мог выкинуть его из головы — дело Питерсон два года назад. Хью его расследовал. Со своей бригадой он выследил Томпсона, и его арестовали в мотеле в Виргинии.

Мальчишка так упорно отрицал, что убил Нину Питерсон. Даже зная, что его единственный шанс — воззвать к милосердию суда, он продолжал твердить, что не убивал.

Хью пожал плечами. Это его уже не касается. Абсолютно. А послезавтра Рональд Томпсон умрет от электрошока.

Хью прошел по коридору, нажал кнопку лифта.

Устал, до чего же он устал!

Полминуты спустя кабина остановилась на его этаже. Створки разошлись. Он вошел, нажал кнопку.

И услышал, как кто-то выкрикивает его имя. Машинально он протянул руки и помешал створкам сомкнуться. По коридору простучали бегущие шаги. Его ухватил за локоть Хэнк Ламонт, один из младших агентов.

— Хью… — Он перевел дух. — Звонит Стив Питерсон… вы знаете… муж Нины Питерсон… Рональд Томпсон…

— Я знаю, кто он, — сердито перебил Хью. — Что ему нужно?

— Его сын… он говорит, его сына и эту журналистку, Шэрон Мартин, похитили.

Глава 17

— Кто их снимал? — Шэрон услышала визгливый страх в своем голосе, поняла, что допускает ошибку. Она увидела его глаза и уловила, что ее тон его задел. Губы сжались еще уже, щека задергалась сильнее. Интуитивно она добавила: — То есть они… такие реалистичные.

Напряжение чуть спало.

— Может, я нашел их.

Она вспомнила вспышку, ослепившую ее в машине.

— А может, это ваша работа? — Намек на восхищение в ее голосе.

— Может, и так.

Его рука коснулась ее волос, задержалась на щеке. «Только не выдай страха!» — в отчаянии приказала она себе. Голова Нийла все еще лежала у нее на сгибе руки. Его начала бить дрожь. Сквозь резкий астматический хрип пробивались всхлипы.

— Нийл не плачь! — умоляюще сказала она. — Ты задохнешься! — Она посмотрела на их похитителя: — Он совсем перепуган. Развяжите его.

— А если развяжу, я тебе понравлюсь?

Она стояла на коленях у койки, и его нога вжималась ей в бок.

— Ну конечно, понравитесь… но пожалуйста… — Ее пальцы разгладили налипшие на маленький лобик рыженькие кудряшки.

— Не трогай повязку на глазах! — Его рука железной хваткой сжала ее руку и отвела от лица Нийла.

— Не буду, — ответила она умиротворяющим тоном.

— Ладно. Ненадолго. Но только его руки. А сначала… ложись на пол!

— Зачем? — Она вся напряглась.

— Я не могу развязать вас обоих сразу. Отпусти мальчишку.

Оставалось только повиноваться. На этот раз он связал ей ноги от колен до лодыжек, потом рывком усадил на кровати.

— Руки, Шэрон, я тебе связывать не буду, пока я тут. — Это было одолжение. Он чуть растянул ее имя.

Пока он тут? Он уйдет и оставит их тут одних? Он нагнулся над Нийлом и разрезал бечевку на его руках. Нийл развел кисти. Они били по воздуху. Дышал он судорожно. Непрерывные хрипы нарастали крещендо.

Шэрон положила его себе на колени. На ней все еще было серое пальто, и она завернула его в полу, прижала к себе. Он весь трясся и вырывался, стараясь отодвинуться от нее.

— Нийл, прекрати! — сказала она твердым голосом. — Успокойся! Помнишь, что велел тебе делать папа, если начинается припадок. Лежи тихо-тихо и дыши очень медленно. — Она подняла глаза. — Пожалуйста, дайте ему воды.

В тусклом пыльном освещении его тень, темная и пятнистая, на бетонной стене словно слагалась из мозаики лупящейся краски. Он кивнул и отошел к ржавой мойке. Капающий кран заурчал и зафыркал. Он стоял к ней спиной, и Шэрон поглядела на фотографии. Две из трех женщин были мертвы или умирали, третья пыталась убежать от чего-то или от кого-то. Он расправился с ними? Он сумасшедший? Маньяк? Зачем он похитил ее и Нийла? Чтобы пройти с ними через вокзал, требовалась дерзкая смелость. Он все тщательно спланировал. Почему?

У Нийла перехватило дыхание. Он поперхнулся и начал кашлять — хрипло, надрывно.

Похититель отвернулся от мойки, держа в руке бумажный стаканчик. Эти задыхания, видимо, вывели его из равновесия. Отдавая стаканчик Шэрон, он сказал — а рука у него дрожала:

— Заставь его прекратить это.

Шэрон поднесла стаканчик к губам Нийла.

— Нийл, попей! — Он судорожно сделал глоток. — Нет… помедленнее, Нийл… а теперь ляг поудобнее. — Мальчик допил воду, вздохнул. Она почувствовала, что худенькое тельце слегка расслабилось. — Вот так.

Похититель наклонился над ней.

— Ты очень добрая, Шэрон, — сказал он. — Вот почему я тебя полюбил. Потому что ты меня не боишься, верно?

— Нет… конечно, нет. Я знаю, вы не хотите причинить нам вреда. — Тон ее был непринужденным, почти светским. — Но зачем вы привезли нас сюда?

Не отвечая, он подошел к черному чемодану, осторожно поднял его и поставил шагах в трех от двери. Скорчившись над чемоданом, он его открыл.

— Что у вас там? — спросила Шэрон.

— Просто мне нужно кое-что сделать, прежде чем я уйду.

— А куда вы пойдете?

— Не задавай слишком много вопросов, Шэрон.

— Мне просто интересны ваши планы. — Она следила, как его пальцы перебирают содержимое чемодана. Теперь пальцы эти жили своей жизнью, в которой умело распоряжались проводками и чем-то сыпучим.

— Я не могу разговаривать за такой работой. С нитроглицерином надо быть осторожным… даже мне.

Шэрон крепче обняла Нийла. Этот помешанный возился со взрывчаткой совсем рядом с ними. Если он допустит оплошность… замкнет что-нибудь… Она вспомнила старый перестроенный особняк в Гринидж-Виллидж, в котором произошел взрыв. В тот день она приехала в Нью-Йорк на каникулах и ходила по магазинам в нескольких кварталах оттуда, когда вдруг оглушительно грохнуло. Она вспомнила бесформенную груду обломков, нагромождения разбитых камней и расщепленных балок. Те люди тоже считали, что умеют обращаться со взрывчаткой.

Молясь про себя, она следила, как он работает с величайшим тщанием, следила, пока у нее не затекли ноги, пока сырость не начала ее пронизывать, пока ее слух не настроился на отдаленное громыхание составов. Хрипы в груди Нийла стали ритмичными, он все еще задыхался, но слабее.

Наконец похититель выпрямился.

— Порядок, — сказал он с удовлетворением.

— Для чего он вам?

— Для присмотра за вами.

— Я не понимаю…

— Мне придется оставить вас до утра. Так я не могу рисковать, что потеряю вас, верно?

— Но как вы можете нас потерять, если мы связаны и совсем одни тут?

— Шанс на миллион… на десять миллионов, что кто-то попробует войти сюда, пока меня не будет.

— А долго вы думаете держать нас здесь?

— До среды. Шэрон, не задавай мне вопросов. Я сам скажу все, чего тебе надо знать.

— Простите. Я не поняла — и только.

— Я не могу допустить, чтобы вас кто-нибудь нашел. Но мне надо уйти. А потому к двери подключен провод, и если кто-то попытается войти…

Она не здесь. Она этого не слышит. Так не бывает.

— Не беспокойся, Шэрон. Завтра вечером Стив Питерсон даст мне восемьдесят две тысячи долларов, и все будет позади.

— Восемьдесят две тысячи долларов…

— Да. А в среду утром мы с тобой уедем, и я оставлю сообщение, где найти мальчишку.

Далекое эхо лязга и грохота, тишина, и снова то же эхо.

Он прошел через комнату.

— Извини, Шэрон.

Внезапным движением он вырвал Нийла из ее рук и бросил на край койки. Она не успела шевельнуться, как он завел ей руки за спину, дал пальто упасть и связал запястья. Потом потянулся за Нийлом.

— Пожалуйста, не завязывайте Нийлу рот, — умоляюще сказала она. — Если он задохнется… вдруг вы не получите денег?.. Вдруг вам надо будет прежде доказать, что он жив… Пожалуйста… Вы… вы мне нравитесь. Потому что вы такой находчивый.

Он взвешивающе смотрел на нее.

— Вы… вы знаете мое имя, а своего мне не сказали. А я хочу думать о вас.

Его ладони повернули ее лицо к нему. Жесткие, мозолистые. Трудно поверить, что те же руки так ловко управлялись с тонкими проводками. Он нагнулся над ней. Дыхание у него было затхлое, горячее. Она выдержала его поцелуй — грубый на ее губах, слюнявый, долгий на щеке и ухе.

— Меня зовут Лиса, — сказал он. — Произнеси мое имя, Шэрон.

— Лиса.

Он связал кисти Нийла и подтащил его к ней. На узкой койке они еле умещались рядом. Кисти Шэрон вжимались в шершавую бетонную стену. Он накрыл их засаленным серым пальто и оглядел их. Потом перевел взгляд на посудный лифт.

— Нет. — Вид у него стал раздраженным, неуверенным. — Не могу рисковать, что кто-нибудь вас услышит.

Вновь их рты опоясали повязки, но не так туго, как раньше. Она не осмелилась возразить еще раз. В нем опять возрастало нервное возбуждение.

И тут она поняла почему. Да потому что медленно, с предельной осторожностью он прикреплял проводок к чему-то в чемодане, а потом протянул его от чемодана до двери. Он прикрепит проводок к двери. И тогда, если кто-то другой попробует открыть ее, бомба взорвется!

Она услышала щелчок выключателя, трубки замерцали и померкли. Дверь бесшумно открылась и закрылась. На секунду его фигура вырисовалась на фоне сумрака снаружи, и он исчез.

Теперь в комнате воцарился непроглядный мрак, и глухую тишину нарушало только тяжелое дыхание Нийла да изредка дальний рокот поезда, въезжающего в туннель.

Глава 18

Роджер и Гленда решили посмотреть одиннадцатичасовые новости в постели. Она уже приняла ванну и предложила сделать для него горячий пунш, пока он примет душ.

— Звучит привлекательно, только не очень хлопочи. — Он проверил, заперт ли черный ход, и поднялся наверх. Горячие струйки кололи иглами, расслабляя и успокаивая. Он быстро облачился в голубую полосатую пижаму, отвернул одеяло на двуспальной кровати и включил лампочки для чтения, освещавшие обе подушки.

Прежде чем лечь, он подошел к окну, выходившему на улицу. Даже в такую погоду они с Глендой любили впустить в спальню ночной свежий воздух. Машинально он взглянул на дом Питерсона. Теперь дом сиял огнями и снаружи, и внутри. Сквозь сеющиеся снежинки он разглядел несколько машин на подъездной дороге.

В комнату вошла Гленда с дымящейся чашкой в руке.

— Роджер, что ты там увидел?

Он смущенно обернулся.

— Ничего. Но можешь не беспокоиться из-за того, что у Стива не горел свет. Дом сейчас сверкает, как рождественская елка.

— Значит, у него гости. Ну, слава Богу, что нам в такую погоду не надо возвращаться домой! — Она поставила чашку на его тумбочку, сняла халат и забралась в постель.

— Как я устала! — Ее лицо изменилось, стало сосредоточенным. Она замерла.

— Боли?

— Да.

— Лежи тихо, я достану тебе таблетку.

Унимая дрожь в пальцах, он взял флакон с таблетками нитроглицерина, который всегда стоял возле кровати, а потом смотрел, как она сунула одну под язык и закрыла глаза. Минуту спустя она вздохнула.

— Сильно прихватило. Но теперь все прошло.

Зазвонил телефон. Роджер сердито потянулся к трубке.

— Если тебя, я скажу, что ты уже спишь, — буркнул он. — Как люди не понимают… — Он взял трубку и резко произнес: — Да?

И тут же его тон изменился, стал встревоженным.

— Стив… Что-нибудь случилось? Нет. Нет. Совершенно ничего. Конечно. О Господи! Я сейчас приду.

Под недоуменным взглядом Гленды он положил трубку.

— У Стива что-то не так, — сказал он уклончиво, взяв руку жены в свои. — Нийл и Шэрон… их нет там. Я схожу туда, но постараюсь вернуться поскорее.

— Роджер…

— Гленда, ради меня, не волнуйся. Побереги себя, пожалуйста!

Он натянул поверх пижамы свитер, спортивные брюки, а ноги всунул в мокасины.

Закрывая входную дверь, он услышал, что телефон снова зазвонил. Ну Гленда снимет трубку. И Роджер выбежал под кружащий снег, пробежал напрямик по газону, через улицу наискосок и по питерсоновской подъездной дороге. Он не замечал холода, мешавшего дышать, леденившего его голые лодыжки.

Когда он поднимался по ступенькам крыльца, сердце у него отчаянно колотилось, дыхание вырывалось из груди со свистом. Дверь открыл подтянутый человек с крупными чертами лица и седеющей шевелюрой.

— Мистер Перри. Я Хью Тейлор. ФБР. Мы встречались два года назад…

Роджер вспомнил день, когда Рональд Томпсон выбежал из этого дома, сбив с ног Гленду, и она нашла внутри труп Нины.

— Я помню.

Покачивая головой он вошел в гостиную. Стив стоял у камина, крепко сжав руки. На кушетке, рыдая, сидела Дора Луфтс. Глаза у нее были красные и опухшие. Рядом с ней беспомощно сгорбился Билл Луфтс. Роджер подошел к Стиву и обхватил его за плечи.

— Стив… Господи… Не знаю, что сказать…

— Роджер… Спасибо, что пришли так быстро.

— Давно они пропали?

— Точно мы не знаем. Где-то между шестью и половиной восьмого.

— Шэрон и Нийл были тут одни?

— Да. Они… — Голос Стива надломился, но он быстро справился с собой. — Да, одни.

— Мистер Перри, — вмешался Хью Тейлор, — вам нечего нам сказать? Вы не заметили на улице никого чужого? Незнакомой машины, пикапа, фургона? Ну чего-нибудь? Чего-нибудь не совсем обычного?

Роджер тяжело опустился на стул. Думай! Ведь что-то было. Но что? Да!

— Фонарь у вас на крыльце!

Стив напряженно обернулся к нему.

— Билл твердо помнит, что он горел, когда они с Дорой уходили. А когда я вернулся, он был потушен. Так что вы заметили?

Аналитический ум Роджера воспроизвел расписание того, что он делал вечером. С работы он ушел в десять минут шестого, въехал в свой гараж без двадцати шесть.

— Фонарь, видимо, горел, когда я вернулся домой примерно без двадцати шесть, — ответил он Стиву. — Иначе я бы заметил, что он погашен. Гленда смешала коктейль. И прошло не больше пятнадцати минут, когда мы стояли у окна и она обратила внимание, что у вас дома темно. — Он нахмурился. — Собственно говоря, перед этим как раз прозвонили часы, и, значит, тогда было примерно пять минут седьмого. — Он помолчал, вспоминая. — И Гленда сказала что-то о машине, отъезжавшей от вашего дома.

— О машине! Какая это была машина? — резко спросил Хью Тейлор.

— Не знаю. Гленда сказала мне об этом, потому что я уже отошел от окна.

— Но время вы помните точно?

Роджер поглядел в глаза агента ФБР.

— Абсолютно. — Он с трудом осознавал, смысл того, что услышал. Так Гленда видела, как уезжала машина, увозившая Нийла с Шэрон? Нийла и Шэрон похитили! Неужели никакой инстинкт не подсказал им, что что-то неладно? Но подсказал же! Гленда же встревожилась, попросила его сходить туда, а он попенял ей, что она зря волнуется!

Гленда!

Что ему ей сказать? Он поглядел на Хью Тейлора.

— Моя жена страшно расстроится.

Хью кивнул.

— Я понимаю. И, по мнению мистера Питерсона, ей можно без опасений сказать правду. Но крайне важно, чтобы об этом не стало известно. Мы не должны вспугнуть похитителя или похитителей.

— Да, конечно.

— Две жизни зависят от того, сумеете ли вы все вести себя обычно.

— Две жизни… — Дора Луфтс разразилась кашляющими рыданиями без слез. — Мой маленький Нийл… И эта красавица… Не могу поверить… после миссис Питерсон…

— Дора, да помолчи! — почти умоляюще буркнул ее муж.

Роджер увидел спазму страдания на лице Стива.

— Мистер Перри, вы знакомы с мисс Мартин? — спросил Хью.

— Да. Я несколько раз виделся с Шэрон и здесь, и у себя дома. А теперь нельзя ли мне вернуться к жене?

— Конечно. Нам необходимо поговорить с ней о машине, которую она видела. У меня с собой есть еще агент. Могу послать его.

— Нет. Я предпочел бы сам. Она плохо себя чувствует, а Нийл очень ей дорог.

Роджер подумал: «Я говорю, чтобы говорить. Я не верю. Нет. А Стив? Каково Стиву?» Он сострадательно взглянул на него. Внешне Стив был спокоен, но тоскливое, страдальческое выражение его лица, которое только-только начало смягчаться в последние месяцы, вновь вернулось в этой серой бледности, в углубившихся складках на лбу, в запавших уголках рта.

— Почему бы вам не выпить кофе, Стив? — сказал он. — Вы совсем измучены.

— Кофе… может быть…

— Сейчас сварю! — вскинулась Дора. — И кофе, и бутерброды. Господи! Как подумаю, что Нийл… И чего мне приспичило пойди сегодня в кино? Если что-то случится с мальчиком, я не перенесу, не перенесу!

Билл Луфтс зажал жене рот ладонью.

— Да заткнись же ты хоть раз в жизни! — рявкнул он. — Заткнись! — В его голосе слышалась свирепая ярость.

Роджер заметил, что Хью Тейлор внимательно следит за ними.

Луфтсы? Неужели он их подозревает. Нет! Не может быть!

Он был уже в прихожей, когда отчаянно зазвонил звонок. Они все вскочили на ноги, а агент, который был на кухне, в мгновение ока пересек прихожую, обогнал Роджера и распахнул дверь.

На пороге стояла Гленда. Волосы и лицо были мокрыми от тающего снега. На босых ногах — атласные домашние туфли. От пронизывающего сырого ветра ее укрывал только розовый шерстяной халат. Лицо было белее мрамора. Зрачки в неподвижных глазах до предела расширены, рука сжимает листок бумаги. Ее тело сотрясала дрожь.

Роджер кинулся к ней, схватил, прежде чем она упала, прижал к себе.

— Роджер, звонок. Телефонный звонок. — Она всхлипывала. — Он заставил меня Все записать. Заставил прочесть ему запись. Он сказал: чтоб я не напутала, не то… не то… Нийл…

Хью выхватил у нее листок и прочел вслух:

— «Скажите Стиву Питерсону, если он хочет получить сына и свою подружку живыми, пусть будет в телефонной будке на бензоколонке у двадцать второго съезда с Меррит-Парнуэя завтра утром в восемь. Там он получит инструкции о выкупе».

Хью нахмурился, не разобрав последнего слова.

— Что тут написано, миссис Перри? — спросил он нетерпеливо.

— Он заставил меня перечитывать… я еле писала… он так меня торопил… это ЛИСА. Вот-вот. Он повторил. — Гленда почти кричала. Ее лицо исказилось гримасой боли. Она отодвинулась от Роджера, прижимая руку к груди. — Он старался изменить голос… но когда он повторил «лиса»… Роджер, я уже слышала этот голос. Это кто-то, кого я знаю!

Глава 19

Перед тем как покинуть Сомерскую штатную тюрьму, Боб Кернер позвонил Кэти Мур и предупредил, что едет к ней.

Кэти была помощником прокурора в Бриджпорте и работала в суде по делам несовершеннолетних, и они познакомились, когда он был там защитником, назначаемым судом. Они стали близки три месяца назад, и Кэти принимала горячее участие в его борьбе за спасение Рона Томпсона.

Она ждала его в приемной с машинисткой, о которой он попросил.

— Мардж говорит, что останется хоть на всю ночь, если надо. У тебя много материала?

— Порядочно, — ответил Боб. — Я заставил его повторить рассказ четыре раза. Работы на добрых два часа.

Мардж Ивенс протянула руку.

— Давайте! — сказала она деловито, поставила диктофон на свой стол, втиснула массивную фигуру во вращающееся кресло, вставила кассету с номером один и перемотала ее до начала. Раздался тихий запинающийся голос Рона Томпсона: «В тот день я после школы работал в магазине Тимберли…» Мардж нажала кнопку «стоп» и сказала: — Ну ладно, вы двое займитесь чем-нибудь еще. Это я беру на себя.

— Спасибо, Мардж. — Боб обернулся к Кэти: — Ты достала эти дела?

— Да, они у меня.

Следом за ней он вошел в ее маленький загроможденный кабинет. Письменный стол был пуст, если не считать четырех папок с надписями: «Карфолли», «Вейсс», «Амброз», «Каллахен».

Полицейские протоколы сверху.

— Лес Брукс это не одобрит, Боб. Если он узнает, то, наверное, выгонит меня.

Лес Брукс, прокурор. Боб сел за стол и взял верхнюю папку. Но прежде чем открыть ее, посмотрел на Кэти. На ней были спортивные брюки и толстый свитер. Темные волосы стянуты резинкой у шеи. Она выглядела восемнадцатилетней студенткой, а не двадцатипятилетней юристкой. Но после первого же раза, когда он оказался ее противником в суде, Боб убедился, что не стоит недооценивать Кэти. Она оказалась отличным юристом с острым аналитическим умом и страстной искательницей справедливости.

— Я знаю, как ты рискуешь, Кэт. Но если бы нам удалось нащупать хоть какую-то ниточку между этими убийствами и убийством Нины Питерсон… Единственная надежда для Рона теперь — обнаружение новых данных.

Кэти подтянула стул к столу с другой стороны и взяла две папки.

— Ну, Бог свидетель, если мы сумеем обнаружить какую-то связь между этими убийствами, Лес забудет, что ты не имел права заглядывать в наши папки. Газеты ведь совсем его уели. Только сегодня утром они окрестили эти два последних «убийствами гражданской частоты».

— Это как?

— И у Каллахен, и у миссис Амброз в машинах были передатчики на гражданской частоте, и обе они вызывали помощь. Миссис Амброз заблудилась и осталась почти без бензина, а у девочки, у Каллахен, полетела покрышка.

— А два года назад миссис Вейсс и Джин Карфолли были убиты, когда ехали ночью одни по пустынным шоссе.

— Но это еще не доказательство, что они как-то связаны. Когда были убиты Джин и миссис Вейсс, газеты подняли визг об «убийствах на большой дороге». Все это бойкие заголовки для пущей сенсации.

— Но что думаешь ты сама?

— Не знаю, что и думать. После того как Рона Томпсона арестовали за питерсоновское убийство, до прошлого месяца у нас в графстве Фейрфакс не убили ни единой женщины. А теперь у нас две нераскрытые смерти. Но в стране были и еще убийства, объединенные ГЧ. Эти передатчики — огромная помощь, но чтоб женщина радировала, что она одна, и ее машина сломалась на пустынной дороге, — это чистое безумие. Прямое приглашение любому психу в окрестностях, который слушает радио, тут же к ней помчаться. Господи, да в прошлом году в Лонг-Айленде пятнадцатилетний подросток настраивался на полицейские частоты и мчался туда, где что-то случалось. В конце концов его арестовали, когда он пырнул ножом женщину, вызвавшую помощь.

— А я все-таки утверждаю, что между этими четырьмя есть связь, и убийство Нины Питерсон согласуется с ними, — сказал Боб. — Назови это предчувствием, назови цеплянием за соломинку. Назови как хочешь, только помоги мне. Начнем со списка: место, время, причина смерти, использованное оружие, погодные условия, тип машины, семейное положение, показание свидетелей о том, куда направлялись жертвы, где провели вечер. Для последних двух установим, сколько времени прошло между радированием о помощи и обнаружением трупа. Когда кончим, сравним все это с обстоятельствами смерти миссис Питерсон. Если ничего не обнаружим, начнем под другим углом.

Начали они в восемь. В двенадцать к ним вошла Мардж с четырьмя пачками сколотых листов.

— Готово, — сказала она. — Я печатала через три интервала, чтобы легче было находить расхождения с другими записями. Знаете, просто сердце надрывается, когда слушаешь этого мальчика. Я двадцать лет проработала судебной стенографисткой и много чего наслушалась, но я умею распознавать искренность, и он говорит правду.

Боб устало улыбнулся.

— Были бы вы губернатором, Мардж! — сказал он. — Огромное спасибо.

— А как у вас? Есть что-нибудь.

— Ничего. — Кэти мотнула головой. — Абсолютно ничего.

— Ну может, тут что-нибудь отыщется. Сварить вам кофе? Бьюсь об заклад, вы оба не ужинали.

Когда она вернулась через десять минут, Кэти и Боб сидели, положив перед собой по две пачки листов. Боб читал вслух. Они сверяли записи строчка за строчкой.

Мардж поставила кофе на стол и молча ушла. Охранник выпустил ее из здания. Застегнув теплое толстое пальто, перед тем как пересечь заснеженную автостоянку, она вдруг обнаружила, что молится: «Господи, если там есть что-то, что может помочь бедному мальчику, помоги им найти это!»

Боб и Кэти работали до зари.

— Пора кончать, — сказала она. — Я должна съездить домой, принять душ и переодеться. В восемь мне надо быть в суде. И в любом случае я не хочу, чтобы тебя здесь увидели.

Боб кивнул. Слова, которые он читал, теперь мешались у него в мозгу. Снова и снова они перечитывали четыре рассказа Рона о том, что он делал в день убийства, сосредоточиваясь на времени между его разговором с Ниной Питерсон в магазине Тимберли и тем моментом, когда он в панике выбежал из ее дома. И не нашли ни единого значимого расхождения.

— Но здесь должно что-то быть! — упрямо твердил Боб. — Я заберу записи с собой… и дай мне списки, которые мы сделали по тем четырем делам.

— Папки я тебе дать не могу.

— Знаю. Но, может быть, мы при сравнении упустили какой-нибудь факт.

— Нет, Боб, — мягко сказала Кэти.

— Я поеду прямо к себе в контору. — Он встал. — И начну все снова. Сравню все это со стенограммами судебных заседаний.

Кэти помогла ему сложить бумаги в его дипломат.

— Не забудь диктофон и кассеты, — сказала она.

— Не забуду. — Он протянул руку и обнял ее. На миг она прильнула к нему. — Я тебя люблю, Кэт.

— И я тебя.

— Если бы только у нас было больше времени! — воскликнул он. — Чертова высшая мера! Да как, черт побери, у двенадцати людей хватило духу вернуться в зал суда и сказать, что мальчик должен умереть? Когда — и если — настоящего убийцу схватят, Рону это уже не поможет.

Кэти потерла лоб.

— Сначала я была рада, что высшую меру восстановили. Я жалею жертвы, жалею куда больше, чем преступников. Но вчера у нас в суде был мальчишка. Ему четырнадцать, но на вид больше одиннадцати не дашь — тощенький, щуплый ребенок. Родители — безнадежные алкоголики. Они подали жалобу на него, как неисправимого, когда ему было семь лет. Нет, ты подумай — семь лет! С тех пор он скитался по детским приютам. Постоянно убегает. На этот раз жалобу подписала мать, а отец ее оспаривает. Они разошлись, и он хочет, чтобы мальчик жил с ним.

— Ну и что произошло?

— Я выиграла… если это слово здесь подходит. Я настаивала, чтобы его отправили назад в приют, и судья согласился. Отец настолько отупел от алкоголя, что стал почти идиотом. Мальчик попытался выбежать из зала — помощник шерифа еле успел его схватить. Он впал в истерику и кричал: «Я всех ненавижу! Почему у меня не может быть своего дома, как у других ребят?» Психологически он так травмирован, что, возможно, его уже не спасти. Если через пять-шесть лет он убьет кого-нибудь, мы убьем его электрошоком? Должны ли мы? — В ее глазах заблестели слезы усталости.

— Я знаю, Кэт. И зачем мы выбрали профессию юристов? Может, нам следовало бы быть умнее? Это выматывает всю душу. — Он нагнулся и поцеловал ее в лоб. — Я тебе позвоню.

У себя в конторе Боб поставил полный чайник на электроплитку. Четыре чашки крепкого черного «Нескафе» разогнали туман в мыслях. Он ополоснул лицо холодной водой и сел за свой длинный стол. Аккуратно разложил листы и взглянул на стенные часы. Половина восьмого. В его распоряжении до казни есть ровно двадцать восемь часов. Вот почему у него так колотится сердце, почему так сжимается горло.

Нет, это больше чем отчаянная потребность спешить. Что-то рвалось в его сознание. «Что-то мы упустили», — подумал он.

И на этот раз это не было предчувствием, это была уверенность.

Глава 20

Еще долго после того, как Перри ушли домой, а Луфтсы отправились спать, Стив и Хью Тейлор продолжали сидеть за обеденным столом.

Другие агенты уже спокойно и умело сняли отпечатки пальцев во всем доме, а также обыскали его и весь участок в поисках следов похитителя. Но корявая надпись так и осталась единственным свидетельством его существования.

— Отпечатки на рюмке и чашке, вероятно, совпадут с отпечатками на сумочке Шэрон Мартин, — сказал Хью Стиву.

Стив кивнул. Во рту у него пересохло и чувствовался противный вкус. Четыре чашки кофе. Бесчисленные сигареты. В тридцать лет он бросил курить. Но после смерти Нины опять начал. Тогда первую сигарету ему дал Хью Тейлор. Уголки его рта задергались в подобии угрюмой, невеселой усмешки.

— Это вы вернули меня к этой отраве, — сказал он, закуривая новую.

Хью кивнул. Если кто-нибудь когда-либо нуждался в сигарете, то это был Стив Питерсон в тот раз. А теперь еще его сын! Хью вспомнилось, как он сидел со Стивом за этим самым столом и какой-то свихнутый мистик позвонил, что Нина хочет что-то ему сообщить. А именно: «Скажите моему мужу, чтобы он остерегался. Мой сын в опасности». Произошло это в день похорон Нины.

Вспомнив это, Хью вздрогнул. Лишь бы Стиву это не припомнилось! Он просмотрел исчерпывающие заметки, которые успел сделать.

— Перед той бензоколонкой есть будка с платным телефоном, — сказал он Стиву. — Мы подключимся к нему, как и к вашему телефону и телефону Перри. Помните, когда будете разговаривать с Лисой, постарайтесь подольше удерживать его на линии. Чтобы мы успели проследить звонок и записать его голос. Нам бы очень помогло, если бы миссис Перри вспомнила, кто он, услышав его еще раз.

— Вы серьезно думаете, что она действительно узнала его голос, а не просто внушила себе это? Вы же видели, как она расстроена.

— Возможно все. Но мне она показалась уравновешенной женщиной, и ведь она так в этом убеждена. Но в любом случае… сделайте, что удастся. Скажите Лисе, что вам нужно доказательство того, что Шэрон и Нийл живы и в нормальном состоянии, что вам требуется услышать их самих на кассете или пленке. Какие бы деньги он ни потребовал, обещайте достать их, но твердо стойте на том, что заплатите их, только получив доказательства.

— А это не вызовет у него негативной реакции? — Стив удивился тому, что способен на такой отвлеченный тон.

— Нет. Но в какой-то степени гарантирует, что он не впадет в панику и не… — Хью крепко сжал губы. Но он не сомневался, что Стив понял недоговоренное. Он взял свой блокнот. — Разберем все сначала. Сколько людей знали, кто будет вечером у вас в доме? Что Луфтсы уйдут, что должна приехать Шэрон?

— Не знаю.

— Перри?

— Нет. Последнюю неделю я с ними не виделся. Разве что махал рукой издали.

— Следовательно, только Луфтсы, Шэрон Мартин и вы сами…

— И Нийл.

— Совершенно верно. Мог ли Нийл рассказать кому-нибудь, что приедет Шэрон… своим приятелям? Школьной учительнице?

— Да, конечно.

— Насколько серьезны ваши отношения с Шэрон? Простите, но я обязан спросить.

— Очень серьезны. Я хочу просить ее стать моей женой.

— Насколько мне известно, вы с мисс Шэрон участвовали в программе «Сегодня» нынче утром и вы решительно разошлись во мнении о проблеме смертной казни, а также, что ее крайне расстраивает казнь Томпсона.

— Вы быстро работаете!

— Вынуждены, мистер Питерсон. Насколько такое расхождение во взглядах влияет на ваши личные отношения?

— Что, собственно, вы хотите сказать?

— Только то, что говорю. Как вы знаете, Шэрон Мартин отчаянно пыталась спасти жизнь Рональда Томпсона. Она бывала у Перри и могла запомнить номер их телефона. Не забывайте, в телефонной книге его нет. Как, по-вашему, не может ли это похищение быть ложным… что она надеется таким образом добиться отсрочки казни?

— Нет… нет… нет! Хью, я понимаю, вы должны учесть и такую возможность, но, ради Бога, не тратьте на это времени. Тот, кто написал инструкцию, мог тут же списать номер Перри, он там же рядом с номером доктора. А так поступить со мной Шэрон не способна. Не способна!

— Мистер Питерсон! — Хью явно остался при своем мнении. — За последние десять лет закон во имя благого дела много раз нарушали самые, казалось бы, не способные на это люди. И я хотел только заметить, что вашему сыну ничего не угрожает, если все это устроила Шэрон Мартин.

В душе Стива вспыхнула искорка надежды. Утром Шэрон сказала ему: «Как ты можешь быть таким уверенным… таким безапелляционным… таким безжалостным?» Если она так о нем думает, то не могла ли она?.. Надежда угасла.

— Нет, — сказал он категорично. — Это невозможно.

— Отлично. Пока оставим эту тему. А ваша почта? Какие-нибудь угрозы, ругательные письма, ну что-нибудь?

— Ругательных писем хватало из-за моей позиции в вопросе о высшей мере, особенно с приближением казни Томпсона… Но это неудивительно.

— Но никаких прямых угроз?

— Нет. — Стив сдвинул брови.

— О чем вы подумали? — быстро спросил Хью.

— Просто на прошлой неделе меня перехватила мать Рональда Томпсона. Каждую неделю я вожу Нийла на антигистаминные уколы. Она была на автостоянке больницы, когда мы вышли из здания. Попросила меня ходатайствовать перед губернатором пощадить Томпсона.

— И что вы ей сказали?

— Сказал, что ничего не могу сделать. Я думал, как оградить Нийла. Естественно, мне не хотелось, чтобы он знал про среду. Я хотел как можно быстрее посадить его в машину, чтобы он не услышал, о чем мы будем говорить, а потому я повернулся к ней спиной. А она, видимо, решила, что я ее игнорирую, и сказала что-то вроде: «А что бы вы чувствовали, будь это ваш единственный сын… Что вы чувствовали бы?» — и сразу ушла.

Хью что-то записал в свою книжку.

— Мы ее проверим. — Он встал и несколько раз пожал плечами, ему смутно вспомнилось, как много часов назад он радовался, что скоро ляжет спать. — Мистер Питерсон, — сказал он, — попытайтесь думать о том, что процент вырученных нами жертв похищений очень высок, и все возможное будет сделано. А теперь я посоветовал бы вам немного поспать.

— Поспать? — Стив недоуменно уставился на него.

— Ну, просто отдохнуть. Идите к себе в спальню и прилягте. Мы будем здесь и позовем вас, если понадобится. Если телефон зазвонит, возьмите трубку. Он уже прослушивается. Но не думаю, что похититель свяжется с вами до утра.

— Ладно. — Стив побрел вон из столовой. Он свернул в кухню выпить стакан воды и сразу пожалел об этом: на кухонном столе стояли рюмка с хересом и чашка с какао, теперь обсыпанные темным порошком.

Шэрон. Всего несколько часов назад она была здесь, в этом доме с Нийлом. Только в эти последние три недели, пока ему было так тоскливо без Шэрон, он понял, насколько ему необходимо, чтобы Нийл ее полюбил.

Он тихо вышел из кухни в прихожую, пересек ее, поднялся по лестнице и прошел по коридору мимо комнаты Нийла, мимо комнаты для гостей в свою. Сверху доносился звук шагов. Очевидно, и Луфтсы не спят у себя в комнате на третьем этаже.

Он включил свет и остановился у двери, оглядывая спальню. После смерти Нины он сменил всю мебель. Не мог больше видеть белый антикварный гарнитур, который она так любила. Двуспальную кровать он заменил на латунную, выбрал цвета твида, коричневые с белым. Чисто мужская спальня, заверил его специалист по интерьерам.

Она ему не нравилась. Унылая, пустая и безликая, точно номер в отеле. И весь дом был таким. Они купили его из-за того, что участок примыкал к заливу. Нина тогда сказала: «Из этого дома можно сотворить очень многое. Вот погоди и увидишь. Дай мне полгода…» У нее оставалось две недели…

Когда он в последний раз был у Шэрон, то мечтал о том, как переделает эту комнату, этот дом вместе с ней. Она умеет создавать домашний уют и красоту и сделала бы здесь приют тихого отдыха и радости. Краски, которые она подобрала бы, создавали простор. Но главное, ее присутствие.

Сбросив ботинки, он рухнул на кровать. В комнате было прохладно, он притянул к себе сложенное одеяло и укрылся. Потом нажал на кнопку выключателя.

В комнате воцарился полный мрак. Снаружи ветер хлестал ветками деревьев по стенам дома. Снежные хлопья мягко шлепались о стекла.

Стив впал в тревожную дремоту. И увидел сон. Шэрон. Нийл. Они ждали, что он поможет им. Он бежал сквозь густой туман… бежал по длинному коридору. Там была комната. Он должен, должен войти туда. Добежал, открыл дверь. И туман рассеялся. Тумана больше не было. А Нийл и Шэрон лежали на полу, на их шеях были затянуты шарфы, а их тела очерчивали радужные линии разноцветных мелков.

Глава 21

Одному поздно вечером было опасно показаться на маунт-вернонском перроне. Охранники в нижнем зале замечали такие вещи. Вот почему он ушел от Шэрон и мальчишки без двух минут одиннадцать. Ведь ровно в одиннадцать к перрону подошел поезд, и он поднялся по пандусу и лестнице вместе с десятком сошедших пассажиров.

Он подошел поближе к тем трем, которые направились к выходу на Вандербильт-авеню. Он знал, что для всех, кто смотрит на него, он один в компании из четырех человек. И отделился от них, только когда на Вандербильт-авеню они повернули налево. А он повернул направо, посмотрел через улицу и остановился как вкопанный. Там стоял полицейский буксир. К старенькому коричневому «шевроле» прикреплялись погромыхивающие цепи. Они собрались отбуксировать машину!

Потешаясь про себя, он зашагал к центру. Он намеревался позвонить из будки перед Блумингдейл. Шагая через пятнадцать кварталов по Лексингтон-авеню, он сильно прозяб, что несколько охладило прилив желания, которое он испытал, когда целовал Шэрон. И она хотела его не меньше. Он сразу это почувствовал.

И занялся бы с Шэрон любовью, если бы не мальчишка. Глаза были там даже под повязкой. Может, мальчишка видит сквозь повязку? От этой мысли он вздрогнул.

Снег почти не падал, но небо все так же заволакивали тяжелые темные тучи. Он нахмурился, подумав о том, как важно, чтобы на дорогах не было заторов, когда он заберет деньги.

Он планировал позвонить Перри, а если их не окажется дома, то прямо Питерсону домой. Но тут был риск.

Ему повезло. Миссис Перри сняла трубку после первого же звонка. Он по ее голосу понял, что она нервничает. Наверное, Питерсон позвонил им, когда не нашел Шэрон и мальчишки. Он продиктовал миссис Перри свои распоряжения басистым грубым голосом, который выработал, долго упражняясь. И только когда она никак не могла разобрать имени, он взорвался и перешел на более высокие тона. Он был неосторожен! Глуп! Но она, конечно, так разволновалась, что ничего не заметила.

Аккуратно повесив трубку, он улыбнулся. Если ФБР поставили в известность, они станут прослушивать телефон у бензоколонки. Вот почему он, когда позвонит утром Питерсону, скажет, чтобы тот тут же отправлялся в будку у следующей бензоколонки. Тогда они не успеют проследить его.

Он вышел из телефонной будки в приятном возбуждении, упиваясь своим редким умом. В дверях магазинчика готовой одежды стояла девушка — в мини-юбке, несмотря на холод. Белые сапожки, белый меховой жакетик дополняли ансамбль, который он счел очень привлекательным. Она ему улыбнулась. Ее лицо обрамляли густые вьющиеся волосы. Совсем молоденькая, лет восемнадцать-девятнадцать, не больше, и он ей понравился. Он сразу заметил. Ее глаза улыбались ему, и он направился к ней.

И тут же спохватился. Проститутка, кто же еще! Но даже если он правда ей понравился, что, если за ними следит полиция и арестует их? Он со страхом огляделся. Он читал о том, сколько великих планов рушилось из-за маленькой ошибки.

Стоически проходя мимо девушки, он уделил ей быстрый намек на улыбку, прежде чем наклонить голову навстречу режущему ветру и зашагать к «Билтмору».

Тот же презрительный ночной портье дал ему ключ. Он не обедал и страшно проголодался. И еще он заказал пару-другую бутылок пива в номер вместе с ужином. В этот час его всегда тянуло на пиво. Может, привычка.

В ожидании двух гамбургеров, жареного картофеля и яблочного пирога он понежился в ванне. В комнате было так затхло, холодно, грязно! Растеревшись, он надел пижаму, которую купил для этой поездки, и внимательно осмотрел костюм. Но он нигде не запачкался.

Он дал щедрые чаевые официанту, обслуживающему номера. Так всегда делали герои в кино. Первую бутылку пива он выпил залпом. Второй запивал гамбургеры. Из третьей отхлебывал, слушая полуночные новости. Еще кое-что про мальчишку Томпсона. «Последняя надежда на избавление Рональда Томпсона от смерти кончилась вчера. Ведутся приготовления, чтобы казнь состоялась завтра в одиннадцать тридцать утра, как назначено…» Но ни звука ни о Нийле, ни о Шэрон. Больше всего он опасался разглашения. Ведь кто-то мог бы тогда сопоставить… вычислить…

Девочки в прошлом месяце были ошибкой. Но он просто ничего не мог с собой поделать. Больше он уже не разъезжал по ночным шоссе. Слишком опасно. Но когда он услышал их на ГЧ… что-то заставило его поехать к ним.

От мысли о девочках у него все внутри забурлило. Он нетерпеливо выключил радио. Не следует, конечно… это может его перевозбудить…

Нет, ему необходимо…

Из кармана пиджака он извлек дорогой миниатюрный магнитофон и кассеты, которые всегда носил с собой. Выбрав одну, он вставил ее в магнитофон, залез под одеяло и выключил свет. Устроился поуютнее, наслаждаясь чистыми хрустящими простынями, теплым одеялом. Они с Шэрон будут вместе останавливаться во многих отелях.

Сунув наушник в правое ухо, он осторожно нажал кнопку. Несколько минут слышен был только шум мотора, потом скрипнули тормоза, открылась дверца и раздался его собственный голос, дружеский, услужливый, когда он выбрался из «фольксвагена».

Он прокручивал кассету, пока не началась самая лучшая часть. Ее он проигрывал снова и снова. Наконец насытился, выключил магнитофон, вытащил наушник и провалился в глубокий сон под рыдающий вопль Джин Карфолли… «не надо… пожалуйста, не надо…».

Глава 22

Мэриен и Джин Воглеры разговаривали далеко за полночь. Как ни старался Джим ее утешить, Мэриен парализовало глухое отчаяние.

— Я бы не так принимала это к сердцу, если бы мы не потратили только что все эти деньги! Четыреста долларов! Если кому-то понадобилось красть нашу машину, почему они не забрали ее на прошлой неделе, до того как мы привели ее в порядок? И она так хорошо заводилась! Арти так хорошо над ней поработал. А теперь как мне добираться до дома Перри? Я потеряю эту работу!

— Детка, да не потеряешь ты ее. Я завтра одолжу у кого-нибудь двести долларов и присмотрю другой драндулет. Сразу же.

— Ой, Джим! Правда? — Мэриен знала, как не любит Джим занимать у друзей, но если он на этот раз сделает исключение…

В темноте Джим не видел ее лица, но он почувствовал, что она слегка расслабилась.

— Детка, — заверил он ее, — в один прекрасный день мы будем смеяться над этими паршивыми счетами. Ты и оглянуться не успеешь, как мы залатаем все прорехи.

— Конечно, — согласилась Мэриен. Внезапно на нее навалилась неимоверная усталость, и глаза закрылись сами собой.

Только они начали засыпать, как затрезвонил телефон. Они даже испугались. Мэриен приподнялась и оперлась на локоть, а Джим нащупал выключатель лампы на тумбочке и потянулся за трубкой.

— Алло. Да, Джим… Джеймс Воглер. Сегодня вечером. Вот-вот. Замечательно! Где? Когда я могу ее забрать. Вы шутите! Нет, вы шутите! Это надо же! Да ладно… Тридцать шестая улица, возле доков. Знаю. Так. Спасибо. — Он повесил трубку.

— Машина! — вскрикнула Мэриен. — Они нашли нашу машину!

— Ага. В Нью-Йорке. Она стояла там, где стоянка запрещена, чуть не в центре города, и полицейские ее отбуксировали. Можем получить ее утром. Они считают, что, наверное, ее забрали покататься какие-нибудь зеленые юнцы.

— Ах, Джим, это просто чудо!

— Только есть одна зацепочка.

— Какая?

Глаза Джима Воглера залучились морщинками, губы дрогнули.

— Детка, хочешь — верь, хочешь — не верь… но с нас сдерут двадцать пять долларов за стоянку в запрещенном месте и пятьдесят за буксировку!

Мэриен охнула.

— Но это же моя плата за первую неделю! — И вместе с ним она неудержимо рассмеялась.

Утром Джим отправился в Нью-Йорк на поезде 6.15 и был дома с машиной без пяти девять. Мэриен была совсем готова и ровно в девять свернула в Дрифтвуд-Лейн. Машина нисколько не пострадала от похищения, и ее порадовали новые шины с шипами — для такой погоды лучше не придумать!

На подъездной дороге Перри стоял «меркьюри», похожий на тот, который она заметила у дома наискосок через улицу, когда на прошлой неделе приезжала насчет работы. Значит, у Перри гости.

С некоторой робостью она остановилась рядом с «меркьюри», позаботившись о том, чтобы не перегородить въезд в гараж. Потом чуть помедлила, прежде чем открыть дверцу. Она немножко нервничала… все эти волнения из-за машины, как раз когда она начинает работать. «Ну-ка возьми себя в руки, — скомандовала она. — Подумай о своей удаче!» Машина ведь вернулась. Она нежно похлопала ладонью в перчатке по сиденью рядом.

Ее рука замерла. Один из пальцев задел что-то твердое. Она посмотрела и двумя пальцами вытащила сверкающую вещичку, застрявшую между подушкой сиденья и спинкой.

Ну, можно не сомневаться, что они не явятся требовать ее находку назад. Кольцо ее по праву. Возмещение за семьдесят пять долларов, которые Джим отдал в уплату штрафа и за буксировку. Она сняла перчатку и надела кольцо на палец. Как для нее сделано!

Хорошее предзнаменование! А когда она расскажет Джиму! Внезапно ободрившись, Мэриен открыла дверцу машины, сошла в снег и энергично направилась за угол дома к черному ходу Перри.

Глава 23

Телефон в наружной будке бензоколонки зазвонил точно в восемь часов. Сглотнув, чтобы расслабить судорогу, сжавшую гортань, увлажнить вдруг пересохший рот, Стив взял трубку.

— Алло!

— Питерсон? — Голос, такой приглушенный, такой низкий, что он еле его расслышал.

— Да.

— Через десять минут я тебе позвоню в будку бензоколонки за двадцать первым съездом.

— Подождите… подождите… — В ухо ему ударил сигнал отбоя.

В отчаянии он взглянул на островок техобслуживания. Хью въехал туда за несколько минут перед ними. Капот его машины был поднят, и он стоял рядом с механиком, указывая на одну из шин. Стив знал, что Хью следит за ним. Мотнув головой, он сел в свою машину и помчался к выезду на шоссе. На повороте, он увидел, что Хью впрыгнул в свою машину.

Машины еле ползли по скользкому покрытию. Стив отчаянно сжимал руль. До следующей заправки ему за десять минут не добраться. Рванув руль, он съехал на правую полосу шоссе.

Голос. Он почти его не слышал. И у ФБР нет ни шанса установить, откуда звонили.

Ну теперь он постарается удержать Лису на телефоне. Может, и он узнает его голос. Он нащупал в кармане блокнот и ручку. Надо записать все, что скажет Лиса. В зеркале заднего вида отражалась зеленая машина. Машина Хью.

Было одиннадцать минут девятого, когда Стив остановился у следующей заправки. В будке настойчиво звонил телефон. Он кинулся туда, схватил трубку.

— Питерсон?

Теперь тот говорил так тихо, что Стив заткнул другое ухо, чтобы шум шоссе не мешал слушать.

— Да.

— Мне нужно восемьдесят две тысячи долларов купюрами по десять, двадцать и пятьдесят долларов. Только старыми! Завтра в два часа утра будь в телефонной будке на юго-восточном углу перекрестка Пятьдесят девятой и Лексингтон в Манхэттене. Поезжай в своей машине. Один. Тебе будет сказано, где оставить деньги.

— Восемьдесят две тысячи долларов… — Стив начал повторять инструкцию. «Голос, — напряженно думал он. — Вслушивайся в интонации… пытайся запомнить его… сумей потом изобразить его».

— Побыстрее, Питерсон!

— Я записываю. Деньги я достану. Я буду там. Но откуда мне знать, что мой сын и Шэрон еще живы? Откуда мне знать, что они у вас? Мне нужно доказательство.

— Доказательство? Какое еще доказательство? — шепот стал сердитым.

— Пленку… или кассету… что-то с записью их слов.

— Кассету!

Приглушенный смех? Он что — смеется?

— Обязательно, — твердо сказал Стив. Господи, только бы это не было ошибкой, мысленно взмолился он.

— Ты получишь свою кассету, Питерсон. — Трубку на том конце резко повесили.

— Подождите! — закричал Стив. — Подождите.

Тишина. Гудки отбоя. Он медленно повесил трубку.

Как они договорились, он поехал прямо к Перри и там подождал Хью. Он не мог усидеть в машине, вылез и встал рядом, вздрагивая от сырого пронизывающего ветра. О Господи, все это происходит на самом деле? Этот кошмар — реальность?

Подъехал Хью и затормозил машину.

— Что он сказал?

Стив вытащил блокнот, прочел вслух инструкции. Ощущение нереальности происходящего все усиливалось.

— А голос? — спросил Хью.

— Изменен, по-моему… очень тихий. Мне кажется, никто бы его не узнал, даже удайся вам сделать запись на втором телефоне. — Он невидящим взглядом посмотрел через улицу в поисках хоть какого-то утешения. И нащупал ниточку. — Он обещал кассету. Значит, они скорее всего живы.

— Я в этом уверен. — Голос Хью не выдал грызущей его тревоги: ведь кассета никак не могла попасть к Стиву, прежде чем настанет момент платить выкуп. По почте, даже со специальной доставкой, она не успеет. Посыльного слишком легко проследить. Похититель не хочет сделать похищение достоянием гласности, а потому вряд ли оставит кассету в редакции какой-нибудь газеты или на радиостанции.

— Но выкуп? — спросил он у Стива. — Вы можете сегодня приготовить восемьдесят две тысячи долларов.

— У меня и пяти центов нет, — сказал Стив. — Я столько вложил в журнал, что совсем на мели. Дом перезаложен… все возможности исчерпаны. Но спасибо матери Нийла. Эту сумму я найти могу.

— Матери Нийла?

— Перед самой смертью она получила семьдесят пять тысяч долларов в наследство от бабушки. Я положил эти деньги в нью-йоркский банк, чтобы Нийлу было чем платить за колледж. С процентами там сейчас набежало чуть больше восьмидесяти двух тысяч.

— Чуть больше восьмидесяти двух тысяч. Мистер Питерсон, сколько людей знают об этих деньгах?

— Не могу сказать. Да никто, кроме моего адвоката и бухгалтера. О таких вещах как-то не распространяются.

— А Шэрон Мартин?

— Не помню, чтобы я ей об этом говорил.

— Но такая возможность не исключена?

— Думаю, что я ей не говорил.

Хью поднялся на ступеньку крыльца.

— Мистер Питерсон, — сказал он, тщательно выбирая слова. — Вы должны перебрать в уме всех, кто знает об этих деньгах. Это и надежда, что миссис Перри сумеет опознать голос похитителя, наши единственные зацепки.

Роджер открыл дверь почти сразу же, едва они позвонили, и, пропуская их внутрь, прижал палец к губам. Лицо у него было бледным и измученным, плечи сгорбились.

— Доктор только что ушел. Он дал Гленде успокоительное. Она отказывается лечь в больницу, но он считает, что у нее предынфарктное состояние.

— Мистер Перри, я очень сожалею. Но нам необходимо, чтобы она прослушала запись первого утреннего звонка похитителя.

— Она не может! Не теперь! Это ее убивает! Убивает! — Стиснув кулаки, он судорожно сглотнул. — Стив… простите… Что произошло?

Стив машинально ответил. Его все еще преследовало чувство нереальности происходящего, словно он был зрителем разыгрывающейся трагедии и не имел сил вмешаться.

После долгой паузы Роджер сказал медленно:

— Гленда отказалась лечь в больницу, так как знала, что вы захотите, чтобы она прослушала эту запись. Доктор дал ей сильный транквилизатор. Если она немного поспит… не могли бы вы принести запись попозже? О том, чтобы она встала с постели, и речи быть не может.

— Ну конечно, — сказал Хью.

Наступившую тишину разбил звонок.

— Кухонная дверь, — сказал Роджер. — Кто бы… о Господи!.. новая прислуга. Я совсем про нее забыл.

— Долго она здесь пробудет? — быстро спросил Хью.

— Четыре часа.

— Не годится. Она может услышать лишнее. Представьте меня ей как доктора. Когда мы уйдем, отошлите ее домой. Скажите, что позвоните ей через день-два. Откуда она?

— Из Карли.

Снова раздался звонок.

— Она раньше бывала у вас в доме?

— На прошлой неделе.

— Возможно, ее понадобится проверить.

— Хорошо.

Роджер поспешил к черному ходу и вернулся с Мэриен. Хью внимательно вгляделся в женщину средних лет с приятным лицом.

— Я объяснил миссис Воглер, что моя жена больна, — сказал Роджер. — Миссис Воглер… мой сосед мистер Питерсон и… э… доктор Тейлор.

— Здравствуйте. — Голос у нее был дружеский, чуть застенчивый. — Мистер Питерсон, «меркьюри» там — ваш?

— Да.

— Так, значит, это ваш сыночек. Такой милый! Он был тут, когда я приезжала в прошлый раз, и показал мне, где он живет. Такой воспитанный. Наверное, вы очень им гордитесь! — Мэриен стаскивала перчатку, протягивая руку Стиву.

— …да… горжусь Нийлом. — Стив резко повернулся к ней спиной. Слепящие слезы обожгли ему глаза. Господи… только бы…

Хью быстро перехватил руку Мэриен, осмотрительно не сжав оригинальное кольцо на ее пальце. «Не слишком подходящее украшение для уборки», — подумал он. Выражение его лица чуть изменилось.

— Мне кажется, мистер Перри, будет лучше, если миссис Воглер останется, — сказал он. — Вы ведь знаете, как вашу жену тревожит беспорядок в доме. Так почему бы ей не начать работать сегодня, как и предполагалось.

— А… да, понимаю… очень хорошо. — Роджер взглянул на Хью, прекрасно поняв, что за этим кроется. Хью, видимо, подозревает, что эта женщина может быть причастна к исчезновению Нийла?

Мэриен растерянно посмотрела мимо Хью и Роджера на Стива, открывавшего дверь. Может быть, он счел ее нахальной, потому что она хотела пожать ему руку? Может быть, ей следует извиниться. Надо помнить, что она тут прислуга. Она хотела было потрогать его за плечо, передумала и молча придержала дверь для Хью. Совсем смутившись, она тихонько прикрыла дверь за ними, и кольцо с лунным камнем чуть звякнуло о ручку.

Глава 24

Он не хотел быть плаксой. Он старался не заплакать, но было совсем так, будто начиналась астма. Он не мог перестать. В горле всхлипывало, из носа потекло, а от крупных слез лицо у него стало мокрым, будто он совсем маленький. В школе он много плакал. Знал, что ребята считают его хуже малыша — и учительница тоже, хотя она за это к нему не придиралась.

Просто внутри у него что-то все время его мучило, какая-то тревога, словно он боялся. Все началось в тот день, когда с мамочкой случилось это и она улетела на небо. Он играл со своими поездами. После он с ними больше никогда не играл.

При мысли о том дне Нийл задышал чаще, а дышать ртом он не мог из-за тряпки. Грудь у него начала быстро подниматься и опускаться. Он сглотнул, и кусок тряпки влез ему в рот. Вкус у нее был густой, и она оцарапала ему язык. Он хотел сказать: «Я не могу дышать». Тряпка еще больше провалилась ему в рот. Он поперхнулся. Сейчас он заплачет…

— Нийл, перестань! — Голос Шэрон был таким странным — тихим и хриплым, будто она говорила где-то внутри горла. Но ее лицо было совсем рядом. И сквозь какую-то материю он чувствовал, как движется ее лицо, когда она говорит. Наверное, и у нее рот обвязан.

Где они? Тут так холодно и так плохо пахнет! Он чем-то укрыт. Каким-то вонючим одеялом, решил он. Глаза у него зажаты, и очень темно…

Человек открыл дверь и сбил его с ног. Потом связал их и унес Шэрон. А потом вернулся, и Нийл почувствовал, что его подняли и всунули в какой-то мешок. Один раз у Сэнди они играли в прятки, и он в гараже залез в большой мешок для листьев. И было совсем так. А после того как человек засунул его в мешок, он ничего не помнил, пока Шэрон не вытащила его. Почему он ничего не помнит… Как тогда, когда мамочка упала…

Он не хотел думать об этом, Шэрон говорила:

— Дыши медленно, Нийл… не плачь, Нийл, ты же смелый.

Наверное, она тоже думает, что он плакса. Сегодня вечером он плакал, когда она приехала. Но ведь миссис Луфтс, когда он не стал есть с чаем хлеб, который она для него поджарила, сказала: «Похоже, придется нам, Нийл, взять тебя с нами во Флориду, чтобы тебя подкормить хорошенько!»

Вот! Значит, это правда. Если папа женится на Шэрон, будет, как сказал Сэнди. Больные дети никому не нужны, и они отдадут его Луфтсам.

И тогда он заплакал.

Но Шэрон вроде бы не сердилась, что он сейчас опять разболелся. Странным своим голосом она говорила:

— Вдох… выдох… медленно… дыши… через… нос…

Он попытался послушаться: вдох… выдох…

— Ты смелый, Нийл. Думай о том, как ты расскажешь про это своим друзьям.

Иногда Сэнди спрашивал его про день, когда с мамочкой случилось это. И Сэнди говорил: «Если бы кто-нибудь напал на мою маму, я бы их прогнал».

Может, он должен был прогнать этого человека. Он хотел спросить об этом папу, но так и не спросил. Папа всегда говорил ему, чтобы он больше не думал об этом дне. А у него не получалось.

Вдох… выдох… Ему на щеку упали волосы Шэрон. Она как будто не сердится, что он к ней притиснут. Зачем этот человек притащил их сюда? Он его знает. Он видел его пару недель назад, когда мистер Луфтс взял его туда, где этот человек работает.

А потом ему все время снились плохие сны. Он начал рассказывать про них папе, но тут вошла миссис Луфтс, и ему расхотелось говорить, будто он дурачок. Миссис Луфтс всегда задает дурацкие вопросы: «Ты почистил зубы? Ты не снимал шарфа, когда завтракал в школе? Ты себя хорошо чувствуешь? Ты хорошо спал? Ты съел весь свой завтрак? Ты промочил ноги? Ты повесил куртку на плечики?» И никогда не давала ему ответить по-настоящему. Только рылась в коробке для завтрака, проверяя, все ли он съел, или заставляла его открыть рот, чтобы посмотреть ему в горло.

Пока мамочка была здесь, все было по-другому. Миссис Луфтс приходила убираться один день в неделю. Только, когда мамочка улетела на небо, они с мистером Луфтсом стали жить в комнате наверху, и тогда все стало по-другому.

Оттого, что он думал про это и слушал Шэрон, слезы сами кончились. Ему было страшно, но не так, как в тот день, когда мамочка упала, а он был совсем один.

Было не так…

Этот человек…

Его дыхание снова участилось, стало хриплым.

— Нийл… — Теперь Шэрон терлась лицом о его лицо. — Постарайся думать о том, что будет, когда мы выберемся отсюда. Твой папа так нам обрадуется. На спор, он нас куда-нибудь поведет. Я бы хотела покататься с тобой на коньках. Ты не пошел с нами, когда твой папа приехал в Нью-Йорк. А мы-то хотели пойти потом с тобой в зоопарк рядом с катком.

Он слушал.

Шэрон говорила так, словно это была правда. И он хотел поехать с папой в Нью-Йорк в тот день, и сказал про это Сэнди, а Сэнди сказал, что Шэрон, наверное, он вовсе и не нужен, а просто она хочет сделать приятное его отцу, вот и позвала его тоже.

— Твой папа говорил, что осенью начнет брать тебя на футбольные матчи в Принстоуне, — сказала она. — А я все время, пока училась в колледже, бывала на играх Дартмута. Они каждый год играли с Принстоуном, но твой папа тогда уже окончил колледж. А я училась в женском колледже Маунт-Холиоук. Всего в двух часах езды от Дартмута, и по субботам мы туда отправлялись большой компанией, особенно во время футбольного сезона…

Голос у нее звучал так странно, словно рычащий шепот, решил Нийл.

— Многие мужчины приезжают на игры со всей семьей. Твой папа так тобой гордится. Он говорит, ты всегда такой смелый, когда тебе делают уколы от астмы. Он сказал, что почти все ребята хныкали бы, что им надо ездить на уколы каждую неделю, а ты никогда не жалуешься и не плачешь. Знаешь, это настоящая смелость…

Говорить было так трудно! Она попыталась сглотнуть.

— Нийл, задумай что-нибудь. Я так всегда делаю, когда мне страшно. Задумываю что-нибудь приятное, радостное. В прошлом году, когда я была в Ливане… это страна в пяти тысячах миль отсюда, и я писала про войну, которая у них была… и жила в крысиной дыре… и как-то вечером заболела. Грипп, и температура очень высокая, а я была совсем одна, и у меня все болело… руки, ноги… Совсем как сейчас, когда они связаны… Но я заставила себя думать о приятном, о том, что я сделаю, когда вернусь домой. И вспомнила картину, которую хотела купить. Гавань с парусными яхтами. И я обещала себе, что куплю ее сразу же, как вернусь. И купила.

Ее голос становился все тише, и он старался слушать изо всех сил, чтобы не упустить ни словечка.

— И я думаю, нам надо придумать для тебя что-то хорошее, по-настоящему. Ты знаешь, твой папа говорит, что Луфтсы совсем собрались во Флориду.

Нийл почувствовал, как гигантский кулак стиснул его грудь.

— Успокойся, Нийл. Помни: вдох… выдох… дыши медленно. Ну, так когда твой папа показывал мне ваш дом, и я увидела комнату Луфтсов и посмотрела из окна, словно бы на свою картину. Ведь оттуда видны и гавань, и яхты, и пролив, и остров. И на твоем месте, когда Луфтсы уедут во Флориду, я бы взяла эту комнату себе. Поставила бы там книжные шкафы, и полки для твоих игр, и письменный стол. А альков такой большой, что ты мог бы разместить там рельсы для своих поездов. Твой папа говорит, что ты раньше очень любил свои поезда. Когда я была девочкой, то тоже играла с поездами. По правде сказать, у меня и сейчас есть замечательные лайонские поезда, которые прежде были моего папы. Вот какие они старинные. Я бы хотела подарить их тебе…

Когда Луфтсы уедут во Флориду… Когда Луфтсы уедут во Флориду… Шэрон не думает, что он уедет с ними, Шэрон думает, что ему надо взять их комнату себе.

— И я сейчас испугана, и мне неудобно лежать, и я очень бы хотела выбраться отсюда, но я рада, что ты со мной, и я расскажу твоему папе, как смело ты себя вел и как ты старался дышать медленно и не кашлять.

Тяжелый черный камень, который, казалось, всегда давил грудь Нийла, немножко сдвинулся. Вот так он раскачивал молочный зуб, перед тем как тот выпал. Голос Шэрон покачивал камень взад-вперед, взад-вперед. И вдруг Нийла сморил сон. Руки у него были связаны, но он мог шевелить пальцами и провести ими по руке Шэрон, пока не нашел того, что искал — край ее рукава, за который мог держаться. Зажав в пальцах мягкую шерстяную ткань, он уснул.

Тяжелое, хриплое дыхание обрело размеренность. Шэрон со страхом вслушивалась в хрипы, ощущала, как тяжело вздымается грудь Нийла. Комната была такой леденящей, такой сырой, а Нийл уже простужен! Но по крайне мере, лежа вплотную, они греются друг о дружку.

Который сейчас час? Сюда они попали сразу после половины восьмого. Этот человек… Лиса… провел с ними несколько часов. Давно он ушел? Наверное, уже полночь. И наступил вторник. Лиса сказал, что они пробудут тут до среды. Как Стив сможет за один день собрать восемьдесят две тысячи долларов? И почему такая дурацкая цифра? Попробует ли он связаться с ее родителями? Это будет нелегко, они же сейчас в Иране. Когда Нийл проснется, она расскажет ему про это и про то, что ее отец инженер.

«В среду утром мы с тобой уедем, и я оставлю сообщение, где найти мальчишку». Она проанализировала это обещание. Надо будет притворяться, что она хочет уехать с ним. Как только Нийл останется в безопасности и на вокзале она окажется с похитителем одна, можно начать кричать. И не важно, что он может с ней сделать, рискнуть необходимо.

Почему, во имя всего святого, он их похитил? И как странно он смотрит на Нийла. Словно ненавидит его и… и боится. Но это невозможно!

Он не снял повязку с глаз Нийла, потому что боится, как бы Нийл его не узнал. Может, он из Карли? Если это так, может ли он оставить Нийла в живых? Нийл увидел его, когда он ворвался в дом. Нийл уставился на него. Нийл узнает его, если снова увидит. Конечно! И он тоже должен это понимать. Решил ли он убить Нийла, едва получит деньги?

Да, решил.

Если он и выведет ее отсюда, для Нийла это будет поздно.

Страх и гнев заставили ее теснее прижаться к Нийлу, попытаться укрыть его женским изгибом своего тела.

Завтра. В среду.

Вот что, наверное, чувствует сейчас миссис Томпсон. Сию минуту. Эту ярость, страх, беспомощность. Извечное стремление защитить свое дитя, Нийл — сын Стива, а Стив уже столько страдал. Стив, наверное, вне себя от отчаяния. Он и миссис Томпсон терпят одинаковую муку.

Она не винила миссис Томпсон за ее вспышку. Она не верила в то, что говорила. Не могла верить. Рон виновен, и все могут думать только так. Вот чего не понимает миссис Томпсон: единственный способ спасти его был в массовых протестах против смертной казни вообще.

Во всяком случае, она, Шэрон, старалась ему помочь. Стив, о Стив, мысленно вскрикнула она, теперь ты понимаешь? Теперь ты видишь?

Она попробовала потереть руки о стену. Шлакоблоки были шершавыми, зазубренными, но веревки были завязаны так, что она только обдирала кожу с костяшек пальцев и боковой стороны ладони.

Когда вернется Лиса, она скажет, что ей нужно в уборную. Ему придется развязать ее. Ну и тогда… может быть…

Эти фотографии. Он убил этих женщин. Только маньяк способен фотографировать, убивая, а потом увеличить снимки до таких размеров.

И он сфотографировал ее!

Бомба! Что, если кто-то подойдет к двери? Если бомба взорвется, она, и Нийл, и сколько еще людей? Насколько она мощная?

Она попыталась молиться, но только повторяла: «Пожалуйста, пусть Стив найдет нас вовремя, пожалуйста, не отнимай у него сына».

Так, наверное, молится миссис Томпсон: «Пощади моего сына!»

«Ответственной за это я считаю вас, мисс Мартин!»

Время ползло мучительно. Боль в руках и ногах сменилась онемением. Какое чудо, что Нийл спит. Порой он стонал, у него прерывалось дыхание, он хрипел, но затем снова погружался в неспокойный сон.

Наверное, уже близко утро. Погромыхивание поездов слышалось чаще. В котором часу открывается вокзал? В пять? Значит, уже пять.

К восьми часам вокзал будет кишеть народом. Что, если бомба взорвется?

Нийл беспокойно зашевелился и что-то забормотал. Она не разобрала слов. Он просыпался.

Нийл попробовал открыть глаза и не сумел. Ему было надо в уборную. Руки и ноги у него болели. Дышать было трудно. Тут он вспомнил, что случилось. Он побежал к двери, сказал «ну да!» и открыл ее. Зачем он это сказал?

Он вспомнил.

И почувствовал, как камень движется взад и вперед у него в груди. Он чувствовал дыхание Шэрон на своем лице. Издали донесся звук поезда.

Звук поезда.

И мамочка. Он сбежал вниз.

И человек дал мамочке упасть и повернулся к нему.

А потом человек наклонился над мамочкой, мокрый от пота, испуганный.

Нет.

Человек, который толкнул дверь вчера вечером, который стоял над ним и смотрел вниз на него. Он и раньше так…

Он побежал к нему. Дал мамочке упасть и побежал к нему. Он вытянул руки и посмотрел вниз на него.

И что-то случилось.

Звонок. Звонок в входную дверь.

Человек убежал. Нийл смотрел, как он убегает.

Вот почему ему все снился и снился этот день. Из-за кусочка, который он забыл… самый страшный, когда человек побежал к нему, и вытянул руки, и нагнулся к нему…

Человек…

Человек, который разговаривал с мистером Луфтсом…

А вчера ночью ворвался в дом и встал над ним.

— Шэрон… — Голос Нийла был приглушенным, хриплым, в груди у него клокотало.

— Что, Нийл? Я здесь.

— Шэрон, этот человек, плохой человек, который нас вязал…

— Да, милый… не бойся. Я с тобой.

— Шэрон, это тот человек, который убил мою маму.

Глава 25

Комната! Лалли нужна была ее комната. И не важно, как там холодно. Положить газеты между двумя ее одеялами, и ей будет тепло. Она так стосковалась по комнате. Ночлежка на Десятой-авеню, где она, Рози и еще некоторые ночевали зимой, была всегда полна. А ей было нужно время побыть наедине с собой. Ей нужна была ее комната, чтобы мечтать.

Давным-давно, когда она была молода, Лалли, прочитав колонку Лоуэллы Парсонс и Хедды Хоппер, убаюкивала себя, придумывая, будто она не школьная учительница, некрасивая старая дева, а кинозвезда и приезжает на нью-йоркский вокзал, где ее уже ждет толпа репортеров и фотографов.

Иногда она выходила из вагона «Туэнти сенчюри лимитед» вся в белых песцах или же в строгом шелковом костюме с перекинутым через руку собольим манто, а секретарша несла шкатулку с ее драгоценностями.

А однажды она представила себе, что на ней уже вечерний туалет, так как она направляется прямо на премьеру своего фильма на Бродвее — в бальном платье, какое Джинджер Роджерс носила в «Цилиндре».

Постепенно мечты померкли, она привыкла к своей жизни — однообразной, скучной, одинокой. Но когда она приехала в Нью-Йорк и начала все время проводить на Центральном вокзале, она словно вновь переживала свою карьеру кинозвезды без всякого притворства.

Ну а когда Расти дал ей ключ от комнаты, подарив возможность уютно спать на ее вокзале, слушая приглушенные звуки ее поездов, приходящих и уходящих… ей больше нечего было желать.

В 8.30 во вторник утром, держа свои сумки, она сошла в нижний зал и направилась к перрону на Маунт-Вернон. Она намеревалась спуститься по пандусу с людьми, садящимися на поезд 8.50, а оттуда проскользнуть к себе в комнату. По дороге она зашла в закусочную в галерее, ведущей к «Билтмору», и взяла кофе с плюшкой. Она уже выудила из урны «Тайм» и «Ньюс».

Мужчина, стоявший перед ней, показался почему-то знакомым. Так он же вчера испортил все ее планы, спустившись на маунт-вернонский перрон с девушкой в сером пальто! Со злостью она услышала, как он потребовал два кофе, булочки и молоко. Враждебным взглядом она следила, как он заплатил и взял пакет. Может, он работает где-то тут? Нет, вряд ли.

Выйдя из закусочной, она нарочно пошла через зал очень медленно, чтобы знакомые охранники ничего не заметили. Но наконец она добралась до пандуса, спускающегося к путям на Маунт-Вернон. Посадка уже началась. Люди торопливо шли к поезду. Лалли с облегчением пошла в ногу с ними по перрону. Они вскакивали в вагоны, а она тихонько обогнула последний вагон и свернула вправо. Еще несколько шагов, и она исчезнет из виду.

И тут она увидела его. Мужчину, который только что купил кофе, булочки и молоко. Мужчину, который спустился сюда вчера вечером. Она видела только его спину. Он юркнул в вибрирующий сумрак вокзальных недр.

Идти он мог только в одно место…

Ее комната!

Он нашел ее комнату! Вот почему вчера вечером он шел по перрону. Он не ждал поезда. Он пошел в ее комнату с девушкой.

И взял он два кофе и четыре булочки. Значит, девушка все еще там.

Горькие слезы разочарования навернулись на глаза Лалли. Они захватили ее комнату! На помощь ей пришла ее способность находить выход из положения. С этим она справится. Избавится от них! Выждет, а когда убедится, что он ушел, войдет в комнату и предупредит девушку, что полицейские знают, что они тут, и вот-вот придут их арестовать. Это ее спугнет! У него вид бандитский, но девушка вроде бы не из тех, кто околачивается на вокзалах. Она, конечно, сбежит и заберет его с собой.

С угрюмой радостью предвкушая, как она надует захватчиков, Лалли повернулась и пошла в верхний зал ожидания. Ее воображение рисовало девушку, которая сейчас, наверное, валяется на ее, Лалли, койке и ждет, когда дружок принесет ей завтрак. «Не очень-то располагайся там, мисс, — подумала она, — очень скоро придется тебе поджать хвост».

Глава 26

Стив, Хью, Луфтсы и агент Хэнк Ламонт сидели за обеденным столом. Дора Луфтс только что принесла кофейник и горячие кукурузные оладьи. Стив поглядел на них без всякого интереса. Он поддерживал подбородок ладонью. Недавно вечером Нийл сказал ему: «Пап, ты всегда говоришь, чтобы я не клал локти на стол, а сам всегда их кладешь!»

Он смигнул эту мысль. Не надо. Не надо! Думай о том, что можно сделать. Он всмотрелся в Билла Луфтса. Билл явно ночью напился для утешения. Глаза у него были налиты кровью, а руки тряслись.

Они только что прослушали запись из девятнадцати слов первого телефонного звонка. Распознать что-либо знакомое в приглушенном искаженном голосе было невозможно. Хью проиграл запись три раза, потом выключил ее.

— Ну ладно. Мы отнесем запись миссис Перри, как только мистер Перри нам позвонит, и послушаем, что скажет она. Ну а пока совершенно необходимо, чтобы мы кое в чем разобрались. — Он сверился с лежащим перед ним списком. — Во-первых, здесь круглые сутки будет дежурить агент, пока все не кончится. Думается, человек, который называет себя Лиса, достаточно умен, чтобы не звонить сюда или к Перри. Он, конечно, сообразит, что мы прослушиваем эти телефоны. Но всегда остается возможность… Мистеру Питерсону надо поехать в Нью-Йорк, и если телефон зазвонит, миссис Луфтс, сразу же снимите трубку. Агент Ламонт будет слушать по параллельному аппарату, и мы запишем звонок. Но если похититель все-таки позвонит, не паникуйте. Постарайтесь подольше задержать его у телефона. Вы сумеете?

— Постараюсь, — сказала Дора дрожащим голосом.

— А школа Нийла? Вы позвонили туда, предупредили, что он заболел?

— Да. Ровно в восемь тридцать, как вы велели.

— Очень хорошо. — Хью повернулся к Стиву. — Вы звонили к себе в редакцию, мистер Питерсон?

— Да. Издатель вчера посоветовал мне увезти Нийла на несколько дней… чтобы его не было тут завтра… когда казнят Томпсона. Я попросил передать ему, что так и сделаю.

Хью сказал Биллу Луфтсу.

— Мистер Луфтс, я бы хотел, чтобы вы никуда отсюда не выходили, по крайней мере сегодня. Кто-нибудь этому удивится?

Дора Луфтс невесело усмехнулась.

— Только завсегдатаи «Мельничной таверны», — заметила она.

— Ну хорошо, благодарю вас обоих. — Тон Хью недвусмысленно предлагал Луфтсам уйти. Они встали и ушли на кухню, неплотно притворив за собой дверь.

Хью перегнулся и захлопнул ее со стуком. Он поднял бровь.

— По-моему, Луфтсы знают все, что говорится в этом доме, мистер Питерсон, — сказал он. Стив пожал плечами.

— Знаю. Но Билл с первого числа этого года на пенсии, и они оставались здесь только из одолжения мне. Им не терпится уехать во Флориду.

— Вы сказали, что они жили здесь два года.

— Чуть дольше. Дора была нашей приходящей прислугой. Раз в неделю еще до того, как родился Нийл. Видите ли, наш прежний дом был всего в шести кварталах от этого. Они копили деньги, чтобы уехать. Когда Нину убили, мы только-только переехали сюда, и мне был нужен кто-то, чтобы присматривать за Нийлом. Я предложил им большую комнату на третьем этаже. Так они могли сэкономить на квартплате, а Доре я платил столько, сколько она получала за уборку в остальных своих домах.

— Ну и как все обернулось?

— В целом неплохо. Они оба очень привязаны к Нийлу, и она очень заботлива с ним… даже чересчур. Но с тех пор как у Билла появилось столько свободного времени, он начал пить. Честно говоря, я буду рад, когда они уедут.

— А что их удерживает? — резко спросил Хью. — Деньги?

— Нет, не думаю. Доре очень хотелось бы увидеть, как я опять женюсь, чтобы у Нийла снова была мать. Дора, в сущности, добрейшая душа.

— И с Шэрон Мартин вы были близки к этому?

От улыбки Стива веяло зимним холодом.

— Надеюсь.

Он нетерпеливо вскочил и отошел к окну. Снова сыпал снег, безмятежно, бесшумно. Ему показалось, что своей жизнью он управляет не больше, чем любая из этих снежинок — своим падением и тем, что с ней случится потом… Ляжет на куст, на траву, на мостовую, чтобы растаять или смерзнуться, чтобы ее смели, переехали колесом, раздавили подошвой.

У него в мыслях Появилась какая-то легкость, и он сознательно вынудил себя вернуться в настоящее. Он просто не мог больше беспомощно сидеть здесь в парализующем ожидании.

— Я возьму банковскую книжку и поеду в Нью-Йорк, — сказал он Хью.

— Погодите, мистер Питерсон. Мы должны кое-что обсудить.

Стив молча ждал.

— Что произойдет, если вы не получите записи с голосами вашего сына и Шэрон?

— Но он же обещал…

— А как он вам ее передаст, если запишет их? Вдруг у него сорвется? Важно другое: готовы вы отдать деньги без доказательства?

Стив взвесил его слова.

— Да. Я не рискну пойти ему поперек. Что, если он оставит пленку или кассету в каком-то месте, чтобы ее забрали… и тогда, если я не выполню…

— Ладно. Пока отложим. Если до двух дня, когда он позвонит вам на Пятьдесят девятую улицу, она не будет получена, можно потянуть время… Скажите ему, что вы ее не получили. Если он заявит, что где-то ее оставил, ее нетрудно будет забрать. Еще вопрос. Вы хотите дать ему настоящие деньги? Мы могли бы снабдить вас фальшивыми, которые легко проследить.

— Я не могу так рисковать. Деньги эти отложены на образование Нийла. Если с ним что-то случится…

— Хорошо. Значит, вы снимите деньги со своего счета. Возьмите аккредитив на Федеральный резервный банк. Наши люди сфотографируют там деньги для выкупа. Так у нас будет хоть какая-то зацепка…

— Я не хочу, чтобы деньги были как-либо помечены, — перебил Стив.

— Я говорю не о том, что их пометят. Но похититель никак не сможет узнать, что мы их сфотографировали. Но это потребует времени. Восемьдесят две тысячи долларов десятками, двадцатками и пятидесятками — это большая груда купюр.

— Я знаю.

— Мистер Питерсон, я хотел бы настоять, чтобы вы приняли определенные предосторожности. Во-первых, разрешите нам установить камеры на вашей машине. Так мы можем получить какую-нибудь подсказку, после того как вы вступите в контакт с похитителем. Его фото или номер машины, на которой он приедет. Еще нам хотелось бы установить на вашей машине сигнальное устройство, чтобы мы могли следовать за вами в отдалении. Гарантирую, что заметить их будет невозможно. И наконец — но решать вам — мы предпочли бы встроить в чемодан с деньгами следящее электронное устройство.

— А если оно будет обнаружено? Похититель поймет, что я обратился к вам.

— А если вы от него откажетесь — и больше ничего не узнаете? Заплатите деньги, но ни вашего сына, ни Шэрон не увидите. Поверьте, мистер Питерсон, наша главная задача — вернуть их целыми и невредимыми. Потом мы примем все меры, чтобы найти похитителя. Но решать вам.

— А что сделали бы вы, будь это ваш сын и… ваша жена?

— Мистер Питерсон, мы ведь имеем дело не с честными людьми. Вы заплатите деньги, но это еще не значит, что их отпустят. Может быть, отпустят. Но — может быть! А может, их просто бросят где-то, откуда сами они освободиться не смогут. Надо учитывать и такой вариант. Если мы сумеем проследить похитителя по электронному сигналу, то хотя бы площадь поисков значительно сузится.

Стив беспомощно пожал плечами.

— Делайте, что считаете нужным. В Нью-Йорк я поеду на машине Билла.

— Нет. Лучше возьмите свою машину и поставьте ее на стоянке у станции, как обычно. Вполне возможно, что за вами следят. Наш агент будет сопровождать вас на значительном расстоянии. Оставьте ключи на полу. Мы заберем машину, установим приборы и вернем ее на место к вашему возвращению. А с деньгами вы отправитесь…

Стив сел на поезд 10.30, который опаздывал на десять минут, и на Центральный вокзал прибыл в 11.35. Он пошел пешком по Парк-авеню с большим пустым чемоданом в руке.

Тоска и безнадежность все больше охватывали его, пока он добирался от вокзала до Пятьдесят первой улицы. В этот второй день снегопада ньюйоркцы с обычным своим умением приспосабливаться к обстоятельствам, заполнили улицы. В том, как они ступали по обледенелым вновь тротуарам и огибали сугробы, даже чувствовалась особая бодрость. Вчера утром он стоял с Шэрон под валящим снегом в нескольких кварталах отсюда, и он зажал ее лицо в ладонях, и поцеловал на прощание. Ее губы остались неподвижными — как его губы, когда Нина поцеловала его на прощание в тот день.

Он вошел в банк. Услышав, что он хочет снять со счета Нийла всю сумму, кроме двухсот долларов, кассирша подняла бровь и вышла посоветоваться со старшим вице-президентом, который тут же подошел к Стиву.

— Мистер Питерсон, — спросил он, — какие-нибудь затруднения?

— Нет, мистер Страусс. Я просто хочу снять деньги со счета.

— Я должен попросить вас заполнить штатный и федеральный бланки. Когда речь идет о такой сумме, это обязательно. Надеюсь, нет никаких претензий к тому, как мы распоряжались счетом вашего сына.

Стив с усилием сохранил спокойный тон и выражение лица.

— Ни малейших.

— Отлично. — Тон вице-президента стал холоднопрофессиональным. — Заполнить бланки вы можете за моим столом. Сюда, прошу вас.

Стив механически написал требуемые сведения. К тому времени, когда он кончил, кассирша принесла аккредитив.

Мистер Страусс быстро подписал его, отдал Стиву и встал. Лицо его стало чуть озабоченным.

— Я не хотел бы показаться навязчивым, но, мистер Питерсон, ничего не случилось? Быть может, мы могли бы как-то помочь.

— Нет, нет! — Стив встал. — Благодарю вас, мистер Страусс. — Собственный голос показался ему напряженным и неубедительным.

— Надеюсь, что так. Мы вас очень ценим как клиента нашего банка и, надеюсь, как друга. Если все-таки есть какая-то проблема и если мы можем помочь, дайте нам такой шанс. — Он протянул руку, и Стив ее крепко пожал.

— Вы очень добры, но все в полном порядке, уверяю вас.

Он вышел с чемоданом, подозвал такси и дал адрес Федерального резервного банка. Там его проводили в комнату, где хмурые агенты ФБР торопливо пересчитывали и фотографировали купюры, которые ему должны были выдать по аккредитиву. Он тоскливо следил за ними.

«Король сидел в своей конторе, и деньги он считал» — звучала в его мозгу детская песенка. Нина напевала ее Нийлу, укладывая его спать.

Он вернулся на Центральный вокзал как раз вовремя, чтобы опоздать на поезд 3.05. До следующего оставался час. Он позвонил домой. Ответила Дора, и агент Ламонт сообщил в свою трубку, что ничего нового нет. И о кассете — ничего. Когда он вернется, Хью Тейлор уже будет там.

Мысль, что каким-то образом надо убить целый час, привела Стива в ужас. У него разболелась голова: жгучая боль возникала в центре лба и опоясывала голову с двух сторон, точно завинчивающийся обруч. Он вспомнил, что ничего не ел с середины прошлого дня.

«Устричный бар». Он спустится туда, закажет устричную похлебку и чего-нибудь выпить. Он прошел мимо телефона, по которому накануне пытался дозвониться Шэрон. Так начался этот кошмар. Когда трубку не сняли, он понял, что что-то не так. Всего двадцать часов назад, а кажется — целая жизнь.

Двадцать часов. Где сейчас Шэрон и Нийл? Им дали что-нибудь поесть? И на улице такой холод! Они хотя бы в теплом месте? Если у нее была такая возможность, Шэрон сделала для Нийла все, что в ее силах, он знал это. Что, если бы Шэрон сняла трубку, когда он звонил вчера? Что, если бы они провели вечер вместе, как было задумано? Когда Нийл ушел бы спать, он собирался сказать: «Ты получишь не так уж много, Шэрон. Наверное, ты найдешь что-нибудь гораздо лучше, если подождешь, но не жди. Выходи за меня замуж. Нам хорошо вместе».

Вероятно, она отказала бы ему. Ее возмущала его точка зрения на смертную казнь. Да, он был уверен, беспощаден, убежден, что прав.

И мать Рональда Томпсона сейчас испытывает то же? Даже когда для этого мальчика все будет кончено, ее страдания продлятся всю ее жизнь.

Как и его, если что-нибудь случится с Шэрон и Нийлом.

Вокзал становился все оживленнее. Начальники, отправившиеся домой пораньше, чтобы не попасть в толкучку часа пик, бодро шагали к нью-хэвинским поездам, которые доставят их в Уэстчестер и Коннектикут. Женщины, возвращающиеся с дневными покупками, проходили через зал, изучали расписание, прикидывая, успеют ли они добраться домой, чтобы вовремя приготовить ужин.

Стив спустился в нижний зал и вошел в «Устричный бар», почти пустой. Обеденная суматоха давно кончилась. А для любителей коктейлей и тем более ужинающих было слишком рано. Он сел у стойки и сделал заказ, придавливая чемодан ногой.

Месяц назад они с Шэрон встретились здесь перекусить. Она была радостно взволнована всеобщей поддержкой ее кампании за замену казни Томпсона пожизненным заключением. «Мы добьемся, Стив», — сказала она убежденно. Она была такой счастливой, ведь она вкладывала в это всю душу. И говорила о своей предстоящей поездке, чтобы завербовать еще и еще сторонников.

«Мне будет тебя не хватать», — сказал он.

«А мне — тебя».

«Я люблю тебя, Шэрон. Я люблю тебя, Шэрон. Я люблю тебя, Шэрон». Сказал ли он это тогда?

Он жадно выпил мартини, которое поставил перед ним бармен.

Он сидел в «Устричном баре», не прикасаясь к дымящейся, пузырящейся похлебке, а без пяти минут четыре он уплатил по счету и поднялся в верхний зал к поезду на Карли. Пробираясь в вагон для курящих, он не заметил, что мужчина на задней скамейке в том вагоне, в который он вошел, укрыл лицо за газетой. И только когда он прошел мимо, газета была чуть-чуть опущена и поблескивающие глаза следили, как он удаляется по проходу, держа тяжелый чемодан.

Тот же пассажир сошел на платформе Карли, однако выждал там, пока Стив не прошел на стоянку к своей машине и не уехал — в машине, в фарах и за зеркалом заднего вида которой теперь были спрятаны мощные камеры.

Глава 27

Гленда Перри спала до часа дня. Разбудил ее шум машины Мэриен, отъезжавшей от дома. Не открывая глаз, она лежала неподвижно и ждала. Но боль, которая часто сопровождала пробуждение, не возникла. Ночью было так плохо! Гораздо хуже, чем она призналась Роджеру. Только он, наверное, догадался, и она знала, что доктору не нравится ее кардиограмма.

Нет, в больницу она не ляжет! Они так напичкают ее транквилизаторами, что она ничего не будет соображать. Нет, этого она не допустит. И она знает, почему боли участились. Все этот мальчик, Рональд Томпсон. Он такой юный, а ее показания помогли вынести ему смертный приговор.

«Он сбил вас с ног, миссис Перри…»

«Да, он выбежал из дома».

«Было темно, миссис Перри. Вы уверены, что убегал именно он?»

«Абсолютно. Он задержался в дверях, перед тем как столкнуться со мной. В кухне горел свет…»

А теперь Нийл и Шэрон. О Господи, дай, дай мне вспомнить. Она закусила губу… кольнула боль… нет, не волнуйся. Это только помешает. Думай же. Бога ради, думай! Она сунула таблетку под язык. Уймет боль, прежде чем она станет сильной. Лиса. То, как он произнес это слово. С чем это ассоциируется? И ведь было недавно.

Дверь приоткрылась, и она увидела, что на нее смотрит Роджер.

— Входи, милый, я не сплю.

— Как ты себя чувствуешь? — Он подбежал к ней, взял за руку.

— Неплохо. Я долго спала?

— Больше четырех часов.

— А кто это сейчас уехал?

— Миссис Воглер.

— Я совсем забыла. Что она делала?

— Хлопотала в кухне. Залезла на стремянку, снимала вещи с верхних полок.

— Слава Богу. Я боялась тянуться туда, а они такие пыльные. Роджер, что-нибудь случилось? Стив говорил с… с Лисой?

Роджер объяснил:

— …так что они обменялись только двумя-тремя словами. Ты готова послушать?

— Да.

Четверть часа спустя, сидя на постели с чашкой чая в руке, Гленда увидела, как в комнату вошел Хью Тейлор.

— Вы очень добры, миссис Перри. Я понимаю, что вам это трудно.

Она отмахнулась.

— Мистер Тейлор, мне очень стыдно, что я проспала все утро. Включите, пожалуйста.

Она внимательно вслушивалась, когда Хью включил кассету.

— Так тихо! Невозможно ничего разобрать.

Напряженное ожидание исчезло с лица Хью. Он сказал ровным тоном:

— Что ж, большое спасибо, миссис Перри. Мы проанализируем запись, чтобы установить особенности голоса. Для суда это не доказательство, но когда мы арестуем похитителя, голос может помочь его опознанию.

Он взял диктофон.

— Нет… погодите! — Гленда протянула руку к аппарату. — Эта ваша собственная запись звонка?

— Нет, мы записывали и на пленку и на кассету.

— Вы мне ее не оставите?

— Зачем?

— Потому что я знаю того, с кем говорила вчера. Сейчас я собираюсь восстановить в памяти все до единого, что делала в последние недели. И может быть, вспомню. Ну и мне может понадобиться послушать запись еще раз.

— Миссис Перри, если бы вы сумели вспомнить… — Хью закусил губу, перехватив предостерегающий взгляд Роджера Перри.

Он быстро вышел из комнаты, и Роджер вышел за ним. Когда они спустились с лестницы, Роджер сказал:

— Почему вы хотели, чтобы миссис Воглер осталась здесь сегодня? Не подозреваете ли вы?..

— Нельзя игнорировать ни единой возможности. Но она, видимо, ни при чем. Хорошая репутация, хорошая семейная жизнь, пользуется общими симпатиями. Простое совпадение, что утром она заговорила про Нийла. А кроме того, у нее на прошлый вечер наиболее прочное алиби, чем у кого-либо. И у ее мужа тоже.

— Какое?

— Кассирша видела, как она входила в кино и выходила из него. Соседи видели его дома с детьми. А почти сразу после семи они были в полицейском участке — заявляли о краже их машины.

— А, да! Она говорила про это. К счастью, машину нашли.

— Вот-вот. Паршивую восьмилетнюю машину находят, а мы не можем обнаружить хоть каких-то следов двух жертв похищения. Мистер Перри, какого вы мнения о Шэрон Мартин? По-вашему, она способна подстроить все это?

Роджер задумался.

— Насколько я могу судить, нет, ни в коем случае.

— Что бы вы сказали о ее отношениях с мистером Питерсоном?

Роджер подумал о том вечере, когда Шэрон была у них со Стивом. Она казалась невеселой, и Гленда спросила, не случилось ли чего. Стив как раз вышел на кухню за льдом, и она сказала: «Просто Нийл так упорно меня сторонится». А когда вернулся Стив, проходя мимо нее, он взъерошил ей волосы. И Роджер вспомнил выражение на их лицах.

— По-моему, они очень любили… любят друг друга, даже сильнее, чем сами отдают себе в этом отчет. Мне кажется, Шэрон тревожилась из-за того, что Нийл ее сторонился, и Стива это тоже тревожило. И еще его финансовое положение оставляет желать лучшего. Все, что у него было, он вложил в «События». Убежден, что журнал себя оправдает, но пока ситуация его беспокоила. Он мне сам говорил.

— И еще — казнь Томпсона.

— Да. Мы с Глендой оба надеялись, что Шэрон удастся его спасти.

Гленда очень страдает из-за своей роли в этом деле.

— Шэрон хотела, чтобы мистер Питерсон ходатайствовал за него перед губернатором?

— Мне кажется, она понимала, что он этого не сделает и что чисто эмоциональная просьба только ожесточит губернатора. Не забывайте, губернатор уже подвергалась резким нападкам за то, что дважды отсрочивала казнь Томпсона.

— Мистер Перри, что вы думаете о Луфтсах? Могут они быть причастны к случившемуся? Они копят деньги, они знают ваш телефонный номер. И могли знать про деньги Нийла.

Роджер покачал головой.

— Ни в коем случае. Если Дора что-нибудь покупает для Гленды, то потом двадцать минут проверяет, точно ли она отдала ей сдачу. И он такой же. Иногда он отгоняет мою машину на техобслуживание, а потом всегда хвастает, сколько он для меня сэкономил. Я бы сказал, что оба болезненно честны и ни на что даже отдаленно подобное не способны.

— Ну хорошо. Я знаю, вы тут же позвоните нам к Питерсону немедленно, если у миссис Перри… будет… что сказать нам.

Хэнк Ламонт встретил Хью в прихожей, и явно с новостями. Хью не стал тратить время на прелиминарии.

— Что у вас?

— Миссис Томпсон.

— Так что?

— Вчера вечером она разговаривала с Шэрон Мартин.

— Она… что-о?!

— Нам сказал Томпсон. Дон и Стэн говорили с ним в его камере. Сказали, что сыну Питерсона угрожали, и предупредили, что, если его друзья что-то замышляют, будет лучше, чтобы мы узнали их фамилии, пока они чего-нибудь не натворили.

— Они не проговорились, что Шэрон и Нийл похищены?

— Конечно, нет.

— Что сказал он?

— Он чист. В прошедшем году его навещали только мать, его адвокат и приходский священник. Его школьные друзья теперь уже в колледжах. Он назвал нам их фамилии. Все они в других городах. Однако он сказал нам, что Шэрон звонила его матери.

— С матерью они говорили?

— Да. Она живет в мотеле вблизи от тюрьмы. Они ее отыскали.

— В мотеле?

— Нет, в церкви. Уповает на Бога, Хью. Стоит там на коленях и молится. Не верит, что ее сына завтра казнят. Не верит этому. По ее словам, Шэрон позвонила за несколько минут до шести. Хотела узнать, не может ли она что-нибудь сделать. Призналась, что она накричала на нее, упрекала за то, что она разъезжала по стране и повторяла, что мальчик виновен. Пригрозила, что не знает, что сделает с Шэрон, если мальчика казнят. Что скажете?

— А если так? Шэрон Мартин разволновалась после этого звонка, — сказал Хью. — Возможно, даже признала, что в словах матери есть доля правды. Она в отчаянии и звонит кому-то, чтобы он забрал ее и мальчика. Задумывает трюк — придать этому вид похищения, а потом объявить Нийла заложником за жизнь Томпсона.

— Не исключено, — сказал Хэнк.

Лицо Хью посуровело.

— По-моему, это более чем не исключено. По-моему, беднягу Питерсона словно на куски режут, а миссис Перри вот-вот сляжет с инфарктом, потому что Шэрон Мартин вообразила, будто может манипулировать правосудием.

— Что будем делать?

— Вести себя так, словно это настоящее похищение. И раскопаем все, что сумеем о Шэрон Мартин, ее друзьях и особенно о тех, кто живет где-нибудь поблизости. Если бы миссис Перри вспомнила, где она слышала этот голос, мы сразу бы покончили с этим делом.

У себя в спальне Гленда снова и снова прослушивала кассету. «Питерсон… через десять минут я тебе позвоню в будку бензоколонки за двадцать первым съездом». Она беспомощно покачала головой и выключила диктофон. Нет, так ничего не выйдет. Начни-ка восстанавливать последние две недели. Но что, что такого в этой кассете?

Вчера она из дома не выходила вовсе. Звонила в аптеку… и еще Агнес, а потом Джули о больничном пособии… Чип и Мария позвонили из Калифорнии и дали ей послушать, как лепечет маленький. И больше она к телефону не подходила, пока не позвонил Лиса.

В воскресенье они с Роджером поехали на машине в Нью-Йорк сразу после церкви, перекусили в «У Пьера», а потом отправились в Карнеги-Холл послушать Серкина. По телефону она вообще ни с кем не говорила.

В субботу она была у обойщика насчет новых чехлов на мебель. И сделала прическу… Или это было в пятницу? Она нетерпеливо помотала головой. Так ничего не получится. Она встала с кровати, медленно подошла к бюро и взяла свой ежедневник. Надо попросить, чтобы Роджер принес ей из кухни календарь. Иногда она записывала на нем предстоящие дела. Еще квитанции. Она их все сохраняла, а на них есть даты. Они помогут ей вспомнить, куда она заезжала. И чековая книжка. Она достала чековую книжку из ячейки, квитанции из ящичка.

Потом вернулась с ними в постель, вздыхая, потому что в груди начинало жать и возникала острая боль. Протягивая руку за нитроглицериновыми таблетками, она нажала кнопку диктофона и снова приглушенный сиплый шепот вполз ей в уши: «Питерсон… через десять минут я тебе позвоню в телефонную будку бензоколонки за двадцать первым съездом».

Глава 28

Возвращаясь из телефонной будки, он думал о кассете. После того как он запишет Шэрон и мальчишку, сделать это?

А почему бы и нет?

Он отправился прямо на Центральный вокзал. Лучше спуститься к ним, пока еще там многолюдно. У этих охранников прямо инстинкт на людей, которым, собственно, нечего делать на вокзале.

Шэрон и мальчишка, вероятно, вчера не ужинали. Значит, они голодны. А он не хочет, чтобы ее мучил голод. Но скорее всего она есть не станет, если он не покормит и сопляка. При мысли о мальчишке ему стало не по себе. Пару недель назад он чуть не спаниковал, когда посмотрел в дверь и увидел, как мальчишка пучится на него из машины. Ну прямо как в его снах — округлившиеся карие глаза, только почти черные — так расширились зрачки, и обвиняют, вечно обвиняют.

Ну, завтра все будет позади. Придется купить Шэрон билет на самолет. Сейчас у него на это не хватит денег, но к завтрашнему дню они у него будут. Можно заказать. Но на какую фамилию? Надо придумать ей фамилию.

Вчера в «Сегодня» ее представили как журналистку и автора бестселлера. Она известный человек и очень популярный. Вот почему особенно чудесно, что она так сильно в него влюблена.

Она очень известна.

Она выступала в программе «Сегодня».

Ее могут узнать многие и многие. Нахмурившись, он остановился, и на него наткнулась женщина, торопливо шагавшая позади него. Он свирепо уставился на нее, а она сказала «извините» и удалилась от него по тротуару. Он смягчился. Она не нарочно. И она ему улыбнулась. Искренне улыбнулась. Ну ему начнут улыбаться многие и многие женщины, когда узнают, сколько у него денег.

Он неторопливо пошел дальше по Ленсингтон-авеню. Автобусы размазали выпавший снег в грязную слякоть. Но она замерзала повсюду, кроме непосредственно проезжей части мостовой. Жаль, что идет он не в «Билтмор»! Номер такой уютный. Среди таких удобств ему еще жить не приходилось.

Он останется с Шэрон и ребенком до середины дня. Потом поедет поездом в Карли и заглянет к себе проверить, не обращался ли к нему кто-то. Ни к чему, чтобы люди недоумевали, куда он девался. А вот где оставить кассету? Вдруг Питерсон откажется платить, если не получит ее.

А деньги необходимы. Оставаться дольше в графстве Фейрфилд теперь опасно. А у него есть благовидный предлог уехать. Все ждут, что он уедет.

«Кто-нибудь неожиданно уехал отсюда?» — будут спрашивать легавые.

«Он?.. нет… он жаловался, что теряет помещение. Просил старика продлить аренду…»

Но это было до двух последних девочек. «Убийца на ГВ» называли его газеты. Если бы они знали!..

Он даже присутствовал на заупокойной службе по Каллахен. На заупокойной службе!

И вдруг он сообразил, где оставить кассету, где ее обязательно найдут вечером и доставят по назначению.

Довольный, он вошел в закусочную и заказал кофе, молоко, булочки. Он пробудет с ними некоторое время, так что пусть сразу поедят. А часть он отложит и даст им попозже, перед уходом. Нельзя, чтобы Шэрон решила, будто он недобрый человек.

Когда он сошел с перрона на Маунт-Вернон, у него появилось странное ощущение, что за ним следят. Его инстинкт редко обманывал. Он остановился и прислушался. Ему почудились какие-то звуки, и он на цыпочках прокрался обратно. А! Просто одна из этих старух с хозяйственными сумками поднимается по пандусу в зал. Наверное, спала на перроне.

С величайшим тщанием он высвободил проводок, приклеенный пластырем к двери. Осторожно достал ключ и вставил его в замок. И начал понемножку открывать дверь, следя, чтобы не дернуть проводок. Проскользнул в щель и закрыл за собой дверь.

Включил флюоресцентный плафон и удовлетворенно крякнул. Шэрон и мальчишка лежали точно так, как он их оставил. Мальчишка, конечно, его не увидел из-за повязки, но Шэрон у стены подняла голову. Положив картонку, он подбежал к ней и сдернул повязку с ее рта.

— Она же была не очень тугой, — сказал он, потому что в ее глазах ему почудился упрек.

— Да. — Она, казалось, нервничала, и как-то по-другому, чем раньше. И глаза у нее были очень испуганными. Он не хотел, чтобы она его боялась.

— Ты боишься, Шэрон? — Голос у него был отвратительно ласковым.

— А… нет… вовсе нет.

— Я принес тебе поесть.

— Как хорошо! Но, пожалуйста, снимите повязку со рта Нийла, и… пожалуйста, вы нас не развяжете… хотя бы наши руки, как прежде.

Глаза у него сощурились. Какая-то она не такая, как раньше.

— Конечно, Шэрон.

Его сильные пальцы ловко развязывали узлы, и через минуту руки у нее были свободны, а он нагнулся над мальчиком.

Нийл прижался к Шэрон.

— Успокойся, Нийл, — сказала она. — Помнишь, о чем мы говорили?

— О чем вы говорили, Шэрон?

— Ну что папа Нийла даст вам деньги, которые вам нужны, и что завтра вы сообщите его папе, куда приехать за ним. Я сказала, что уеду с вами, но его папа очень скоро придет сюда. Ведь так?

В посверкивающих глазах появилось взвешивающее выражение.

— Ты уверена, что хочешь уехать, Шэрон?

— О да, очень! Я… вы мне нравитесь, Лиса.

— Я принес тебе кофе и булочек. И молока мальчишке.

— Вы так внимательны.

Она сгибала и разгибала пальцы. Он следил, как она начала растирать запястья Нийла, как ладонью отбросила его волосы со лба. Как сжимала его руки… — точно условный знак, точно тайный сговор между ними.

Он придвинул ящик из-под апельсинов и положил на него картонку.

— Где молоко для Нийла?

Он отдал ей бумажный стакан и смотрел, как она вложила его в руку Нийла.

— Держи крепче, Нийл. Пей медленными глоточками.

Хриплое дыхание мальчишки раздражало его, тревожило, будило воспоминания.

Он достал булочки. По его требованию их густо намазали маслом — как он любил. Шэрон отломила кусок от одной и дала Нийлу.

— Держи, Нийл. Это булочка.

Голос у нее был ласковым, словно она и мальчишка что-то задумали против него. Насупившись, он смотрел, как они едят, а свой кофе выпил залпом, даже не распробовав. Они съели по булочке, допили кофе и молоко.

Пальто он не снял. Тут было очень холодно, да и в любом случае незачем рисковать, что новый костюм запачкается. Он поставил картонку с оставшимися булочками на пол, сел на ящик и уставился на них.

Когда они доели, Шэрон положила Нийла себе на колени. Дыхание мальчика было громким и натужным. Оно раздражало Лису, действовало ему на нервы. А Шэрон совсем на него не смотрела! Все растирала да растирала спину мальчишке, тихо говорила, чтобы он постарался уснуть. Лиса наблюдал, как она поцеловала Нийла в лоб, а потом положила его голову себе на плечо.

«Она — любящая душа, — думал Лиса, — и, возможно, просто хочет быть ласковой с мальчишкой». Может, убрать мальчишку прямо сейчас, чтобы она могла стать ласковой с ним. Выражение его глаз изменилось, губы раздвинулись в улыбочке, когда он представил, какими способами Шэрон будет ласковой с ним. Предвкушение горячей волной разлилось по его телу. Он вдруг заметил, что Шэрон теперь смотрит на него, и увидел, как ее руки крепче обняли мальчишку. А обнимать они должны его! Он приподнялся, собираясь подойти к койке, и его нога задела кассетник.

Кассетник! Запись, которую требует Питерсон. Нет, избавляться от мальчишки еще рано. Обманутый в своих ожиданиях, сердитый, он снова сел.

— Сейчас я запишу вас для Питерсона, — сказал он Шэрон.

— Запишете? — быстро и нервно сказала Шэрон.

Она была готова поклясться, что секунду назад он собирался что-то сделать с ними. Было что-то такое в его взгляде, в выражении его лица. Она попыталась собраться с мыслями. Вдруг есть какой-то выход? С той минуты, как Нийл сказал ей, что этот человек убил его мать, она с еще большим отчаянием жаждала вырваться отсюда. Завтра будет скорее всего поздно и для Рональда Томпсона, и для Нийла. Она не знала, в каком часу Лиса собирается вернуться за ней. Если вернется! Он хитер и, конечно, понимает, что рано или поздно ее узнают. Воспоминание о кампании, которую она затеяла, чтобы спасти Рональда, жгло и язвило ее. Его мать была права! Настаивая на его виновности, она помогла вынесению смертного приговора. И теперь только одно имело значение: спасти жизнь Нийла, спасти жизнь Рональда. Она же заслуживает всего, что может с ней произойти. И она еще сказала Стиву, что он берет на себя роль Бога!

У Лисы есть пистолет. В кармане пальто. Если обнять его, то, возможно, она сумеет вытащить пистолет.

А если случай представится, способна она убить его?

Она посмотрела на Нийла, вспомнила мальчика в камере смертника. Да, она способна убить этого человека.

Она смотрела, как он привычно вставляет кассету в магнитофон. Кассета TWX, самая распространенная. Проследить ее невозможно.

— Вот, Шэрон, прочти.

Он написал: «Стив, уплати выкуп, если ты хочешь, чтобы мы вернулись к тебе. Деньги должны быть десяти-, двадцати- и пятидесятидолларовыми купюрами. Обязательно собери эту сумму — восемьдесят две тысячи долларов и не позволяй пометить купюры. Поезжай в своей машине к телефонной будке на углу Пятьдесят девятой и Лексингтон в два ночи. Будь один. Не вызывай полицию».

Шэрон взглянула на него.

— Можно мне что-то добавить? Мы ведь поссорились. Порвали наши отношения. А что… что, если он не захочет платить за меня. Понимаете, он… если я не извинюсь. Понимаете, он очень упрям. Может, он заплатит… только половину суммы… за Нийла… потому что знает: Я ЕГО НЕ ЛЮБЛЮ. Но ведь вам же нужны все деньги, правда?

— Что ты хочешь сказать, Шэрон? — Играет он с ней? Поверил ей?

— Извиниться, и все. — Она попыталась улыбнуться, сдвинула Нийла с колен и погладила Лису по руке.

— Без обмана, Шэрон!

— Зачем мне вас обманывать? А что надо сказать Нийлу?

— Просто что он хочет вернуться домой. Больше ничего. — Его палец застыл над кнопкой записи. — Когда я нажму ее, начинай говорить. Микрофон встроен.

Она сглотнула, выждала, чтобы пленка в кассете начала проматываться.

— «Стив… — читала она медленно, стараясь оттянуть время, стараясь придумать, что сказать потом. Она дочитала написанное им: —…не вызывай полицию». — И умолкла.

Он сверлил ее взглядом.

— Стив… — Она не могла начать иначе. — Стив, сейчас с тобой поговорит Нийл. Но сперва… Я была не права… Надеюсь, ты простишь меня… — Щелчок, пленка в кассете остановилась. А она хотела добавить: «Я допустила ужасную ошибку»…

— Этого хватит, Шэрон. Вполне достаточное извинение. — Он кивнул на Нийла, и она обняла мальчика одной рукой.

— Все хорошо, Нийл. Теперь поговори с папой.

Хрип стал отчетливее из-за усилий, с которыми он произносил слова.

— Пап, со мной ничего не случилось. Шэрон… заботится обо мне. Но мамочка бы не хотела, чтобы я был тут, папа.

Кассетник перестал записывать. Нийл попытался предупредить Стива, попытался связать их похищение со смертью своей матери.

Лиса перемотал кассету, проиграл ее и улыбнулся Шэрон.

— Очень хорошо. На месте Питерсона я бы заплатил, чтобы мне вернули вас обоих.

— Вот и отлично. Я рада, если вы довольны.

Он ее нарочно дразнит?

— Шэрон. — Нийл нащупал ее рукав, подергал за него. — Мне надо…

— Тебе в уборную надо, малыш? — голос Лисы был деловитым. — Понятно.

Он нагнулся над Нийлом, подхватил его на руки и унес в закуток, закрыв за собой дверь. Шэрон замерла в испуганном ожидании, но он почти сразу же вышел, держа Нийла под мышкой. Она заметила, что держал он мальчика затылком к себе, так, словно опасался, что Нийл способен видеть сквозь повязку. Бросил его на койку. Нийла била дрожь.

— Шэрон…

— Я здесь. — Она погладила его по спине.

— Шэрон, ты хочешь? — Похититель кивнул на дверь в уборную.

— Да.

Он подхватил ее под мышки и практически отнес в душный чуланчик. Бечевка впивалась ей в икры и лодыжки так, что она морщилась от боли.

— Тут есть задвижка, Шэрон, — сказал он. — Я даже позволю тебе, если хочешь, задвинуть ее, пока ты там, а то дверь будет открываться. Но потом открой. — Он потрепал ее по щеке. — Не то я разозлюсь, и мальчишка тут же получит свое.

Он вышел и притворил за собой дверь.

Шэрон быстро задвинула задвижку и огляделась. В темноте она провела ладонью по трубе… что-нибудь острое… Пошарила по полу.

— Поторопись, Шэрон.

— Сейчас.

Когда она начала открывать дверь, то почувствовала, что ручка болтается и тут же попыталась ее оторвать. Может, ее удастся спрятать в глубоком кармане юбки, и если она где-нибудь острая… Но ручка не поддалась ее усилиям.

— Выходи! — Его голос стал резким.

Она быстро открыла дверь, заковыляла, споткнулась и уцепилась за металлическую дверную раму. Он шагнул к ней, и она обняла его за шею. Подавляя отвращение, поцеловала его щеку, губы. Он крепко ее обнял, она ощутила его колотящееся сердце. О Господи, помоги мне…

Ее руки скользнули вниз по его плечам, по спине. Пальцы ласково поглаживали шею. Правая рука сдвинулась наискось, забралась в карман его пальто, ощутила холод стали.

Он отшвырнул ее от себя. Она ударилась о бетонный пол, ноги подвернулись, слепящая, обжигающая боль пронизала правую лодыжку.

— Ты такая же, как они все, Шэрон, — пронзительно крикнул он, стоя над ней.

Она смотрела на него с пола сквозь волны боли, от которой в горле поднялся тошнотный комок. Его наклонившееся над ней лицо словно отделилось от туловища. Под глазом быстро пульсировала жилка. Красные пятна подчеркивали скулы. Глаза были черными узкими провалами, кипящими яростью.

— Сука, — сказал он. — Сука!

Он рывком поднял ее, швырнул на койку и завел руки ей за спину. Ее сознание окутал черный туман боли.

— Моя нога… — Неужели это ее голос?

— Шэрон… Шэрон… Что случилось? — в голосе Нийла был панический ужас.

Страшным усилием она подавила стон.

— Я упала…

— Как все они… притворялась… только хуже… старалась обмануть меня… Я знал, что ты хитришь… врешь… Я знал…

Она почувствовала, что на ее шее смыкаются руки. О Господи… Сильные пальцы впивались все глубже… Господи… помогите…

— Нет!

Давление исчезло. Ее голова откинулась.

— Шэрон, Шэрон! — кричал Нийл испуганно, захлебываясь.

Судорожно глотая воздух, она повернула лицо к нему. Веки у нее налились свинцом. Она принудила их открыться. Лиса у ржавой мойки плескал воду на лицо. Вода, наверное, ледяная. Шэрон со страхом следила за ним. Старается успокоиться. Он чуть не убил ее. Что его остановило? Может, он боится, что она еще ему понадобится.

Она закусила губу от боли. Ничего нельзя сделать. Ничего! Завтра он, когда получит деньги, убьет ее и Нийла. А Рональд Томпсон будет казнен за преступление, которого не совершал. Только она и Нийл могут доказать его невиновность. Лодыжка у нее опухала, кожаный сапожок давил все сильнее. Бечевка врезалась в нее. О Господи, прошу тебя… От боли ее бил озноб, хотя лицо покрылось испариной.

Она смотрела, как он утирает лицо носовым платком. Потом он подошел к койке, старательно снова связал руки Нийла и крепко затянул повязки на ртах их обоих. Приклеил проводок, уходящий в чемодан, к двери.

— Я ухожу, Шэрон, — сказал он. — Вернусь завтра. В последний раз.

Он не собирался уходить так рано, но знал, что убьет ее, если задержится. А она еще может ему понадобиться. Вдруг они потребуют новых доказательств, что она и мальчишка живы. Деньги ему необходимы, и пока убить ее — слишком большой риск.

В одиннадцать прибывал поезд из Маунт-Вернона. Ему просто надо подождать несколько минут до его прибытия. И он остановился у входа в туннель. Там было темно.

Шаги. Он прижался к стене, осторожно поглядывая наружу. Охранник! Тот внимательно посматривал по сторонам, прошелся взад-вперед с любопытством озирая трубы и клапаны, взглянул на лестницу, ведущую к комнате, и медленно вернулся на перрон.

Он ощущал ледяные капли пота на всем своем теле. Его удаче подходил конец. Он ощущал это. Надо кончать с этим и убраться подальше. Послышался рокот, визг тормозов. Он осторожно прошмыгнул между вентиляционными шахтами и канализационными наносами к пандусу, с облегчением присоединившись к толпе пассажиров, покидающих поезд.

Было ровно одиннадцать. Сидеть в номере отеля ему не хотелось. Слишком сильно было снедавшее его беспокойное нетерпение. Пройдя на запад по Сорок второй улице, он зашел в кино. Четыре с половиной часа он завороженно смотрел порнофильмы — три друг за другом щекотали ему нервы, дарили удовлетворение его потребностям. В 4.05 он сидел в поезде на Карли.

Стива Питерсона он увидел, когда уже сидел в вагоне. Случайно поднял голову, когда Питерсон шагал по проходу. К счастью, он уже укрылся за газетой, чтобы его не узнали — а то еще какой-нибудь знакомый захочет сесть рядом.

Стив нес тяжелый чемодан.

Деньги! Ну конечно! А ночью он их получит. Ощущение надвигающейся катастрофы исчезло. И, убедившись, что Стив уехал со стоянки, он покинул платформу Карли в самом благодушном настроении. Энергично прошагал по снегу восемь кварталов до своей мастерской — старого гаража в конце тупика. Вывеска гласила: «А.Р. ТАГГЕРТ. РЕМОНТ АВТОМОБИЛЕЙ».

Он отпер дверь и быстро вошел внутрь. Никто не просунул записки под дверь. Ну да, в любом случае его отсутствие никого не удивило бы. Он часто чинил машины клиентов прямо у них перед домом.

Гараж был холодным и грязным, немногим лучше комнаты под Центральным вокзалом. Да уж, ему всегда приходилось работать в вонючих дырах.

Его машина была полностью готова к отъезду. Он налил бензина из колонки в углу под завязку. Такая блестящая мысль — установить здесь колонку! Чуть ли не лучшая в его жизни! Удобно для клиентов. До чего им нравится уезжать с полным баком! Удобно и для него. Так легко разъезжать по шоссе ночью. «У вас кончился бензин, мэм. А у меня канистра в багажнике. Вообще-то машины — моя работа…»

На его машину он уже навинтил старые номера, которые заменил на машине клиента пару лет назад. На случай, если какие-нибудь непрошеные глаза заметят ночью его номера.

Радио ГЧ он снял, и оно лежало в картонке на переднем сиденье.

Он уже избавился от всех номеров, которые набрал за последние шесть лет, и от набора автомобильных ключей, которые изготовил сам. Валяются теперь на свалке под Пукипси.

На полках лежали кое-какие инструменты и запасные части, а в углу — пирамида покрышек. Пускай старик Монтгомери сам их выбрасывает. Он так и так намеревается гараж снести, и ему хватит мусора, чтобы вывозить.

И сейчас он тут в самый последний раз. И к лучшему. Последнюю пару месяцев ему не работалось. Слишком разнервничался. Хорошо, что еще подвернулась машина Воглеров. Работа дорогая. Хватило, чтобы свести концы с концами. Вот так.

Он прошел в комнатушку в глубине, вытащил потрепанный чемодан из-под узкой кровати. Из колченогого кленового комода извлек свой скудный запас нижнего белья и носков и уложил все в чемодан.

Туда же последовала снятая с крючка на двери красная спортивная куртка скверного покроя и заметно поношенная. Заскорузлый от масел комбинезон он бросил на кровать. Пусть валяется тут. С его деньгами он ему больше не понадобится.

Он вытащил кассетник из кармана пальто и еще раз прослушал запись Шэрон и Нийла. Другой его кассетник, «Сони», лежал на комоде. Он перенес его на кровать, порылся в кассетах, выбрал одну и вставил в «Сони». Ему требовалось только самое начало.

Он опять прокрутил кассету с Шэрон и Нийлом, отключив там, где голос Нийла замер, затем нажал кнопку «запись». А на «Сони» включил проигрывание.

Потребовалась всего минута. Кончив переписывать, он еще раз проиграл пополненную кассету, которая предназначалась для Питерсона. Идеально. Идеально. Он завернул ее в оберточную бумагу и заклеил липкой лентой. Красным фломастером он надписал пакет.

Остальные кассеты и два кассетника он положил в чемодан среди одежды. Закрыл чемодан, запер и отнес в машину. В самолет с собой он сможет взять только чемодан с деньгами, а этот и его ГЧ отправятся в багажное отделение.

Он открыл дверь гаража, сел в машину и включил мотор. Под его урчание он улыбнулся задумчивой, скрытной улыбкой.

— Ну а теперь заглянуть в церковь и хлебнуть пивка.

Глава 29

— Не верю! — резко сказал Стив, глядя на Хью. — И вы подвергаете опасности жизнь Нийла и Шэрон, если будете считать это лжепохищением.

Он только что вернулся из Нью-Йорка и расхаживал по комнате, сунув руки в карманы. Хью следил за ним с состраданием и досадой. Бедняга! Выдержка у него железная, но за десять часов он постарел на десять лет. И утром Хью заметил новые складки страдания у глаз и рта Стива.

— Мистер Питерсон, — сказал он, — не сомневайтесь, мы считаем это настоящим похищением. Однако нам начинает казаться, что исчезновение Шэрон и Нийла… напрямую связано с попыткой добиться помилования для Рональда Томпсона.

— А я говорю: ничего подобного. Гленда не звонила?

— К сожалению, нет.

— И ни пленки, ни кассеты от… Лисы?

— Боюсь, что нет.

— Значит, нам остается только ждать.

— Да. А в Нью-Йорк вам лучше выехать в полночь.

— Но звонок же назначен на два.

— Дорожные условия, мистер Питерсон, ничего хорошего не обещают.

— Вы полагаете, Лиса может испугаться встречи со мной, испугаться, что не сумеет скрыться?

— Нам остается только гадать. — Хью покачал головой. — Естественно, мы подключились к телефону на Пятьдесят девятой улице. Но, думается, он тут же отошлет вас в другую телефонную будку, как в тот раз. Поместить микрофон в вашу машину — слишком большой риск, поскольку, возможно, он намерен сесть в нее с вами. Мы разместим агентов в прилегающих зданиях, которые будут следить за вашими действиями. И машины на соседних улицах — они будут держаться за вами, а затем радировать другим машинам продолжать слежку. Не беспокойтесь, ее нельзя будет обнаружить. Сигнальное устройство в чемодане позволит нам следовать за вами на расстоянии в несколько кварталов.

Дора всунула голову в дверь:

— Извините.

Голос у нее был робким. Что-то в стальной холодности Хью отпугивало ее. Ей не нравилось, как он все время вглядывался в нее и в Билла. Ну любит Билл выпить, но это же не значит, что он плохой человек. Напряжение этих суток оказалось ей не по силам. Нет, Нийл и Шэрон, конечно же, вернутся к мистеру Питерсону. Ей оставалось только верить в это: не может быть, чтобы такому хорошему человеку выпало еще горе, после всего, что он перенес за два последних года.

А тогда они с Биллом уедут. Пора перебраться во Флориду. Она уже слишком стара и слишком устала, чтобы заботиться о ребенке и вести дом. Нийлу нужен кто-то молодой, кто-то с кем он мог бы разговаривать. И она знала, что слишком его опекает. Ребенку вредно, когда к нему бросаются, чуть он чихнет.

Ах, Нийл. Каким счастливым малышом он был при жизни матери! Никакой астмы, даже насморк был редкостью, а большие карие глаза всегда искрились весельем и не были тоскливыми, потерянными, как теперь.

Мистеру Питерсону надо поскорее жениться, если не на Шэрон, так на ком-то еще — на женщине, которая сумеет превратить этот дом в семейный очаг.

Дора вдруг осознала, что Стив смотрит на нее вопросительно, что она что-то ему сказала. Просто от этих волнений у нее совсем не осталось сил. Она всю ночь глаз не могла сомкнуть. Так о чем она хотела его спросить? Ах да!

— Я знаю, вам не до этого, но, может, мне поджарить бифштекс для вас и для мистера Тейлора.

— Для меня не надо, спасибо, Дора. Может, для мистера Тейлора…

— Поджарьте по бифштексу для нас обоих, если вам не трудно, миссис Луфтс. — Хью положил руку на локоть Стива. — Послушайте, вы ничего не ели со вчерашнего дня. Проведете на ногах всю ночь. Вам необходимо быть в форме, чтобы вести машину, выполнять инструкции.

— Да, вы правы.

Едва они сели за стол, как в дверь позвонили. Хью вскочил.

— Я открою.

Стив смял салфетку, которую собирался постелить себе на колени. Доказательство, которого он требовал? Он услышал голос Нийла?.. Голос Шэрон?..

Хью вернулся в сопровождении молодого брюнета. Знакомое лицо… конечно же, защитник Рональда Томпсона… Кернер. Да, Роберт Кернер. Вид возбужденный, неряшливый. Пальто расстегнуто, костюм измят, будто он спал в нем. По лицу Хью ничего нельзя было прочесть.

Боб не извинился, что помешал им.

— Мистер Питерсон, — сказал он, — мне необходимо поговорить с вами о вашем сыне.

— Моем сыне? — Стив поймал предостерегающий взгляд Хью. Под столом он сжал кулаки. — Так что о моем сыне?

— Мистер Питерсон, я защищал Рона Томпсона. Никуда не годно защищал.

— Не ваша вина, что Рональд Томпсон был осужден, — сказал Стив.

Он не смотрел на молодого человека, а уставился на бифштекс, следя, как начинает застывать жир, пузырящийся по краю. Он отодвинул тарелку. Хью прав? И похищение было ложным?

— Мистер Питерсон, Рон не убивал вашу жену. Его признали виновным, потому что большинство присяжных сознательно или бессознательно приписывали ему убийство девочки Карфолли и миссис Вейсс.

— Он уже привлекался…

— Еще подростком, и это был единственный случай.

— Он набросился на девушку, душил ее.

— Мистер Питерсон, в пятнадцать лет на вечеринке. Он впутался в состязание, кто больше выпьет пива. С кем из мальчишек этого не случается? Когда он вырубился, кто-то подсунул ему кокаин. Он не отдавал себе отчета в своих действиях. Абсолютно не помнил, как набросился на эту девочку. Мы все знаем, как действует на сознание комбинация алкоголя и наркотиков. Рон был мальчишкой, которому зверски не повезло — он впутался в серьезные неприятности, когда в первый и последний раз был пьян. Следующие два года он даже пива в рот не брал. И новое роковое невезение — войти в ваш дом сразу после того, как ваша жена была убита!

Голос Боба дрожал. Слова превратились в стремительный поток.

— Мистер Питерсон, я проштудировал судебные стенограммы, а вчера заставил Рона несколько раз повторить, что он говорил и делал между моментом, когда разговаривал с миссис Питерсон в магазине Тимберли, и моментом, когда он увидел ее труп. И я понял, какую допустил ошибку. Мистер Питерсон, ваш сын Нийл рассказал, как он спустился по лестнице, когда услышал хрипы вашей жены, увидел человека, который ее душил, увидел лицо этого человека…

— Лицо Рона Томпсона!

— Да нет же! Нет! Как вы не понимаете? Вот посмотрите стенограмму!

Боб со стуком положил на стол свой дипломат, вытащил пачку листов, стремительно просмотрел их до середины.

— Вот! Прокурор спросил Нийла, почему он так уверен, что это был Рон. А Нийл сказал: «Горел свет. Вот почему». А я не обратил внимания! Не обратил! А вчера, когда Рон вновь и вновь повторял свой рассказ, он сказал, что позвонил в звонок парадной двери. Подождал пару минут и снова позвонил. Нийл ни слова не сказал про звонок, про то, что слышал его.

— Это ничего не доказывает, — перебил Хью. — Нийл наверху играл с поездами. Наверное, был увлечен, а поезда ведь сильно шумят.

— Нет… нет… он же сказал: «Горел свет». Вот что важно, мистер Питерсон. Рон позвонил в парадную дверь. Подождал, позвонил еще раз и прошел за дом. Дал возможность убийце скрыться. Потому и была открыта задняя дверь. Рон включил свет на кухне. Вы понимаете? Нийл ясно увидел лицо Рона, потому что из кухни падал свет. Мистер Питерсон, маленький мальчик сбегает по лестнице и видит, что его мать душат. В гостиной было темно, не забывайте. Горел только свет в прихожей. Разве исключается, что он испытал сильный шок, может быть, даже потерял сознание. Так ведь бывает и со взрослыми. Потом он приходит в себя и видит — видит! — потому что теперь в гостиную из кухни падает свет. Нийл видит, что кто-то наклоняется над его матерью, кто-то тянет ее за шею. Рон пытался снять шарф. Но не смог. Узлы были затянуты слишком туго. И он понял, что она мертва, понял, в какое попал положение. И в панике убежал. Будь он убийцей, разве бы он оставил в живых очевидца — Нийла? Оставил бы в живых миссис Перри, зная, что она, наверное, его узнала? Она ведь была покупательницей у Тимберли. Убийца не оставляет свидетелей, мистер Питерсон.

— Это ничего не дает. — Хью покачал головой. — Одни предположения. И ни единого доказательства.

— Но Нийл может дать нам доказательство! — умоляюще сказал Боб. — Мистер Питерсон, вы разрешите его загипнотизировать? Я говорил сегодня с несколькими врачами. Они говорят, что гипноз может выявить то, что он, возможно, прячет от себя.

— Это невозможно! — Стив закусил губу. Он чуть было не выпалил, что похищенного ребенка загипнотизировать невозможно. — Уходите! — сказал он. — Уходите!

— Не уйду! — Боб поколебался, а затем снова сунул руку в дипломат. — Простите, что мне приходится показать вам их, мистер Питерсон. Я хотел этого избежать. Я их подробно изучил. Это фотографии, сделанные в этом доме после убийства.

— Вы спятили! — Хью потянулся к телефонной трубке. — Откуда они у вас? Это же судебные документы!

— Не важно откуда. Посмотрите на этот снимок. Видите? Кухня. На лампочку на потолке не навинчен матовый абажур. Значит, свет был гораздо ярче обычного.

Боб распахнул кухонную дверь, чуть не сбив с ног Дору и Билла, стоявших прямо за ней. Словно не заметив их, он подтащил стул под матовый шар на потолке, встал на сиденье и отвинтил шар. В кухне стало заметно светлее. Он бросился назад в столовую и выключил свет, побежал в прихожую и зажег свет там. Затем погасил все лампы в гостиной.

— Смотрите… смотрите в гостиную. Там теперь все видно. А теперь…

Он кинулся в кухню и выключил свет. Стив и Хью сидели за столом как зачарованные и следили за ним. Под ладонью Стива была фотография трупа Нины.

— Видите? — умоляюще сказал Боб. — Когда свет в кухне не горит, в гостиной совсем темно. Вообразите, что вы ребенок, спускающийся по лестнице. Пожалуйста… Встаньте на площадке лестнице в прихожей. Что мог увидеть Нийл? Разве что силуэт. Кто-то напал на его мать. Он теряет сознание. Не слышит звонка. Вспомните: он не слышал звонка. Убийца убегает. Рон уже успел позвонить, подождать, позвонить еще раз и уйти за дом. Убийца сбежал. А Рон, вероятно, спас жизнь мальчику, потому что пришел сюда в тот день.

«Неужели? — думал Стив. — Неужели этот юноша не виновен? Он стоял в прихожей и смотрел в гостиную. Что увидел Нийл? Мог он на минуту лишиться чувств?»

Хью прошел мимо него в гостиную, зажег свет.

— Это ничего не дает, — сказал он категорично. — Предположения, только предположения чистейшей воды. И никаких доказательств, что они верны.

— Доказательства нам может дать Нийл. Он наша единственная надежда, мистер Питерсон. Умоляю, разрешите, чтобы его расспросили. Я созвонился с доктором Майлом Лейном. Он готов приехать сейчас же и заняться с Нийлом. Он в шахте «Маунт-Синай». Мистер Питерсон, прошу вас, дайте Рону этот шанс.

Стив взглянул на Хью, уловил легкое покачивание головы. Если он сообщит, что Нийл похищен, адвокат тут же использует это, попытается связать со смертью Нины. А это означает огласку и, возможно, конец всякой надежды на возвращение Нийла и Шэрон.

— Моего сына здесь нет, — сказал он. — Угрозы… мне… из-за моей позиции в вопросе о высшей мере. Я никому не сообщу, где он.

— Вы никому не откроете, где он! Мистер Питерсон, ни в чем не виноватый девятнадцатилетний мальчик умрет завтра утром, умрет за то, чего не совершал!

— Я не могу вам помочь! — Хладнокровие покинуло Стива. — Убирайтесь отсюда и заберите с собой эти проклятые снимки!

Боб понял, что надеяться не на что. Быстро вернувшись в столовую, он засунул стенограммы в дипломат и сгреб фотографии. Он опустил было крышку, но тут же снова ее откинул и вытащил копии показаний, которые получил от Рона накануне, и бросил их на стол.

— Прочтите, мистер Питерсон, — сказал он. — Прочтите и скажите, убийца ли говорил все это. Рона приговорили к казни на электрическом стуле, потому что графство Фейрфилд было возмущено не только убийством вашей жены, но и убийством Карфолли и Вейсс. В последние недели убили еще двух женщин, которые ехали в одиночестве по пустынному шоссе. Вот что: я готов поклясться, что эти четыре убийства связаны между собой, а убийство вашей жены — с ними. Разница ведь в том, что по какой-то причине убийца ворвался к вам в дом. Но все пятеро погибли одной смертью.

Он ушел, громко хлопнув дверью. Стив посмотрел на Хью.

— Ну и как насчет вашей теории, что похищение связано с завтрашней казнью? — спросил он с упреком.

Хью покачал головой.

— Мы знаем только, что Кернер ни в чем подобном не участвует, но мы же его и не подозревали.

— Но есть ли шанс, самый малый шанс, что он прав, что Нина погибла именно так?

— Он хватается за соломинку. Сплошные предположения и «может быть». Он защитник, пытающийся спасти своего клиента.

— Будь Нийл здесь, я бы позволил врачу поговорить с ним, прибегнуть к гипнозу, если бы понадобилось. С того вечера Нийла преследуют кошмары. Всего только на прошлой неделе он опять начал говорить о них.

— Что он сказал?

— Что-то о том, как ему страшно, и что он не может забыть. Я даже посоветовался с нью-йоркским психиатром, который высказал мнение, что, возможно, дело в каких-то подавляемых воспоминаниях. Хью, скажите мне честно, вы убеждены, что Рональд Томпсон убил мою жену?

Хью пожал плечами.

— Мистер Питерсон, когда все улики так четки, как в этом деле, иной вывод невозможен.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— По-другому я ответить не могу. И, пожалуйста, хотя бифштекс, вероятно, уже малосъедобен, все-таки проглотите хоть что-то.

Они вернулись в столовую. Стив отломил кусок булочки и потянулся за кофе. У его локтя лежали записи показаний Рона. Он взял верхний лист и начал его читать:

«Я очень расстроился, что потерял работу, но я понимал, что мистеру Тимберли нужен человек, который может оставаться в магазине дольше. Я знал, что членство в спортивной команде поможет мне поступить в колледж, а то и получить стипендию. Поэтому мне нужно было время для тренировок. Миссис Питерсон услышала, что сказал мистер Тимберли. Она сказала, что очень сожалеет, что я всегда так любезно относил ее покупки в машину. Она спросила, что я умею делать. Я сказал, что летом малярничал. Мы уже шли к ее машине. И она сказала, что они только что переехали и надо будет многое перекрасить… и внутри дома, и снаружи… и попросила меня прийти осмотреть дом. Я укладывал ее покупки в багажник и сказал, что, наверное, у меня счастливый день, что мама всегда говорит, что неудача может обернуться удачей. Ну и мы посмеялись, потому что она сказала: «Это и мой счастливый день. Вон в чертовом багажнике сколько места для покупок, чтоб им пусто было». Она сказала, что не любит покупать еду, а потому всегда покупает сразу много. Было четыре часа. А потом…»

Стив перестал читать. Нинин счастливый день. Счастливый день! Он отбросил лист.

Зазвонил телефон. Они с Хью оба вздрогнули. Он бросился к телефону на кухне, а Хью к отводной трубке.

— Стив Питерсон, — сказал он осторожно. «Господи, пошли, чтобы это были хорошие новости… пожалуйста».

— Мистер Питерсон, говорит отец Кеннеди из церкви Сент-Моники. Боюсь, произошло что-то необычное…

Горло Стиву свела судорога. Он еле выговорил:

— Что?..

— Двадцать минут назад я пошел в храм готовиться к вечерней службе и нашел на аналое пакет. Разрешите я прочту: «Доставить Стиву Питерсону немедленно. Вопрос жизни и смерти». И ваш телефонный номер. Возможно, какой-то розыгрыш?

Стив слышал хрипоту в своем голосе, ощущал холодный пот на ладонях.

— Нет… это не розыгрыш. Возможно, что-то важное. Я сейчас приеду за ним. И прошу вас, никому про это не говорите.

— Разумеется, мистер Питерсон. Жду вас у себя дома.

Когда Стив вернулся через полчаса, Хью ждал его у кассетника. Они включили его, с угрюмой тревогой наклоняясь над ним.

Несколько секунд слышалось только шуршание, хрипение, затем раздался голос Шэрон, и Стив побелел. Хью стиснул его плечо. Инструкции. Она повторяла инструкции, которые ему сообщил похититель. Но почему она говорит, что была не права? За что просит у него прощения? И было что-то неестественное в том, как она вдруг умолкла. Словно ее выключили… Нийл… Вот что означало это хрипение. Нийла душит астма. Стив вслушивался в запинающийся голос сына. Шэрон о нем заботится. Почему он упомянул свою мать? Почему именно сейчас?

Он сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели, прижал их ко рту, чтобы удержать рыдания, которые поднимались у него в груди.

— Ну вот, — сказал Хью и протянул руку. — Проиграем еще раз.

Но его палец не успел нажать кнопку «стоп», как послышался он — ласковый, веселый голос, мелодичный, приветливый: «Как мило с вашей стороны, — произнес он. — Входите, входите…»

Стив задрожал, у него вырвался мучительный крик.

— Что это? — воскликнул Хью. — Кто это?

— Господи… Господи! — простонал Стив. — Это моя жена… это Нина!

Глава 30

Хэнк Ламонт припарковал машину перед «Мельничной таверной» на Фейрфилд-авеню в Карли. Снова валил снег, ветер хлестал ветровое стекло. Его большие простодушные голубые глаза прищурились, пока он оглядывал сумрачный зал пивной. Он казался почти пустым. Наверное, из-за погоды, но тем лучше. Больше шансов поговорить с барменом. Остается надеяться, что он из любителей потрепать языком.

Он вышел из машины. Брр! Ну и холодина! Паршивый вечер! Позднее следить за машиной Питерсона будет трудно. Машин на шоссе наверняка будет мало, и углядеть преследующих окажется просто.

Он толкнул дверь и вошел. Его обволок теплый воздух, в ноздри ударил, пожалуй, даже приятный запах пива и еды. Смигивая снег с глаз, он поглядел на стойку. За ней сидело всего четверо. Он подошел, взгромоздился на табурет и заказал «Майклоб».

Прихлебывая, он косился по сторонам. Двое посетителей смотрели хоккей по телевизору. Дальше его взгляд перехватил элегантно одетый благообразный субъект с остекленевшими глазами.

— Вы согласны со мной, сэр, что благоразумный человек не поведет машину десять миль в таких неблагоприятных погодных условиях; что гораздо практичнее было вызвать такси, — развил он свою мысль.

— Ваша правда, мистер, — горячо поддержал его Хэнк. — Я только что приехал сюда из Питерборо и, позвольте вам сказать, на дорогах черт-те что делается.

Он отпил большой глоток пива.

Бармен перетирал бокалы.

— Так вы из Питерборо? Я вас вроде бы тут прежде ни видел.

— Ага. Завернул по дороге. Передохнуть, ну и еще припомнил, что мой старый дружок Билл Луфтс говорил, что обычно сидит тут в это время.

— Н-да Билл тут чуть не каждый вечер, — согласился бармен. — Но вам вроде бы не повезло. Вчера он не приходил, потому что праздновал с женой их годовщину — в кино повел и в ресторан поужинать. Мы думали, потом он заглянет выпить на сон грядущий, но он так и не пришел. А что его сегодня нет, это уже непонятно. Разве что она ему опять скандальчик устроила. Ну если так, мы все подробности узнаем. Верно, Арти?

Четвертый, сидевший особняком посетитель оторвался от своего пива.

— В одно ухо влетает, в другое вылетает, — сказал он. — Кому надо слушать всю эту бодягу?

Любители хоккея выключили телевизор.

— Паршиво играли, — буркнул один.

— Хуже некуда, — согласился второй.

— А это приятель Билла Луфтса, — бармен мотнул головой в сторону Хэнка.

— Лес Уоткинс, — сказал более высокий.

— Пит Лернер, — солгал Хэнк.

— Джо Рейнольдс, — сообщил толстячок. — Чем занимаетесь, Пит?

— Фирма сантехники в Нью-Гемпшире. Еду в Нью-Йорк за образчиками. Может, разрешите угостить вас всех пивком?

Прошел час. Хэнк узнал, что Лес и Джо были продавцами в магазине низких цен на Седьмом шоссе. Арти чинил машины. Аллан Крогер, лысый благообразный субъект, сотрудничал в рекламном агентстве.

Из-за погоды многие завсегдатаи не пришли. Например, Билл Фенелли отсутствовал и Дон Бранниган тоже. Чарли Пинчер, уж конечно, заглянул бы, но они с женой состояли в любительской труппе Малого театра и сегодня вроде бы репетировали.

Подъехало вызванное Крогером такси. Лес обещал отвезти Джо, и они спросили счет. Арти встал, собираясь уйти. Бармен отвел его руку с деньгами.

— Я угощал, — сказал он. — Нам тебя тут будет не хватать.

— Верно! — поддержал Лес. — Желаю удачи, Арти. Сообщи, как ты там устроишься.

— Спасибо. Если не заладится, я вернусь и устроюсь у Шоу. Он меня все время звал к себе.

— Еще бы! — сказал Лес. — Он в механиках толк знает.

— А куда вы перебираетесь? — спросил Хэнк.

— В Род-Айленд… В Провиденс.

— Жаль, что ты с Биллом не попрощался, — заметил Джо.

Арти иронически усмехнулся.

— Род-Айленд не Аризона, — сказал он. — Буду наведываться. Ну а выспаться не помешает. Хочу выехать с утра пораньше.

Аллан Крогер, покачиваясь, побрел к двери.

— Аризона! — сказал он. — Край разноцветных пустынь.

Четверо вышли за дверь, впустив внутрь ледяной ветер.

Хэнк посмотрел на удаляющуюся спину Арти.

— Этот Арти, он что — приятель Билла Луфтса?

— Не-а. — Бармен покачал головой. — Стоит Биллу пропустить пару-другую, и ему всякий, кто согласен его слушать, друг закадычный. Да вы наверняка сами знаете. Ребята так думают: старуха Билла весь день жужжит ему в уши, а он вечером тут отыгрывается — жужжит в уши всем и каждому.

— Понятно, — сказал Хэнк и придвинул к нему свой бокал. — Выпьете со мной?

— С удовольствием. Обычно-то мне не до этого, а сейчас тут хоть машину разворачивай. Да, вечер паршивый. Прямо мурашки по коже бегают. Думаю, сейчас и у всех тут так. Из-за Рона Томпсона, понимаете? Его мать живет в двух кварталах от меня.

Глаза Хэнка сощурились.

— Так вот и бывает, когда повадишься убивать людей, — запустил он пробный шар.

Бармен отрицательно покачал головой.

— Мы тут просто поверить не можем, что этот паренек кого-то убил. Ну, правда, один раз он сорвался. Так, может быть… Говорят, что самые кровожадные убийцы с виду люди как люди.

— И я так слышал.

— Вы знаете, Билл и его хозяйка живут в доме той женщины, которую убили… в доме Питерсона.

— Да, слышал.

— Они жутко переживали. Ведь Дора Луфтс работала у Питерсонов давно. А Билл говорит, что малыш до сих пор на себя не похож, плачет много, по ночам ему кошмары снятся.

— Невесело, — сказал Хэнк.

— Отец — редактор журнала «События», ну, знаете, нового — всего два года, как выходит. Вроде бы денег он в него всадил кучу. Дома перезаложил, ну и всякое такое. Ну да теперь он вроде выкарабкался… Что же, я, пожалуй, закроюсь. Сегодня, ясно, никто больше не явится. Налить еще?

Хэнк взвесил. Ему были нужны сведения, и терять больше времени не приходилось. Он поставил бокал, достал бумажник, вытащил свой значок.

— ФБР, — сказал он.

Час спустя он вернулся в дом Питерсона, поговорил с Хью и позвонил в управление ФБР в Манхэттене. Убедившись, что дверь кабинета закрыта плотно, он сказал в трубку вполголоса:

— Хьюги был прав: Билл Луфтс — болтун. В «Мельничной таверне» все уже полмесяца знали, что в прошлый вечер они с миссис Луфтс пойдут в кино и в ресторан, что у Питерсона будет вечернее совещание и что должна приехать Шэрон Мартин. Бармен дал мне список десятерых завсегдатаев, которые обычно разговаривают с Биллом. Кое-кто из них был там сегодня. Никто подозрительным не кажется. Пожалуй, проверьте Чарли Пинчера — он и его жена играют в любительской труппе, и, возможно, способны сымитировать голос, который слышали два года назад. Еще Арти Таггерт, который завтра переезжает в Род-Айленд. На вид безобиден. Два продавца, Лес Уоткинс и Джо Рейнольдс… На них, по-моему, времени тратить не стоит. Вот остальные фамилии…

Кончив диктовать, он добавил:

— Еще одно. Билл Луфтс разболтал там всем о деньгах Нийла меньше чем месяц назад: подслушал, как Питерсон разговаривал с бухгалтером. Так что о них знали все в «Мельничной таверне» и только Богу известно, где еще. Ладно. Выезжаю с кассетой. Вы связались с Джимом Оуэнсом?

Он повесил трубку и, задумавшись, прошел мимо гостиной, где тихо разговаривали Стив и Хью. Стив застегивал пальто. Дело шло к полуночи, и ему было пора отправляться на свидание с Лисой.

Глава 31

Лалли была так расстроена вторжением захватчиков в ее комнату, что, встретившись с Рози в главном зале ожидания, сразу все ей рассказала, о чем тут же пожалела.

— Для меня это особое место, — закончила она неловко. Но что ей сказать, если Рози захочет тоже пользоваться комнатой? Она не сможет допустить этого. Просто не сможет!

Оказалось, что она напрасно волновалась.

— Ты что, ночуешь в Синг-Синге? — спросила Рози, словно не поверив свои ушам. — Меня ты туда и палкой не загонишь! Ты же знаешь, как я ненавижу кошек.

Конечно же! А ей и в голову не пришло. Рози боялась кошек, улицу переходила, лишь бы избежать встречи с кошкой.

— Ну ты меня знаешь, — сказала Лалли. — Я их люблю. Бедняжки такие голодные! В туннеле они прямо кишмя кишат, — слегка преувеличила она, и Рози содрогнулась. — Вот я и сообразила, что они устроились там вдвоем, — закончила Лалли свой рассказ. — И я напугаю девицу, когда он уйдет.

Рози задумалась.

— А что, если ты ошибешься? — предположила она. — Что, если и он будет там. Ты же говоришь, что вид у него отпетый.

— Хуже чем отпетый. А может… может, ты поможешь мне следить за ним?

Рози любила приключения. Она широко улыбнулась, открыв пожелтевшие щербатые зубы.

— Само собой.

Они допили кофе, аккуратно спрятав оставшиеся куски плюшек в хозяйственные сумки, и спустились в нижний зал.

— И сколько еще придется ждать! — проворчала Лалли.

— Это ерунда. Только сегодня дежурит Олендорф, — сказала Рози.

Это был один из самых придирчивых охранников. Он был против того, чтобы на вокзале околачивались бездомные. Всегда гонял их и следил, чтобы они не просили милостыни и не мусорили.

Немного нервничая, подруги заняли пост вблизи витрины «Открытой книги». Время шло. Они терпеливо ждали, почти не шевелясь. Лалли уже приготовила историю, на случай если Олендорф к ним придерется. Она скажет, что ее подруга приезжает в Нью-Йорк и они договорились встретиться именно здесь.

Но охранник их игнорировал. Ступни и ноги Лалли заныли. Она уже собралась сказать Рози, что дальше ждать не стоит, когда вверх по лестнице хлынул поток пассажиров с поезда из Маунт-Вернона. Среди них был один черноволосый со скованной походкой. Она ухватила Рози за плечо.

— Вот он! — воскликнула она. — Видишь, идет к лестнице. Коричневое пальто, зеленые брюки.

Глаза Рози сузились.

— Ага. Вижу.

— Теперь я могу спуститься туда, — торжествующе заявила Лалли.

— На твоем месте, — с сомнением сказала Рози, — я бы подождала, пока Олендорф не уберется отсюда. Он как раз смотрит в эту сторону.

Но удержать Лалли ей не удалось. Она выждала, пока Олендорф не ушел перекусить, а тогда спустилась на перрон. Как раз началась посадка на поезд 12.30, и значит, заметить ее будет труднее. Она обошла пути и спустилась по пандусу со всей быстротой, на какую были способны ее ревматические колени. И вообще она чувствовала себя нездоровой. Такой тяжелой зимы ей еще не доводилось переживать. Артрит добрался до ее спины, сводил пальцы на ногах. Все тело у нее болело. Ей не терпелось добраться до комнаты, лечь на свою койку. Еще две минуты — и она выставит оттуда девушку.

«Деточка, — скажет она. — Легавые в курсе. Идут сюда арестовать тебя. Беги, пока не поздно, и предупреди своего дружка».

Этого хватит!

Она прошаркала мимо генератора, обошла канализационные стояки. В дальнем конце маячил темный вход в туннель.

Она посмотрела вверх на дверь своей комнаты и радостно улыбнулась. Еще восемь шаркающих шажков, и она добралась до лестницы, ведущей к двери. Повесив сумку на локоть, она выудила ключ из кармана жакета, а другой рукой ухватилась за перила и начала втаскивать себя на ступеньки.

— Куда это ты собралась, Лалли?

Голос был резким. Лалли испуганно вскрикнула, чуть было не упала со ступеньки на спину, удержалась и, стараясь выиграть время, медленно обернулась лицом к угрожающей фигуре охранника Олендорфа. Так, значит, Рози была права, и он следил за ней! Решил поймать в ловушку, притворившись, будто пошел поесть. Она уронила ключ в сумку. Видел он его или нет?

— Я спросил, куда ты идешь, Лалли.

Где-то рядом вибрировал генератор. Пронзительный грохот — к одному из верхних перронов подошел поезд. Она беспомощно молчала.

Внезапно из угла донеслось шипение, потом истошный вопль, и на Лалли снизошло вдохновение.

— Кошки! — Она показала на движущиеся тощие силуэты. — Они с голоду умирают. Ну я и принесла им поесть. Как раз доставала.

Она поспешно извлекла из сумки салфетку с остатками пышки. Охранник посмотрел на просаленную салфетку с отвращением, но тон его стал мягче.

— Мне их тоже жалко, но тебе тут нечего делать, Лалли. Брось им, что принесла, и выметайся отсюда!

Он посмотрел мимо нее, его взгляд скользнул вверх по ступенькам и взвешивающе остановился на двери ее комнаты. Сердце Лалли бешено колотилось. Она подняла сумку, подковыляла к кошкам, бросила им жалкие крохи и постояла, глядя, как они дерутся из-за ее подачки.

— Видите, до чего они изголодались? — сказала она вкрадчиво. — А у вас есть дома кошки, мистер Олендорф?

Она направилась к пандусу, мысленно заставляя его пойти за собой. Что, если он откроет дверь собственным ключом и заглянет в комнату? Если найдет там девушку, они, конечно, сменят замок или закроют ее на висячий.

Он поколебался, пожал плечами и решил пойти за ней.

— Прежде были, но теперь моя жена против кошек. С тех самых пор, как у нас пропала самая ее любимая.

В безопасности зала ожидания Лалли обнаружила, что сердце у нее колотится по-прежнему. Значит, так. До вечера, пока Олендорф не сменится, ей идти туда нельзя. Благодаря судьбу, что кошки затеяли драку именно в ту минуту, она подошла к урне и выудила выброшенный журнал и смятые газетные листы.

Глава 32

Нийл знал, что Шэрон плохо. Она его не обманула, когда сказала, что упала. Конечно, ее толкнул этот человек. Ему хотелось поговорить с Шэрон, но тряпка так туго стягивала ему рот, что он не мог выговорить ни слова. Гораздо туже, чем прежде. Ему хотелось сказать Шэрон, что она очень смелая, раз попробовала драться с этим человеком. А он так испугался, что не напал на него, когда он мучил мамочку. Но ведь даже у Шэрон, которая была почти такой же высокой, как этот человек, не хватило сил с ним справиться.

Шэрон объяснила ему, что попробует отнять пистолет у этого человека. Она сказала: «Не бойся, если услышишь, как я говорю, что брошу тебя. Я тебя не брошу. Но если я отберу у него пистолет, может быть, нам удастся заставить его выпустить нас отсюда. Мы с тобой одинаково ошиблись, и только мы можем спасти Рона Томпсона».

Голос у нее был такой странный, ворчащий, когда она пробовала говорить, и у него тоже, но все равно он сумел рассказать ей про это… как Сэнди сказал, что он должен был спасти мамочку; как ему снился этот день; как ребята спрашивали, хочет ли он, чтобы Рона Томпсона поджарили.

И хотя говорить с повязкой на рту было трудно, когда он все это рассказал, ему стало легче дышать. Он понимал, о чем говорила Шэрон. Рона Томпсона убьют за то, что он мучил мамочку, а он ее не мучил. А Нийл сказал, что да. Но Нийл не нарочно врал. Это он и хотел сказать папе, когда человек его записывал.

А теперь ему надо быть осторожнее, дышать медленно через нос и не пугаться, и не плакать, потому что тогда он не сможет дышать.

Так холодно, а руки и ноги у него так болят! Зато внутри у него что-то перестало болеть. Шэрон придумает, как им убежать отсюда от этого человека, чтобы рассказать про Рональда. Или папа придет и выручит их. В этом Нийл был уверен. Он чувствовал дыхание Шэрон у себя на щеке. Его голова была прямо под ее подбородком. Иногда она как-то странно ойкала, словно ей было больно. Но ему было легче оттого, что он был притиснут к ней. Совсем как тогда, когда он был маленьким и иногда просыпался среди ночи от плохого сна, и тогда забирался в постель к мамочке и папе. Мамочка прижимала его к себе и говорила сонным голосом, чтобы он перестал «ерзать», и он снова засыпал, прильнув к ней.

Шэрон и папа помогут ему. Нийл прижался чуть плотнее к Шэрон. Жалко, что он не может сказать ей, чтобы она из-за него не беспокоилась. Он будет делать долгие медленные вдохи через нос. Как болят руки! Он решительно отогнал эту мысль. Он будет думать о чем-нибудь приятном… о комнате на верхнем этаже и о лайонелских поездах, которые ему подарит Шэрон.

Глава 33

— Бога ради, родная, почти полночь. Довольно… — Роджер беспомощно смотрел, как Гленда покачала головой. С испугом он заметил, что флакон с нитроглицериновыми таблетками у нее на тумбочке почти пуст. А утром он был полным.

— Нет. Я вспомню. Я знаю, что вспомню, Роджер… вот что… давай попробуем так. Я расскажу тебе все, что делала в прошлом месяце. Я вспоминала его день за днем, но я что-то упускаю. Может быть, если я расскажу тебе…

Он знал, что спорить бесполезно. Придвинув стул поближе к кровати, он попытался сосредоточиться. Голова у него раскалывалась. Доктор заехал и страшно рассердился, что Гленда довела себя до такого состояния. Конечно, они не могли объяснить ему причину ее волнения.

Доктор хотел ввести ей полную дозу транквилизатора, но Роджер знал, что она ему никогда не простит, если он даст согласие. И вот теперь, глядя на ее пепельную бледность и роковую лиловатость губ, он вспомнил день, когда с ней случился инфаркт… «Мы делаем все что в наших силах, мистер Перри… положение крайне опасное… возможно, следует послать за вашими сыновьями…»

Однако она справилась. «О Господи, если она что-то знает, помоги ей вспомнить! — молился про себя Роджер. — Дай, чтобы я помог ей вспомнить». Если Нийл и Шэрон погибнут, а Гленда будет чувствовать, что могла бы спасти их, это ее убьет.

А что сейчас чувствует Стив? Скоро ему придется уехать в Нью-Йорк с деньгами для выкупа.

И где сейчас мать Рональда Томпсона? О чем она думает? Испытывает ли она такое же беспомощное страдание? Да конечно же, конечно!

Шэрон и Нийл? Они измучены ужасом? Подверглись насилию? Да живы ли они, или уже слишком поздно?

И Рональд Томпсон. На процессе Роджер был способен думать только о том, как этот мальчик похож на Чипа и Дуга, когда они были в его возрасте. Но в девятнадцать его сыновья уже учились на втором курсе — Чип в Гарварде, Дуг в Мичиганском университете. Вот где место девятнадцатилетним — в университете, а не в тюрьме, не в камере смертников.

— Роджер… — Голос Гленды был удивительно твердым, — если бы ты составил расписание на каждый день: девять часов, десять часов… что-нибудь в таком роде, может быть, это помогло бы мне вспомнить. Блокнот у меня на бюро.

Он пошел и взял блокнот.

— Хорошо, — сказала она. — Вчерашний день и воскресенье я помню во всех подробностях, так что на них тратить времени не будем. Начнем с прошлой субботы…

Глава 34

— Никаких вопросов, мистер Питерсон? Вы уверены, что все запомнили?

Стив и Хью стояли в прихожей. Стив держал тяжелый чемодан с деньгами для выкупа.

— По-моему, да. — Голос Стива был ровным, почти монотонным. Где-то в течение последних часов, усталость куда-то отодвинулась, внутреннее онемение приглушило боль и тревогу. Он обрел способность думать ясно, почти абстрактно. Он стоял на вершине холма, наблюдая развертывающуюся внизу драму. Был не только ее участником, но и зрителем.

— Ладно. Повторите-ка все для меня. — Хью видел, что происходит со Стивом. Эмоционально Питерсон был на пределе. И уже в шоке. Имитация голоса его покойной жены стала последней соломинкой. И бедняга стоит на том, что это ее настоящий голос! Что за неуклюжая попытка связать похищение со смертью Нины Питерсон. Хью заметил и еще кое-что. Просьбу Шэрон простить ее… Слова Нийла: «Шэрон заботится обо мне». Может, это намек, что похищение — просто спектакль.

Так или не так?

Может, Джим Оуэнс ему поможет. Его нашли, и он ждет в нью-йоркском управлении.

— Я поеду прямо на Пятьдесят девятую улицу к телефонной будке, — говорил Стив. — Если приеду раньше, буду сидеть в машине и ждать почти до двух, а тогда выйду из машины и встану рядом с телефоном. Скорее всего меня отошлют к другому телефону. Там, будем надеяться, я вступлю в прямой контакт и отдам чемодан похитителю. Затем я поеду в управление ФБР на углу Шестьдесят девятой улицы и Третьей-авеню. Вы будете ждать, чтобы снять камеры с машины и проявить пленку.

— Все верно. Мы будем следить за вами на расстоянии. Сигнальное устройство будет указывать нам, куда движется ваша машина. Агент ждет, чтобы следовать за вами по шоссе, на случай если вы где-нибудь застрянете или вас задержат. Мистер Питерсон… — Хью протянул руку: — Желаю удачи.

— Удачи? — Стив повторил это слово так, словно впервые его услышал. — Я думаю не об удаче, а о старом уэксфордском проклятии. Вы его знаете?

— По-моему, нет.

— Я помню не все, но примерно так: «Пусть лиса поселится в твоем очаге. Пусть свет покинет твои глаза, и ты никогда не увидишь то, что любишь. Пусть сладчайший напиток обернется для тебя чашей горечи…» Там еще много, но суть понятна. И очень подходит к ситуации, верно?

Не дожидаясь ответа, Стив вышел. Хью смотрел, как «меркьюри» выехал на улицу и повернул в сторону шоссе. «Пусть лиса поселится в твоем очаге». Помоги Питерсону Бог! Мотнув головой, чтобы избавиться от ощущения надвигающейся беды, Хью схватил собственное пальто. Машины ФБР перед домом не стояли. Он и остальные агенты выходили через кухонную дверь в рощу, примыкавшую к участку Стива. Их машины стояли на узкой дороге, которую проложили через рощу, когда шла укладка канализационных труб. С улицы их видно не было.

Может, Джим Оуэнс почерпнет что-нибудь из кассеты, присланной похитителем. Агент на пенсии, ослепший от глаукомы двадцать лет назад, Джим так натренировал слух, что с замечательной точностью определял, что именно означали звуки, из которых слагался шумовой фон записей. К его услугам прибегали всякий раз, когда требовалась такого рода экспертиза. Позже, конечно, они проведут лабораторные испытания кассеты, но на это требуется время.

Не объясняя, зачем ему это нужно, Хью расспросил Стива про жизнь Нины. Четвертое поколение богатой филадельфийской семьи. Нина училась в швейцарском пансионе, потом в фешенебельном колледже Брин-Мор. Ее родители теперь почти все время жили в Монте-Карло в собственной вилле. Хью вспомнил, что видел их на похоронах Нины. Они прилетели на заупокойную службу и погребение, Стиву и двух слов не сказали… Пара холодных лягушек. Но и этих сведений хватит, чтобы Оуэнс определил, действительно ли это голос Нины или его имитировали. Но в ответе Хью не сомневался.

Мерритское шоссе было посыпано песком, и хотя снег продолжал падать, ехать было легче, чем ожидал Стив. Он боялся, что похититель отложит встречу с ним, если дороги окажутся непроезжими. А теперь он не сомневался, что так или иначе они сконтактируют.

Но почему Хью расспрашивал его о прошлом Нины? Ему были нужны только главные факты. «В каком колледже училась ваша жена, мистер Питерсон? Где она росла?»

«Она училась в Брин-Море». Они познакомились, когда оба были старшекурсниками. Он учился в Принстоне. Это была любовь с первого взгляда. Избитое клише. Но правда.

«Ее семья — четвертое поколение филадельфийской аристократии». Его появление на сцене их возмутило. Они хотели, чтобы Нина вышла замуж за человека «своего круга», как они выразились. За кого-нибудь из хорошей семьи, с деньгами и предсказуемой карьерой. А не за бедняка студента, который подрабатывал официантом в «Нассау-Инн», чтобы пополнять стипендию, который окончил среднюю школу имени Христофора Колумба в Бронксе.

Черт! Они нависали, будто черная туча, все время, пока они были с Ниной вместе. Он как-то сказал Нине: «Каким образом тебя угораздило родиться их дочерью?» Она ведь была такой веселой, светлой, искренней.

Они поженились сразу после окончания университета. Потом его мобилизовали, сделали офицером, отправили во Вьетнам. Они не виделись два года. Наконец он получил отпуск, и она прилетела к нему на Гавайи. Какой красивой она была, когда сбежала по ступенькам самолета и кинулась в его объятия!

Когда его демобилизовали, он получил степень магистра по журналистике в Колумбийском университете. А потом — работа в «Тайм», они переехали в Коннектикут, и она забеременела.

Он купил ей «карман-гийю», когда родился Нийл, и можно было подумать, что это был «роллс-ройс». Естественно, ее отец ездил на «ройсе».

Через неделю после похорон он продал машину Нины — невыносимо было смотреть на нее в гараже рядом с его «меркьюри». В тот вечер, когда он вернулся домой и нашел ее мертвой, он пошел к машине, надеясь вопреки всему. «Твое легкомыслие тебя убьет!» Но на переднем колесе была новая покрышка, лысая запаска покоилась в багажнике. Если бы она не позаботилась сменить покрышку в тот же день, это значило бы, что она не приняла его вспышку к сердцу.

Нина, Нина, прости меня!

Шэрон. Она вернула его к жизни. Из-за нее душевное онемение и боль мало-помалу растаяли, точно лед под весенним солнцем. Эти полгода были такими прекрасными! Он совсем поверил, что счастье улыбнулось ему во второй раз.

При первой встрече не влюбляются. Ему тридцать четыре, не двадцать два.

Или влюбляются.

Их знакомство в программе «Сегодня». Когда передача окончилась, они вместе вышли из студии и остановились на тротуаре, разговаривая. После смерти Нины он ни разу не испытал хоть какого-то интереса к женщине, и вдруг теперь обнаружил, что не хочет расставаться с Шэрон. У него было утреннее совещание, и он не мог пригласить ее позавтракать вместе. Наконец он выпалил: «Послушайте, мне надо бежать. Поужинаем вместе?»

И Шэрон ответила «да» так быстро, словно надеялась, что он ее пригласит. День тянулся нескончаемо долго, пока наконец он не позвонил в дверь ее квартиры. В то время их спор по поводу высшей меры наказания носил скорее идейный характер, чем личный. Только когда Шэрон почувствовала, что ей не удастся отстоять Рональда Томпсона, она начала сердиться на него.

Он свернул на шоссе Кросс-Каунти. Его руки делали все, что требовалось, помимо его сознания, сами выбирая, куда ехать.

Шэрон. Как хорошо было вновь разговаривать с кем-то за ужином, а потом выпить последнюю рюмку на дорожку у нее дома. Она понимала трудности, сопряженные с созданием нового журнала, борьбу за рекламодателей, за читателей. Почти супружеская беседа в постели, пошутил он.

Он ушел из «Тайм», чтобы посвятить себя «Событиям», за несколько месяцев до смерти Нины. Риск был огромным. В «Тайм» он хорошо зарабатывал. Свою роль тут сыграла гордость: он поможет создать лучший журнал в стране. Он станет богатым, знаменитым редактором и покажет отцу Нины! Заставит его подавиться тем, что он когда-то пророчествовал.

Родители Нины винили его в ее смерти. «Если бы она жила в доме с прислугой, с надежной охраной, этого бы не случилось», — сказали они. И хотели забрать Нийла с собой в Европу. Нийл — с этими двумя!

Нийл. Бедный малыш. Как отец, так и сын. Мать Стива умерла, когда ему было три года. Он ее вообще не помнил. Его отец больше не женился. Это было ошибкой. Стив рос, нуждаясь в матери. Ему вспомнилось, как в школе, когда ему было семь, их учительница заболела, а та, что ее заменяла, занялась с ними рисованием открыток ко Дню Матери. К концу урока она заметила, что он не убрал свою открытку в портфель. «Ты ведь не хочешь оставить ее здесь, правда? — сказала она. — Твоей маме будет приятно получить ее в воскресенье».

Он разорвал открытку и выбежал из класса.

Он не хотел того же для Нийла. Он хотел, чтобы Нийл рос в счастливом доме… в доме с братьями и сестрами. Он не хотел жить, как жил его отец — один, превратив Стива в смысл своей жизни, хвастая всем на почте, что его сын учится в Принстоне. Одинокий человек в пустой квартире. Как-то раз он не проснулся. Когда он не пришел на работу, сослуживцы пришли узнать, в чем дело. И Стива вызвали из университета.

Быть может, поэтому в последние годы он и стал сторонником смертной казни. Ведь он знал, какую жизнь ведут пожилые бедные люди, как мало они имеют. И его возмущала мысль, что любой из них может стать жертвой озверелых преступников.

Чемодан лежал на переднем сиденье рядом с ним. Хью заверил его, что электронный приборчик нельзя обнаружить. Теперь он был рад, что позволил им установить его.

В 1.30 Стив свернул с Уэст-Сайд-Драйв на съезд Пятьдесят восьмой улицы. Без двадцати два он припарковался перед телефонной будкой у «Блумингдейла». Без десяти два он вылез из машины и, не замечая сырого леденящего ветра, вошел в будку.

Ровно в два часа ночи телефон зазвонил. Тот же приглушенный шепчущий голос отправил его к телефону на углу Девяносто шестой улицы и Лексингтон-авеню.

В 2.15 зазвонил этот телефон. Стиву было сказано проехать через мост Триборо и по Гранд-Сентрал до съезда на Бруклин-Куинс-Эксперессуэй, доехать по нему до Рузвельт-авеню, повернуть налево в конце первого квартала и сразу остановиться. Выключить фары и ждать. «Чтоб при тебе были деньги. И будь один».

Стив отчаянно записывал инструкции, повторил их, и похититель повесил трубку.

В 2.35 он свернул на Рузвельт-авеню. На полпути до следующего перекрестка на противоположной стороне улицы стоял большой седан. Проезжая мимо, он чуть повернул машину, надеясь, что скрытые камеры запечатлеют марку машину и ее номер, потом подъехал к тротуару и остановился.

Темная улица. Двери и витрины жалких магазинчиков были защищены решетками и замками. Опоры надземки загораживали уличные фонари, падающий снег еще ухудшал видимость.

Сумели агенты ФБР проследить его путь по сигналу электронного приборчика? А что, если он перестал работать? Он не заметил за собой ни одной машины. Впрочем, Хью же сказал, что они будут держаться на расстоянии.

В дверцу водителя громко стукнули. Стив молниеносно повернул голову, почувствовал, как пересохло у него во рту. Рука в перчатке жестом показала, чтобы он опустил стекло. Он включил зажигание, нажал на кнопку.

— Не смотри на меня, Питерсон.

Но он уже увидел коричневатое пальто, маску из чулка. Что-то упало к нему на колени. Большой мешок. Брезентовый. У него защемило сердце. Похититель не возьмет чемодан с приборчиком. Так он и знал…

— Открой чемодан и переложи деньги в мешок. Быстрее!

Он попытался оттянуть время.

— Откуда я знаю, что вы вернете моего сына и Шэрон живыми?

— Клади деньги в мешок! — В голосе послышалась визгливость. Похититель нервничал. Если он спаникует и убежит без денег, то может убить Шэрон и Нийла… Дрожащими руками Стив перекладывал пачку за пачкой в брезентовый мешок.

— Затяни его!

Он затянул шнурки потуже, завязал их.

— Давай сюда. Не смотри на меня.

Глядя прямо перед собой, Стив сказал:

— А мой сын и Шэрон?

Руки в перчатках просунулись в окно, выхватили у него мешок. Перчатки! Он попытался запомнить их. Жесткие на вид, из дешевого кожзаменителя, темно-серые… или коричневые, большие. Рукав пальто был потерт, из него торчали обрывки ниток.

— За тобой следят, Питерсон. — Похититель говорил торопливо, его голос подрагивал. — Сиди тут пятнадцать минут. Помни: пятнадцать минут! Если за мной не будет слежки, а все деньги здесь, тебе сообщат, где ты сможешь забрать сына и Шэрон в одиннадцать тридцать сегодня утром.

11.30! Точное время казни Рональда Томпсона.

— Ты имеешь отношение к смерти моей жены? — не выдержал Стив.

Ответа не было. Он выждал, потом осторожно повернул голову. Похитителя рядом не было. По ту сторону улицы раздался звук автомобильного мотора.

На его часах было 2.38. Встреча заняла меньше трех минут. За ним следят? На крыше одного из домов притаился наблюдатель, который тут же сообщит, если он уедет. Агенты ФБР по-прежнему получают сигналы от чемодана тут. Они не знают, что он уже отдал деньги. Рискнуть и уехать раньше?

Нет.

В 2.53 Стив развернул машину и направился назад к Манхэттену. В 3.10 он был в управлении ФБР на углу Шестьдесят девятой улицы и Третьей-авеню. Мрачные агенты ринулись к его машине и начали отвинчивать фары. Хью угрюмо слушал его объяснения, пока они поднимались в лифте на двенадцатый этаж. Там его познакомили с седовласым человеком — черные очки не прятали умного, терпеливого выражения его лица.

— Джим прослушивал кассету, — объяснил Хью. — По звучанию их голосов и легкому эхо он сделал вывод, что Шэрон и Нийла держат в почти пустой, холодной комнате, площадью примерно в двадцать три фута на одиннадцать. Возможно, в подвале товарной станции — слабо слышны звуки прибывающего и отъезжающего поезда где-то поблизости.

Стив уставился на слепого агента.

— Позже я смогу многое уточнить, — сказал тот. — Тут нет никакого колдовства. Просто надо слушать с такой же сосредоточенностью, с какой вы изучали бы предметное стеклышко под микроскопом.

Холодная, почти пустая комната. Товарная станция. Стив уничтожающе посмотрел на Хью.

— Ну и что это оставляет от вашей теории, будто все подстроила Шэрон?

— Не знаю, — ответил Хью просто.

— Мистер Питерсон, теперь о последнем голосе, записанном на кассете. — Джим Оуэнс говорил словно бы нерешительно. — Может быть так, что первым языком вашей покойной жены был французский, а не английский?

— Нет… никак не может. Она жила в Филадельфии, пока в десять лет ее не отправили в пансион. Почему вы об этом спросили?

— В этом голосе есть интонации, которые показывают специалисту, что английский не был первым языком…

— Погодите! Нина мне рассказывала, что у нее была французская бонна… что в детстве она думала по-французски даже чаще, чем по-английски.

— Именно это я и имел в виду. Следовательно, это не самозванка, не имитаторша. Вы были правы, узнав голос своей жены.

— Ладно, тут я ошибся, — сказал Хью. — Но Джим считает, что последний голос был записан добавочно. После того как записали Нийла и Шэрон. Подумайте, мистер Питерсон! Спланировал это человек, который очень много знает о вашей личной жизни. Не приходилось ли вам бывать на вечеринках, которые кто-нибудь снимал для домашнего фильма… где кто-то мог записать на звуковую дорожку голос вашей жены, а теперь выбрать из ее слов эти несколько?

Так трудно вспоминать… Стив нахмурил брови.

— Клуб! Когда четыре года назад его перестроили и обставили по-новому, то сняли фильм для какого-то благотворительного мероприятия. Нина была рассказчицей — переходила из комнаты в комнату, объясняла, что было сделано.

— Уже что-то! — сказал Хью. — А в этом фильме она могла сказать эти слова?

— Возможно.

Зазвонил телефон. Хью схватил трубку, назвался и начал слушать.

— Боже великий! Немедленно этим займитесь! — Он хлопнул трубку на рычаг. Лицо его было лицом охотника, напавшего на свежий след.

— Дело сдвинулось с места, мистер Питерсон, — сказал он. — Вы получили четкий снимок машины и номера. Ее уже ищут.

Первый слабый луч надежды! Так почему ком в горле его по-прежнему душит? Слишком просто, что-то твердило ему. Это ничего не даст.

Джим Оуэнс протянул руку в ту сторону, где раздавался голос Стива.

— Мистер Питерсон, один вопрос. У меня возникло впечатление, что она в этот момент открывала дверь. Вы случайно не помните дверь, которая, открываясь, слегка скрипит — что-то вроде ииеркк?

Он поразительно похоже изобразил звук поворачивающейся ржавой петли.

Хью и Стив уставились друг на друга. «Какая-то насмешка!» — тупо подумал Стив. Фарс. Ведь уже поздно что-то сделать.

За него ответил Хью.

— Да, Джим, — сказал он. — Именно так скрипит кухонная дверь мистера Питерсона, когда ее открывают.

Глава 35

Арти отъехал от «Мельничной таверны», полный грызущей опаски, которая посылала сигналы тревоги всему его телу, рассеивая эйфоричное чувство неуязвимости, которым он так наслаждался.

Он так рассчитывал, что Билл Луфтс будет в пивной. Расспросить Билла очень стоило бы. А, так мальчик уехал? Куда? А как мистер Питерсон? У него гости?

Он-то думал, Питерсон скроет от Луфтсов, что Нийл и Шэрон пропали. Конечно, Питерсон знает, что Луфтсы болтают языком почем зря.

Но раз Билл не пришел — значит, Питерсон вызвал легавых… и не полицейских, а ФБР.

Это тип, который назвался Питом Лернером и задавал столько вопросов… Агент ФБР! Арти в этом не сомневался.

Он повернул темно-зеленую машину на Меррит-Паркуэй-Саут. От тревоги у него вспотели ладони, подмышки и лоб.

Двенадцати лет как не бывало. Его допрашивают в фэбээровском управлении в Манхэттене. «Слушай, Арти, киоскер видел, как ты уходил с этой девочкой. Куда ты ее увез?»

«Посадил в такси. Она сказала, что у нее свидание с одним парнем».

«Каким парнем?»

«А я откуда знаю? Помог ей отнести сумку. Только и всего».

Доказать им ничего не удалось. Но они старались. Черт, как старались!

«Ну а другие девочки, Арти? Погляди на эти снимки. Ты всегда околачиваешься около Порт-Оторити. Скольким из них ты помогал нести сумки?»

«Не понимаю, о чем вы говорите».

Они подобрались совсем близко. Риск был слишком велик. Тогда-то он и уехал из Нью-Йорка, осел в Коннектикуте, устроился на бензоколонку. Шесть лет назад арендовал ремонтную мастерскую в Карли.

Аризона. Это была опасная ошибка. Ну зачем он сказал: «Род-Айленд — не Аризона». Может, тип, который назвался Питом Лернером, ничего не заметил, но все равно это была ошибка.

У них против него нет ничего, разве что начнут копать, разве что доберутся до того, как допрашивали его про девчонку из Техаса. «Пойдем ко мне, у меня квартира в Виллижд, — сказал он ей. — И много друзей-художников, которым всегда требуются красивые натурщицы».

Но у них не было доказательств тогда, и нет теперь. Ни-че-го! Ни единого промаха он не допустил. И нечего сомневаться.

«И это твоя квартира? — спросила она. — Эта… эта дыра?»

Меррит слился с Хатчинсон-Ривер-Паркуэй, и он по указателям направился к мосту Троггс-Нек. План он придумал очень хитроумный. Красть машину — всегда риск. Вдруг владелец вернется через десять минут, и полицейские объявят розыск, прежде чем ты проедешь пять миль? Нет, красть машину можно, только если ты твердо знаешь, что владелец не вернется — например, сидит и смотрит фильм тридцатилетней давности или отправился куда-то на самолете.

Перед мостом мигали предупреждения. Гололед. Ветер. Ну да не важно! Водитель он хороший, а в такой вечер недотепы за рулем предпочитают оставаться дома. Так что позже ему вряд ли встретятся особые помехи.

В 11.20 он въехал на стоянку номер пять аэропорта Ла Гардиа — на стоянку, где тем, кто оставлял машину на долгий срок, предоставлялась скидка.

Он взял билет из автомата, ворота поднялись, и он медленно въехал на стоянку, стараясь выбрать место подальше от кассира у выезда — рядом с автоматическим въездом. Он встал в девятом секторе между «крайслером» и «кадиллаком» позади «олдсмобиля-универсал». Между ними его маленькая машина оказалась надежно спрятанной. Он откинулся на сиденье и приготовился ждать. Прошло сорок минут. За это время на стоянку въехали две машины: одна ярко-красная, а другая желтый фургон. Обе слишком заметные. Он испытал облегчение, когда их водители проехали мимо пустых мест в его ряду и направились в дальний левый сектор.

Мимо медленно проехала еще одна машина. Темно-синий «понтиак». Он занял место в третьем ряду впереди. Задние огни погасли. Он наблюдал, как водитель вылез, обошел машину и достал из багажника большой чемодан. Ну этот тип вернется не завтра и не послезавтра.

Скорчившись в своем «фольксе» так, что только его лоб и глаза были на уровне ветрового стекла, он продолжал следить, как водитель захлопнул багажник, взял чемодан и направился к ближайшей остановке автобуса, откуда автобус аэропорта бесплатно доставит его к выходам на летное поле.

Автобус подошел через несколько минут. Лиса следил, как силуэт с чемоданом в руке скрылся внутри. Автобус укатил.

Медленно, бесшумно он вылез из малолитражки и осмотрелся. Нигде не было видно приближающихся фар. Несколько стремительных шагов — и он рядом с «Понтиаком». Второй ключ, который он испробовал, отпер дверцу. И он нырнул внутрь.

Там все еще было тепло. Он вставил тот же ключ в зажигание. Мотор завелся почти бесшумно. Бак полон на три четверти.

Идеально.

Но придется подождать. Сторож может что-то заподозрить, если получит квитанцию, которая покажет, что машина пробыла тут меньше двух часов — на этой-то стоянке! Но времени у него было с избытком, и ему хотелось поразмыслить. Он откинулся на спинку, закрыл глаза, и в его сознании возник образ Нины — такой, какой она выглядела в тот первый вечер…

Он кружил по шоссе, зная, что делать этого не следует, что после Джин Карфолли и миссис Вейсс прошло слишком мало времени, и все-таки не сумев удержаться. И вдруг увидел ее. «Карман-гийя» у обочины в таком тихом уединенном месте! Его фары высветили тоненькую фигурку. Темные волосы, миниатюрные ручки, которые возились с домкратом. Огромные карие глаза, в которых появился испуг, когда он затормозил и остановился рядом. Наверное, вспомнила все эти разговоры об убийствах на шоссе.

«Помочь вам, мисс? Для вас это тяжелая работка, но не для меня. Я автомеханик».

Испуг исчез.

«Чудесно! — сказала она. — По правде сказать, я немного нервничала. Такого дурацкого места для прокола и нарочно не найти…»

Он не смотрел на нее, только на покрышку, будто она и не существовала вовсе, будто ей девятьсот лет.

«Подобрали осколок бутылки, ерунда!» Быстро без усилий он сменил колесо. Меньше чем за три минуты. И ни справа, ни слева ни одной приближающейся машины. Он распрямился.

«Сколько я вам должна?» Сумочка открыта, шея наклонена. Груди под замшевой курточкой поднимаются и опускаются. Класс! По ней сразу видно. Не перепуганная девчонка, как Джин Карфолли, не вознегодовавшая старая сука, как Вейсс, а просто красивая молодая женщина, полная благодарности к нему. Он протянул руку, чтобы коснуться ее груди.

На дерево по ту сторону шоссе лег луч света, описал дугу, осветил их обоих. Полицейская машина. Он увидел маячок.

«За смену колеса три доллара, — сказал он деловито. — А если хотите, я могу привести в порядок покрышку. — Руку он уже убрал в карман. — Я Арти Таггерт, у меня ремонтная мастерская в Карли на улице Монро, в полумиле от «Мельничной таверны».

Полицейская машина приближалась, остановилась рядом с ними. Вылез патрульный.

— Все в порядке, мэм? — спросил он, а на Арти посмотрел очень странно, очень подозрительно.

— В полном порядке. Мне очень повезло. Мистер Таггерт из моего городка, и он подъехал, как раз когда у меня села покрышка.

Она сказала все это так, словно была с ним знакома. Да, повезло!

Выражение полицейского изменилось.

— Очень удачно, мэм, что вам помог знакомый. В наше время женщине опасно оказаться одной в сломавшейся машине.

Полицейский вернулся в свою машину, но не уехал, а продолжал следить за ними.

— Так вы приведете покрышку в порядок? — спросила она. — Я Нина Питерсон. Мы живем в Дрифтвуд-Лейн.

— Само собой. С удовольствием.

Он сел в свою машину, совсем равнодушно, совсем небрежно, будто это была просто еще одна дешевая починка, и ничем не выдал, что обязательно должен увидеть ее еще раз. По ее виду он понял, что и она жалеет, что патрульный оказался рядом. Но было необходимо уехать, пока легавый не начнет думать о Джин Карфолли и миссис Вейсс, пока он не спросит: «А у вас что, мистер, привычка такая останавливаться на шоссе и помогать женщинам, которые одни?»

Ну он и уехал, а на следующее утро, как раз когда он думал, не позвонить ли ей, она позвонила сама. «Мой муж только что устроил мне взбучку — почему я езжу на запаске? — сказала она, и голос у нее был теплым, интимным и веселым, словно это была их личная особая шутка. — Когда мне можно будет заехать за колесом?»

Он быстро прикинул. Дрифтвуд-Лейн находился в тихом квартале, где дома стояли на расстоянии друг от друга. Если она приедет к нему, то приласкать ее будет нельзя. Слишком опасно.

«Меня как раз вызвали, — соврал он. — Я вам его завезу под вечер, так около пяти». В пять уже темнело.

«Замечательно! — сказала она. — Лишь бы эта чертова штука была на месте, когда я в половине седьмого поеду встречать мужа…»

Он был весь день до того взволнован, что даже думать не мог. Сходил в парикмахерскую подстричься и купил новую клетчатую рубашку. А когда вернулся домой, то даже работать не смог. Просто принял душ, оделся и, пока ждал, послушал некоторые свои кассеты. Потом вставил в кассетник новенькую кассету и пометил ее «Нина». Проверил, что камера заряжена и посмаковал мысль о том, как будет проявлять снимки, следить за изображением, возникающим на бумаге…

В десять минут шестого он поехал в Дрифтвуд-Лейн. Проехал мимо ее дома, раз, другой, а потом решил поставить машину в рощице у ее дома. На всякий случай… Он прошел через рощу вдоль берега. Ему вспомнилось, как маленькие волны, шурша, набегали на песок — ласковые звуки, которые приятно взволновали и согрели его даже в холодный вечер.

Ее машина стояла на подъездной дороге за домом, ключ был в зажигании. Он увидел Нину через кухонное окно — она хлопотала, распаковывая покупки. Абажур был снят с лампочки в потолке, и кухню заливал яркий свет. А она была такой красивой в голубом свитере поверх брючек, с этим шарфом на шее. Он быстро сменил колесо, следя, не появятся ли люди из соседнего дома. Он знал, что займется с ней любовью, что втайне она этого хочет, ждет от него. То, как она намекнула, что муж на нее рассердился, показывает, до чего она нуждается в мужчине, способном на сочувствие. Он включил кассетник и начал нашептывать в него свои планы, как сделать Нину счастливой, когда он расскажет ей о своих чувствах.

Он подошел к двери черного хода и тихонько постучал. Она подбежала, и вид у нее был встревоженный, но он поднял руку с ее ключами и улыбнулся ей сквозь стекло. Тут же она заулыбалась и открыла дверь — такая теплая, ласковая, и ее голос был словно объятия: приглашал его войти, сказал, какой он милый.

Потом она спросила, сколько ему должна. Он протянул руку… конечно, на нем были перчатки, и погасил свет в кухне. Сжал ее лицо и поцеловал. «Уплати мне вот так», — прошептал он.

Она влепила ему звонкую пощечину. Даже не верилось, что такая маленькая ручка способна ударить с такой силой.

«Убирайся отсюда!» Она выплюнула эти слова, будто он был чем-то непотребным, будто он не приоделся специально для нее, будто он не сделал ей одолжения.

И он сорвался. Как все те разы. Как всегда, когда его отвергали. Он протянул руки, сгорая от желания причинить ей боль, выжать из нее всю эту поганость. Ухватил ее за шарф. Но каким-то образом она увернулась и вбежала в гостиную. Она не закричала, не позвала на помощь. Потом он сообразил почему. Не хотела, чтобы он узнал про ребенка в доме. Зато попыталась схватить каминную кочергу.

Он только засмеялся. И очень негромко сообщил ей, что сделает с ней. Обе ее руки он зажал в своей и поставил кочергу на место. Потом схватил шарф и обмотал ей шею, и затягивал, затягивал, а она булькала и хрипела, а ее ручки, точно кукольные, болтались в воздухе, опустились и замерли, а ее огромные карие глаза расширились, остекленели и обвиняли, обвиняли… пока ее лицо все больше синело.

Бульканье стихло. Он придерживал ее одной рукой, делая снимки, злился, что ее глаза не закрываются, и тут где-то у него за спиной снова забулькало, захрипело.

Он обернулся. В прихожей стоял мальчишка и пялился на него огромными карими глазами, которые прожигали его насквозь. Мальчишка хрипел, как только что хрипела она.

Будто он и не убил ее вовсе; будто она переселилась в тело мальчишки, чтобы покарать его, язвила его, сулила отмщение.

Он двинулся через комнату к мальчишке. Он заставит его прекратить этот хрип, он закроет эти глаза… Он скрючил пальцы, нагнулся над мальчишкой…

В дверь позвонили.

Пришлось убежать. Он кинулся через прихожую в кухню, выскочил через черный ход в тот момент, когда раздался второй звонок. Промчался через рощу, вскочил в машину и через несколько минут был у себя в мастерской. Спокойствие! Сохраняй спокойствие. Он отправился в «Мельничную таверну», взял гамбургер и пиво и просидел там до тех пор, пока новость об убийстве не облетела городок.

Но он перепугался. А что, если патрульный узнает портрет Нины в газете и скажет в управлении: «Странное дело! Вчера вечером я видел ее на шоссе. Какой-то тип по фамилии Таггерт чинил ее машину…»

Он решил убраться из городка. Но, пакуя вещи, услышал по радио, что свидетельницу, соседку, кто-то сбил с ног, выбегая из дома Питерсона, что она без колебаний опознала его как Рональда Томпсона, семнадцатилетнего юношу, живущего в городке. А за несколько часов до преступления другие свидетели видели, как Томпсон разговаривал с миссис Питерсон.

Арти сложил камеру, кассетник, фотографии, пленки и кассеты в металлический ящик и закопал его под кустом позади своей мастерской. Что-то подсказало ему, что надо подождать.

Затем Томпсона изловили в этом мотеле в Виргинии, и мальчишка его опознал.

Удача! Немыслимая удача! В гостиной было темно. Мальчишка, наверное, не разглядел его лица, а тут в дом вошел Томпсон.

Но он же уже бросился на мальчишку, почти добрался до него. Значит, Нийл был в шоке. Но что, если он возьмет и вспомнит?

Эта мысль преследовала Арти во сне. Глаза преследовали его на протяжении его беспокойных ночей. Иногда он просыпался за полночь, весь в поту, дрожа, думая, что глаза заглядывают к нему в окно, что ветер вот-вот забулькает.

После этого он перестал ездить выискивать девочек. Совсем перестал.

А просто почти каждый вечер ходил в «Мельничную таверну» и сдружился с тамошними завсегдатаями, и особенно с Биллом Луфтсом. Билл много рассказывал про Нийла.

И так было до прошлого месяца, пока он не почувствовал, что должен выкопать кассеты из тайника и снова послушать.

В тот вечер он по своему ГЧ услышал, как эта Каллахен сообщает, что у нее прокол, и поехал к ней. Две недели спустя он снова поехал, когда миссис Амброз запросила по ГЧ дорогу и добавила, что у нее на исходе бензин.

Но после этих двух Нина начала сниться ему каждую ночь. Обвиняя. А потом пару недель назад Билл Луфтс приехал к нему в мастерскую с Нийлом, с этим мальчишкой на сиденье рядом с собой. И Нийл уставился на Арти.

Вот тут-то он и понял, что должен убить Нийла прежде, чем уедет из Карли. А когда Луфтс расхвастался о деньгах, положенных на имя Нийла… Его жена видела банковскую декларацию на столе Питерсона… ему стало ясно, как заполучить деньги, в которых он нуждался.

Всякий раз, когда он думал о Нине, Стив Питерсон внушал ему все больше ненависти. Питерсону было можно прикасаться к ней, не получая пощечин, Питерсон — известный редактор, на Питерсона работают другие люди. Питерсон обзавелся красивой подружкой. Ну он ему покажет!

О комнате на Центральном вокзале он всегда помнил. Приют, где всегда можно спрятаться в случае необходимости или отвести туда девчонку — и никто никогда ее там не найдет.

А когда он мыл посуду в этой комнате, ему все время хотелось взорвать Центральный вокзал. Он представил себе, как перепугаются, как поражены будут люди, когда бомба взорвется, когда они почувствуют, что пол проваливается под ними, а потолок обрушивается на них — все эти люди, которые не замечали его попыток быть приветливым, которые никогда ему не улыбались, которые пробегали мимо него, которые глядели сквозь него, которые жрали с тарелок, им вымытых, и оставляли их жирными, со створками раковин, с приправой к салату и мазками масла.

И тут все сошлось одно к одному. План. План Августа Роммеля Таггерта. План Лиса.

Если бы и Шэрон не надо было умереть! Если бы только она его полюбила! Но в Аризоне много девочек будут с ним приветливы. У него же будет куча денег!

Отлично придумано, чтобы Шэрон и Нийл умерли в ту же минуту, когда казнят мальчишку Томпсона. Ведь он же казнит их, а Томпсон заслужил смерть, потому что помешал ему в тот вечер.

А все эти люди на Центральном вокзале… на них обрушатся тонны и тонны обломков. Узнают тогда, что это значит — чувствовать себя в ловушке.

А он будет свободен!

Скоро. Скоро со всем этим будет покончено.

Арти сощурил глаза, сообразив, сколько времени уже прошло. Так бывало всегда, когда он начинал думать о Нине. Пора ехать.

Он повернул ключ зажигания «понтиака». Без четверти два он подъехал к будке контролера и отдал билет, который взял у автоматических ворот для своего «фолькса». Вид у контролера был сонный.

— Два часа двадцать пять минут… С вас три бакса, мистер.

Он выехал с территории аэропорта и затормозил у телефонной будки на Куинс-Бульвар. Ровно в два он набрал номер телефона в будке перед «Блумингдейлом». Едва Питерсон ответил, он отправил его в будку на Девяносто шестой улице.

Ему хотелось есть, и у него в распоряжении было пятнадцать минут. В ночной закусочной он выпил кофе с парой тостов, поглядывая на часы. В 2.15 он набрал номер телефона в будке на Девяносто шестой улице и коротко сообщил Стиву о месте их встречи.

А теперь по-настоящему опасная часть.

В 2.25 он поехал в сторону Рузвельт-авеню. Улицы тут были пустынными. И ни намека на полицейские машины без опознавательных знаков. Он бы их сразу вычислил. Он ведь мастер кружить по шоссе, не вызывая подозрений.

Рузвельт-авеню он выбрал на прошлой неделе как самое подходящее место для встречи. Проверил, сколько понадобится времени, чтобы вернуться оттуда в аэропорт Ла-Гуардиа. Ровно шесть минут, если с Питерсоном буду легавые, им его не изловить.

По Рузвельт-авеню тянулись опоры надземки, мешая рассмотреть, что происходит по ту сторону улицы или дальше по ней. Для встречи лучше места не найти.

Ровно в 2.35 он припарковался на Рузвельт-авеню так, чтобы видеть Бруклин-Куинс-Экспрессуэй, менее чем в полуквартале от въезда.

В 2.36 он увидел лучи фар машины, съезжающей с БКЭ по дальнему съезду, и тут же натянул на голову чулок.

«Меркьюри» Питерсона. На секунду ему показалось, что Питерсон решил остановиться рядом с ним — машина неожиданно вильнула в его сторону. Или он решил щелкнуть «понтиак»? Что же, на здоровье!

Питерсон припарковался почти напротив него на той стороне улицы. Он нервно сглотнул. Но на съездах не мелькали лучи других фар. Действовать следовало быстро. Он взял брезентовый мешок. В журналах по электронике он читал, что в чемоданы с выкупом обычно встраивались жучки, и рисковать не собирался.

Ощущение мешка в руке — легкого, пустого, готового для денег, его успокоило. Он открыл дверцу машины и бесшумно перешел улицу, ему требовалось всего шестьдесят секунд — и он будет в безопасности. Он постучал по дверце питерсоновской машины и сделал знак опустить стекло. Когда оно соскользнуло вниз, он оглядел внутренность машины. Питерсон был один. Он сунул в окошко брезентовый мешок.

Смутный свет уличных фонарей отбрасывал тени опор на машину. Тихим шепотом, в котором он напрактиковался, Питерсону было приказано не смотреть на него и переложить деньги в мешок.

Питерсон не стал возражать. Сквозь чулок Лиса оглядывал улицу. Слух его был напряжен. Но никаких приближающихся звуков не раздалось. Конечно, легавые следили за Питерсоном, но, наверное, хотели удостовериться, что встреча состоялась.

Он увидел, что Питерсон бросил в мешок последнюю пачку, и распорядился, чтобы он завязал мешок и отдал ему. От тяжести мешка его охватила радость. Не забывая говорить очень тихо, он велел Питерсону выждать пятнадцать минут и сказал ему, что Шэрон и Нийла можно будет забрать в 11.30.

— Ты имеешь отношение к смерти моей жены?

Вопрос ошеломил Лису. Что еще они начинают подозревать? Надо убираться. Он покрылся испариной, крупные капли пота впитывались в его костюм под коричневым пальто, горячили подошвы, хотя резкий ветер холодил лодыжки.

Он пересек улицу, забрался в «понтиак». Решится Питерсон его преследовать?

Нет. Его темный автомобиль оставался неподвижным.

Лиса выжал газ, взлетел по въезду на Бруклин-Куинс-Экспрессуэй, две минуты несся по нему до Гранд-Сентрал-Паркуэй, скользнул между редкими машинами, двигавшимися в восточном направлении, и три минуты спустя свернул на съезд к аэропорту Ла-Гуардиа.

В 2.46 он протянул руку за билетом для въезда через автоматические ворота на стоянку номер пять.

Девяносто секунд спустя «понтиак» был поставлен точно так же, как стоял прежде чем он им воспользовался — разве что бензина чуть поубавилось да на спидометре появилось шесть лишних миль.

Он вылез из «понтиака», тщательно его запер и перенес мешок в темно-зеленую малолитражку. В первый раз он вздохнул свободно, когда устроился внутри «фолькса» и начал дергать шнур брезентового мешка.

В конце концов он его развязал и направил внутрь луч фонарика. На его губах заиграла улыбка, холодная, как болотные огоньки. Он сунул руку за первой пачкой и принялся считать.

Все тут. Восемьдесят две тысячи долларов. Он притянул к себе чемодан с заднего сиденья и начал аккуратно укладывать в него пачки. С этим чемоданом он сядет в самолет.

В семь часов утра он выехал со стоянки, слился с потоком машин, устремляющихся с утра к Манхэттену, поставил машину в гараже «Билтмора», быстро поднялся к себе в номер, побрился, принял душ и заказал завтрак.

Глава 36

К трем часам ночи стало ясно, что их единственная зацепка, номер машины похитителя, ни к чему не ведет.

Первый удар они получили, когда оказалось, что машина зарегистрирована на имя Генри А.Уайта, вице-президента «Интернешнл фуд компани» в Уайт-Плейнс.

Агенты бросились в дом Уайта в Скарсдейле и установили наблюдение. Но «понтиака» в гараже не было, и дом был заперт. Ни одно окно в длинном доме не было приоткрыто хотя бы на щелку, а единственный свет пробивавшийся сквозь занавески, вероятно, отбрасывал таймер.

Дозвонились до охранника в помещении «Интернешнл фуд», он позвонил начальнику отдела кадров, а тот управляющему производством. Сонным голосом управляющий сообщил агентам, что Уайт только что вернулся из трехнедельной поездки в Швейцарию с совещания в главном управлении их компании, что он пообедал в ресторане Пастора в Уайт-Плейнс с двумя своими сотрудниками, а оттуда поехал прямо в аэропорт, чтобы присоединиться к своей жене на одном из лыжных курортов — не то в Аспене, не то в Сан-Вэлли, где она отдыхала с друзьями.

В пять часов Хью и Стив отправилась в Карли. За рулем сидел Хью. Стив смотрел, как шоссе петляло по Уэсчестеру, приближаясь к Коннектикуту. Как мало машин! Почти все люди спят, и могут обнять жену, могут проверить, не сползло ли одеяло с их ребенка, что от открытого окна не тянет сквозняком. А Нийл и Шэрон сейчас заперты в холодном полном сквозняков помещении?

«Почему я думаю о таком?» — удивился он и припомнил, что вроде бы читал, как люди, оказавшись в тяжелом положении, когда от них ничего не зависит, начинают сосредоточиваться на мелочах. Живы ли еще Шэрон и Нийл? Вот что должно волновать его сейчас. Сохрани их, Господи, сохрани…

— Что о «понтиаке»? — спросил он Хью.

— Скорее всего выяснится, что машину Уайта украли оттуда, где он ее оставил, — ответил Хью.

— Что нам делать теперь?

— Ждать.

— Чего?

— Он может отпустить их. Он ведь обещал. И получил деньги.

— Он так тщательно заметает следы. Он все продумал. Вы же не верите, что он отпустит двух свидетелей, которые могут его опознать?

— Нет, — признался Хью.

— И мы больше ничего не можем сделать?

— Если он не сдержит слова и не отпустит их, пожалуй, следует объявить о случившемся, сообщить в газеты и на телевидение. Быть может, кто-то что-то видел или слышал.

— Ну а Рональд Томпсон?

— Что именно?

— Предположим, он говорит правду. Предположим, мы убедимся в этом после одиннадцати тридцати?

— Что, собственно, вы имеете в виду?

— А вот что: имеем ли мы право скрывать, что Нийла и Шэрон похитили?

— Не думаю, что это повлияет на решение губернатора относительно Томпсона. Нет абсолютно никаких доказательств, что их взяли заложниками, но если она придет к такому выводу, то предпочтет, чтобы казнь состоялась. Ее уже критиковали за то, что она дважды давала Томпсону отсрочку. А этих мальчишек в Джорджии поджарили точно в назначенный срок. И ведь может найтись самое простое объяснение того, как Лиса раздобыл запись голоса вашей жены… объяснение, не имеющее никакого отношения к ее смерти.

Стив уставился прямо перед собой. Они проезжали Гринидж. На праздниках они с Шэрон были в Гринидже на вечере, который устроил Брэд Робинсон. Шэрон надела черную бархатную юбку, парчовый жакет. И выглядела изумительно. Бред сказал ему: «Стив, если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты будешь крепко держаться за эту девушку».

— Огласка может заставить похитителя запаниковать? — Он знал ответ, но все равно спросил.

— Да, по-моему. — Тон Хью стал другим, деловым. — О чем вы думаете, мистер Питерсон?

Вопрос. Без обиняков. Прямолинейный. У Стива пересохло во рту. «Это же просто мысль, — сказал он себе. — И возможно, пустая. Но если я начну, то остановить ничего не смогу. А это может стоить жизни Нийлу и Шэрон».

В тупом отчаянии он ждал, точно пловец, готовый нырнуть в стремительный поток. Ему вспомнился Рональд Томпсон на суде, юное лицо, испуганный, но твердо стоящий на своем: «Я этого не делал. Когда я вошел, она лежала мертвая. Спросите малыша…»

«Что бы вы чувствовали, будь это ваш единственный ребенок? Что бы вы чувствовали?»

«Это мой единственный ребенок, миссис Томпсон», — подумал он.

— Хью, — сказал он. — Помните, Боб Кернер утверждал, что, по его мнению, убийства этих четырех женщин и убийство Нины связаны?

— Я слышал его и сказал вам свое мнение. Он цепляется за соломинку.

— А если я скажу вам, что Кернер, возможно, прав, что между смертью Нины и остальных как будто есть связь?

— О чем вы говорите?

— Помните, Кернер сказал, что он не понимает только одного: у тех были трудности с автомобилями, а у Нины — нет, что ее задушили в доме, а не на шоссе, как тех.

— Ну и?

— Вечером накануне ее убийства у Нины был прокол. Я задержался в Нью-Йорке и домой добрался за полночь. Она уже спала. Но утром, когда она отвозила меня на станцию, я увидел, что на машине поставлена запаска…

— Ну и?

— Помните стенограммы, которые оставил Кернер? Томпсон сказал что-то о том, как в шутку объяснил Нине, что неудача оборачивается удачей, а она сказала что-то о том, как удачно все покупки поместились в багажнике.

— Не понимаю…

— Багажник ее машины был очень маленьким. Если в нем нашлось лишнее место, то это могло означать лишь одно: запаски там не было. Шел уже пятый час, и она, несомненно, поехала прямо домой. В тот день Дора убирала у нас и, по ее словам, Нина отвезла ее домой перед пятью.

— Оттуда она и Нийл вернулись прямо в ваш дом…

— Да, и он ушел наверх играть с поездами, а Нина разгрузила машину. Помните, все эти свертки на столе? Мы знаем, что она погибла через несколько минут. В тот вечер я осмотрел ее машину. Запаска была в багажнике, а на переднем колесе была новая покрышка.

— Вы хотите сказать, что кто-то принес колесо назад, поставил его, а потом убил?

— Но когда еще могли сменить колесо? И в таком случае Томпсон может быть невиновен. Может быть, он даже спугнул убийцу, позвонив в дверь. Ради Бога, выясните, помнит ли он, была запаска в багажнике, когда он укладывал покупки, или нет. В тот вечер мне следовало бы понять, что смена колеса должна что-то значить. Но мне было так тяжело думать, что я накричал на Нину в самую последнюю минуту, когда мы были вместе…

Хью выжал газ. Стрелка спидометра поползла от шестидесяти к семидесяти, к восьмидесяти. Машина взвизгнула тормозами перед домом Стива, когда край темного неба чуть посветлел. Хью кинулся к телефону. Не снимая пальто, он набрал номер тюрьмы в Сомерсе и потребовал ее начальника.

— …нет, я не повешу трубку. — Он обернулся к Стиву. — Начальник оставался у себя в кабинете всю ночь на случай звонка губернатора. Они сейчас бреют мальчика.

— Господи!

— Даже если он скажет, что багажник был пуст, это не доказательство. По-прежнему все сводится к предположениям. Кто-то мог сменить покрышку, поставить колесо на место и уйти. Улик против Томпсона это не опровергает.

— Мы оба верим, что Томпсон невиновен, — сказал Стив, а про себя угрюмо подумал: «А я всегда в это верил. Господи, в глубине души я всегда в это верил, но так и не решился взглянуть правде в глаза».

— Да, слушаю… — Хью прижал трубку к уху. — Очень вам благодарен! — Он швырнул трубку на рычаг — Томпсон клянется, что запаски в багажнике не было, когда он укладывал туда пакеты.

— Позвоните губернатору, — взмолился Стив. — Скажите ей… попросите ее хотя бы отложить казнь. Дайте мне с ней поговорить, если, по-вашему, это поможет.

Хью набирал резиденцию губернатора.

— Это же не доказательства, — сказал он, — а цепь совпадений. Сомневаюсь, что она сочтет подобное веским основанием для отсрочки. Когда она узнает, что Шэрон и Нийл исчезли… а это теперь сказать ей необходимо… она наверняка решит, что это какой-то последний финт.

Губернатор оказалась недостижимой. Все просьбы о новой отсрочке следовало адресовать генеральному прокурору. А он будет у себя в восемь часов. Нет, номер его домашнего телефона они дать не могут.

Оставалось только ждать. Стив и Хью молча сидели в кабинете, пока в окна не начал просачиваться смутный свет ранней зари. Стив пытался молиться, но был способен думать только: «Милостивый Бог… они так молоды… все трое так молоды… прошу тебя…»

В шесть часов по лестнице спустилась Дора, тяжело ступая, пошатываясь. Сразу состарившись, бесконечно измученная, она молча начала варить кофе.

В шесть тридцать Хью позвонил в нью-йоркское управление ФБР. Ничего нового. Генри Уайт улетел в полночь в Сан-Вэлли. Они уже не успели перехватить его там в аэропорту. Оттуда он уехал на частной машине. Они проверяют мотели и сдающиеся внаем квартиры. Объявление о розыске «понтиака» не дало никаких результатов. Они все еще проверят завсегдатаев «Мельничной таверны».

В семь тридцать пять по шоссе пронеслась машина Боба Кернера и свернула к дому. Он яростно нажал на звонок, почти оттолкнул Дору и бешено спросил, почему Рональду задавали вопросы о запаске.

Хью взглянул на Стива, тот кивнул. Хью коротко объяснил ситуацию.

Боб побелел.

— То есть вашего сына и Шэрон похитили, мистер Питерсон, а вы это скрывали? — почти крикнул он. — Когда губернатор узнает про это, ей придется приостановить казнь. У нее нет выбора!

— Не очень рассчитывайте на это, — предостерег Хью.

— Мистер Питерсон, я очень вам сочувствую, но вы не имели права скрывать это от меня вчера вечером, — с горечью сказал Боб. — Господи, неужели невозможно связаться с генеральным прокурором до восьми?

— Но до восьми всего двадцать минут!

— Двадцать минут — это очень много, когда вам остается жить всего три часа пятьдесят минут, мистер Тейлор.

Ровно в восемь Хью соединили с генеральным прокурором. Он говорил тридцать пять минут, настаивая, доказывая, умоляя.

— Да, сэр, я понимаю, что губернатор уже два раза отсрочивала казнь… Я знаю, что Верховный суд Коннектикута единодушно подтвердил приговор… нет, сэр, доказательств у нас нет… но не просто предположения, ведь кассета… Да, сэр, я буду очень благодарен, если вы позвоните губернатору… могу ли я передать трубку мистеру Питерсону?.. Хорошо, я подожду. — Хью прикрыл трубку ладонью. — Он позвонит ей, но должен сказать, отсрочки он не порекомендует.

Медленно прошли три минуты. Стив и Боб не смотрели друг на друга. Затем Хью сказал:

— Да, я слушаю… Но…

Он все еще возражал, когда Стив расслышал сигнал отбоя. Хью бросил трубку.

— Казнь состоится, — сказал он коротко.

Глава 37

Боль. Так трудно думать, когда ее тело пронизывает боль! Если бы она хотя бы могла расстегнуть «молнию» на сапожке! Лодыжка была как раскаленный булыжник, распирала кожу сапожка, и бечевки впивались все глубже…

Надо было рискнуть и закричать, когда они шли через вокзал. Был хоть какой-то шанс! Который час какого дня? Время перестало существовать. Вечер понедельника. Вторник. Уже среда или еще нет?

Как им выбраться отсюда?

Нийл. Она слышала хриплое дыхание совсем рядом. Старается дышать медленно и размеренно, как она ему говорила. Шэрон сжала зубы, стараясь подавить стон.

Она почувствовала, как Нийл прижался к ней. Пытается утешить ее! Нийл будет так похож на Стива, когда вырастет… Если вырастет…

Стив. Как все сложилось бы, если бы она связала жизнь с ним и с Нийлом? Стив, который так много страдал…

У нее всегда все складывалось так хорошо! Отец говаривал: «Шэрон родилась в Риме… Пат в Египте… Тайна в Гонконге…» Ее мать: «У нас есть друзья повсюду в мире…» Даже когда она умерла, они обрели опору друг в друге. Когда Стив потеряет Нийла, у него не останется никого…

Стив спросил: «Почему вы все еще не замужем?» Да потому что она избегала ответственности, которую несет с собой любовь.

Нийл… Так боялся, что Луфтсы заберут его с собой. Так боялся, что она отнимет у него Стива.

Надо каким-то образом помочь ему выбраться отсюда.

Вновь она попыталась перетереть о шершавую стену бечевку, стягивавшую ее руки. Но бечевка была затянута очень туго, и со стеной соприкасалась только ее кожа.

Она попыталась собраться с мыслями. Если бы ей удалось развязать Нийла, чтобы он выбрался из этой комнаты… Если он откроет дверь изнутри, бомба взорвется?

Ручка в уборной! Если Лиса вернется, если он позволит ей еще раз воспользоваться уборной, может, ей удастся вырвать ручку, обломить ее…

Что он сделает с ними, когда получит деньги? Она начинает бредить. Время… сколько времени… время проходит… день сейчас или ночь… приглушенный шум поездов… Стив, найди нас… «Ответственной я считаю вас, мисс Мартин!.. вопрос стоит как раз о том!..» Самые слепые те, кто не желает видеть… «Я люблю тебя, Шэрон. Я так тосковал без тебя!» Большие ласковые ладони на ее лице…

Большие ласковые ладони на ее лице.

Шэрон открыла глаза. Над ней наклонялся Лиса. С омерзительной нежностью его руки гладили ее лицо, ее шею. Он снял повязку с ее рта и поцеловал… Губы у него были раскаленные, рот слюнявый. Она попыталась отвернуть голову. Бесполезно! Он шептал:

— Все закончено, Шэрон. Деньги у меня. Мне пора.

Она замигала. Неясное пятно слилось в его лицо — посверкивающие глаза, дергающаяся жилка, узкие губы…

— Что вы сделаете с нами? — Говорить было трудно.

— Оставлю здесь. Сообщу Питерсону, где вас искать. Он лгал. Как раньше, когда он манил ее надеждой, играл с ней… Нет. Она попыталась его обмануть, и тогда он швырнул ее об пол.

— Ты нас убьешь.

— Да, Шэрон.

— Ты убил мать Нийла…

— Да, Шэрон… И чуть не забыл… — Он отошел, нагнулся, развернул что-то. — Это фото я Повешу рядом с теми.

Что-то проплыло у нее над головой. На нее сверху уставились глаза Нийла, глаза на лице распростертой фигуры… фигуры с шеей стянутой шарфом… Из горла у нее вырвался крик, заглушая боль, тошноту. Внезапно она обрела ясность мысли и ясным взглядом посмотрела на фотографию, на посверкивающие сумасшедшие глаза мужчины, держащего фотографию.

Он прикреплял широкий лист на стену над койкой, прикреплял аккуратно, бережно, будто совершая религиозный обряд.

Она с ужасом следила за ним. Он убьет их теперь же? Задушит, как задушил этих женщин?

— А сейчас я поставлю для вас будильник, — сообщил он ей.

— Будильник?

— Да. Он взорвет бомбу в одиннадцать тридцать. Ты ничего не почувствуешь, Шэрон. Просто исчезнешь… и Нийл исчезнет… и Рональд Томпсон исчезнет…

Осторожно, бережно он открыл чемодан. Она смотрела, как он вынул будильник, как сверился с наручными часами и поставил стрелки на 8.30. Значит, сейчас половина девятого утра среды… Будильник… Стрелку звонка он поставил на 11.30. Теперь он прикреплял проводки к будильнику.

Остается три часа.

Он бережно поднял чемодан, уложил его в глубокую мойку у двери, так что циферблат будильника был точно напротив койки в другом конце комнаты. И циферблат и стрелки светились.

— Я что-нибудь могу сделать для тебя, Шэрон, пока не ушел? Стакан воды. Хочешь, я поцелую тебя на прощание?

— Я… можно мне в уборную?

— Конечно, Шэрон.

Он подошел, развязал ей руки, поднял ее. Ноги у нее повисли. Она вздрогнула от боли. В глазах потемнело… нет… нет… только бы не потерять сознания!

Он оставил ее внутри темной каморки. Она ухватилась за дверную ручку, начала крутить, молясь, чтобы снаружи ничего не было слышно. Легкий треск. Ручка осталась у нее в пальцах.

Шэрон пощупала обломившийся металл. Зазубрины! Она опустила ручку в глубокий карман юбки. И когда открыла дверь, одна ее рука была опущена в карман. Если, неся ее назад, он что-то почувствует, то решит, что это ее кулак.

Все обошлось. Он явно торопился: ему не терпелось выбраться отсюда. Бросил ее на койку, быстро завязал ей руки, и она сумела слегка их развести. Бечевка стянула их не так крепко, как раньше. На рот легла повязка. Он наклонился над ней.

— Я бы так тебя любил, Шэрон, как, думаю, ты любила бы меня!

Быстрым движением он сорвал повязку с глаз Нийла. Мальчик заморгал, глаза у него опухли, радужки казались огромными.

Похититель посмотрел ему прямо в глаза. Его взгляд скользнул по фотографии на стене, вновь обратился на лицо Нийла.

Он резко уронил голову мальчика, повернулся, выключил свет и выскользнул из комнаты навсегда.

Шэрон посмотрела на светящийся циферблат будильника. Было 8.36.

Глава 38

Кровать Гленды усеивали листы… смятые в комок, начатые заново.

— Нет… четырнадцатого я не прямо поехала к врачу. Я заехала в библиотеку… Запиши это… Я там с кем-то разговаривала…

— Начну новый лист. Этот весь исчеркан. С кем ты разговаривала в приемной доктора?

Они тщательно перебирали все, что делала Гленда в прошедшем месяце, но ни одна из подробностей не ассоциировалась у нее с мужчиной, который назвался Лисой. В четыре утра по ее настоянию Роджер позвонил в управление ФБР и спросил Хью. И Хью сказал ему о передаче денег.

— Он говорит, что похититель обещал, что Шэрон и Нийл освободятся в одиннадцать тридцать, — сказал Роджер жене.

— Но они ему не верят?

— Да. По-моему, не верят.

— Если это кто-то, кого я видела где-то тут, его может знать и Нийл. Так как же он отпустит мальчика?

— Гленда, мы оба устали, нам трудно сосредоточиться. Давай попробуем соснуть. И тогда ты, возможно, припомнишь еще что-то. Когда ты спишь, работает твое подсознание. Ты же это знаешь!

— Хорошо. — Она начала устало складывать листы в хронологическом порядке.

Роджер поставил будильник на семь. Они проспали три часа — тревожным сном усталости.

В семь Роджер спустился заварить чай. Гленда сунула под язык нитроглицериновую таблетку, пошла в ванную, ополоснула лицо, снова легла и взяла блокнот.

В девять подъехала Мэриен. В 9.15 она поднялась к Гленде.

— Мне так жаль, что вы себя нехорошо чувствуете, миссис Перри.

— Спасибо.

— Я не буду вам мешать. Ничего, если я буду убирать по одной комнате внизу?

— Очень хорошо.

— К концу недели нижний этаж будет как новенький. Я ведь вижу, что вы любите порядок в доме.

— Да-да. Спасибо.

— Я так рада, что я тут, что не обманула вас из-за неприятностей с нашей машиной…

— Муж мне что-то говорил… — Гленда подчеркнуто взяла ручку и подняла ее над страницей.

— Просто ужас. Сразу, как мы потратили четыреста долларов на ремонт. Мы бы не стали тратить столько на старенькую машину, но Арти такой хороший механик, и мой муж сказал, что оно того стоит… Ну, вижу, вы заняты. Мне не следовало болтать. Приготовить что-нибудь на завтрак?

— Нет. Спасибо, миссис Воглер.

Дверь за ней закрылась. Несколько минут спустя вернулся Роджер.

— Я позвонил в контору, сказал, что простудился.

— Роджер… погоди. — Гленда нажала кнопку кассетника. Такая знакомая фраза ударила им в уши: «Пусть будет в будке у бензоколонки…» Гленда нажала кнопку «стоп». — Роджер, когда мы отдавали машину на техобслуживание?

— По-моему, месяц назад с небольшим. Билл Луфтс отогнал ее в мастерскую, которую рекомендовал.

— Да. И когда она была готова, ты подбросил меня туда по дороге на работу… АРТИ — ведь так его звали?

— Кажется. А что?

— Потому что машина была готова, но он еще не налил в нее бензин. Я разговаривала с ним, стоя рядом. Заметила его вывеску «А.Р. ТАГГЕРТ» и спросила, не зовут ли его Артуром… Я слышала, как Билл называл его Арти… Роджер! — Голос Гленды стал пронзительным. Она села на постели и схватила мужа за руку. — Роджер, он сказал, что люди тут начали называть его Арти из-за инициалов на вывеске: А.Р. Таггерт, но на самом деле его зовут Август Роммель Таггерт. И я сказала: «Роммель? Это же знаменитый немецкий генерал?» А он ответил: «Да. Роммель — Лис Пустыни». То, как он сказал «лис» и как сказал «лиса» по телефону в тот вечер… Роджер, клянусь, этот механик — Лиса, он похитил Нийла и Шэрон.

Было 9.31 утра.

Глава 39

Она побрела в свою комнату. Олендорф ушел домой, а его сменщик никогда ее не допекал. Лалли не спала всю ночь. Ей становилось все хуже. Артритные боли ее замучили. Но дело было не только в них. Внутри нее словно ослабевала какая-то пружина. Она чувствовала это. И хотела только одного: добраться до своей комнаты, лечь на койку и закрыть глаза.

Нет, она войдет туда.

Она спустилась на перрон вместе с пассажирами, садящимися на поезд 8.40 на Маунт-Вернон. В сумке у нее было достаточно газет, чтобы укрыться, но выпить кофе она не зашла. Есть ей не хотелось. Только бы поскорее войти в свою комнату и лечь.

И пусть этот человек там. Она рискнет. Ее приветливо встретил шум генераторов и вентиляторов. Как всегда тут царил полумрак, такой полезный для нее. Ее кроссовки беззвучно ступали по бетонному полу. Вон и лестница.

И тут она услышала…

Скрипнула медленно отворяющаяся дверь. Ее дверь! Лалли пугливо отступила в тень за генератором.

Тихие-тихие шаги. Он спускался по металлическим ступенькам — тот самый человек. Она вжалась спиной в стену. Пойти навстречу? Нет… нет… все в ней воспротивилось этой мысли. Она смотрела, как он постоял, прислушиваясь, потом быстро зашагал к пандусу. Еще минута — и он уйдет. А девушку, если она еще там, запугать нетрудно.

Ее скрюченные артритом пальцы извлекли ключ из кармана, но он выскользнул из них и звякнул об пол у ее ног.

Лалли затаила дыхание. Вдруг он услышал? Она не осмеливалась повернуть головы. Но шагов больше не было слышно. Никто не спускался по пандусу. Она выждала десять минут, десять нескончаемых минут, пытаясь утишить биение сердца. Потом медленно с трудом нагнулась, пошарила по полу в поисках ключа. Тут так темно, а глаза у нее так плохи! Она почувствовала под пальцем ключ и вздохнула с облегчением.

Лалли начала распрямляться, и тут что-то задело ее спину, что-то ледяное. Она охнула, когда оно коснулось кожи — коснулось и погрузилось в ее тело, такое острое, такое быстрое, что она едва почувствовала страшную боль, горячую струю собственной крови, пока неуклюже опускалась на колени, выставив вперед левую руку. Когда она провалилась в беспамятство, ее правый кулак крепко сжал ключ от ее комнаты.

Глава 40

В 9.40 Хью Тейлору позвонил агент из управления ФБР в дом Стива.

— Кажется, мы что-то нащупали, Хьюги.

— Ну?

— Этот Арти… механик… Арти Таггерт.

— Да?

— Лет двенадцать назад задержали одного парня, Геса Таггерта, который имел привычку болтаться у Порт-Офорити. По поводу исчезновения шестнадцатилетней девчонки, сбежавшей из дома. Ничего обнаружить не удалось, но многие не сомневались, что он с ней разделался. Его допрашивали по поводу исчезновения других девушек. Описание совпадает с тем, которое мы получили от тебя.

— Отлично. Что еще о нем известно?

— Мы пытаемся установить, где он прежде жил. В Нью-Йорке он сменил десяток работ: качал бензин где-то в Вест-Сайде, был подавальщиком в забегаловке на Восьмой-авеню, мыл посуду в «Устричном баре»…

— Сосредоточьтесь на том, чтобы установить, где он жил. Узнайте, есть ли у него родные.

Хью повесил трубку.

— Мистер Питерсон, — сказал он осторожно, — не исключено, что мы нашли новую зацепку. Механик, который часто бывает в «Мельничной таверне», оказывается, подозревался в причастности к исчезновению нескольких молодых девушек двенадцать лет назад. Его зовут Арти Таггерт.

— Механик… — голос Стива почти зазвенел. — Механик!

— Именно. Я знаю, о чем вы думаете. Шанс невелик, но если кто-то в тот день сменил покрышку вашей жене, не исключено, что она выписала чек. У вас сохранились погашенные чеки или корешки за январь два года назад?

— Да… Сейчас посмотрю.

— Помните, мы просто проверяем отдаленные возможности. У нас против этого Арти нет ничего, кроме того факта, что его однажды допрашивали много лет назад.

— Угу, — сказал Стив и пошел к письменному столу.

Зазвонил телефон. Роджер Перри возбужденно крикнул в трубку: «Гленда твердо уверена, что Лиса — это автомеханик А.Р. Таггерт».

Хью нажал на рычаг, собрался набрать Нью-Йорк, но телефон снова зазвонил. Он нетерпеливо рявкнул:

— Да? — Тут же выражение его лица изменилось, стало непроницаемым.

— Что? Погодите… начните сначала.

Стив смотрел, как глаза Хью напряженно сощурились в щелочки. Когда Хью схватил ручку, он подставил ему блокнот и, хотя Хью старался загородить от него слова, которые писал, Стив не спускал взгляда с блокнота, осмысляя их, едва они ложились на бумагу.

«Спасибо за деньги. Все точно. Вы сдержали слово, и я сдержу мое. Нийл и Шэрон живы. В 11.30 они будут казнены с помощью взрыва в штате Нью-Йорк. В обломках вы сможете отыскать их трупы.

Лиса».

Хью сказал:

— Повторите. Хочу проверить, правильно ли я записал. — А потом сказал: — Спасибо. Мы скоро с вами свяжемся, — и повесил трубку.

— Кому он диктовал? — спросил Стив. Спасительное оцепенение парализовало его способность думать, страшиться.

Хью молчал бесконечную минуту, а когда заговорил, в голосе его слышалась бесконечная усталость.

— Владельцу похоронного бюро в Карли, который занимался похоронами вашей жены, — сказал он.

Было 9.35 утра.

Глава 41

Если бы старая карга не выдала бы своего присутствия! Арти взмок. Его новый зеленый костюм теперь просто вонял, совсем как всегда бывало после…

Вдруг бы он ее не услышал? Ясно, это она жила в комнате, притащила туда койку. Значит, у нее был ключ. Если бы он ее не услышал, она бы вошла, нашла бы их. И у специалистов было бы время обезвредить бомбу.

Он быстро прошел через вокзал к галерее, которая вела к «Билтмору», и забрал машину из гаража отеля. Чемоданы и радио были уже уложены. Он быстро поехал по Ист-Сайд-Драйв к мосту Триборо. Самый быстрый путь до Ла-Гуардиа. Ему не терпелось выбраться из Нью-Йорка. Самолет на Феникс вылетал в 10.30.

Он вернулся на автостоянку, откуда уехал всего несколько часов назад. Мысль о том, как прекрасно удался его план получения выкупа, успокоила его. На этот раз он поставил «фолькс» подальше от выезда, там, где ставили машины те, кто летел с Истерн шаттлом. Там всегда бывали заняты почти все места. Номер мотора «фолькса» он спилил, а номера проследить до него не сможет никто — он снял их с разбитой машины пять лет назад. Да и вообще может пройти месяц, прежде чем кто-нибудь обратит внимание, что «фолькс» стоит тут что-то уж слишком долго.

Он вытащил из багажника два чемодана — легкий с одеждой и кассетами, тяжелый — с деньгами и радио в картонке. Ну теперь не осталось ничего, что могло бы указать на хоть какую-то связь между ним и машиной.

Держа чемоданы и картонку он быстро направился к автобусной остановке. Почти сразу подошел аэропортовский автобус. Остальные пассажиры равнодушно посмотрели на него. Он почувствовал их пренебрежение. И только потому, что он одет скромно. Место он выбрал рядом с девушкой лет девятнадцати, очень даже привлекательной. Но от него не укрылась брезгливая гримаска, то, как она отвернулась. Стерва! Да откуда ей знать, как он умен и богат.

Автобус остановился у аэровокзала внутренних линий. Он прошел двести шагов до входа «Америкэн эйрлайнс». Служащий принимал багаж. Так что ему не придется и дальше таскать все это на себе. Он вытащил билет. На билете стояла фамилия «Ренар». По-французски это значит «лиса». Под этой фамилией он будет жить в Аризоне.

— Сдаете все три места, сэр?

— Нет! Этот не берите. — Он отдернул чемодан с деньгами.

— Извините, сэр. Но брать такие большие вещи в салон не положено.

— Но это необходимо! — Он сделал усилие, чтобы его голос звучал ровно. — Там документы, с которыми мне необходимо поработать.

Служащий пожал плечами.

— Ну хорошо, сэр. В случае чего стюардесса может положить его в багажный отсек.

Было 9.28, и ему опять захотелось есть. Но прежде надо было позвонить. Он выбрал будку в дальнем конце зала и записал то, что собирался сказать, чтобы не сбиться. И представил себе, что подумает Стив Питерсон, когда получит это сообщение.

Трубку в похоронном бюро сняли сразу же. Понизив голос, Лиса сказал:

— Вам надо будет забрать останки.

— Конечно, сэр. С кем я говорю? — Голос был пристойно скорбным.

— Готовы записывать?

— Разумеется.

Голос Лисы изменился, стал грубым.

— Так записывай. Потом прочтешь мне, проверишь, не сделал ли ошибки. — Он начал диктовать, наслаждаясь испуганным аханьем, которое слышалось в трубке. — А теперь перечти! — приказал он.

Дрожащий голос повторил продиктованное, затем произнес:

— Господи Боже, во имя всего Святого…

Лиса повесил трубку, улыбнувшись до ушей.

Он зашел в кафетерий и выбрал грудинку, булочки, апельсиновый сок и кофе. Ел он медленно, разглядывая людей, снующих в зале.

Напряжение отпускало его. Вспоминая о своем звонке в похоронное бюро, он утробно усмехался. Сначала он думал предупредить их о взрыве в городе Нью-Йорке, но в самую последнюю секунду сказал «в штате Нью-Йорк». И теперь представил себе, как сейчас заметались полицейские. Много им будет от этого толку!

Аризона, край разноцветных пустынь!

А поглядеть мальчишке в глаза было необходимо. Теперь уж ему больше не понадобится убегать от них. И вообразил, что произойдет на Центральном вокзале в 11.30. Взрывная волна ударит вверх, и на Нийла с Шэрон рухнет весь потолок — тонны, тонны и тонны бетона.

Изготовить бомбу труда не составило — даже проще, чем перебрать мотор. Надо было только прочесть то, что про это написано. А теперь весь мир захочет узнать, кто такой Лиса. Наверное, будут писать о нем книги, как о Роммеле.

Он допил кофе, утер рот рукой. В окно он видел, как люди торопливо шагают через зал к выходам на летное поле. Он вспомнил взрыв бомбы в Ла-Гуардиа в Сочельник года два назад. Началась паника. Аэропорт закрыли. Он видел это по телевизору.

И уже предвкушал, как вечером будет в каком-нибудь баре в Фениксе узнавать из «Новостей» все подробности о взрыве на Центральном вокзале. Телевидение покажет это по всему миру. Только было бы много лучше, если бы легавым намекнуть, где начать поиски. Те, кто подкладывает бомбы во всякие общественные здания, так и делают. Звонят и диктуют длинный список возможных объектов, куда могли подбросить бомбу, а полицейские не знают, с которого начинать, и должны эвакуировать людей отовсюду.

У него еще есть время так и сделать. Только что им сказать? Он уставился в окно. Такой оживленный аэропорт! Всюду суетятся люди, а ведь он заметно меньше Кеннеди.

Прямо как Центральный вокзал. Или вокзал междугородних автобусов. Все куда-то мчатся. Не обращают ни малейшего внимания на других. Думают только о своем. Никого не замечают. Не улыбаются в ответ.

Смутная идея медленно оформилась в четкую мысль. Что, если предупредить легавых? Что, если сказать им, что Шэрон, Нийл и бомба находятся в одном из транспортных центров Нью-Йорка? Тогда им придется эвакуировать два аэропорта, два автовокзала и Пенсильванский вокзал вдобавок к Центральному. Начнут искать под диванами в залах ожидания, вскрывать автоматические камеры хранения, не имея понятия, где может находиться бомба. А все эти люди, все эти паршивые людишки должны будут убраться со всех вокзалов и не попадут на свои поезда, самолеты и автобусы.

А Шэрон с Нийлом они ни за что не найдут. Ни за что. Про комнату знала только старая карга, а о ней он позаботился. Один телефонный звонок — и он воспрепятствует людям уезжать из самого большого города в мире и прибывать в него! Питерсон воображал, будто он такая уж большая шишка со своим журналишком, с восемьюдесятью двумя тысячами в банке и смазливой подружкой. Лиса захохотал. Пара за соседним столиком посмотрела на него с любопытством.

Да, он позвонит перед самой посадкой. Только вот кому?

Снова в похоронное бюро? Нет.

Кому еще можно позвонить, чтобы звонок не сочли просто розыгрышем?

Вот кому! Он ухмыльнулся, предвкушая, какое произведет впечатление, и пошел взять себе еще кофе. В двенадцать минут одиннадцатого он вышел из кафетерия, крепко сжимая ручку чемодана. Он нарочно выждал так долго, чтобы контролеры, просвечивая ручной багаж, старались не терять лишнего времени. Никто не обратит особого внимания на его чемодан. Авиакомпании обожают точно соблюдать расписание своих рейсов.

В 10.15 он юркнул в телефонную будку возле выхода номер девять, вытащил горсть монет и позвонил. Когда там сняли трубку, он быстро зашептал, аккуратно повесил трубку, направился туда и прошел проверку без сучка и без задоринки.

Когда он зашагал к крытой посадочной лестнице, на табло мигала надпись «ИДЕТ ПОСАДКА».

Было 10.16 утра.

Глава 42

Ее одежда стала сырой, теплой, липкой. Кровь. Она истекает кровью. Смерть. Сейчас она умрет. Лалли знала это. Эта мысль еще оставалась в ее тускнеющем сознании. Кто-то ее убил… мужчина, забравший ее комнату, забрал и ее жизнь.

Комната. Ее комната. Умереть она хочет там. Хочет остаться там. Он не вернется. Побоится. Может, никто ее там не найдет. Она будет погребена. Погребена в единственном приюте, который за всю ее жизнь принадлежал ей. Она будет спать вечным сном под убаюкивающий грохот ее поездов. К ней почти вернулась ясность мыслей… но времени у нее оставалось мало. Она это знала. Она должна, должна добраться до комнаты.

Чувствуя ключ в кулаке, Лалли попыталась приподняться. Что-то тянуло ее вниз… нож… нож засел у нее в теле. И достать до него она не могла… Лалли поползла…

Надо было повернуть в обратную сторону. Упала она лицом к пандусу, а не к комнате. Усилия, чтобы заставить тело описать дугу… она не способна… не способна… Медленно дюйм за дюймом она ползла и ползла, пока не оказалась лицом к комнате. Двадцать футов до лестницы, не меньше. А потом — ступеньки. Сможет ли она? Лалли потрясла головой, стараясь отогнать мрак. Она чувствовала, что изо рта у нее сочится кровь, и попыталась очистить от нее горло.

Правая рука… держи, держи ключ… левую руку вперед… правое колено, подтяни его… левое колено, правая рука… Нет, она сумеет, так или иначе она взберется по этим ступенькам.

Она представляла и представляла себе, как откроет дверь, вползет… закроет ее… заберется на койку… и будет лежать… закрыв глаза… лежать и ждать.

В ее комнату смерть придет как друг, как друг с прохладными и ласковыми руками.

Глава 43

Они мертвы, думал Стив. Приговоренные к смерти уже мертвы. Сегодня днем мать Рональда Томпсона заберет тело сына. Сегодня днем служащие похоронного бюро Шеридана отправятся к месту взрыва и будут ждать, пока будут найдены тела Шэрон и Нийла.

Где-то в штате Нью-Йорк под грудой развалин.

…Он стоял у окна. Снаружи толпились репортеры и телеоператоры.

— Такие известия распространяются быстро, — сказал он. — Мы, стервятники средств массовой информации, обожаем сенсации.

Перед этим позвонил Брэдли.

— Стив, чем я могу помочь?

Ничем. Только скажи, не видел ли ты темно-зеленый «фолькс» с водителем лет тридцати пяти. Номера он наверняка сменил, так что они не помогут. И осталось у нас час двадцать минут.

— Какие вы приняли меры в связи с бомбой? — спросил он у Хью.

— Предупредили власти во всех больших городах штата. А что еще мы можем сделать? Взрыв в штате Нью-Йорк… в штате Нью-Йорк! Вы знаете, сколько тысяч квадратных миль он занимает? Мистер Питерсон, все еще остается шанс, что это розыгрыш. То есть угроза взрыва, звонок в похоронное бюро…

«Нет… нет… слишком поздно…» — думал Стив.

Билл и Дора Луфтсы поселились у него из-за смерти Нины. Они оставались тут из уважения к нему, чтобы присматривать за Нийлом. Но Билл Луфтс болтал о его делах, и это, возможно, привело к похищению Нийла и Шэрон… к их смерти. Смерть ходит кругами… Нет, позволь им жить, позволь нам отыскать их вовремя…

Он нервно отвернулся от окна. В комнату как раз вошел Хэнк Ламонт с Биллом. Опять они проверяют его рассказ. Стив уже знал его наизусть…

— Мистер Луфтс, вы подолгу разговаривали с этим Арти. Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, он никогда не говорил, что ему хочется поехать куда-то… не говорил ли он часто о каком-нибудь определенном месте… например, Мексике… или Аляске?

Билл помотал головой. Все это было свыше его сил. Он знал, что, по их мнению, выходило, будто Нийла и Шэрон забрал Арти. Арти — тихий человек, хороший механик. Всего полмесяца назад он ездил к нему в мастерскую. Взял с собой Нийла. И точно помнит, в какой день это было, потому что вечером у Нийла был тяжелый приступ астмы. С отчаянием он пытался вспомнить, о чем говорил Арти… но получалось, что он больше помалкивал, что ему интереснее было послушать Билла.

Хэнк Ламонт был зол на себя. Рассиживался в «Мельничной таверне», угощал этого типа пивом. Даже сообщил в управление, что им особенно заниматься не стоит. Нет, Луфтс обязан вспомнить хоть что-то. Хьюги недаром говорит, что любой человеческий поступок оставляет следы… И опять он словно увидел, как этот тип выходит из пивной… а он, Хэнк, даже не подозревает… Хэнк сдвинул брови. Прощаясь, Арти отпустил какую-то шуточку. Что он сказал, что?

— …приятный, тихий человек, как я вам уже сказал, — говорил Билл. — Занимался себе своим делом… Ну, может, он и задавал вопросы… Просто интересовался по-дружески…

— Погодите! — перебил Хэнк.

— В чем дело? — Хью повернулся к нему. — Что-то есть?

— Может быть. Когда Арти выходил с остальными… Они сказали что-то про то, что он так и не повидался с Биллом перед отъездом в Род-Айленд.

— Ага. Только чего бы Арти понесло в Род-Айленд…

— Вот-вот… И тут он сказал что-то, а этот, из рекламного агентства, Аллан Крогер, что-то добавил… про разноцветные пустыни. Вот оно!

— Что? — почти крикнул Хью.

— Когда они сказали, как жалко, что Билл Луфтс так и не зашел попрощаться, Арти сказал, что Род-Айленд — это не Аризона. Вдруг он проговорился?

— Это мы сейчас узнаем! — Хью бросился к телефону.

Вошел Роджер, положил руку на плечо Стива и вместе с ним слушал, как Хью отдает распоряжения в трубку, бросая все мощные ресурсы Федерального бюро расследований на проверку новой зацепки.

Наконец Хью положил трубку.

— Если он направляется в Аризону, мистер Питерсон, мы его изловим, обещаю вам.

— Но когда?

Лицо Роджера было цвета пасмурного утра.

— Стив, уйдите отсюда. Гленда хочет, чтобы вы пошли к нам, — сказал он. — Пожалуйста!

Стив покачал головой.

— Мы оба пойдем, — вмешался Хью. — Хэнк, дежурьте здесь.

Стив подумал, сказал «ну хорошо» и направился в прихожую.

— Нет. Лучше выйдем через черный ход и пройдем через рощу. Чтобы укрыться от репортеров.

Губы Стива тронула слабая улыбка.

— В том-то и дело. Я не хочу от них прятаться.

Он открыл входную дверь. Репортеры всем скопом пронеслись между агентами, перегораживавшими дорогу, ему навстречу. Перед ртом у него возникли микрофоны. Телевизионные камеры наклонялись, чтобы поймать в фокус его измученное, осунувшееся лицо.

— Мистер Питерсон… что-нибудь новое?

— Нет.

— Вы считаете, что похититель выполнит свою угрозу убить вашего сына и Шэрон Мартин?

— У нас есть все основания полагать, что он вполне на это способен.

— По-вашему, это не просто совпадение, что названное время взрыва это момент казни Рональда Томпсона?

— Я не считаю это совпадением. Я думаю, что похититель Лиса вполне мог быть причастным к гибели моей жены. Я пытался довести это до сведения губернатора, но она отказывается говорить со мной. И теперь я публично умоляю ее отсрочить казнь Томпсона. Вполне возможно, что этот мальчик ни в чем не виноват. И я думаю именно так.

— Мистер Питерсон, изменилась ли ваша позиция в вопросе о смертной казни под воздействием страшной тревоги за судьбу вашего сына и мисс Мартин? Когда похитителя задержат, вы будете за его казнь?

Стив отвел микрофоны от лица.

— Я хочу ответить на ваши вопросы. Пожалуйста, дайте мне такую возможность. — Репортеры замолчали, а Стив повернулся прямо к камерам. — Да, моя позиция изменилась. Я говорю это, зная, что вряд ли моего сына и Шэрон найдут живыми. Но даже если их похитителя арестуют, когда уже будет поздно спасти их, эти последние двое суток кое-чему меня научили. Я понял, что ни у одного человека нет права определять время смерти другого человека. Я верю, что право это принадлежит только Богу Всемогущему, и (его голос дрогнул) могу лишь попросить вас молиться этому Богу, чтобы сегодня утром Нийлу, и Шэрон, и Рональду была сохранена жизнь…

По его щекам катились слезы.

— Дайте мне пройти…

Репортеры молча расступились. Роджер и Хью кинулись за ним, когда он побежал через улицу.

Гленда следила у двери и распахнула ее перед ними. Она обняла Стива.

— Не сдерживайтесь, милый, — сказала она негромко. — Дайте себе волю.

— Я не могу потерять их… — простонал он. — Не могу…

Она дала ему выплакаться, обнимая широкие трясущиеся плечи.

«Если бы я только вспомнила раньше! — мучилась она. — О Господи, я опоздала помочь ему!» — Она чувствовала, как содрогаются его плечи от подавляемых рыданий.

— Извините… Гленда… вы и так… вы нездоровы…

— Я себя чувствую хорошо, — сказала она. — Стив, хотите вы или нет, но вы выпьете чаю и съедите кусочек жареного хлеба. Вы двое суток ничего не ели и не спали.

Они угрюмо прошли в столовую.

— Мистер Питерсон, — сказал Хью, взвешивая каждое слово, — вспомните, что фотографии Шэрон и Нийла появятся в газетах, их покажут все телевизионные станции. Возможно, кто-нибудь видел их… видел что-то.

— Вы думаете, тот, кто захватил их, выставлял их напоказ на улицах? — спросил Стив с горечью.

— Кто-нибудь мог заметить что-то необычное, кто-нибудь мог услышать, как он звонил, мог услышать разговоры в баре…

Мэриен налила кипяток в чайник с заваркой. Дверь между кухней и столовой была открыта, и она слышала, о чем там говорят. Бедный, бедный мистер Питерсон. Понятно, почему он показался таким грубым, когда она заговорила с ним. Он молчал о похищении своего сыночка, мучился, и она только еще больше его расстроила, заговорив о Нийле. Лучшее доказательство, что никогда не следует поспешно судить о людях. Откуда знать, какое горе они прячут!

Может, он выпьет чаю.

Она вошла с чайником, Стив прятал лицо в ладонях.

— Мистер Питерсон, — сказала она мягко, — позвольте я налью вам чашечку горячего чая.

Она взяла его чашку, а другой рукой начала наливать чай.

Стив медленно отнял ладони от лица. В следующую секунду чайник полетел через стол, плеснув заваркой в сахарницу, разливая по цветным салфеткам пузырящиеся коричневые струи.

Гленда, Роджер и Хью вскочили и потрясенно смотрели, как Стив стиснул плечо перепутанной Мэриен.

— Откуда у вас это кольцо? — кричал он. — Откуда у вас это кольцо?

Глава 44

В тюрьме штата в Сомерсе Кейт Томпсон поцеловала сына, прощаясь с ним. Невидящими глазами она смотрела на выбритое у него на голове подобие монашеской тонзуры… на разрезы по сторонам брючин.

Глаза ее оставались сухими, когда она почувствовала, как ее обняли его молодые сильные руки. Она притянула к себе его лицо.

— Будь мужественным, милый.

— Да, Боб сказал, что поможет тебе, мама.

Она ушла. Боб останется до конца. Она знала, что будет легче, если она уйдет сейчас… легче для него…

Она вышла из тюрьмы и пошла по продуваемому холодным ветром шоссе к городу. Ее нагнала полицейская машина.

— Разрешите, я подвезу вас, мэм.

— Благодарю вас. — С достоинством она села в машину.

— Вы остановились в мотеле, миссис Томпсон?

— Нет… пожалуйста, отвезите меня в церковь Святого Бернарда.

Утренняя служба кончилась, в церкви никого не было. Она опустилась на колени перед статуей Пресвятой Девы.

— Пребудь с ним в миг конца… освободи мое сердце от горечи. Ты, отдавшая на муки своего безгрешного Сына, помоги мне, раз я должна отдать моего…

Глава 45

Мэриен, вся дрожа, попыталась заговорить. Но во рту у нее пересохло, в горле поднялся ком, и ей не удавалось выговорить ни слова. Язык словно налился свинцом. Чай обжег ей руку. Болел палец, с которого мистер Питерсон сорвал кольцо.

Они все смотрели на нее словно с ненавистью. Мистер Питерсон еще сильнее сжал ее запястье.

— Где вы взяли это кольцо? — закричал он снова.

— Я… я… нашла его… — Голос у нее дрогнул, прервался.

— Нашли его! — Хью оттолкнул Стива от Мэриен. Голос его был полон язвительного презрения. — Вы нашли его!

— Да.

— Где?

— В моей машине.

Хью уничижительно фыркнул и посмотрел на Стива.

— Вы уверены, что это то кольцо, которое вы подарили Шэрон Мартин?

— Абсолютно. Я купил его в мексиканской деревушке. Ручная работа. Поглядите! — Он бросил кольцо Хью. — Нащупайте зубчатый край справа от камня.

Хью провел пальцем по кольцу. Его лицо стало жестким.

— Где ваше пальто, миссис Воглер? Я забираю вас для допроса. — Он быстро пробормотал требуемое законом предупреждение: — Вы не обязаны отвечать на вопросы. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. У вас есть право вызвать адвоката. Едем!

— Черт побери! — закричал Стив. — То есть как она не обязана отвечать на вопросы! Вы с ума сошли? Пусть отвечает!

Лицо Гленды стало каменным. Она смотрела на Мэриен с гневной брезгливостью.

— Сегодня утром вы говорили про Арти, — сказала она обвиняющим тоном. — Вы говорили, что он привел в порядок вашу машину. Как вы могли? Как вы могли — женщина, у которой есть дети, — участвовать в этом?

Хью обернулся.

— Она говорила про Арти?

— Да.

— Где он? — рявкнул Стив. — Где он их прячет? Господи, едва я вас увидел в первый раз, вы заговорили про Нийла.

— Стив, Стив, успокойтесь! — Роджер ухватил его за локоть.

Мэриен чувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Она оставила себе чужое кольцо. А теперь они думают, будто она участвовала в похищении. Как заставить их поверить ей? От головокружения у нее потемнело в глазах. Надо, чтобы они позвонили Джиму. Он ей поможет. Приедет сюда и расскажет, что машину украли, а потом она нашла в ней кольцо. Он заставит их поверить ей. Стены заплясали, она ухватилась за край стола.

Стив прыгнул и подхватил ее, прежде чем она упала. Ее затуманенный взгляд остановился на его глазах, и она увидела в них смертную муку. И жалость к нему, вернула ей спокойствие. Она ухватилась за него, чтобы не упасть, заставила себя справиться с головокружением.

— Мистер Питерсон… — Она сумела заговорить. Она должна говорить! — Я никому зла не сделала. Я хочу помочь вам. Я правда нашла кольцо. В нашей машине. Ее у нас украли вечером в понедельник. Арти только-только отремонтировал ее для нас.

Стив посмотрел на испуганное, искреннее лицо, увидел правдивые глаза. И тут до него дошел смысл того, что он только что услышал.

— Украли! Вашу машину украли вечером в понедельник?

«О Господи, — подумал он. — Неужели еще есть шанс спасти их?»

Хью резко перебил его:

— Разрешите мне заняться этим, мистер Питерсон. — Он придвинул кресло и усадил в него Мэриен. — Миссис Воглер, если вы говорите правду, то должны помочь нам. Вы хорошо знаете Арти?

— Нет… совсем мало. Он… он хороший механик. Я забрала у него машину в воскресенье. А потом в понедельник поехала на Жарли-Сквер к четырехчасовому сеансу. Поставила ее на стоянке кинотеатра. А когда я вышла перед половиной восьмого, ее там не было.

— Так он знал, в каком она состоянии, — сказал Хью. — А он знал, что вы собираетесь в кино?

— Как будто, да… — Мэриен наморщила лоб. Так трудно думать… — Да-да, мы говорили об этом у него в мастерской, и тогда он налил полный бак бензина. Сказал, что это — премия, раз работа была такой дорогой.

Гленда прошептала:

— Помните, я говорила, она была темной, широкой…

— Миссис Воглер, — сказал Хью, — это крайне важно. Где именно нашли машину?

— В Нью-Йорке. Полиция ее отбуксировала. С места, где стоянка запрещена.

— Но где? Где именно, вы не помните?

Мэрией напрягла память.

— Перед отелем… перед каким-то отелем.

— Миссис Воглер, попытайтесь вспомнить. Перед каким отелем? Вы могли бы сберечь нам столько времени!

— Не могу. — Мэриен покачала головой.

— Но ваш муж знает?

— Да. Только сегодня его куда-то послали. Позвоните на фабрику, наверное, они могут с ним связаться.

— А номер вашей машины, миссис Воглер?

Мэриен быстро продиктовала номер. Какой, какой отель? Джим сказал что-то про улицу, на которой стоит отель. Но почему? Уйдет столько времени, пока они найдут Джима… просмотрят протоколы буксировок. Она обязана вспомнить. Что-то о старом драндулете на улице миллиардеров. Вот что сказал Джим. Да нет! Он сказал, что весь квартал носит фамилию людей, которые купались в миллиардах.

— Вандербильт-авеню! — вскрикнула она. — Вот-вот! Муж сказал мне, что наш драндулет был припаркован на Вандербильт-авеню перед отелем… отелем «Билтмор»!

Хью схватил трубку и набрал номер управления ФБР в Нью-Йорке. Он отдал быстрые распоряжения.

— И немедленно свяжитесь со мной. — Он повесил трубку. — Агент уже на пути в «Билтмор» со старым снимком Таггерта из наших архивов, — сообщил он. — Будем надеяться, что он не слишком изменился и что они там что-нибудь знают.

Наступило долгое напряженное ожидание.

Шли минуты. «Господи, — молился Стив про себя, — Господи, прошу тебя…»

Зазвонил телефон.

Хью сорвал трубку с рычага.

— Что у вас? — Он выслушал и закричал: — Боже Великий! Лечу на вертолете! — Он бросил трубку и посмотрел на Стива. — Портье опознал снимок А.Р. Ренара, который поселился в отеле вечером в воскресенье. В гараже отеля стоял его темно-зеленый «фолькс». Он выписался сегодня утром.

— Ренар! Это же лиса по-французски! — воскликнула Гленда.

— Вот именно, — сказал Хью.

— И он?.. — Стив ухватился за стол.

— Он был один. Но портье вспомнил, что он приходил и уходил из отеля в необычное время. И иногда отсутствовал недолго. Из чего следует, что он прятал Шэрон с Нийлом где-то поблизости. Помните, Джим Оуэнс расслышал в записи шум поездов.

— Но у нас не осталось времени, совсем не осталось. — В голосе Стива была горечь. — Какой толк от этих сведений?

— Я лечу на вертолете на крышу «Пан Америкэн». Нам дадут разрешение на посадку там. Если мы успеем арестовать Таггерта вовремя, то заставим его говорить. Если нет, то надо сосредоточить поиски в окрестностях «Билтмора». Летите со мной?

Гленда посмотрела на часы.

— Половина одиннадцатого, — сказала она глухо.

Глава 46

Отец Кеннеди сидел у себя в доме при церкви Сент-Моники и слушал последние сообщения. Он покачал головой, вспомнив искаженное горем лицо Стива Питерсона, когда он в прошлый вечер приехал за пакетом. Понятно, почему он был в таком состоянии.

Сумеют ли они отыскать этого ребенка и молодую женщину вовремя? Где произойдет взрыв? Сколько людей погибнет?

Зазвонил телефон. Он устало взял трубку.

— Отец Кеннеди.

— Спасибо, что доставили по адресу пакетик, который я оставил у вас на аналое, отец. Говорит Лиса.

У священника перехватило дыхание. Прессе было сообщено только, что кассету обнаружили в церкви.

— Что…

— Не надо вопросов. Позвоните за меня Стиву Питерсону, передайте ему еще одну подсказочку. Скажите, что я сказал, что бомба взорвется в крупном транспортном центре Нью-Йорка. Пусть пороется в обломках там.

Глава 47

Лиса неторопливо шел по проходу номер девять к закрытой лестнице, ведущей внутрь самолета. Вся его нервная система словно звенела от сигнала тревоги — ощущения близкой опасности. Его глаза беспокойно шарили по проходу. Другие пассажиры не замечали его, занятые тем, что перекладывали из руки в руку дипломаты и бумажники, доставая билеты.

Он взглянул на собственный билет, аккуратно высовывающийся из конверта, который он предъявил на контроле. Другая рука крепко держала старый черный чемодан.

Топот! Вот оно что! Звук бегущих ног. Полиция! Он бросил билет, перемахнул невысокий барьер между проходом к самолету и коридором. По коридору в его сторону стремглав бежали двое мужчин. В отчаянии он огляделся и увидел шагах в двадцати пяти дверь запасного выхода. Она должна была вести на поле.

Чемодан! С чемоданом не побежишь! Лишь чуть поколебавшись, он бросил чемодан себе за спину. Чемодан глухо стукнулся о каменный пол, заскользил и раскрылся. Пачки рассыпались по коридору.

— Стой! Или мы стреляем! — раздался угрожающий голос.

Лиса рванул дверь, и раздался оглушительный звон, он захлопнул ее за собой и побежал зигзагами по полю. Прямо перед ним оказался самолет на Феникс, он побежал вокруг. Почти под левым крылом стоял пикапчик, урча мотором. Водитель как раз забирался внутрь. Лиса налетел сзади и изо всех сил ударил ребром ладони по шее. Тот охнул и потерял сознание. Лиса столкнул его на землю и прыгнул за руль. Выжимая педаль газа, он обогнул самолет. Стрелять, пока они за самолетом, они не посмеют!

Но с секунды на секунду легавые погонятся за ним на машине. Или вызовут другие машины с поля перехватить его. Бросить машину было рискованно, но оставаться в ней, пожалуй, еще рискованнее. Взлетные полосы были огорожены или упирались в пролив. Поехать по полосе значило оказаться в ловушке.

Они ищут человека в пикапе на поле. А искать его в здании аэровокзала и не подумают… Он высмотрел такой же пикапчик, стоявший возле ангара, свернул к нему и остановился. На сиденье рядом с ним лежали сшитые накладные. Он взглянул. Что-то о пищевых продуктах. Он схватил книжку накладных и выскочил из пикапчика. Дверь с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН» как раз открывалась. Нагнув голову к накладным, он ухватил ее край. Из двери энергичной походкой вышла девушка в форме стюардессы, взглянула на накладные и зашагала дальше.

Теперь его походка стала уверенной, быстрой. Он прошел по коридорчику с дверьми справа и слева и секунду спустя оказался в зале. Навстречу ему бежала охрана аэропорта. Словно не замечая их, он прошел через зал, вышел наружу и подозвал такси.

— Куда? — спросил водитель.

— Центральный вокзал. — Он вытащил двадцатидолларовую бумажку (его последние деньги!) — И побыстрее. Мой рейс отменили, и мне надо успеть на поезд до одиннадцати тридцати.

Водитель был мальчишка — года двадцать два, не больше.

— Мистер, времени в обрез, но я вас домчу. Дороги уже в порядке, движение небольшое. — Он нажал на газ. — Держитесь!

Лиса откинулся на спинку. От ледяного пота его знобило. Они знают, кто он такой. А что, если они покопаются в его прошлом? Что, если кто-то скажет: «А ведь он работал в «Устричном баре». Мыл посуду». Что, если они сообразят про комнату и пойдут ее проверить?

Бомба подключена к будильнику. Значит, если кто-нибудь войдет в комнату, у них будет время забрать оттуда Шэрон с Нийлом, а может, и обезвредить бомбу. Да нет, она наверняка взорвется, если до нее дотронутся. Очень чувствительная штука!

Последний звонок был лишним. А все Шэрон! Надо было задушить ее вчера. Он вновь ощутил свои руки на ее горле, нащупывающие мягко бьющийся пульс. К остальным он руками не прикасался, а закручивал, затягивал их собственные шарфы или пояски. Но она! Желание сомкнуться на этой шее жгло ему пальцы. Это она его погубила! Обморочила, притворившись, будто влюблена в него. То, как она смотрела на него с экрана, даже если сделать скидку на телевизор… — держалась так, будто хотела его, будто хотела уехать с ним. А вчера обняла его, чтобы схватить пистолет! Дрянь! Хуже всех остальных, хуже приемных матерей, хуже воспитательниц в приютах. Все они его отталкивали, когда он пытался поцеловать их. «Прекрати! Не смей этого делать!»

Не надо было брать Шэрон в потайную комнату. Забери он туда одного мальчишку, ничего этого не случилось бы. Она принудила его взять ее туда, а теперь деньги пропали, они знают, кто он, и надо скорее скрыться.

Но сначала он убьет ее! Они, наверное, уже начали эвакуировать вокзалы и аэропорты. И вряд ли так быстро вычислят комнату. Но бомба — слишком легкая смерть для нее. Пусть откроет глаза, увидит его, почувствует вот эти руки на своей шее. Ему надо увидеть, как она будет умирать. Надо поговорить с ней, объяснить, что он сделает, послушать, как она начнет умолять его, и вот тогда он стиснет руки!

Он закрыл глаза и сглотнул, борясь с сухостью во рту, ощущая дрожь экстаза, иголочками покалывающую потную кожу.

Ему понадобится не больше четырех-пяти минут на вокзале. Если он доберется до комнаты к одиннадцати двадцати семи, у него будет еще достаточно времени. А выберется он через туннель на Парк-авеню.

Ну и пусть у него нет кассетника! Он и так запомнит, как будет звучать Шэрон. Обязательно запомнит! И, засыпая, будет слышать, как она звучала, умирая.

Мальчишка… Ну его он просто оставит там. На него хватит бомбы — на него, и на легавых вонючек, и на всех, кто не успеет выбраться с вокзала. Даже не поймут, что с ними случится.

Они въехали в ведущий к центру туннель. А мальчик водит классно. Еще только без десяти одиннадцать. Еще десять — пятнадцать минут, и он выйдет на Сорок второй. Времени у него будет с избытком, времени для Шэрон.

В глубине туннеля машина дернулась и остановилась. Лиса оторвался от своих размышлений.

— Что случилось?

Таксист пожал плечами.

— Сожалею, мистер. Там грузовик заглох. И вроде бы с него ящики ссыпались. Обе полосы перекрыты. Ну да это много времени не займет. Не беспокойтесь. Доставлю вас к вашему поезду вовремя.

Сгорая от нетерпения добраться до Шэрон, Лиса ждал. Ладони у него жгло огнем. Он подумал, не выйти ли, не дойти ли пешком, но отказался от этой мысли. Уж в туннеле легавые его остановят, это точно.

Было семнадцать минут одиннадцатого, когда они выползли из туннеля и повернули на север. На Сороковой улице скопились машины. Таксист присвистнул:

— Заторчик! Свернем-ка на запад!

На Третьей-авеню они окончательно застряли. Перекрестки были забиты неподвижными машинами. Сердито подвывали клаксоны. Пешеходы бежали в восточном направлении. Лица у них были напряженными. Они лавировали между машинами.

— Мистер, что-то не так! Вроде бы проезд впереди закрыт. Дайте, я включу радио. Может, опять где-то бомбу подложили.

Наверное, они очищают вокзал. Лиса бросил таксисту двадцать долларов, открыл дверцу и выскочил на мостовую.

На Сорок второй он их увидел. Полицейские. Полицейские повсюду. Сорок вторая закрыта. Он проталкивался и пропихивался вперед. Бомба! Бомба! Он остановился. Кругом говорили о бомбе на вокзале. Они нашли Шэрон и мальчишку? При этой мысли его поглотила волна черной ярости. Он прорвался сквозь толпу.

— Ну-ка остановитесь! Дальше нельзя. — Ему на плечо легла ладонь дюжего молодого полицейского, едва он попытался пересечь Третью-авеню.

— А что такое?

Надо выяснить!

— Надеемся, что ничего, сэр. Позвонили насчет бомбы. Ну и мы должны принять меры предосторожности.

Позвонили! Его звонок попу. Надеются! Значит, бомбы они не нашли. Все в порядке. Ликование разлилось по всему его телу. Пальцы и ладони у него зачесались, как всегда когда он отправлялся найти девочку, и он понял, что его ничто не остановит. С озабоченным лицом он спокойно сказал полицейскому:

— Я хирург. Там моя бригада.

— Извините, доктор. Проходите, пожалуйста.

Лиса побежал по Сорок второй улице, старательно держась поближе к домам. У следующего легавого может хватить ума поинтересоваться его удостоверением личности. Из дверей контор и магазинов потоком выходили люди, подгоняемые голосами полицейских, вырывавшихся из усилителей: «Проходите быстрее, но без паники! Идите на Третью или Пятую-авеню. Ваше благоразумие может спасти вам жизнь».

Когда Лиса, лавируя среди испуганных людей, добрался до главного входа на вокзал, было ровно 11.26. Двери были распахнуты и подперты, чтобы легче было выходить. У дальней левой стоял полицейский-ветеран. Лиса попытался проскользнуть мимо. Ему в плечо вцепились сильные пальцы.

— Э-эй! Туда нельзя!

— Вокзальный инженер! — коротко ответил Лиса. — Меня вызвали.

— Опоздали. Через минуту поисковая команда покинет вокзал.

— Меня вызвали! — повторил Лиса.

— Ну как хотите. — Полицейский опустил руку.

Покинутый газетный киоск был завален утренними газетами. Лиса увидел огромный черный заголовок «Похищение». О нем! О том, что он сумел сделать! Лис!

Он пробежал мимо киоска и заглянул в главный зал. Угрюмые полицейские в строительных касках искали за прилавками киосков, за будками. На вокзале их, наверное, еще десятки и десятки. А он перехитрил их всех! Всех до единого!

Около бюро справок стояла кучка людей. Самый высокий — широкоплечий, рыжий — мотал головой, засунув руки в карманы. Стив Питерсон! Это Стив Питерсон! Глубоко вдохнув воздух, Лиса перебежал зал и кинулся к лестнице, ведущей вниз.

Теперь ему требуется всего одна минута. Пальцы у него сводила жаркая судорога. Он сгибал и разгибал их, перескакивая через ступеньки. И только большие пальцы как закостенели, пока он перебегал нижний зал, никем даже не окликнутый, и исчез на лестнице, ведущей к маунт-вернонскому перрону и комнате за ним.

Глава 48

О звонке Лисы Хью и Стив узнали, когда вертолет пролетал над мостом Триборо.

— Крупный транспортный центр Нью-Йорка! — рявкнул Хью в трубку. — Черт! Оба аэропорта и оба вокзала — Пенсильванский и Центральный. Вы уже начали их эвакуировать?

Стив слушал, ссутулившись, сжимая и разжимая кулаки. Аэропорт Кеннеди! Аэропорт Ла-Гуардиа! Автобусный вокзал Порт-Офорити занимает целый квартал, а тот, что у моста, возможно, даже еще больше! Шэрон… Нийл… о Господи… никакой надежды… пусть лиса поселится в твоем очаге…

Хью положил трубку.

— А побыстрее нельзя? — спросил он у вертолетчика.

— Ветер очень усилился, — ответил тот. — Попробую снизиться.

— Скорость ветра. Только ее нам и не хватает, если после взрыва возникнет пожар, — пробормотал Хью и оглянулся на Стива. — Не стоит себя обманывать. Положение хуже некуда. Мы должны исходить из того, что он выполнил свою угрозу и установил бомбу…

— А Шэрон и Нийл где-то рядом с ней… — голос Стива прервался. — Где вы начнете поиски?

— Идем на риск, — коротко ответил Хью. — Главные поиски будут вестись на Центральном вокзале. Вы же помните, он оставил машину на Вальдербильт-авеню, а жил в «Билтморе». Вокзал он знает как свои пять пальцев. А Джим Оуэнс сказал, что звуки на кассете больше соответствовали пригородным поездам, чем поездам метро.

— Ну а Томпсон?

— Если мы не поймаем Лису и не добьемся от него признания, с мальчиком все кончено.

В 11.05 вертолет опустился на крышу «Пан Америкэн». Хью распахнул дверцу. Когда они выскочили, к ним подбежал агент с острым худым лицом. Побелев от ярости, он сообщил, что Лиса ускользнул.

— То есть как так — ускользнул? — взорвался Хью. — Как, черт побери, это произошло? И насколько вы уверены, что это был именно Лиса?

— Абсолютно уверены. Он уронил чемодан с выкупом. Сейчас идет обыск аэродрома и аэровокзала. Но одновременно идет эвакуация пассажиров и персонала, так что там Бог знает что делается.

— Выкуп не объясняет, где он установил бомбу, и Томпсону от него никакого толку нет! — крикнул Хью. — Необходимо найти Лису и заставить его говорить!

Лиса ускользнул. Стив услышал эти слова и не мог поверить. Шэрон. Нийл. «Стив, я была не права, прости меня… Мамочка бы не хотела, чтобы я был тут…» Неужели эта странная запись останется последним воспоминанием о них?

Запись. Кассета… Голос Нины…

Он вцепился в плечо Хью.

— Кассета, которую он прислал… Голос Нины он явно переписал на нее. Вы сказали, что он ничего в гараже не оставил. Был с ним багаж? Чемодан, еще что-нибудь? Может, он сохранил кассету с голосом Нины… может, там есть что-то, что укажет, где Шэрон и Нийл.

Хью стремительно обернулся к встретившему их агенту.

— Был у него багаж?

— К билету, который он обронил, были приколоты две квитанции на два чемодана. Но самолет взлетел примерно пятнадцать минут назад. Никто не подумал его задержать. Заберем багаж в Фениксе.

— Не пойдет! — рявкнул Хью. — Что толку? Верните чертов самолет. Пусть все носильщики в Ла-Гуардиа будут готовы его разгрузить. Сообщите в диспетчерскую, чтобы освободили посадочную полосу. И не позволяйте никаким идиотам мешать вам! Где телефон?

— Внутри.

Хью побежал, на ходу вытаскивая записную книжку. Он торопливо набрал номер Сомерской тюрьмы, канцелярию начальника.

— Мы все еще надеемся выйти на доказательства невиновности Томпсона. Пусть до последней секунды кто-то дежурит у телефона.

Он набрал приемную губернатора, его соединили с ее личным секретарем.

— Позаботьтесь, чтобы с губернатором можно было бы связаться сразу же. Один телефон держите открытым для наших ребят в Ла-Гуардиа, а другой для тюрьмы. Иначе Мускатный штат войдет в историю как поджаривший невинного мальчишку!

Он бросил трубку и сказал Стиву:

— Пошли!

«Девятнадцать минут, — думал Стив, пока они летели вниз в кабине лифта. — Девятнадцать минут».

Вестибюль «Пан Америкэн» был запружен людьми, покидающими вокзал. Бомба… бомба… Это слово было у всех на устах.

Стив с Хью пролагали себе путь сквозь стену людских тел. Как догадаться, где искать? Стив изнемогал от этой мысли. И ведь он был тут вчера! Сидел в «Устричном баре», ждал поезда. А Шэрон и Нийл все это время были где-то здесь? Беспомощные? Из громкоговорителей доносился голос настойчиво повторявший: «Немедленно уходите из здания. Идите к ближайшему выходу. Не поддавайтесь панике. Не толпитесь у выходов. Уходите из вокзала… Уходите из вокзала…»

Командным пунктом обыскивающих служило бюро справок в верхнем зале, где угрожающе вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли красные аварийные сигналы. Инженеры впивались глазами в планы и чертежи, отдавали быстрые распоряжения полицейским.

— Мы сосредоточиваем усилия на помещениях между полом этого зала и потолком нижнего, — объяснил Хью руководитель. — Туда можно пройти с любого перрона, и там удобно прятаться. Мы быстро осмотрели перроны и проверяем все автоматические камеры хранения… Но даже если мы обнаружим бомбу, пытаться ее обезвредить будет слишком рискованно. Команда обезвреживания привезла все бомбовые чехлы, какие были под рукой. Они распределены по помещениям. Можно рассчитывать, что любой из них снизит силу взрыва на девяносто процентов.

Взгляд Стива обшаривал зал. Громкоговорители замолкли, и огромное помещение заполнила тишина, мертвая, насмешливая тишина. Часы! Его глаза нашли часы над справочным бюро. Стрелки беспощадно ползли по циферблату… 11.12… 11.17… 11.25… Ему хотелось схватить стрелки, перевести их назад. Ему хотелось обежать каждый перрон, каждый зал ожидания, каждый закоулок. Ему хотелось звать их во весь голос. Шэрон… Нийл…

В отчаянии он повернул голову. Надо что-то сделать, надо самому их искать! Его взгляд скользнул по высокому костлявому человеку, который вбежал с Сорок второй улицы, кинулся вниз по ступенькам и скрылся из виду, спускаясь по второй лестнице, которая вела на нижний перрон. Что-то в нем было смутно знакомое… кто-то из агентов? Но что он может сделать теперь?

Загремел громкоговоритель:

— Сейчас одиннадцать двадцать семь. Всем поисковым группам немедленно направиться к ближайшим выходам. Немедленно покиньте вокзал. Повторяю: немедленно покиньте вокзал.

— Нет! — Стив стиснул плечо Хью, повернул его к себе. — Нет!!!

— Мистер Питерсон, будьте разумны. Если бомба взорвется, мы можем все погибнуть. Даже если Шэрон и Нийл здесь, так мы им не поможем.

— Я не уйду, — сказал Стив.

Хью ухватил его за руку, другой агент — за другую.

— Мистер Питерсон, опомнитесь. Это ведь просто мера предосторожности.

Стив вырвался.

— Пустите меня, черт вас возьми! — крикнул он. — Пустите меня!

Глава 49

Без толку, без толку, без толку! Глаза Шэрон были прикованы к будильнику, и она отчаянно старалась перепилить зазубренным обломком ручки веревку, стягивавшую ее запястья. Было так трудно, зажимая ручку в одном кулаке, направлять ее на бечевку. Раз за разом острый край соскальзывал, впивался ей в кожу. Она чувствовала теплую влажность крови, текущей, запекающейся. Боли она не замечала. Но что, если она перережет артерию и потеряет сознание?

От крови бечевка становилась мягче, ее труднее было пилить. Металл проминал ее, а не резал. Она пилит ее уже больше часа… Стрелки показывали без двадцати пяти одиннадцать.

Без двадцати одиннадцать.

Без десяти… без пяти… пять минут двенадцатого…

Она пилила, пилила. На ее лице стыл пот, руки стали липкими от крови. Боли она давно не чувствовала, а чувствовала только устремленные на нее глаза Нийла. Молись, Нийл…

В десять минут двенадцатого она ощутила, что бечевка слабеет, поддается. Собрав последние силы, Шэрон раздернула руки. И они высвободились! С них свисали обрывки бечевки.

Она подняла кисти, трясла ими, пытаясь прогнать онемение. Пятнадцать минут.

Опершись на правый локоть, Шэрон приподнялась настолько, чтобы упереться спиной в стену и сесть. Ее ноги соскользнули с края койки. Лодыжку пронизала жгучая боль.

Четырнадцать минут.

Дрожащими от слабости пальцами она дергала повязку на рту. Такие тугие узлы! Отчаянно дергая, она сумела стащить ее вниз, глубоко вдохнула, раз, другой, и в голове у нее прояснилось.

Тринадцать минут.

Ходить она не может. И даже если сумеет подползти к бомбе, то скорее всего взорвет ее, когда ухватится за край мойки, чтобы добраться до нее. Или бомба сработает, чуть она к ней прикоснется. Ей припомнилось, с какой бережностью Лиса подсоединял проводки.

Для нее надежды нет. Надо попытаться освободить Нийла. Если ей удастся его развязать, он сможет выбраться отсюда, сможет предупредить людей. Она сдернула повязку с его рта.

— Шэрон…

— Я знаю. Сейчас я попробую тебя развязать. И могу сделать тебе больно.

— Хорошо, Шэрон.

И тут она услышала. Стук. Что-то ударилось о дверь. Он вернулся? Передумал? Прижав к себе Нийла, Шэрон впилась глазами в дверь. Она открывалась. Щелкнул выключатель.

В смутном свете она увидела, что к ней бредет призрак — женщина, старуха. Изо рта сползает струйка крови, глубоко провалившиеся глаза смотрят в никуда.

Нийл испуганно прижался к ней и расширенными от ужаса глазами смотрел, как женщина шагнула к ним и вдруг начала падать, как поставленный стоймя мешок с бельем.

Женщина упала на бок, пытаясь что-то сказать:

— …нож… у меня в спине… помогите… пожалуйста… выдерните его… хочу умереть здесь…

Лоб старухи уперся ей в ступню. Тело гротескно изогнулось. Шэрон увидела рукоятку ножа между ее лопатками.

Нож… Она сможет освободить Нийла. Содрогнувшись, Шэрон обеими руками ухватилась за нож, дернула.

Нож не шелохнулся, а потом вдруг оказался у нее. Зловеще острое лезвие все в крови.

Женщина застонала.

В мгновение ока Шэрон перерезала путы Нийла.

— Нийл… беги… выберись отсюда… кричи людям, что сейчас будет взрыв… торопись… спустишься с лесенки… увидишь широкий пандус… беги по нему… на перроне будет лестница… поднимись, увидишь там людей… тебя найдет папа… быстрее… уйди из вокзала… уведи людей…

— Шэрон, — в голосе Нийла была мольба. — А как же ты?

— Нийл… уходи. Быстрее!

Нийл соскользнул с койки, попробовал шагнуть, пошатнулся, выпрямился.

— Ноги у меня…

— Нийл уходи. Быстрее!

Бросив на нее последний молящий взгляд, Нийл подчинился. Он выбежал из комнаты на площадку. Вниз по лесенке. Шэрон сказала: спустись по лесенке. Как тут тихо, как страшно! Ему стало жутко. Бомба. Может, если он кого-нибудь найдет, они помогут Шэрон. Надо сделать так, чтобы они помогли Шэрон.

Он спустился. Теперь куда? Тут столько всяких труб! Пандус. Шэрон сказала: пандус. Наверное, вон там. Как пандус в школе между классом и залом.

Он стремглав побежал вверх по пандусу. Ему хотелось закричать, позвать на помощь. Но ему надо торопиться. Надо найти кого-нибудь. Пандус кончился. Это же перрон! На вокзале. Рядом рельсы. Шэрон велела подняться по лестнице. Он побежал по перрону там, где кончались рельсы.

Раздался голос. Так, будто в школе директор что-то объявлял по радио. Голос говорил, чтобы все уходили с вокзала. Где человек, который говорит?

Он услышал сбегающие по ступенькам шаги. Кто-то идет. Он поможет Шэрон.

Нийл испытал такое облегчение, что попытался закричать и не смог. Он совсем запыхался. И ноги так болели, что бежать было трудно. Спотыкаясь, он добрался до лестницы и начал подниматься. Надо сказать тому, кто спускается, — сказать про Шэрон.

Нийл поднял глаза и увидел, что на него надвигается лицо, преследовавшее его в кошмарах.

Лиса увидел Нийла. Глаза у него сощурились. Губы искривились. Он протянул руки.

Нийл отпрыгнул, выставил ногу. Бегущие ноги споткнулись о его кроссовку. И последние три ступеньки человек пролетел кувырком.

Увернувшись от протянутых к нему рук, Нийл взбежал по ступенькам. Он очутился в огромном пустом зале. Там не было никого. Еще лестница. Вон там. Может, наверху есть люди. Плохой человек побежал к Шэрон. Плохой человек побежал к Шэрон.

Рыдая, Нийл взбежал по новой лестнице. Папа, пытался он закричать. Папа! Папа! Последняя ступенька. И повсюду полицейские. Они убегают от него. А некоторые тащат с собой кого-то.

Тащат папу.

— Папа! — закричал Нийл. — Папа!!!

В последнем приливе энергии он, спотыкаясь, побежал через зал. Стив услышал, обернулся, бросился к нему, схватил…

— Папа, — рыдая еле выговорил Нийл, — плохой человек хочет убить Шэрон… как убил мамочку.

Глава 50

Рози решительно вырывалась из рук тех, кто пытался ее увести. Лалли внизу, в Синг-Синге. Она знает это! Повсюду были полицейские. Вон их целая толпа возле справочного бюро. Рози узнала Хью Тейлора. Такой приятный человек из ФБР, всегда разговаривал с ней, когда приходил на вокзал. Она подбежала к нему, дернула за рукав.

— Мистер Тейлор… Лалли…

Он повернул к ней голову, высвободил рукав.

— Убирайтесь отсюда, Рози! — приказал он.

Заговорил громкоговоритель, распоряжаясь, чтобы все уходили.

— Нет! — с рыданием выкрикнула Рози.

Высокий мужчина рядом с Хью Тейлором схватил его, повернул к себе. Она смотрела, как Хью и еще один агент борются с ним.

— Папа! Папа!

Ей чудится? Рози обернулась. По залу бежал маленький мальчик. И тут высокий тип, который кричал на мистера Тейлора, побежал мимо нее, кинувшись к ребенку. Она услышала, как мальчик сказал что-то про плохого человека, и побежала туда же. Может, он видел того типа, за которым она следила с Лалли.

Мальчик кричал сквозь слезы:

— Папа, помоги Шэрон. Она ушиблась, и вся связана, и там больная старушка…

— Где, Нийл, где? — умоляюще перебил Стив.

— Больная старушка! — взвизгнула Рози. — Это Лалли. Она в своей комнате. Вы знаете, мистер Тейлор, в Синг-Синге… ну в бывшей посудомойной.

— Туда! — крикнул Хью.

Стив подтолкнул Нийла к полицейскому.

— Уведите моего сына, — приказал он и побежал за Хью. За ними поспешили два человека, волоча тяжелый металлический лист.

— Черт! Пошли отсюда! — Кто-то обхватил Рози рукой и потащил к выходу. — Бомба же рванет с секунды на секунду!

Глава 51

Шэрон услышала, как Нийл сбегал по ступенькам. Господи, спаси его! Дай ему убежать.

Стоны старухи оборвались… послышались снова… затихли, а потом зазвучали все тише, все глуше, почти замирая.

Шэрон вдруг отстраненно вспомнила, как та сказала, что хочет умереть тут. Нагнувшись, она нащупала спутанные волосы, пригладила их. Ее пальцы нежно коснулись морщинистого лба. Кожа была влажной и холодной. Лалли содрогнулась. Стоны оборвались.

Шэрон поняла, что старуха умерла. А теперь умрет и она.

— Я люблю тебя, Стив, — произнесла она вслух. — Я люблю тебя, Стив.

Его лицо словно заслонило все. Ее потребность в нем была физической мукой, первозданной, неизбывной, заставлявшей забыть даже острую жгучую боль в ноге.

Она закрыла глаза.

— И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим… В руки Твои предаю я дух мой…

Внезапно она открыла глаза. В дверях маячила фигура Лисы. Улыбка располосовала его лицо от уха и до уха. Скрючив пальцы — все, кроме больших, он шагнул к ней.

Глава 52

Хью первым сбежал на маунт-вернонский перрон, обогнул рельсы, кинулся в недра вокзала. Стив бежал почти вровень с ним. Люди с чехлом для бомбы старались не отставать от них.

Они сбегали по пандусу, когда раздался крик:

— Нет… нет… нет… Стив, помоги… Стив…

Дни, когда Стив был бегуном на короткие дистанции, остались далеко в прошлом. Но вновь он ощутил тот невероятный прилив энергии, тот взрыв всех сил, которые он испытывал перед завершающим стартом. Шэрон зовет, он должен успеть вовремя. И он опередил остальных.

— Стиииииввввииии… — Вопль оборвался.

Лестница. Он ринулся вверх по ступенькам, ворвался в открытую дверь. Его мозг осмыслил открывшуюся жуткую сцену: труп на полу, Шэрон полулежит, ноги у нее связаны, волосы мотаются за спиной… Она пытается вырваться из толстых пальцев наклонившейся над ней фигуры, из толстых пальцев, стискивающих ее горло.

Стив кинулся на душителя, ударил головой согнутую спину. Лиса повалился вперед. Оба упали на Шэрон. Под их весом койка рухнула, и они полетели на пол все вместе. От удара об пол руки на шее Шэрон разомкнулись.

Лиса поднялся на ноги, пригнулся. Стив хотел прыгнуть на него, споткнулся о труп Лалли. Шэрон судорожно хрипела, захлебывалась.

В комнату вбежал Хью.

Лиса, поняв, что он в ловушке, попятился. Его рука нащупала дверь уборной. Он впрыгнул внутрь, захлопнул дверь, и они услышали стук задвижки.

— Вылезай оттуда, идиот чокнутый! — крикнул Хью.

В комнате уже были агенты с чехлом для бомбы. С предельной осторожностью они накрыли черный чемодан тяжелым металлическим листом.

Стив нагнулся к Шэрон. Глаза у нее были закрыты, голова бессильно откинулась, когда он подхватил ее на руки. Шею опоясывали вздувающиеся багровые рубцы. Но она была жива! Она была жива! Прижав ее к себе, он повернулся к двери. Его взгляд упал на огромные фотографии, на лицо Нины, и он еще крепче обнял Шэрон.

Хью нагнулся на Лалли.

— Умерла, — сказал он.

Большая стрелка будильника ползла к шестерке.

— Все отсюда! — крикнул Хью.

Они скатились вниз по ступенькам.

— В туннель! Бежим в туннель!

Они пробежали мимо генератора, мимо вентиляторных шахт, на рельсы и в темноту…

Лиса услышал удаляющиеся шаги. Сбежали! Сбежали! Он отодвинул задвижку и открыл дверь. Увидев металлический лист, закрывший чемодан, он захохотал — утробно, басисто, отрывисто.

Ему уже не выбраться. Но и им не выбраться. Победа всегда оставалась за Лисом.

Он ухватил лист, попытался сдернуть его с чемодана.

Ослепительная вспышка, рев, разорвавший его барабанные перепонки, швырнули его в вечность.

Глава 53

11 часов 42 минуты утра.

Боб Кернер влетел в церковь Святого Бернарда, пробежал по проходу и обнял коленопреклоненную женщину.

— Кончено? — Глаза ее были сухими.

— Кончено? Мама, поезжай и забери своего сына домой. Они получили абсолютное доказательство, что убийство совершил другой, — у них есть запись, как он его совершал. Губернатор приказала освободить Рона немедленно!

Кейт Томпсон, мать Рональда Томпсона, неколебимо верующая в доброту и милосердие своего Бога, потеряла сознание.

Роджер Перри повесил трубку и обернулся к Гленде.

— Они успели, — сказал он.

— Шэрон… Нийл… они спасены? — прошептала Гленда.

— Да… А Рон Томпсон сегодня же вернется домой.

Гленда прижала ладонь к горлу.

— Слава Богу! — Она увидела выражение на его лице. — Роджер, я чудесно себя чувствую. Убери эти проклятые таблетки и смешай мне чего-нибудь покрепче!

Хью обнял за плечи тихо плачущую Рози.

— Лалли спасла свой вокзал, — сказал он. — И мы намерены подать петицию, чтобы тут была мемориальная доска в ее честь. Бьюсь об заклад, губернатор Кэйри откроет ее лично. Он хороший парень.

— Мемориальная доска в честь Лалли, — прошептала Рози. — Как она была бы рада!

Где-то над ней плавает лицо. Сейчас она умрет и больше никогда не увидит Стива.

— Нет… нет…

— Все хорошо, родная. Все хорошо.

Голос Стива. И лицо она видит Стива.

— Все позади. Мы едем в больницу. Там займутся твоей ногой.

— Нийл…

— Я тут, Шэрон. — Теплая лапка в ее руке, как прикосновение бабочки.

Губы Стива на ее щеках, на ее лбу, на ее губах.

Голос Нийла шелестит у нее над ухом.

— Шэрон, как ты мне велела, я все время старался думать про подарок, который ты мне обещала. Шэрон, а сколько точно лайонелских поездов ты мне подаришь?

НЕ ПЛАЧЬ, МОЯ КРАСАВИЦА

Mary Higgins Clark

WEEP NO MORE, MY LADY

1979

© Перевод. Ирина Шевченко, 1996

Моим милым забавным внукам

Элизабет Хиггинс Кларк

и Эндрю Уоррену Кларку

с любовью и восхищением.

Пролог

Июль 1969 года

Раскаленное солнце пылает в небе Кентукки яростно и ослепительно. Восьмилетняя Элизабет жмется в самый угол крошечной террасы, стараясь укрыться в скупой тени под навесом крыши. Шее невыносимо жарко от тяжелых волос, хоть она и стянула их лентой на затылке. На улице ни души — кто улегся вздремнуть после воскресного обеда, кто пошел купаться в городской бассейн. Элизабет тоже не прочь поплавать, но проситься бесполезно. Мама с Мэттом весь день пили, потом бранились. До чего она ненавидит эти ссоры, особенно летом, когда все окна нараспашку. Ребята бросают играть и прислушиваются. А сегодня так и вовсе скандал на всю улицу. Мама визжала, ругала Мэтта, пока он опять не бросился на нее с кулаками. А теперь спят, развалились на кровати прямо поверх одеяла, и пустые стаканы тут же на полу.

Хорошо бы сестра Лейла не работала по выходным. Раньше, когда она в воскресенье была свободна, это был их, как говорила Лейла, день, они куда-нибудь ездили вместе. Девушки Лейлиного возраста — ей уже девятнадцать — все гуляют с парнями, а Лейла нет. Она уедет в Нью-Йорк и станет артисткой, не торчать же ей всю жизнь здесь, в Ламбер-Крик, штат Кентукки. «Нет, Воробышек, нет! Не выношу эти захолустные городишки. Не успеет девчонка школу кончить, глядишь — замуж выскочила. И вот уже кругом детишки хнычут, а майка, нарядная майка, в которой болела за свою команду, вся заляпана детской кашкой. Нет, это не для меня».

Вот здорово будет, когда Лейла станет звездой. Элизабет и нравится ее слушать, и страшно. Остаться тут без Лейлы, с мамой и Мэттом? Нет, Элизабет даже представить себе этого не может.

Какая сегодня жара, даже играть не хочется. Элизабет тихонько встает, заправляет майку в шорты, тоненькая и длинноногая, с брызгами веснушек на носу и широко поставленными не по-детски задумчивыми глазами. Грустная принцесса, говорит про нее Лейла, она любит давать людям прозвища, порой забавные, а порой, если ей человек не нравится, довольно злые.

В доме даже еще жарче, чем на улице. Свирепое послеполуденное солнце бьет в пыльные окна, падает на продавленную тахту с расползшейся обивкой, на вздыбленный и потрескавшийся под раковиной линолеум, такой старый, что и не скажешь, какого он цвета. Они живут здесь уже четыре года. Элизабет смутно помнит прежний их дом в Милуоки. Он был ненамного больше этого, но с настоящей кухней, двумя ванными и просторным двором… Хорошо бы навести в гостиной порядок, думает Элизабет, но стоит ли? Как только Мэтт поднимется, все пойдет насмарку. Пивные бутылки, пепел от сигарет, одежда, которую он где снимет, там и бросит. А может, все-таки стоит попробовать…

Из открытых дверей маминой комнаты раздается противный, с присвистом храп. Элизабет украдкой заглядывает туда. Мама и Мэтт, похоже, помирились, лежат в обнимку, он перекинул ногу через ее бедро, уткнулся лицом в ее волосы. Хоть бы они встали до Лейлиного прихода. Лейла терпеть не может, когда они вот так валяются средь бела дня. «Непременно надо пригласить к нам твоих друзей, Воробышек. Пусть познакомятся с нашей маменькой и ее женихом, — говорит Лейла светским актерским тоном, — позавидуют аристократической обстановке, в которой ты растешь».

Лейла, должно быть, работает сверхурочно. У них там крутят кино и перекусывают прямо под открытым небом, на берегу моря, и иногда, особенно в жаркие дни, пара-тройка официанток вдруг не являются на работу. Звонят хозяину и умирающим голосом: «Ах, у меня месячные! Ах, такие ужасные спазмы!»

Лейла объяснила Элизабет, что такое месячные: «Тебе всего восемь, ты еще маленькая. Но, понимаешь, мне мама не удосужилась об этом рассказать заранее, и, когда со мной впервые это случилось, я едва дошла домой, спина просто разламывалась, я решила, что умираю. Не хочу, чтобы с тобой было так же. И не хочу, чтобы ты узнавала о таких делах от подружек, они нашепчут невесть чего».

Элизабет постаралась придать комнате хоть сколько-нибудь опрятный вид. Она почти совсем задернула шторы, чтобы солнце не било так ослепительно, вытряхнула из пепельницы, стерла со столов, выбросила пивные бутылки, которые мама с Мэттом осушили еще до того, как начали ссориться. Потом пошла к себе. В ее комнате едва умещались кровать, комод и плетеный стул с продавленным сиденьем. В день рождения Лейла подарила ей покрывало из белой синели и подержанную книжную полку, которую Элизабет покрасила красной краской и повесила на стену.

Добрая половина книг, стоявших на полке, были пьесы. Элизабет выбрала свою любимую — «Наш городок». В прошлом году в школе Лейла играла Эмили и так часто репетировала свою роль с Элизабет, что девочка выучила все наизусть. Иногда на уроках арифметики она мысленно повторяла реплику за репликой. Это занятие нравилось ей куда больше, чем арифметика. Таблицу умножения хоть на музыку положи, все равно скучно.

Должно быть, она задремала. А когда открыла глаза, над нею, наклонившись, стоял Мэтт. От него несло табачным дымом и пивом. Он улыбнулся, тяжело перевел дух — запах стал нестерпимым. Элизабет отпрянула от него, но дальше двигаться было некуда. Он погладил ее по ноге.

— Книжка-то, наверное, скучища, а, Лиз?

Знает ведь, что она ненавидит, когда ее называют Лиз!

— Мама проснулась? Может, я начну готовить ужин?

— По-моему, твоя мамаша не прочь еще немного соснуть. Дай-ка я прилягу тут рядом с тобой, и мы вместе почитаем, идет?

Мэтт разлегся на кровати, прижав Элизабет к стене. Девочка попыталась высвободиться.

— Пусти, мне надо жарить гамбургеры, — сказала она, стараясь не показать, как ей страшно.

Но он схватил ее за руки.

— Ну нет, сначала обними хорошенько папочку, детка.

— Ты мне не папочка.

Она чувствовала себя как зверек, попавший в капкан. Хотела крикнуть, разбудить мать, но Мэтт прижался губами к ее рту.

— Ты такая хорошенькая, — шептал он. — Ты станешь настоящей красавицей, когда вырастешь.

Он провел ладонью по ее бедру.

— Пусти! Не надо, — сказала она.

— Чего не надо, детка?

И тут из-за его плеча она увидела, что в дверях стоит Лейла. Ее зеленые глаза потемнели от гнева. В одно мгновение она бросилась к ним, схватила Мэтта за волосы, да как дернет — у него даже голова запрокинулась. Потом что-то закричала. Чего — Элизабет не поняла.

— Хватит! Мало того, что сделали со мной эти ублюдки?! — визжала она. — Хочешь за нее приняться! Не выйдет! Я собственными руками убью тебя!

Мэтт со стуком опустил ноги на пол и рванулся в сторону, пытаясь освободиться. Но Лейла крепко вцепилась ему в волосы — благо они у него длинные! Элизабет видела, что ему больно. Он завопил, хотел ударить Лейлу.

Мама, наверное, услышала — храп в соседней комнате прекратился. Она появилась в дверях. Обмотана простыней, мутные глаза выпучены, рыжая грива стоит дыбом.

— Что тут у вас? — буркнула она.

Голос сонный, недовольный. На лбу у нее Элизабет заметила синяк.

— Спроси у этой сумасшедшей! Ну читал я ее сестрице. Что тут плохого? И нечего на меня с кулаками кидаться!

Мэтт орал, но Элизабет услышала в его голосе испуг.

— Лучше скажи этому подонку, пусть убирается отсюда подобру-поздорову, не то позову полицию!

Лейла отпустила Мэтта, рванув ему волосы напоследок. Потом, брезгливо сторонясь, обошла его, села рядом с Элизабет и порывисто прижала ее к себе.

Тут мама принялась кричать на Мэтта, а Лейла на маму. Потом мама с Мэттом ушли в свою комнату и начали драться. А потом воцарилось долгое молчание. Появились они уже одетые и сказали, что все это было сплошное недоразумение и пусть девочки побудут дома, а они выйдут ненадолго.

Когда они ушли, Лейла сказала:

— Хочешь, открой консервированный суп. И может, пожаришь нам с тобой по гамбургеру? А мне надо кое о чем подумать.

Элизабет послушно пошла в кухню готовить ужин. Ели они молча. Как хорошо, что мама и Мэтт ушли, думала Элизабет. А то бы опять стали пить и целоваться или драться и целоваться. Противно.

— Ее уже не изменишь, — сказала наконец Лейла.

— Кого?

— Мать. Она пьяница. Не этот подонок, так другой. И так без конца, пока мужики не перевелись на свете. Я не могу тебя здесь оставить.

Оставить! Нет, конечно, Лейла ее не оставит…

— Поэтому иди и собирайся, — сказала Лейла. — Раз уж это животное повадилось тебя лапать, надо уносить ноги. Вечерним автобусом едем в Нью-Йорк.

Лейла подошла к сестренке, взъерошила ей волосы.

— Одному Богу известно, как я справлюсь… Но о тебе, Воробышек, позабочусь. Обещаю.

Потом Элизабет не раз пришлось вспомнить эту минуту. Изумрудно-зеленые Лейлины глаза, теперь в них уже не было гнева, но смотрели они сурово и твердо; ее гибкая, точеная фигурка, кошачья грация; копна рыжих волос, на них сверху падает электрический свет, и они отливают золотом; и голос, глубокий, грудной голос говорит ей: «Не бойся, Воробышек. Прощай, наш старый дом! Прощай, Кентукки!»

Лейла победно улыбается и напевает:

«Не плачь, моя красавица…»

Глава 1

Суббота, 29 августа 1987 года

Самолет «Пан Американ» из Рима, рейс 111, совершал последний перед посадкой круг над аэропортом Кеннеди. Элизабет прижалась лбом к стеклу. Она упивалась этим видом — ослепительно сверкающее солнце, отраженное океаном, а вдали контуры небоскребов Манхэттена. Когда-то ей нравились последние минуты полета, нравилось чувствовать, что возвращается домой. Но сегодня она страстно желала одного — не покидать самолет. Лететь куда угодно, куда глаза глядят.

— Великолепный вид, правда?

Когда Элизабет села в самолет, ее соседка, по виду типичная бабушка, приветливо ей улыбнулась и уткнулась в книгу. Элизабет вздохнула с облегчением. По крайней мере не придется семь часов кряду болтать с незнакомой женщиной. Но теперь пусть ее. Через несколько минут они приземлятся. Элизабет согласилась, что вид действительно великолепный.

— Я уже в третий раз побывала в Италии, — продолжала соседка, — но в августе я туда больше ни ногой. Все забито туристами. И такая ужасающая жара. А вы?

Самолет накренился и пошел на посадку. Тот случай, подумала Элизабет, когда можно не затрудняться поисками уклончивого ответа.

— Я киноактриса. Снималась в Венеции.

— Как интересно! Вы мне сначала напомнили Кенди Берджен. Такая же высокая, как она, такие же великолепные белокурые волосы, те же серо-голубые глаза. Наверное, ваше имя мне знакомо?

— Да нет, вряд ли.

Легкий толчок, самолет приземлился и покатил по взлетно-посадочной полосе. Чтобы избежать дальнейших расспросов, Элизабет достала из-под сиденья сумку и с озабоченным видом принялась в ней рыться. Будь здесь Лейла, подумала она, ее бы сразу узнали. Лейлу Ласаль все узнавали. Правда, Лейла летела бы не туристическим, а первым классом.

Лейла… Прошло полтора года, пора наконец осознать, что Лейлы уже нет в живых.

В киоске сразу за таможенным ограждением лежали стопки вечерних выпусков «Глоб». Элизабет бросился в глаза заголовок: «Суд начнется восьмого сентября». И ниже: «Разгневанный судья Майкл Харрис решительно отказал в дальнейшей отсрочке судебного разбирательства по делу мультимиллионера Теда Уинтерса, обвиняемого в убийстве». Увеличенная фотография Теда занимает чуть ли не всю первую страницу. Взгляд у него затравленный и вместе с тем какой-то ошеломленный. Губы строго сжаты. Снято сразу после предварительного слушания, когда он узнал, что ему предъявлено обвинение в убийстве невесты — Лейлы Ласаль.

В такси по дороге из аэропорта Элизабет читала газету, где снова излагались подробности смерти Лейлы и улики против Теда. Первые три страницы пестрели фотографиями Лейлы. Лейла на премьере со своим первым мужем; Лейла на сафари, рядом ее второй муж; Лейла с Тедом; Лейла получает «Оскара». Знакомые старые фотографии. Но одна из них приковала к себе взгляд Элизабет. Все та же знаменитая Лейлина улыбка, но только чуть мягче обычного, и за этой мягкостью угадывается ранимая душа. Но подбородок, как всегда, надменно вздернут, и во взгляде сквозит издевка. Этот взгляд старательно копировали молодые американки, так же, как и Лейлину манеру отбрасывать волосы за спину и улыбаться в четверть оборота через плечо…

— Приехали, мэм.

Элизабет вздрогнула, подняла взгляд. Автомобиль стоит у гостиницы «Гамильтон Армс», угол Пятьдесят седьмой и Парк-авеню. Газета соскользнула у нее с коленей.

— Извините. Я ошиблась адресом, — пробормотала она, стараясь не выдать своего смятения. — Мне нужен угол Одиннадцатой и Пятой.

— Я уже выключил счетчик.

— Включите заново. Я заплачу.

Дрожащими руками Элизабет нащупала бумажник. Заметив, что к машине направляется швейцар, она потупилась — не хотела, чтобы ее узнали. Она нечаянно назвала шоферу Лейлин адрес. Здесь, в этом доме, Тед ее убил. В пьяном безумии столкнул с террасы на крыше.

Элизабет пробрала дрожь — картина, которую она никак не могла забыть, снова встала у нее перед глазами. Тело Лейлы, в белой атласной пижаме, летящее с сорокового этажа… Сзади шлейфом развеваются длинные рыжие волосы. А внизу бетонное покрытие внутреннего двора.

И снова те же мучительные вопросы… Была ли она в сознании? Успела ли понять что-нибудь?

Как жутко, наверное, ей было в эти последние секунды!

Останься я с ней, думала Элизабет, этого бы не случилось…

Глава 2

В квартире, пустовавшей два месяца, было душно. Но едва Элизабет распахнула окна, в комнаты ворвался ветерок, несущий с собой особую, сложную, но в целом приятную смесь запахов, столь характерную для Нью-Йорка: пряные ароматы из индийского ресторанчика за углом, едва уловимое цветочное благоухание с балкона напротив, бензинные выхлопы с Пятой авеню, слабое дуновение морского воздуха с Гудзона. Элизабет жадно дышала всей грудью и через несколько минут ощутила, что напряжение начинает отпускать ее. Все-таки хорошо чувствовать, что ты дома. Работа в Италии была попыткой бежать от себя, временной передышкой. Тем не менее она ни на минуту не забывала, что рано или поздно, а в суд идти придется. В качестве свидетеля обвинения против Теда.

Она проворно распаковала вещи, поставила горшки с цветами в раковину. Жена управляющего обещала их поливать, да, видно, не сдержала слова. Обобрав сухие листья, Элизабет занялась почтой, которая стопкой лежала на столе в столовой. Она быстро все перебрала и рассортировала — рекламные проспекты, купоны, личные письма, счета. Увидев конверт, надписанный красивым, четким почерком, с подробным обратным адресом в углу — мисс Дороти Сэмуелс, санаторий «Кипарисы», Пеббл-Бич, Калифорния, — Элизабет улыбнулась. Сэмми! Но сначала, хотя и неохотно, все же вскрыла другой конверт — большого формата, явно официальное письмо — со штампом канцелярии окружного прокурора.

Письмо было коротким. Ее уведомляли о том, что 29 августа она должна позвонить помощнику прокурора Уильяму Мэрфи и условиться о встрече, чтобы просмотреть свои показания.

Письмо не было для нее неожиданностью. Ведь только что по дороге из аэропорта домой она читала номер «Глоб», посвященный Лейле, к тому же невольно оказалась у ее дома… И все-таки во рту пересохло, стены комнаты будто разом надвинулись на нее. Снова все встало перед глазами: как она давала показания на предварительном слушании, как упала в обморок, когда ей показали фотографии мертвой Лейлы. О Господи, думала она, неужели мне снова предстоит пройти через все это…

Зазвонил телефон.

— Алло, — едва слышно проговорила она.

— Элизабет, — пропел голос в трубке. — Как ты? Я все время о тебе думаю.

Мин фон Шрайбер! Ее только не хватало! Усталость сразу навалилась на Элизабет. Мин в свое время первая дала Лейле работу манекенщицы. Теперь она замужем за австрийцем, бароном Шрайбером, и у них шикарный санаторий «Кипарисы» в Пеббл Бич. Мин — старинный и добрый друг, но сегодня Элизабет так не хочется с нею разговаривать. И тем не менее Мин из тех людей, которым она не может сказать «нет».

Элизабет силилась говорить весело и бодро:

— У меня все хорошо, Мин. Правда, немного устала. Я только что вернулась домой.

— Не распаковывай вещи. Завтра утром ждем тебя в санатории. Билет для тебя оставлен в агентстве «Американ Эйрлайн». Рейс наш обычный. В аэропорту в Сан-Франциско тебя встретит Джейсон.

— Мин, я не могу.

— Едешь в качестве моей гостьи…

Элизабет чуть не рассмеялась. Лейла всегда говорила, что эти слова даются Мин с величайшим трудом.

— Но, Мин…

— Никаких «но». Когда мы виделись в Венеции, я нашла, что ты страшно похудела. А впереди этот проклятый суд. Так что поедешь. Отдых тебе необходим. И вообще тебе надо себя побаловать.

У Элизабет перед глазами стояла Мин, с ее черными, как вороново крыло, пышными волосами, уложенными вокруг головы, Мин, которая с безмятежной, прямо-таки королевской уверенностью считала, что все ее желания — закон.

Элизабет беспомощно лепетала, что не может, не в состоянии приехать в санаторий, но в конце концов неожиданно для себя сдалась.

— Тогда до завтра. Рада буду увидеть тебя, Мин. — Элизабет, улыбаясь, положила трубку.

За три тысячи миль от Нью-Йорка Мин фон Шрайбер, дождавшись отбоя, тут же набрала другой номер.

— Ты был прав. Легче легкого. Она согласна, — шепотом сказала Мин в трубку. — Когда ее увидишь, смотри не забудь прикинуться удивленным.

В комнату вошел барон фон Шрайбер, муж Мин. Подождал, пока она закончит разговор и накинулся на нее:

— Ты что, все-таки ее пригласила?

— Да. — Мин с вызовом смотрела на него.

Хельмут фон Шрайбер нахмурился. Его фарфорово-голубые глаза потемнели.

— Но ведь я же тебя предупреждал, Минна, Элизабет разрушит весь этот карточный домик. Не пройдет и недели, как ты горько пожалеешь, что пригласила ее. Вот увидишь.

Элизабет решила не откладывая позвонить окружному прокурору. Уильям Мэрфи, услышав ее, явно обрадовался:

— Мисс Лэнг! А я уже начал было волноваться!

— Я же вам говорила, что вернусь двадцать девятого. Не ожидала, что застану вас на службе в субботу.

— Много дел. Восьмого сентября состоится суд. Уже решено.

— Да, я читала.

— Нам с вами надо заново просмотреть ваши показания. Освежить их в памяти.

— Я и так все время о них помню, — заметила Элизабет.

— Понятно. Но я должен обсудить с вами те вопросы, которые вам будет задавать адвокат обвиняемого. Может быть, вы смогли бы уделить мне час-другой в понедельник? А в следующий уик-энд мы бы с вами еще раз встретились. Вы ведь никуда не собираетесь на этой неделе?

— Нет, завтра утром я уезжаю. Нельзя ли после поговорить обо всем?

Его ответ огорчил Элизабет.

— Нет, нам необходимо повидаться и кое-что предварительно обсудить. Сейчас только три часа. На такси вы будете здесь через пятнадцать минут.

Скрепя сердце Элизабет согласилась. На глаза ей снова попалось письмо Сэмми. Прочту, когда вернусь, подумала она. По крайней мере будет что-то приятное впереди. Наскоро приняв душ, она стянула волосы узлом на макушке, надела голубой хлопчатобумажный комбинезон и сандалии.

Спустя полчаса она уже сидела напротив окружного прокурора в его заставленном офисе. Обстановка кабинета состояла из письменного стола, трех стульев и ряда металлических, того холодно-серого цвета, в какой обычно красят военные корабли, шкафов с ящичками для хранения документов. На столе, на полу, на шкафах громоздились пухлые картонные папки. Уильяма Мэрфи, похоже, совсем не трогал царивший вокруг него беспорядок. Наверное, подумала Элизабет, он просто махнул рукой.

Лысеющий, круглолицый, лет сорока, с явно выраженным нью-йоркским выговором, Мэрфи производил впечатление человека, обладающего острым умом и сокрушительной энергией. После предварительного слушания дела мистер Мэрфи сказал Элизабет, что обвинение Теду предъявлено на основе главным образом ее показаний. Видимо, с его точки зрения, для Элизабет это было очень лестно.

Он открыл пухлую папку «Штат Нью-Йорк против Эндрю Эдварда Уинтерса III».

— Знаю, как все это тяжело для вас, — заговорил он. — Вам предстоит заново пережить смерть сестры, заново испытать те страдания, которые причинила вам эта трагедия. И вам предстоит свидетельствовать против человека, которого вы любили, которому верили.

— Тед убил Лейлу. Он для меня больше не существует.

— Дело это не вызывает сомнений. Он лишил жизни вашу сестру, и моя задача — с вашей помощью — не допустить, чтобы он остался безнаказанным. Этот суд — суровое испытание для вас, но, обещаю вам, когда он окончится, вам станет легче жить на свете. После того как вы принесете присягу, вас попросят назвать ваше имя и адрес. Мне известно, что Лэнг — ваш сценический псевдоним. Непременно скажите суду, что ваше настоящее имя Ласаль. Давайте просмотрим ваши показания. Вас спросят, жили ли вы вместе с сестрой.

— Нет. Окончив колледж, я стала жить отдельно.

— Живы ли ваши родители?

— Нет, мама умерла через три года после того, как мы с Лейлой уехали в Нью-Йорк. Отца я никогда не знала.

— Теперь давайте просмотрим ваши показания, начиная со дня, предшествующего убийству.

— Три месяца меня в Нью-Йорке не было, я ездила на гастроли с театральной труппой… Вернулась двадцать восьмого марта, в пятницу вечером, и как раз успела на последний прогон пьесы, где играла Лейла.

— Ну и в каком состоянии вы нашли сестру?

— Что-то ее страшно угнетало. Она все время забывала свои реплики. Играла кое-как. В антракте я пошла к ней в уборную. Вообще-то она никогда ничего не пила, разве что чуть-чуть вина, а тут, смотрю, пьет неразбавленный виски. Тогда я взяла бутылку и вылила в раковину.

— Ну а она что?

— Пришла в ярость. Одним словом, была сама не своя. Конечно, если она никогда ничего не пила, а тут вдруг пьет и пьет! Потом в уборную пришел Тед. Она стала кричать, чтобы оба мы убирались.

— Вас ее поведение удивило?

— Потрясло, так, пожалуй, будет точнее.

— Вы говорили об этом с Уинтерсом?

— По-моему, он был ошарашен. Его ведь тоже долго не было в Нью-Йорке.

— Уезжал по делам?

— Да, наверное…

— Спектакль прошел неважно?

— Это была катастрофа. Лейла не вышла кланяться. Когда представление окончилось, мы все поехали к «Элейн».

— «Все» — это кто?

— Лейла… Тед… Крейг. Затем я… Сид и Черил… Барон и баронесса фон Шрайбер. Мы все были близкие друзья.

— Вас попросят объяснить присяжным, кто эти люди.

— Сид Мелник был агентом у Лейлы. Черил Маннинг — известная актриса. Барон и баронесса фон Шрайбер — владельцы санатория «Кипарисы» в Калифорнии. Мин, баронесса фон Шрайбер, когда-то содержала фото-агентство в Нью-Йорке. Она первая дала Лейле работу. Тед Уинтерс — его каждый знает. Он был Лейлин жених, Крейг Бэбкок — помощник Теда, исполнительный директор компании «Уинтерс Энтерпрайзес».

— Что произошло «У Элейн»?

— Совершенно безобразная сцена. Кто-то крикнул Лейле с издевкой, что пьеса-то, похоже, того, ухнула. Ну а она пришла в ярость и закричала: «В гробу я ее видела, вашу пьесу!» И Сиду Мелнику досталось — она его тут же уволила. Он, говорит, засунул меня в этот спектакль, только чтобы получить комиссионные. Последние несколько лет он ради денег готов пихнуть меня куда угодно. — Элизабет закусила губу. — Понимаете, это была не Лейла. Конечно, она всегда нервничала, когда играла в новой пьесе. Она была звезда. У нее были высокие требования. Но так она никогда себя не вела.

— Что вы стали делать?

— Пытались ее успокоить. Но она расходилась все больше и больше. Тед вздумал было ее урезонивать, тогда она сдернула с пальца его кольцо и швырнула на пол.

— Ну а он как реагировал?

— Разозлился, но виду не подал. Официант поднял кольцо, и Тед сунул его в карман. Даже пошутил: «Подержу его до завтра, авось она одумается». Потом мы посадили ее в машину и отвезли домой. Тед помог мне уложить ее в постель. Я обещала, что заставлю ее позвонить ему утром, когда она проснется.

— На суде я спрошу вас, где они оба жили.

— Его квартира на втором этаже в том же доме. Ночь я провела с Лейлой. Около полудня она проснулась. Чувствовала себя отвратительно. Я дала ей аспирин, и она снова легла. Я сама позвонила Теду. Он был у себя в офисе. Попросил, чтобы я сказала Лейле, что он придет часов в семь.

Элизабет почувствовала, что голос у нее дрожит.

— Мне очень жаль, но я вынужден продолжать. Постарайтесь представить себе, что вы на репетиции. Чем лучше подготовитесь, тем легче вам будет говорить на суде.

— Ничего. Все в порядке.

— Вы с сестрой говорили о том, что случилось ночью?

— Нет. Ей явно не хотелось говорить об этом. Она была очень спокойна. Сказала, чтобы я ехала домой и занималась своими делами. Я ведь успела только забросить домой вещи и сразу помчалась на прогон. Лейла просила меня позвонить часов в восемь, чтобы поужинать вместе. Она, наверное, ждет, что и Тед пойдет с нами, подумала я. Но нет, она сказала, что не возьмет назад его кольцо, что она с ним порвала.

— Мисс Лэнг, это очень важно. Значит, ваша сестра сказала вам, что собирается разорвать помолвку с Тедом Уинтерсом?

— Да.

Элизабет перевела взгляд вниз, на свои руки. Она помнила, как положила их Лейле на плечи. Потом провела пальцами по ее лбу.

— Что ты говоришь, Лейла? Ты же это не всерьез?

— Нет, Воробышек, всерьез.

— Да нет же.

— Иди домой, Воробышек. Только обязательно позвони около восьми, хорошо?

Последние минуты, проведенные с Лейлой. Элизабет положила холодный компресс ей на лоб, подоткнула одеяло. Пройдет несколько часов, думала она, и Лейла снова станет прежней. Веселая, улыбающаяся, она сама будет рассказывать: «И вот я гоню Сида в шею, швыряю Теду его кольцо, отказываюсь играть в этой пьесе. Каково?! И все за какие-то две-три минуты!» Запрокинет голову, расхохочется. И вправду смешно — звезда учиняет публичный скандал.

— Я верила, что так и будет, потому что хотела верить, — услышала Элизабет свой голос.

Потом с лихорадочной поспешностью стала заканчивать свой рассказ:

— Я позвонила в восемь. Лейла и Тед о чем-то спорили. Похоже было, что она снова пьяна. Попросила меня перезвонить через час. Я перезвонила. Она плакала. Они все еще ссорились. Она сказала Теду, чтобы он уходил. И все повторяла, что не доверяет мужчинам, что никто ей не нужен, что хочет уехать вместе со мной.

— Что вы ей сказали?

— Чего только не испробовала! Пыталась ее успокоить. Напомнила, что перед премьерой она всегда нервничает. Сказала, что в этой пьесе она сможет по-настоящему раскрыться. Что Тед от нее без ума и ей это отлично известно. Потом притворилась, что злюсь. Сказала ей… — Голос у Элизабет дрогнул. Лицо побелело. — Сказала, что она разговаривает, как наша мать спьяну.

— И что она?

— По-моему, она меня не слышала и все повторяла: «С Тедом покончено. Ты единственная, кому я верю. Воробышек, обещай, что уедешь со мной». — Элизабет не пыталась больше сдерживать слезы. — Лейла плакала навзрыд…

— А потом?

— Снова пришел Тед. Начал на нее кричать.

Уильям Мэрфи подался вперед. Его голос теперь звучал жестко:

— Мисс Лэнг, наступает самый важный момент. В суде, прежде чем вы скажете, чей голос вы слышали, мне нужно будет подготовить почву. У судьи не должно быть никаких сомнений в том, что вы узнали этот голос. Поэтому мы поступим так. — Мистер Мэрфи выдержал драматическую паузу. — Вопрос: «Вы слышали голос?»

— Да, — сказала Элизабет без всякого выражения.

— Громко ли звучал голос?

— Это был крик.

— Какой?

— Гневный.

— Сколько слов, произнесенных этим голосом, вы слышали?

Элизабет подсчитала в уме.

— Шесть слов. Два предложения.

— Скажите, мисс Лэнг, вы прежде слышали этот голос?

— Сотни раз.

Голос Теда звучит у нее в ушах. Тед, смеясь, кричит Лейле: «Эй, звезда, поторапливайся, я голоден»; Тед ловко спроваживает чрезмерно ретивого Лейлиного поклонника и шепчет ей: «Иди в машину, солнышко. Поживее!»; Тед приходит к Элизабет на премьеру. Это было в прошлом году, в одном театрике, не на Бродвее. «Надо запомнить каждую мелочь, чтобы рассказать Лейле. Вообще-то можно обойтись тремя словами — ты произвела фурор…»

О чем это мистер Мэрфи спрашивает?.. Ах да, узнала ли я этот голос…

— Еще бы!

— Мисс Лэнг, чей это был голос?

— Теда. Теда Уинтерса.

— Что же именно он крикнул?

Элизабет тоже невольно повысила голос:

— «Положи трубку! Говорю тебе, положи трубку!»

— Ваша сестра ему ответила?

— Да. — Элизабет беспокойно шевельнулась. — Неужели обязательно все это повторять?

— Видите ли, чем больше вы будете говорить об этом, тем легче вам будет на суде. Итак, что сказала Лейла?

— Она все еще всхлипывала. «Проваливай, — сказала она. — Какой же ты Орел?..» Потом телефонную трубку бросили.

— Кто бросил? Лейла?

— Не знаю. Кто-то из них.

— Мисс Лэнг, слово «орел» говорит вам что-нибудь?

— Да.

В памяти Элизабет всплыло лицо Лейлы; нежность в ее взгляде, устремленном на Теда. Лейла подходит к нему, целует: «Боже мой, Орел, как я тебя люблю!»

— Что именно?

— Это прозвище Теда. Лейла так его называла, она сама придумала. Она всем близким давала прозвища.

— Называла ли она еще кого-нибудь этим именем, Орел?

— Нет, никогда.

Элизабет порывисто встала и подошла к окну. Рамы и стекла были серыми от пыли. Задувал слабый, но горячий и удушливый ветер. Страстное желание вырваться отсюда охватило Элизабет.

— Всего несколько минут, мисс Лэнг, обещаю. Известно ли вам, в котором часу бросили трубку?

— Ровно в девять тридцать.

— Вы уверены?

— Да. Пока меня не было, выключали электричество. И в это утро я как раз проверила и поставила часы. Поэтому я совершенно уверена.

— Что вы сделали потом?

— Я очень встревожилась. И захотела немедленно увидеть Лейлу. Выбежала на улицу. Минут пятнадцать ловила такси. Когда примчалась к Лейле, был уже одиннадцатый час.

— В квартире никого не оказалось?

— Никого. Я попыталась позвонить Теду. У него никто не отвечал. Я стала ждать.

Она ждала всю ночь, не знала что и подумать. С одной стороны, страшно беспокоилась, с другой — испытывала некоторое облегчение — надеялась, что Лейла с Тедом помирились и ушли куда-нибудь вдвоем. Элизабет не подозревала, что искалеченное тело Лейлы всю ночь лежало на плитах во дворе.

— Когда ее тело обнаружили, вы подумали, что она упала с террасы. Стояла дождливая мартовская ночь. Зачем она вышла на террасу?

— Ей нравилось стоять и смотреть на город. В любую погоду. Я все время просила ее быть осторожнее. Ограда ведь совсем невысокая. Тогда я подумала, что она, должно быть, перегнулась через перила… была пьяна… упала…

Элизабет вспомнила, как они с Тедом горевали, как держались за руки и плакали на похоронах. Как она разрыдалась, а он обнял ее и прижал к себе. «Будет, Воробышек, будет», — говорил он, успокаивая ее. Потом они на яхте Теда отошли миль на десять от берега и развеяли над океаном прах Лейлы.

А две недели спустя вдруг объявилась эта женщина и под присягой показала, что в девять часов тридцать одну минуту видела, как Тед столкнул Лейлу с террасы.

— Если бы не ваши показания, защита легко опровергла бы эту свидетельницу, Салли Росс, — услышала она голос Уильяма Мэрфи. — Как вы знаете, у нее было серьезное психическое заболевание. Чего, спрашивается, она выжидала, почему сразу не явилась и не рассказала о том, что видела? Говорит, что хотела предварительно посоветоваться со своим психиатром, а он в это время был в отъезде. Это, конечно, хоть какое-то объяснение.

Когда Элизабет услышала о показаниях Салли Росс, она была возмущена. У нее не было ни малейших сомнений в невиновности Теда, пока она не узнала от Уильяма Мэрфи, что Тед все отрицает. Отрицает, что возвращался к Лейле.

— Вы можете присягнуть, что он там был, что они ссорились, что телефонную трубку положили в девять часов тридцать минут. Салли Росс видела, как Лейлу столкнули с террасы в девять часов тридцать одну минуту. Слова Теда о том, что он ушел от Лейлы в девять часов десять минут, находился у себя в квартире, звонил по телефону, а потом уехал на такси в Коннектикут, ничем не подтверждаются. Кроме ваших с Салли Росс показаний мы имеем весьма серьезные косвенные улики. Царапины у Теда на лице. Кожная ткань у Лейлы под ногтями. Ее кровь у него на рубашке. Показания таксиста, который говорит, что Тед был бледен как покойник и не мог даже толком сказать, куда ехать, — такая дрожь его била. А почему он не вызвал своего шофера, чтобы ехать в Коннектикут? Растерялся со страха, вот почему! Он не может доказать, что кому-то звонил. И наконец, у него есть мотив — Лейла его отвергла. Но после ее смерти вы с ним очень сблизились, и защита на разные лады будет обыгрывать этот факт, вы должны об этом помнить.

— Но ведь для нас с ним Лейла действительно была самым дорогим существом на свете, — тихо проговорила Элизабет. — По крайней мере я всегда так думала. Могу ли я теперь идти?

— Хорошо, закончим на этом. У вас и правда вид измученный. Судебное разбирательство будет долгим и не слишком приятным. Постарайтесь на следующей неделе отдохнуть. Вы уже решили, где проведете эти дни?

— Да. Баронесса фон Шрайбер пригласила меня быть ее гостьей в санатории «Кипарисы».

— Надеюсь, вы шутите.

Элизабет уставилась на него широко открытыми глазами:

— С какой стати?

Мэрфи сощурился. Лицо у него вспыхнуло, скулы вдруг резко обозначились. Казалось, он еле сдерживается, чтобы не повысить голос.

— Мисс Лэнг, по-моему, вы не понимаете, насколько ответственна ваша роль. Без вас защита легко разделается с остальными свидетелями. Это означает, что на основе именно ваших показаний должны упрятать в тюрьму по крайней мере на двадцать лет — а если удастся доказать предумышленное убийство, то и на тридцать, — одного из самых богатых и влиятельных людей Америки. Если бы в деле была замешана мафия, я бы под чужой фамилией отправил вас в какой-нибудь отель, да еще бы и полицию к вам приставил, пока не кончится судебное разбирательство. Барон и баронесса фон Шрайбер, может, вам и друзья, но они также и друзья Теда Уинтерса, которые приедут в Нью-Йорк, чтобы давать показания в его пользу. Неужели вы всерьез собираетесь провести это время с ними?

— Я знаю, что Мин и барон выступают свидетелями на стороне Теда. Они считают, что он не способен на убийство. Я бы тоже так думала, если бы не слышала его голос своими ушами. Они поступают так, как велит им совесть. Я тоже. Каждый из нас делает то, что должен делать.

— Неужели вы не понимаете, что в этом приглашении есть что-то подозрительное? — горячился мистер Мэрфи. — Вот вы утверждаете, что фон Шрайберы любили вашу сестру. Тогда, спрашивается, какого черта они выгораживают человека, который ее убил? Я просто настаиваю на том, чтобы вы держались подальше от них. Не ради меня и даже не ради вашей безопасности, а во имя справедливости, во имя Лейлы.

Мистер Мэрфи недвусмысленно давал понять, что считает ее наивной дурочкой, и, в конце концов смущенная, Элизабет обещала отказаться от приглашения Мин фон Шрайбер и вместо этого поехать в Хэмптон и пожить там у друзей или в отеле.

— Одна ли, с друзьями ли — будьте осторожны, — продолжал Мэрфи. Теперь, когда он настоял на своем, он даже попытался улыбнуться, но без особого успеха. Взгляд у него был озабоченный и тревожный. — Помните, без ваших показаний Тед Уинтерс останется на свободе.

Несмотря на гнетущую духоту, Элизабет решила идти домой пешком. Она ощущала себя спортивной грушей, которая мотается из стороны в сторону под градом сыплющихся на нее ударов. Разумеется, окружной прокурор совершенно прав. Ей следовало отказаться от приглашения Мин, поехать в Хэмптон, поселиться в отеле, ни с кем не видеться эти несколько дней. Лежать себе тихонько на пляже.

— Тебе, Воробышек, никаких лекарств от депрессии не нужно, — шутила всегда Лейла. — Надень купальник, ныряй в море — и ты счастлива.

Это правда. Элизабет вспомнила, с каким восторгом показывала Лейле свои голубые ленточки — награды за плавание. Восемь лет назад Элизабет была кандидаткой в олимпийскую сборную. Четыре лета подряд она вела занятия по водной аэробике в «Кипарисах».

По пути домой Элизабет зашла в магазин, чтобы купить продуктов для салата на ужин и для легкого завтрака. Дорогой она думала о том, каким далеким ей кажется прошлое. Вся жизнь вплоть до кончины Лейлы представлялась ей будто в подзорную трубу с обратного конца.

Письмо Сэмми лежало на обеденном столе поверх стопки других писем. Элизабет взяла конверт и загляделась на безукоризненный почерк. Он так живо напомнил ей о самой Сэмми — хрупкая, легкая, как птичка; сквозь круглые совиные стекла очков глядят умные, все понимающие, все ведающие глаза; отделанная кружевом блузка, уютная шерстяная кофта. Сэмми когда-то, лет десять назад, отозвалась на объявление Лейлы, которая искала для себя секретаря на неполный рабочий день. Через неделю Сэмми стала незаменимой. После Лейлиной смерти Мин предложила ей место секретаря в приемной своего санатория.

Элизабет решила прочитать письмо за ужином. Она переоделась в легкий халатик, приготовила салат и налила в стакан охлажденное шабли. Ну вот, Сэмми, теперь давай потолкуем, подумала Элизабет, вскрывая конверт.

О чем говорилось на первой странице письма, нетрудно было угадать.

«Дорогая Элизабет, надеюсь, ты в добром здравии и благополучии, насколько это возможно при нынешних обстоятельствах. С каждым днем мне все больше не хватает Лейлы. Представляю, каково тебе. Даст Бог, после суда тебе станет легче. У Мин мне работается неплохо, хотя, думаю, надолго я здесь не останусь. Я так до конца и не оправилась после операции».

Элизабет перевернула страницу, прочла несколько строк, и у нее перехватило горло. Она отодвинула тарелку с салатом.

«Как тебе известно, я продолжаю отвечать на письма поклонников Лейлы. Мне осталось разобрать еще три больших мешка. Только что я обнаружила одно злопыхательское анонимное письмо, которое очень меня встревожило. Потому и пишу тебе. Письмо это, явно, не первое и не последнее. Лейла не успела его прочесть, но, должно быть, читала те, что ему предшествовали. Возможно, этим и объясняется ее состояние в последние несколько недель.

Самое ужасное, что письмо, как мне кажется, написано кем-то, кто хорошо знал Лейлу.

Я хотела было вложить его в этот конверт, но не знаю, кто берет твою почту, когда тебя нет. Не хотелось бы, чтобы оно попало на глаза посторонним людям. Не можешь ли ты позвонить сразу, как вернешься в Нью-Йорк?

Нежно тебя обнимаю.

Твоя Сэмми».

С растущим чувством тревоги Элизабет читала и перечитывала письмо Сэмми. Значит, Лейла получала какие-то гнусные анонимные письма, автор которых хорошо ее знал. Сэмми никогда ничего не преувеличивает, и тем не менее она считает, что эти письма могли быть причиной Лейлиного нервного срыва. Все эти месяцы Элизабет, лежа без сна, все старалась понять, что довело Лейлу до истерии. Значит, эти подлые письма от кого-то из знакомых. Кто их писал? И зачем? Кого Сэмми подозревает?

Элизабет схватила телефон и набрала номер приемной санатория «Кипарисы». Только бы Сэмми сняла трубку, молилась про себя Элизабет. Но к телефону подошла Мин. Сэмми нет, сказала она. Поехала навестить кузину, где-то недалеко от Сан-Франциско. Вернется в понедельник вечером. «Увидишься с ней. — Голос у Мин звучал пытливо. — Ты чем-то расстроена, Элизабет? Что-то срочное, связанное с Сэмми?»

Удобный момент сказать Мин, что она не приедет. Элизабет начала было: «Мин, окружной прокурор…», потом взглянула на письмо Сэмми. Неодолимое желание увидеть ее захлестнуло Элизабет. Такой же побудительный толчок она ощутила в тот роковой вечер и не помня себя бросилась к Лейле. Элизабет на ходу перестроила предложение: «…впрочем, это не к спеху. Завтра увидимся».

Прежде чем лечь спать, она написала Уильяму Мэрфи записку с адресом и телефоном санатория. Потом порвала ее. Ну его со всеми его предостережениями. В конце концов она же дает показания не против мафии. Она собирается навестить старых друзей, которых любит, которым доверяет, друзей, которые любят ее и заботятся о ней. А мистер Мэрфи пусть себе думает, что она в Хэмптоне.

Все это время он знал, что надо убить Элизабет. Он жил с постоянным ощущением грозящей ему опасности. Он замышлял расправиться с ней в Нью-Йорке.

Близится суд, и в ее сознании, конечно, все время всплывают события тех дней. Без сомнения, рано или поздно она должна осмыслить то, что ей на самом деле и так известно. И это будет его концом.

Можно избавиться от нее и в санатории, инсценировав несчастный случай. Ее смерть покажется даже менее подозрительной, чем в Нью-Йорке. Он принялся размышлять об Элизабет, вспоминать ее привычки, прикидывая, как бы лучше взяться за дело.

Потом взглянул на часы. В Нью-Йорке полночь. Приятных тебе сновидений, Элизабет.

Твое время истекает.

Глава 3

Воскресенье, 30 августа

Цитата дня:

Где Истина, Любовь, где Красота, что ищем мы повсюду неустанно?

Шелли

Доброе утро, дорогие гости!

Приглашаем вас провести еще один чарующий день в санатории «Кипарисы».

Счастливы сообщить, что кроме ваших индивидуальных программ вас ожидают специальные занятия, посвященные макияжу. Они состоятся в женском корпусе санатория между десятью и четырьмя часами. Почему бы вам не провести час своего досуга, знакомясь с пленительными тайнами первых красавиц мира, которым вас обучит мадам Ренфорд.

Гость мужского корпуса — известный специалист по культуризму Джек Ричард, который в четыре часа поделится с вами секретами своих тренировок.

Послеобеденная музыкальная программа сегодня совсем особенная. Скрипачка Файона Наварелла, молодая исполнительница, пользующаяся сейчас в Англии шумным успехом, сыграет отрывки из Второй симфонии Иоганнеса Брамса.

Надеемся, что все гости нашего санатория проведут приятный, полный неги и удовольствий день. Помните, прекрасное требует полного душевного спокойствия, так что откиньте все тревоги и неприятности.

Барон и баронесса Хельмут фон Шрайбер

Джейсон, давнишний шофер Мин, стоял в ожидании у пассажирского турникета. Серебряные галуны на его серой униформе сверкали в солнечных лучах. Он был невысок ростом, строен, изящен. В юности служил жокеем. Несчастный случай положил конец его карьере наездника, и он стал конюхом. Потом его наняла Мин. Элизабет знала, что, как и все, кто работает у Мин, Джейсон безраздельно ей предан. При виде Элизабет кожа на его дубленом лице сморщилась в радушной улыбке.

— Мисс Лэнг, как славно, что вы снова у нас, — сказал он.

Интересно, подумала Элизабет, помнит ли он, как помню я, что последний раз мы приезжали сюда с Лейлой. Элизабет поцеловала его.

— Джейсон, может, ты все-таки оставишь эти церемонии? Давай обойдемся без «мисс Лэнг». Я же не платная гостья в «Кипарисах».

Элизабет заметила, что он держит в руке карточку с именем какой-то Алвиры Михэн.

— Ты кого-то еще встречаешь?

— Да. Что-то она задерживается. Пассажиры первого класса обычно выходят раньше других.

Люди, которые в состоянии выложить по меньшей мере три тысячи долларов за неделю пребывания в санатории, иногда экономят на авиационных билетах, подумала Элизабет. Они с Джейсоном разглядывали выходящих пассажиров. Джейсон поднял повыше карточку с именем Алвиры Михэн, но проходящие мимо элегантно одетые дамы не обращали на нее никакого внимания.

— Надеюсь, она не опоздала на самолет, — проворчал Джейсон, когда показалась последняя пассажирка. Это была грузная женщина лет пятидесяти пяти, с широким лицом, довольно большим носом, жиденькими, рыжевато-каштановыми волосами. Лиловое в розочку платье, явно очень дорогое, сидело на ней как на корове седло — на талии и бедрах топорщилось пузырями, подол впереди вздернут, сзади отвис. Интуиция подсказала Элизабет, что это и есть мадам Алвира Михэн.

Заметив свое имя на карточке, дама устремилась к ним, восторженно и облегченно улыбаясь. Схватив руку Джейсона, она принялась энергично ее трясти.

— Ну, вот и я, — объявила она. — Слава Богу! Я боялась, что случится осечка и никто меня не встретит.

— О нет, мы никогда не подводим наших гостей.

Глядя на ошеломленного Джейсона, Элизабет едва сдерживала улыбку. Что и говорить, миссис Михэн совсем не была похожа на завсегдатаев «Кипарисов».

— Мэм, позвольте взять ваши багажные квитанции?

— Вот спасибо! Ненавижу стоять за багажом. Такая морока. Обычно-то мы с Уилли ездим на «грейхаунде» — в автобусе багаж тут же, под низом. У меня вещей немного. Я собиралась накупить всякой всячины, а моя подруга Мэй мне и говорит: «Алвира, подожди, надо посмотреть, что там носят. На всех этих модных курортах полно магазинов. Цены, конечно, бешеные, говорит мне Мэй, но по крайней мере ты купишь то, что нужно. Поняла?»

Дама сунула Джейсону билет с багажными квитанциями, а сама повернулась к Элизабет:

— Я Алвира Михэн. Вы тоже едете в санаторий? Неужто и вам там чего-то понадобилось, этакой-то цветущей красавице?

Через пятнадцать минут они уселись в сверкающий серебристый лимузин и выехали из аэропорта. Алвира расположилась сзади, откинулась на обтянутую парчой спинку и бурно вздохнула.

— Ну вот, теперь, кажется, порядок, — объявила она.

Элизабет украдкой покосилась на руки своей попутчицы. Рабочие, мозолистые руки с распухшими суставами, с ярко накрашенными короткими и широкими ногтями. Впрочем, маникюр, видно, был сделан в дорогой парикмахерской. Элизабет с интересом приглядывалась к Алвире Михэн, в душе благословляя эту желанную передышку от тягостных мыслей о Лейле. Неизвестно почему, но Алвира Михэн показалась Элизабет ужасно симпатичной. Она была какая-то необыкновенно простодушная и трогательная. Интересно, кто она? Что привело ее в «Кипарисы»?

— Никак не привыкну, — говорила между тем Алвира со счастливой улыбкой. — Представляете, сижу в гостиной, парю ноги. Это ведь не шутка, скажу я вам, убираться каждую неделю в пяти домах, а уж в пятницу-то… Совсем дух вон! Шестеро детишек, и все неряхи, а мамаша хуже всех. Ну вот, а по телевизору вдруг объявляют выигрышные лотерейные номера, и все — наши. Мы с Уилли сначала вроде как даже не поверили. «Уилли, — говорю я, — мы с тобой богачи». А он как завопит: «Еще бы! Уж будьте уверены!» Вы, должно быть, читали про это? Сорок миллионов долларов! А прежде-то у нас что было? Полтинник на двоих!

— Значит, вы выиграли в лотерею сорок миллионов долларов?

— Удивляюсь, что вы не слышали про нас. Это самый большой выигрыш за всю историю. Каково, а?

— По-моему, просто потрясающе, — вполне искренне ответила Элизабет.

— Ну вот, я сразу сказала, чего хочу — поехать в санаторий «Кипарисы». Уж десять лет как о нем во всех журналах читаю. Бывало, все мечтаю, мечтаю, вот бы побывать там… пожить среди знаменитостей. Говорят, обычно в «Кипарисах» надо заказывать себе место за несколько месяцев, а я получила в два счета, вот так! — Алвира щелкнула пальцами.

Уж кто-кто, а Мин понимает, какой рекламой для санатория станет рассказ Алвиры Михэн о ее мечте, подумала Элизабет. Мин никогда своего не упустит.

Они выехали на приморское шоссе.

— Я-то думала, уж такая необыкновенно живописная дорога будет, — сказала Алвира. — А тут так себе, не ахти.

— Дальше пойдут замечательные виды, — сказала Элизабет.

Алвира Михэн выпрямилась, повернулась к Элизабет, пригляделась.

— Я все время говорю да говорю, даже имени вашего не спросила, — сказала она.

— Элизабет Лэнг.

Большие темные глаза, увеличенные к тому же очками в массивной оправе, округлились.

— Я знаю, кто вы! Вы сестра Лейлы Ласаль. Она была моя самая любимая актриса. Я знаю о ней и о вас все. Как вы с ней приехали в Нью-Йорк, когда были совсем ребенком. Такая умилительная история. За два дня до ее смерти я была на прогоне последней постановки с ее участием. О, простите, я не хотела расстроить вас…

— Ничего. Просто у меня страшная головная боль. Может быть, я немного вздремну…

Элизабет отвернулась к окну и прикрыла рукой глаза. Что все вы знаете о Лейле! Надо провести с нею детство, потом пережить эту поездку в Нью-Йорк, испытать все страхи и разочарования. Тогда у вас язык не повернется называть все это «умилительной» историей, как бы там ни расписывали ее в журнале «Пипл».

Глава 4

От Лексингтона до Нью-Йорка ехали на автобусе четырнадцать часов. Элизабет спала, забравшись с ногами на сиденье. Голова ее покоилась на коленях у Лейлы. Элизабет еще не пришла в себя от испуга. Но когда она представляла себе, как мама придет домой и увидит, что их нет, ей становилось грустно. Мэтт, конечно, скажет: «Давай выпьем, детка» и потянет ее в спальню. А потом они начнут смеяться и вскрикивать и пружины на кровати будут скрипеть и стонать…

Лейла сказала, какие штаты они проедут: Мэриленд, Делавэр, Нью-Джерси. Поля сменились какими-то уродливыми нефтехранилищами, а дорога стала более оживленной. В туннеле Линкольна автобус то и дело останавливался. Элизабет почувствовала, что в желудке у нее творится что-то странное. Лейла сказала:

— Господи, Воробышек, потерпи немного. Туннель сейчас кончится.

Она едва дождалась, когда можно будет выйти из автобуса. Хотелось вдохнуть прохладного, чистого воздуха. Но воздух здесь был тяжелый и горячий, горячее даже, чем дома. Усталость навалилась на Элизабет; она готова была раскапризничаться. Но потом посмотрела на Лейлу, на ее измученное лицо, и прикусила язык.

Едва они вышли из автобуса, как к Лейле подлетел какой-то худощавый молодой человек с темными курчавыми волосами, залысинами на лбу и длинными бачками. Когда он улыбался, его маленькие карие глазки слегка косили.

— Я Лон Педселл, — представился он. — А вы фото-модель, вас прислало агентство «Арбитрон», штат Мэриленд, так?

Элизабет видела, что Лейла не хочет выводить его из заблуждения.

— В этом автобусе не было молодых девушек, кроме меня, — вот что она ему ответила.

— Значит, вы и есть фотомодель.

— Я актриса.

Молодой человек просиял, будто получил дорогой подарок.

— Послушайте, это шанс для меня и, надеюсь, для вас тоже. Вы же идеальная фотомодель. Жалованье — сотня долларов за сеанс.

Лейла поставила чемоданы и стиснула плечо Элизабет. Это означало: «Не вмешивайся».

— Вижу, вы согласны, — сказал Лон Педселл. — Идемте. У меня там машина.

Элизабет была поражена. Когда Лейла рассказывала ей, как они приедут в Нью-Йорк и как она там будет работать, Элизабет представляла себе что-то невообразимо прекрасное. А Лон Педселл привез их на грязную улочку кварталах в шести от автобусной остановки. Тротуар возле дома был весь замусорен, у каждой двери на пороге сидели люди.

— Вынужден извиниться за мое временное пристанище, — сказал Лон. — Я арендовал студию в другом конце города. Теперь лишился ее, а новая еще не оборудована.

Квартира, куда он их привел, находилась на четвертом этаже и была так же грязна и убога, как мамина. Лон едва отдышался — по собственному почину он сам втащил по лестнице два тяжелых чемодана.

— Почему бы вашей сестренке не выпить кока-колы? И пусть она посмотрит телевизор, пока вы будете позировать, — сказал Лон.

Элизабет видела, что Лейла растерялась.

— Что я должна демонстрировать? — спросила она.

— Новую партию купальных костюмов. Сейчас я делаю для агентства пробные снимки. Та девушка, которую они выберут, будет сниматься для всей рекламной серии. Вам невероятно повезло, что вы сегодня встретили меня. По-моему, им нужна девушка как раз такого типа. У меня предчувствие.

Он провел их в кухню. Это была крохотная, закоптелая комнатка. На выступе над раковиной стоял маленький телевизор. Лон налил Элизабет кока-колы, а себе и Лейле — вина.

— Я тоже буду пить кока-колу, — сказала Лейла.

— Как хотите.

Он включил телевизор.

— Ну, вот, Элизабет, ты побудешь здесь. Дверь я закрою — мне надо сосредоточиться. Не скучай!

Элизабет посмотрела три программы. Временами она слышала, как Лейла громко говорит: «Нет, на это я не согласна». Страха в ее голосе не было, а только некоторое беспокойство. Через какое-то время она вышла на кухню.

— Я закончила, Воробышек. Бери свои сумки. — Она повернулась к Лону. — Не знаете ли, где можно снять меблированную комнату?

— Может, останетесь тут?

— Нет. Дайте мне мои сто долларов.

— Распишитесь вот здесь.

Пока Лейла расписывалась, он с улыбкой взглянул на Элизабет:

— Ты должна гордиться сестрой. Она станет знаменитой фотомоделью.

Лейла протянула ему листок:

— Теперь давайте мою сотню.

— Вам заплатят в агентстве. Вот визитная карточка. Утром зайдите туда, и вам выпишут чек.

— Но вы сказали…

— Лейла, вам надо учиться бизнесу. Фотографы сами никогда не платят манекенщицам. Платит агентство, после того как получит разрешение на публикацию.

Снести вниз их чемоданы он не вызвался.

Перекусив в ресторане гамбургером и молочным коктейлем, они почувствовали себя немного лучше. Лейла купила карту Нью-Йорка и газету и принялась читать объявления в разделе «Жилье».

— Вот более или менее подходящая квартирка на крыше небоскреба: четырнадцать комнат, прекрасный вид; круговая широкая терраса. Когда-нибудь настанет такой день, Воробышек… Я тебе обещаю.

А пока они выбрали комнату по объявлению. Лейла справилась по карте.

— Совсем неплохо, — сказала она. — Угол Девяносто пятой и Вест-Энд-авеню, не то чтобы очень далеко отсюда, можно доехать на автобусе.

Квартира оказалась подходящей, но приветливая улыбка сразу сбежала с лица хозяйки, когда она узнала, что Элизабет тоже будет здесь жить.

— Никаких детей, — отрезала она.

Куда бы они ни приходили, везде повторялась эта сцена.

В конце концов — было уже семь часов — Лейла спросила шофера такси, не знает ли он недорогую, но приличную гостиницу, где можно было бы поселиться с ребенком. Он отвез их в убогие меблированные комнаты в Гринвич-Вилледж.

Наутро они поехали в фотоагентство на Мэдисон-авеню за деньгами, заработанными Лейлой. Дверь была заперта, но висело объявление «Опустите свои фотографии в почтовый ящик». В ящике уже лежало с полдюжины конвертов из плотной бумаги. Лейла нажала звонок.

— Вам назначено? — послышался голос из переговорного устройства.

— Я хотела бы получить свои деньги, — сказала Лейла.

И они с невидимой женщиной начали пререкаться.

— А ну, проваливай! — заорала наконец женщина.

Лейла снова нажала звонок и не отпускала его до тех пор, пока дверь не распахнулась. Элизабет отпрянула назад. У женщины были тяжелые темные волосы, заплетенные в косы и уложенные вокруг головы. Глаза угольно-черные, лицо пылает гневом. Женщина эта, хоть уже и немолодая, поражала своей красотой. При виде ее белого шелкового платья Элизабет сразу вспомнила о своих выцветших шортах и трикотажной рубашке с полинявшей картинкой на груди возле кармана. Когда они выходили из дома, она была уверена, что наряднее Лейлы нет девушки на свете, но рядом с этой красавицей вид у Лейлы был потрепанный и жалкий.

— Послушайте, — сказала женщина, — можете, если угодно, оставить ваши фотографии. А будете сюда ломиться, я вызову полицию.

— Вы должны мне сто долларов, и я без них не уйду. — И Лейла сунула ей расписку.

Женщина взяла листок, пробежала глазами и принялась хохотать, даже к двери привалилась.

— Послушайте, вы же круглая дурочка! Провинциалка, деревенщина! Над вами просто подшутили. Где он вас нашел? На автобусной остановке? Ваш сеанс с ним закончился, наверное, в постели?

— Еще чего! — Лейла схватила бумагу, разорвала в клочья, втоптала в пол. — Идем отсюда, Воробышек. Парень меня надул, ничего не попишешь. Так хоть не дадим этой мымре потешаться над нами.

Элизабет понимала, что Лейла вот-вот расплачется, и не хотела, чтобы незнакомка это видела. Она стряхнула Лейлину руку со своего плеча и сказала, глядя прямо в глаза этой женщине:

— Стыдно смеяться над чужим горем!

Отвернулась от нее и потянула Лейлу за руку:

— Идем!

Они двинулись к лифту.

— Вернитесь! — сказала женщина.

Они даже не обернулись.

— Вернитесь, говорю вам! — крикнула она.

А немного спустя они уже сидели в ее личном кабинете.

— У вас хорошие данные, — говорила Лейле женщина. — Но это платье… Кроме того, вы и понятия не имеете о макияже. Вам нужна хорошая стрижка. Надо сделать серию ваших снимков. Для этого подонка вы позировали нагишом?

— Да.

— Ужасно! Если вы получитесь более или менее прилично, я предложу вас для рекламы мыла «Слоновая кость» и ваша фотография сразу появится в журнале для девушек. Надеюсь, он не снимал вас на кинопленку?

— Нет. Не думаю.

— Уже хорошо. Отныне ваши контракты заключаю я.

Они ушли совершенно потрясенные. Назавтра Лейла должна была побывать в салоне красоты, потом встретиться с Мин у фотографа.

— О платьях не беспокойся, — сказала Мин. — Я принесу все, что тебе понадобится.

Элизабет ног под собой не чуяла от радости, а Лейла, напротив, была очень спокойна. Они шли по Мэдисон-авеню. Мимо них куда-то спешили нарядные люди. Светило яркое солнце; на каждом углу стояли тележки с горячими сосисками и соленым печеньем; сигналили автобусы и машины; пешеходы, дружно пренебрегая светофорами, сновали в самой гуще автомобилей. Странное дело, но Элизабет вдруг почувствовала себя дома.

— Мне здесь нравится, — сказала она.

— И мне, Воробышек. Сегодня ты меня спасла. Право, не знаю, кто из нас о ком заботится. А Мин оказалась славной женщиной. Но знаешь, Воробышек, мой мерзавец папаша, мамины хахали, вчерашний ублюдок, они кое-чему меня научили: не верю больше ни одному мужчине на свете.

Глава 5

Элизабет открыла глаза. Автомобиль бесшумно пронесся мимо ресторана «Пляжная будка» по обсаженной деревьями дороге, вдоль которой за живыми изгородями из бугенвиллий и азалий мелькали роскошные виллы. Обогнув мыс, машина замедлила ход, и стали видны кипарисы, давшие название санаторию.

Очнувшись, Элизабет откинула со лба волосы и огляделась. Рядом сидела Алвира Михэн с блаженной улыбкой во весь рот.

— Вы, должно быть, страх как устали, бедняжка, — сказала она. — Только мы выехали из аэропорта, вы сразу заснули. — Она глянула в окно и покачала головой. — Вот теперь действительно любо-дорого посмотреть!

Автомобиль миновал узорные чугунные ворота и, петляя, подкатил к главному корпусу, довольно хаотично спланированному трехэтажному оштукатуренному зданию цвета слоновой кости со светло-голубыми ставнями. Там и сям среди разбросанных группами коттеджей виднелись маленькие бассейны. На северной оконечности усадьбы по обе стороны большого, олимпийского размера, бассейна были расставлены столики под тентами. Справа и слева от бассейна поднимались одинаковые двухэтажные, крашенные в сиреневый цвет постройки.

— Это мужской и женский корпуса, — объяснила своей спутнице Элизабет.

Справа от них в здании, представляющем собой уменьшенную копию главного корпуса, располагалась клиника. Ко входам в лечебные кабинеты, расположенные вдоль фасада и достаточно удаленные друг от друга, вели дорожки, обсаженные высокой цветущей живой изгородью, так чтобы входящие и выходящие пациенты не видели друг друга.

Когда лимузин, описав широкую дугу, подъезжал к центральному входу, Элизабет посмотрела в окно и ахнула. Между главным зданием и клиникой, на некотором отдалении вздымалось громоздкое новое сооружение, облицованное черным мрамором, с массивными колоннами, зловещее, точно вулкан, который того и гляди начнет извергаться. Или мавзолей.

— Что это? — спросила Алвира Михэн.

— Это так называемые римские термы. Когда я была здесь два года назад, под них только рыли котлован. Джейсон, они что, уже открыты?

— Нет еще, мисс Лэнг. Еще не закончены. Все строятся и строятся.

Лейла всегда в открытую потешалась над этой идеей. «Еще одна грандиозная затея Хельмута, как выкачать из Мин деньги, — говорила она. — Он не угомонится, пока не пустит Мин по миру».

Автомобиль остановился у центрального входа. Джейсон бросился отворять дверцы. Алвира Михэн с трудом втиснула ноги в туфли и, неуклюже согнувшись, стала подниматься с сиденья.

— Сидишь точно на полу, — ворчала она. — О, смотрите, вот и миссис фон Шрайбер. Я ее узнала по фотографиям. Может, надо называть ее баронесса?

Элизабет не ответила. Она простерла руки к Мин, которая торопливо и вместе с тем торжественно спускалась по лестнице с широкого балкона. Лейла всегда говорила, что Мин в движении похожа на теплоход «Королева Елизавета Вторая», на всех парах несущийся в гавань. Одета она была в обманчиво простенькое платье из набивного ситца. Роскошные черные волосы, закрученные во французский узел, башней возвышались у нее на голове. Мин налетела на Элизабет и схватила ее в объятия.

— Какая же ты худенькая, — сказала она. — А в купальнике, наверное, совсем скелет.

Еще одно бурное объятие, и Мин обратила свое внимание на Алвиру.

— Миссис Михэн, самая везучая женщина на свете! Мы счастливы видеть вас у себя! — Мин оглядела Алвиру Михэн с головы до ног. — Не пройдет и двух недель, как все скажут, что вы родились с сорокамиллионной серебряной ложечкой во рту.

Алвира Михэн лучезарно улыбнулась в ответ:

— Я и теперь уже это чувствую.

— Элизабет, иди в офис. Хельмут тебя ждет не дождется. Я сейчас тоже приду, только провожу миссис Михэн в ее апартаменты.

Элизабет послушно вошла в главное здание, пересекла холодный вестибюль с мраморным полом и мимо гостиной, музыкального салона, парадных столовых поднялась по широкой лестнице, ведущей в личные кабинеты фон Шрайберов. Мин с мужем занимали анфиладу комнат, чуть не целый этаж, откуда открывался прекрасный вид. Из окон Мин могла наблюдать, куда направляются отдыхающие и служебный персонал. За ужином она часто делала своим гостям выговор: «Вместо того чтобы заниматься аэробикой, вы читали в парке!» Мин обладала также сверхъестественным даром — тотчас замечала, если кто-нибудь из обслуги заставлял отдыхающего хоть минуту томиться в ожидании.

Элизабет тихонько постучалась. Не услышав ответа, она отворила дверь. Как и все помещения в «Кипарисах», кабинеты Шрайберов были великолепно меблированы. На серебристо-жемчужной стене висела абстрактная акварель Уильяма Мозеса. На черных плитах пола ярким пятном выделялся обюссонский ковер. В приемной — старинная конторка, в стиле Людовика XV, но за ней, увы, никто не сидел. Элизабет огорчилась, но потом вспомнила, что Сэмми должна вернуться завтра вечером.

Она неуверенно заглянула в полуотворенную дверь кабинета, который делили между собой Мин с мужем, и вздрогнула от неожиданности. Барон Хельмут фон Шрайбер стоял у дальней стены, где висели портреты наиболее знаменитых завсегдатаев санатория. Элизабет прикусила губу, чтобы не вскрикнуть: Хельмут смотрел на портрет Лейлы!

Она позировала, когда была здесь в последний раз. Ярко-зеленое платье, блестящие рыжие волосы, обрамлявшие лицо, в руках бокал с шампанским, будто она предлагает тост. Элизабет видела руки Хельмута, судорожно сжатые за спиной. Он смотрел как завороженный. Во всей его позе чувствовалась несвойственная ему напряженность, на шее вздулись жилы.

Элизабет не хотела, чтобы он знал, что за ним наблюдают. Она осторожно отступила в приемную, открыла дверь и, громко хлопнув ею, спросила: «Есть тут кто-нибудь?»

В ту же минуту Хельмут выскочил из кабинета. Перемена в его манере была разительна. Элизабет явился светский европеец с изысканными манерами, каким она знала его всегда. Он с сердечной улыбкой расцеловал ее в обе щеки.

— Элизабет, ты с каждым днем хорошеешь. Такая юная, прелестная. Такая высокая и красивая, — журчал он.

— Высокая — да, уж что-что, а это есть. — Элизабет чуть отступила. — Дай мне взглянуть на тебя, Хельмут.

Она придирчиво его рассматривала, но не заметила и следа замешательства в его по-детски голубых глазах. И улыбается так искренне, так беззаботно, показывая безупречно белые зубы. Как Лейла о нем говорила? «Ей-богу, Воробышек, он похож на игрушечного солдатика. Наверное, Мин его заводит по утрам, как, по-твоему? Может, он и благородных кровей, но держу пари, у него за душой и гроша не было, пока он не прибрал к рукам Мин.

— Но он же врач, специалист по пластической хирургии, и, кроме того, великолепно знает, как устроить и содержать санаторий. Ведь «Кипарисы» знамениты на всю Америку, — возразила Элизабет.

— Верно, но содержание санатория стоит немало. Даже высоченные цены не могут покрыть расходов. Я знаю, что говорю, Воробышек. Оба моих мужа были нахлебники, ты ведь помнишь? Да, конечно, с Мин он обращается как с королевой, но и себе в роскоши не отказывает. А Мин мало того что тратится на санаторий, так еще гробит кучу денег на эту развалюху, его замок в Австрии».

Хельмута, как и всех остальных, смерть Лейлы, казалось, повергла в горе, однако сейчас Элизабет усомнилась в его искренности.

— Ну, что скажешь? Как я выгляжу? — хохотнул он. Это был учтивый, негромкий, благозвучный смех воспитанного человека. — А у тебя какой-то озабоченный вид. Уж не заметила ли ты морщин, упаси Боже?

Элизабет заставила себя улыбнуться.

— Ты выглядишь просто великолепно, — сказала она. — Я… я просто вдруг сообразила, что мы с тобой, оказывается, не виделись целую вечность.

— Идем.

Он взял ее за руку, подвел к фасадному окну, где стояла изысканная плетеная мебель в стиле art deco, усадил и, страдальчески поморщившись, сел сам.

— Все пытаюсь убедить Минну, — сказал он, — что эти вещи предназначены для того, чтобы на них смотреть, а не для того, чтобы ими пользоваться. Ну расскажи мне наконец, как поживаешь.

— Очень занята. Но я этому рада.

— Почему не приезжаешь к нам?

Потому что здесь, куда ни посмотрю, везде вижу Лейлу, подумала Элизабет, а вслух сказала:

— Мы ведь с Мин виделись в Венеции месяца три назад.

— А еще потому, что тут тебя окружают воспоминания, да?

— Да. Но мне очень недостает вас с Мин. И еще я хочу повидать Сэмми. Как она себя чувствует?

— Ты же ее знаешь. Никогда не жалуется. Но, по-моему, неважно. Никак не оправится после операции и после смерти Лейлы. Ей ведь уже за семьдесят. С точки зрения физиологии не так уж и много, но все же…

Наружная дверь громко хлопнула. Появлению Мин предшествовал ее голос:

— Хельмут, видел бы ты эту даму, эту новоиспеченную миллионершу. Вот где ты сможешь показать во всем блеске свое искусство. Надо организовать для нее интервью. Она будет восторгаться и превозносить наш санаторий до небес.

Мин устремилась к Элизабет и заключила ее в объятия.

— Если бы ты знала, сколько бессонных ночей я провела — все думала о тебе! Как долго ты у нас пробудешь?

— Не очень долго. До пятницы.

— Всего пять дней?

— Да. Дело в том, что в пятницу окружной прокурор хочет еще раз просмотреть мои показания.

— Что именно они хотят просматривать?

— Вопросы, которые мне будут задавать на суде. Вопросы, которые будет задавать адвокат Теда. Я-то думала, нужно просто говорить правду и все, а оказывается, защита попытается доказать, что я ошиблась, что неправильно указала время своего звонка Лейле.

— А в самом деле, ты не могла ошибиться? — сказала Мин, касаясь губами уха Элизабет. Девушка удивленно отстранилась и успела заметить, как Хельмут предостерегающе нахмурился.

— Мин, неужели ты думаешь, что если бы у меня было хоть малейшее сомнение…

— Ну, ладно-ладно, — поспешно перебила ее Мин. — Не будем об этом. Итак, у нас есть пять дней. Отдохнешь, расслабишься. Я сама составила для тебя расписание. Начнем сегодня же — с массажа лица и общего массажа.

Вскоре Элизабет ушла. Косые лучи заходящего солнца играли на венчиках полевых цветов, в траве вдоль дорожки, ведущей к коттеджу, который Мин отвела для Элизабет. Цветущий кустарник живых изгородей — шиповник, смородина, терн — ласкал глаз и покоил душу.

Но все равно факт оставался фактом, она заметила: за радушием, с каким ее приняли Мин и Хельмут, за их нежной озабоченностью кроется нечто совсем иное — тревога, раздражение, даже враждебность. Враждебность по отношению к ней.

Глава 6

Поездка из Беверли-Хиллз в Пеббл-Бич не доставила Сиду никакого удовольствия. Все четыре часа Черил просидела рядом с ним, как истукан, суровая и бессловесная. Первые три часа она не позволяла ему поднять верх у автомобиля. Боялась, видите ли, что у нее лицо обветрится. И только когда въехали в Кармел, она милостиво согласилась. Она захотела, чтобы ее узнавали на улицах.

Сид время от времени поглядывал на нее. Вид классный, ничего не скажешь. Иссиня-черные волосы, рассыпавшиеся прядями, придают ей необыкновенную пикантность. Сейчас ей тридцать шесть, и незатейливая привлекательность девчонки-сорванца сменилась обаянием зрелой и изощренной чувственности, что делало ее неотразимой. Старые сериалы «Династия», «Даллас» изживают себя. Зрителям подавай что-нибудь новенькое. Пятидесятилетние героини с их пламенными страстями всем до смерти надоели. В роли Аманды у Черил наконец появится шанс стать суперзвездой, а у него — вернуть себе славу одного из крупнейших агентов. О писателе судят по его последней книге. Актер стоит столько, сколько стоит его новейшая кинокартина. Агенту же нужны миллионные сделки, чтобы слыть птицей высокого полета. Теперь он сможет снова стать агентом-легендой, вторым Свифти Лазаром. И на этот раз никаких казино, никаких лошадей, говорил он себе.

Через несколько дней он будет знать, получит ли Черил эту роль. Как раз перед отъездом он по ее настоянию позвонил домой Бобу Кёнигу. Двадцать пять лет назад Боб, только что из колледжа, и Сид, мальчик «поди-подай» на киностудии, встретились на съемочной площадке в Голливуде и подружились. И вот теперь Боб — президент компании «Уорлд Моушн Пикчерз». Мужественное лицо, широкие плечи — именно так и должен в наши дни выглядеть глава киностудии. Сид же со своим длинным и унылым лицом, жидкими кудряшками вокруг лысины и брюшком, от которого ему никак не удавалось избавиться, — типичный бруклинский обыватель… Еще одна причина завидовать Бобу Кёнигу.

А сегодня Боб не скрывал своего высочайшего раздражения:

— Послушай, Сид, какого черта ты звонишь мне в воскресенье и толкуешь о делах! Черил отлично прошла пробы. Но мы ведь еще и других актрис просматриваем. Через несколько дней все узнаешь. И вот что я тебе скажу. Зачем было вводить Черил в спектакль в прошлом году после смерти Лейлы Ласаль? Это большая ошибка! Теперь это только ей мешает. И звонить ко мне домой в воскресенье — тоже большая ошибка!

У Сида даже ладони вспотели, когда он вспомнил этот разговор. Он злоупотребил дружескими отношениями с Бобом. Нельзя было этого делать. Впредь надо быть осмотрительнее, не то все, к кому ни позвони, будут «на совещании».

Боб прав. Он действительно дал маху, уговорив Черил играть в той пьесе. Она ведь репетировала всего несколько дней. Критики тогда буквально по стене ее размазали.

Когда он звонил Бобу, Черил стояла рядом. Она слышала, что сказал Боб: не играй она в том спектакле, у нее теперь было бы больше шансов получить роль. И конечно, тут же устроила скандал. Не первый, не последний.

Чертова пьеса! Он так в нее верил, чего только ни делал — попрошайничал, занимал под нее! Вложил в постановку миллион долларов. Она могла бы иметь сногсшибательный успех. И тут вдруг Лейла начинает пить. А играть стала так, будто пьеса ее не устраивает…

Горло у него перехватило от гнева. Он все делал для этой суки, а она… тогда «У Элейн» у всех на глазах орала на него, как на мальчишку, поносила последними словами и в конце концов выгнала. А ведь знала, сколько он вложил в этот проклятый спектакль! Пусть бы она была в сознании, когда шмякнулась о бетонные плиты!

Они проезжали Кармел. Улицы запружены туристами, солнце сияет. У всех блаженно-счастливый вид. Сид выбрал длинный путь и пробирался по самым оживленным улицам. Прохожие начали узнавать Черил, он слышал их возгласы. Теперь-то она, конечно, заулыбалась, этакая мисс Очарование. Ей нужны зрители, как другим людям воздух и вода.

Они подъехали к Пеббл-Бич, и Сид уплатил пошлину. Потом мимо ресторана «Пляжная будка» и лесочка подкатили к «Кипарисам».

— Подвези меня к коттеджу, — буркнула Черил. — Не хочу, чтобы меня видели, пока не приведу себя в порядок.

Она сняла очки и повернулась к Сиду. Ее удивительные глаза сверкали.

— Сид, есть ли у меня шанс получить роль Аманды?

На прошлой неделе он уже раз десять отвечал на этот вопрос, не меньше.

— Еще бы, детка! — совершенно искренне воскликнул он. — Еще бы!

Он просто обязан быть, этот шанс, иначе все пропало, подумал Сид.

Глава 7

«Вествинд» накренился, сделал вираж и пошел на посадку в аэропорту Монтерей. Тед внимательно проверил приборную панель. Полет с Гавайских островов прошел удачно. Небо было чистое, и только гряда ленивых облаков висела в нем, как «сахарная вата». Забавно, он любил облака, любил летать над ними и сквозь них, но всегда, даже ребенком, ненавидел «сахарную вату». Впрочем, у него в жизни сплошь и рядом одно с другим не вяжется.

Джон Мур, сидевший на месте второго пилота, тихонько зашевелился, как бы напоминая Теду, что он здесь и готов взять на себя управление самолетом, если Тед сочтет нужным. Вот уже десять лет Мур был главным пилотом «Уинтерс Энтерпрайзес». Но Тед хотел сам посадить самолет. Плавно, надежно, вовремя выпустить шасси, приземлиться. Ведь именно об этом сейчас речь, верно?

С час назад Крейг подошел из салона и стал уговаривать, чтобы Джон сменил Теда за пультом управления.

— Месье Уинтерс, вас ждет коктейль за вашим любимым столиком, в углу. — Крейг безупречно подражал метрдотелю из ресторана «Времена года».

— Ради Бога, Крейг, пожалуйста, давай сегодня обойдемся без твоих имитаций, ладно? Мне сейчас не до этого, — огрызнулся Тед.

Крейг слишком хорошо знал Теда: если он решил оставаться у пульта, лучше с ним не спорить.

Посадочная полоса неслась им навстречу. Тед осторожно поднял вверх нос самолета. Сколько дней свободной жизни ему отпущено? Придется ли ему еще летать и путешествовать, и пить или не пить, и вообще жить, как все люди? Суд начнется на следующей неделе. Теду не нравился его новый адвокат Генри Бартлет. Напыщен, весь исполнен сознания собственной значительности. И вообще, думал Тед, вид такой, точно сошел с рекламной картинки из «Нью-Йоркера» — в руке бутылка «Чивас Ригал» и подпись: «Своих друзей я потчую только этим напитком».

Колеса шасси коснулись земли. Толчок внутри кабины был почти неощутим. Тед включил реверс.

— Отличное приземление, сэр, — негромко сказал Джон.

Тед устало провел рукой по лбу. Он хотел бы, чтобы Джон не называл его «сэр». И чтобы Генри Бартлет не называл его «Тедди». Почему адвокаты считают, что, если вы пользуетесь их услугами, они имеют право обходиться с вами запанибрата? Вопрос, заслуживающий внимания. Если бы не нужда, он бы не стал иметь дело с таким типом, как Бартлет. Но прогнать адвоката, который слывет лучшим в стране, когда тебе грозит пожизненное тюремное заключение, по меньшей мере безрассудно. А Тед всегда считал себя человеком разумным. Правда, теперь он не был так уж в этом уверен.

Немного спустя они уже мчались в лимузине по направлению к «Кипарисам».

— Хоть я и наслышан о полуострове Монтерей, — говорил Бартлет, когда они свернули на шоссе номер шестьдесят восемь, — но все же не понимаю, почему бы нам не остаться в Коннектикуте или не поехать к вам в Нью-Йорк. Впрочем, по счетам платите вы.

— Теду нужно отдохнуть и расслабиться, а для этого «Кипарисы» — самое подходящее место, — сказал Крейг. Он даже не старался скрыть раздражения.

Тед расположился с правой стороны просторного заднего сиденья, Генри — с ним рядом. Крейг, сидевший лицом к ним, поднял крышку бара и смешал мартини.

— Надо как следует заправиться. Знаешь, как Мин к этому относится… — усмехнулся он, протягивая Теду стакан.

Тед покачал головой:

— Однажды, помнится, я уже заправился как следует. С меня хватит. Нет ли там холодного пива?

— Тедди, пожалуйста, воздержитесь от подобных высказываний. Считаю своим долгом вас предупредить — ни у кого и мысли не должно возникнуть, будто вы не помните, что было той ночью. Я решительно на этом настаиваю.

Тед повернул голову и посмотрел на Генри Бартлета. Седеющие волосы, изысканные манеры, легкий английский акцент…

— Вот что, давайте условимся раз и навсегда, — отчеканил Тед, — вы больше не будете, повторяю, не будете называть меня Тедди. Меня зовут — на тот случай, если вы до сих пор не усвоили из полученного чека, — меня зовут Эндрю Эдвард Уинтерс, или Тед. Если вам не под силу это усвоить, называйте меня Эндрю. Так меня называла бабушка. Кивните, если поняли.

— Полегче, Тед, — спокойно сказал Крейг.

— Мне будет полегче, если мы с Генри раз и навсегда кое о чем договоримся.

Он понимал, что теряет над собой контроль. Все это время ему удавалось не сойти с ума только потому, что на Мауи он с головой ушел в работу — рассчитывал темпы градостроительства, миграцию населения, планировал отели, стадионы и торговые центры, которые построит, когда все это будет позади. Он ухитрился убедить себя, что все как-то устроится. Элизабет поймет, что ошиблась, что в 9.30 его у Лейлы не было. Салли Росс, которая будто бы видела все собственными глазами, признают невменяемой.

Но, увы, Элизабет твердо держится своей версии, Салли Росс тоже стоит на своем. И суд неотвратимо приближается. Первый адвокат Теда, по существу, не исключал того, что может быть вынесен обвинительный приговор. Когда Тед это понял, он был потрясен. И нанял Генри Бартлета.

— Хорошо, давайте оставим эту тему, — холодно проговорил Генри Бартлет и, обращаясь к Крейгу, добавил: — Если Тед отказывается, я могу выпить.

Тед взял банку пива, которую ему протягивал Крейг, и уставился в окно. Может, Бартлет прав? Может, это безумие ехать сюда? И надо было сидеть в Коннектикуте или Нью-Йорке? Но почему-то в «Кипарисах» он всегда чувствовал себя удивительно легко и спокойно. Возможно, оттого, что ребенком он проводил каждое лето на полуострове Монтерей.

Автомобиль остановился у въезда в Пеббл-Бич, шофер уплатил дорожный сбор. Отсюда были видны роскошные виллы, фасадом обращенные к океану. Когда-то и он хотел купить дом в Пеббл-Бич. Они с Кэти оба считали, что это отличное место, и Тедди полезно будет приезжать сюда на каникулы. А потом Кэти и маленького Тедди не стало…

Слева в ярких лучах полуденного солнца сверкал Тихий океан, чистый и прекрасный. Плавать здесь было небезопасно из-за слишком сильного прибоя, но зато какое наслаждение, нырнув, ощутить вокруг себя податливую упругость соленой воды. Почувствует ли он себя когда-нибудь свободным, забудет ли те страшные газетные снимки — изуродованное тело Лейлы на бетонных плитах двора? Чудовищно увеличенные, будто рекламные щиты вдоль шоссейных дорог, они все время стоят перед его мысленным взором. А в последние месяцы его начали грызть сомнения.

— Тед, перестань думать об этом, — сказал Крейг мягко.

— А ты перестань читать мои мысли, — огрызнулся Тед и тут же со слабой улыбкой извинился: — Прости.

— Ничего-ничего. — Голос Крейга звучал бодро и сочувственно.

У него прямо-таки дар разряжать напряженность, подумал Тед. Познакомились они еще первокурсниками в Дартмуте. В семнадцать лет Крейг был крупным полноватым блондином. Похожим на шведа. А в тридцать четыре подобрался, заматерел, оброс мускулатурой. И тяжеловатые крупные черты лица зрелому мужчине подходили больше, чем мягкотелому юнцу. Стипендии Крейгу не хватало, и он подрабатывал чем мог: мыл посуду, дежурил в гостинице «Ганновер», служил санитаром в университетской больнице.

Но он всегда был где-то рядом со мной, напомнил себе Тед. Вскоре после окончания колледжа он, к своему удивлению, наткнулся на Крейга в туалете главного офиса «Уинтерс Энтерпрайзес».

— Почему ты не сказал мне, что хочешь здесь работать? — спросил Тед.

Кажется, Крейг был тогда не особенно рад этой встрече.

— Если я чего-то стою, то пробьюсь сам.

Что на это скажешь? И он пробился, да не куда-нибудь, а на самый верх — стал исполнительным вице-президентом компании. Если меня упекут в тюрьму, думал Тед, ворочать всем будет Крейг. Интересно, учитывает ли он это? Отвращение к себе вдруг нахлынуло на Теда. Мысли загнанной в угол крысы. А я и есть загнанная в угол крыса!

Проехали «Пляжную будку», поле для игры в гольф, рощу, и их взору открылся парк.

— Скоро вы поймете, почему нам хотелось поехать сюда, — сказал Крейг Бартлету. Потом твердо посмотрел на Теда. — Мы разработаем тебе такую защиту, что комар носа не подточит. Ты ведь знаешь, это место всегда приносит тебе удачу. — Тут Крейг взглянул в окно и присвистнул. — О Боже, не верю своим глазам! Этот автомобиль! Значит, Черил и Сид тоже здесь. Кажется, вы были правы. Надо было лететь в Коннектикут, — мрачно проговорил он, обращаясь к Генри Бартлету.

Глава 8

Мин отвела Элизабет в коттедж, где всегда жила Лейла, один из самых дорогих и роскошных. Но Элизабет не очень-то обрадовалась. Все здесь так и кричало о Лейле. Мягкая мебель того изумрудно-зеленого цвета, который она так любила. На этой оттоманке она обычно отдыхала после выматывающих физических упражнений. («Господи, Воробышек, еще немного и мне можно саван заказывать».) Изысканное инкрустированное бюро. («Воробышек, помнишь, какая рухлядь стояла в маминой квартире?»).

Пока Элизабет болтала с Мин и Хельмутом, горничная распаковала ее чемоданы. На постели были разложены голубой купальник и махровый халат цвета слоновой кости с пришпиленным к нему списком сегодняшних назначений: четыре часа — общий массаж, пять часов — массаж лица.

Здание, где размещались лечебные кабинеты для женщин, тянулось вдоль одной из сторон «Олимпийского бассейна». Это одноэтажное сооружение, построенное, казалось, без определенного плана и замысла, напоминало отчасти испанские глинобитные дома. Внутри его, такого тихого и безлюдного на первый взгляд, кипела бурная деятельность. Стайки женщин самого разного возраста и вида, в махровых халатах, сновали туда-сюда по выложенному плиткой полу, спеша на очередную процедуру.

Элизабет приготовилась к тому, что встретит в «Кипарисах» много знакомых, постоянных клиентов, приезжающих в санаторий по четыре раза в году, — у нее со многими установились добрые отношения, когда она работала здесь инструктором по плаванию. Элизабет ждала неизбежных соболезнований, сопровождаемых скорбным покачиванием головы: «Никогда бы не подумала, что Тед Уинтерс способен…» и так далее.

Однако, переходя из гимнастических классов в кабинеты лечебной косметики, Элизабет не встретила ни одного знакомого лица. Похоже, народу в санатории сильно поубавилось. Прежде, бывало, съезжалось до полусотни женщин и примерно столько же мужчин. Теперь здесь было далеко не так многолюдно.

Элизабет еще помнила, что означают цветные полоски на дверях кабинетов: розовый — массаж лица; желтый — общий массаж; светло-зеленый — аппликации из лечебных трав; белый — паровые камеры; голубой — лечение нагретыми солями. Гимнастические залы располагались позади открытого бассейна: их, кажется, расширили. В центральном солярии появилось еще несколько джакузи. Элизабет с сожалением подумала, что у нее уже не остается времени хоть немного поблаженствовать в ванне.

Зато вечером подольше поплаваю, сказала она себе.

Джина, массажистка, назначенная к Элизабет, — знакомая с прежних времен, по виду такая хрупкая, но руки у нее сильные, мускулистые. Она обрадовалась, увидев Элизабет:

— Неужели вернулась сюда работать? Но нет, конечно! Не бывать такому счастью!

Кабинет явно был только что отделан заново. Неужели Мин вечно будет тратить деньги на «Кипарисы»? Новые столы, обитые чем-то восхитительно мягким, ласкающим тело; Элизабет почувствовала, что понемногу расслабляется под умелыми руками Джины, которая разминала ей плечи.

— Ты вся зажата.

— Да, наверное.

— Причин у тебя предостаточно.

Элизабет понимала — девушка хочет выразить ей свое сочувствие. Но если она не поддержит разговор, Джина будет хранить молчание. Незыблемый закон, установленный Мин, — обслуживающий персонал имеет право открывать рот только в том случае, когда этого пожелает пациент. «Упаси вас Бог болтать о своих делах и заботах, — повторяла Мин на еженедельных инструктажах. — Никого они не волнуют».

Интересно, как Джина оценивает состояние дел в «Кипарисах», подумала Элизабет.

— Сегодня здесь как-то тихо, — сказала она. — Может быть, все играют в гольф?

— Если бы! Последние два года к нам вообще приезжает мало народу. Расслабься, Элизабет, рука у тебя, как палка.

— Два года! А что случилось?

— Не знаю, что и сказать! Все началось с этого бездарного мавзолея. Смотреть на горы вывороченной земли да слушать грохот отбойных молотков? Стоит ли платить за это такие бешеные деньги! И зачем понадобились эти «римские термы»?

— Лейла тоже удивлялась.

— И была права. А теперь повернись, пожалуйста.

Джина ловко поправила простыню.

— Ты вот сказала про Лейлу. А ты понимаешь, какой шик она придавала «Кипарисам»? Люди стремились сюда, хотели пожить с нею рядом. Приезжали на нее посмотреть. Для «Кипарисов» она была живой рекламой… Она любила рассказывать, как встретилась здесь с Тедом Уинтерсом… А теперь… теперь все по-другому. Барон тратит деньги направо и налево. Видела новые джакузи? Отделочные работы в помещении бань все идут и идут. А Мин экономит на спичках. Смех да и только. Он возводит «римские термы», а она следит, чтобы мы не разбазаривали полотенца!

Массажистка-косметолог была новенькая, японка. Она очистила и попарила Элизабет лицо, а потом наложила теплую маску. Тоже успокоительная процедура. Элизабет даже задремала. Разбудил ее мягкий японский голосок:

— Вздремнули немного? Прошло уже сорок минут. Вы так мирно спали, что я не стала вас тревожить.

Глава 9

Пока горничная распаковывала вещи, Алвира Михэн изучала свое новое жилище. Ходила из комнаты в комнату, и ни одна мелочь не ускользала от ее цепкого взгляда. В уме она уже прикидывала, что будет наговаривать на свой новенький диктофон.

— Не прикажете ли чего-нибудь, мадам?

Горничная уже стояла в дверях гостиной.

— Нет, благодарю.

Алвира старалась говорить, подражая миссис Стивенс, у которой убирала по вторникам, — немного надменно, однако вполне дружелюбно.

Как только дверь за горничной закрылась, Алвира бросилась доставать диктофон из своей необъятной сумки. Репортер из «Нью-Йорк глоб» научил ее пользоваться этим устройством. Алвира уселась на диван в гостиной и приступила к делу.

«Итак, я в «Кипарисах», и, право слово, местечко это — рай, да и только. Это первая моя запись, и я хочу сначала поблагодарить мистера Эванса за доверие. Когда он брал интервью у нас с Уилли, интересовался, как мы выиграли в лотерею, я ему возьми и скажи, что, мол, всю жизнь сплю и во сне вижу поехать в «Кипарисы». А он мне, сказал, у вас, мол, есть чувство прекрасного и читателям «Глоб» интересно будет от вас узнать, как и что там делается, в этом шикарном санатории.

И еще он сказал, что там никто про меня не подумает, что я газетчик, и не будет таиться, поэтому я смогу много чего узнать. Когда я ему призналась, что я настоящая киноманка и все знаю про личную жизнь кинозвезд, он сказал, что, мол, у него предчувствие и что я смогу написать несколько статей и, глядишь, может, еще и целую книгу».

Алвира блаженно улыбнулась и разгладила на коленях подол лилового дорожного платья, которое у нее все время задиралось.

«Я, — сказала Алвира, стараясь говорить прямо в микрофон, — я, Алвира Михэн. Как подумаешь про разных там знаменитостей, мало ли они пишут никудышных книг! Может, я и вправду смогу.

Теперь перейдем к делу. Приехала я в «Кипарисы» на лимузине вместе с Элизабет Лэнг. Она такая красивая девушка, и мне ее страсть как жалко. Глаза у нее печальные-печальные, и сразу видно, до чего ей, бедняжке, трудно. Как уснула сразу, так и проспала всю дорогу. Она — родная сестра Лейлы Ласаль, но совсем на нее не похожа. У Лейлы рыжие волосы и зеленые глаза. Она была и сексапильная, и величавая, точно королева. С одной стороны, вроде как Джолли Партон, а с другой — как Грир Гарсон. Что сказать об Элизабет? Самое подходящее будет «цветущая». Хотя по мне так она немного худовата, и плечи у нее широкие. Глаза большие, голубые, а ресницы черные-пречерные. Волосы — чистый медовый цвет — лежат по плечам. Зубы как жемчуг. Улыбнулась раз, так будто ослепила. Росту довольно высокого, думаю, около пяти футов девяти дюймов. Поспорить готова, что хорошо поет. Говорит она приятным спокойным голосом, совсем не так, как эти старлетки, которые сипят и ломаются. Тоже мне актрисы! Может статься, если я подружусь с Элизабет Лэнг, она мне расскажет что-нибудь интересненькое про свою сестру и про Теда Уинтерса. Может, в «Глобе» захотят, чтобы я им написала про суд?»

Алвира перевела дух, нажала кнопку перемотки и прослушала запись. Все в порядке. Диктофон работает. Тут она подумала, что, пожалуй, надо сказать что-нибудь о тех, с кем ей пришлось познакомиться.

«Миссис фон Шрайбер проводила меня до самого моего коттеджа. Я прямо даже засмеялась, когда она назвала этот домище бунгало. Вот мы с Уилли снимали как-то бунгало, угол Роккавэй-Бич и Девяносто девятой улицы на Рокэвей-Бич, там еще рядом парк с аттракционами. Так у нас весь дом сотрясался, когда с «русских горок» вагончик скатывался, то есть летом, почитай, каждые пять минут.

А здесь у меня гостиная, вся в светло-голубом ситце и восточных ковриках. Конечно, ручной работы. В спальне кровать с балдахином, небольшой письменный стол, кресло, бюро, туалетный стол, уставленный баночками и флаконами, и огромная ванная с джакузи. Есть еще одна комната с встроенными книжными шкафами, настоящим кожаным диваном и креслами и овальным столом. Наверху имеются еще две спальни и ванные комнаты, которые мне совсем ни к чему. Шикарно! Мне все время хочется ущипнуть себя.

Баронесса фон Шрайбер сказала, что день начинается в семь часов утра с энергичной прогулки, обязательной для всех. Потом мне подадут низкокалорийный завтрак. Горничная принесет мой личный график, в котором указаны предписанные мне процедуры, такие как массаж лица, общий массаж, аппликации из лечебных трав, лечение с помощью нагретой соли (что это такое, в толк не возьму!) и паровые камеры, а также маникюр, педикюр, уход за волосами. Представляете? А после того, как побываю у доктора, мне назначат гимнастические занятия.

Сейчас собираюсь немного отдохнуть, а потом надо одеваться к ужину. Хочу надеть длинное платье из переливчатого шелка, которое я купила «У Марты» на Парк-авеню. Я его показала баронессе, ничего, она одобрила. Только почему-то просила не надевать хрустальные бусы, которые я выиграла в тире на Кони-Айленд».

Алвира выключила диктофон. На лице ее сияла довольная улыбка. И с чего это взяли, что писать трудно? Надо только иметь диктофон, и дело в шляпе! Диктофон! Алвира вскочила и взяла свою сумочку. Из внутреннего отделения, закрытого на молнию, она достала маленький футляр, в котором лежала булавка в виде солнца с лучами.

Булавочка-то непростая, с гордостью подумала Алвира. В нее вмонтирован миниатюрный микрофон. Мистер Эванс велел ей носить эту булавку, чтобы записывать, кто что говорит. «Тогда уж никто не сможет обвинить вас в том, что вы исказили его слова», — сказал ей мистер Эванс.

Глава 10

— Извините, Тед, но мы просто не можем позволить себе тратить время впустую, — проговорил Генри Бартлет, развалясь в мягком кресле у стола в кабинете Теда Уинтерса.

Тед чувствовал, как у него свербит левый висок и боль огненными шарами вспыхивает где-то внутри над левым глазом. Очень осторожно он постарался повернуть голову так, чтобы уклониться от раскаленных солнечных лучей, падающих из окна.

Они расположились в кабинете у Теда, в одном из двух самых дорогих коттеджей в «Кипарисах». Крейг сидел наискосок от Теда. Вид у него был мрачный, карие глаза глядели тревожно.

Генри настоял на том, чтобы поговорить до ужина.

— Время уходит, но мы не можем двигаться вперед, пока не выработаем стратегии, — сказал он.

Двадцать лет тюрьмы, недоуменно думал Тед, вот что мне грозит. Когда освободится, ему будет пятьдесят четыре. Перед его мысленным взором проносились кадры старых нелепых гангстерских фильмов, которые он видел когда-то. Стальные решетки, грубые тюремщики, Джимми Кейни в роли убийцы-маньяка.

— У нас есть два пути, — продолжал Генри Бартлет. — Можно придерживаться вашей первоначальной версии…

— Моей первоначальной версии?!

— Пожалуйста, выслушайте меня! Вы ушли от Лейлы около десяти минут десятого. Пошли к себе. Пытались дозвониться Крейгу. — Генри обратился к Крейгу. — Чертовски досадно, что вы не взяли трубку.

— Хотелось досмотреть программу. У меня был включен автоответчик. Я подумал, что позже отзвоню, если кто-то оставит сообщение. Могу под присягой подтвердить, что телефон звонил в девять двадцать, именно так, как говорит Тед.

— Почему вы не оставили сообщения, Тед?

— Ненавижу автоответчики, особенно у Крейга. — Тед поморщился. Крейг обычно наговаривал текст на свой автоответчик на редкость противным голосом, искусно имитируя слугу японца, которого у него на самом деле не было. Это ужасно раздражало Теда.

— Что вы хотели сказать Крейгу?

— Я и сам толком не знаю. Был пьян. Кажется, хотел сообщить, что уезжаю на время.

— Это нам ничего не дает. Даже если бы вы ему дозвонились, едва ли это что-нибудь нам дало. Только если бы Крейг мог сказать, что в девять часов тридцать одну минуту вы с ним разговаривали…

Крейг хлопнул рукой по столу:

— И скажу! Я не сторонник дачи под присягой ложных показаний, но и допустить, чтобы Теда упрятали за решетку по ложному обвинению, я тоже не могу.

— К сожалению, поздно. Вы ведь уже дали показания. Если вы их измените, будет еще хуже. — Бартлет вытащил из портфеля бумаги и принялся их просматривать.

Тед поднялся и подошел к окну. Он собирался позаниматься в гимнастическом зале, но Бартлет настоял на этом разговоре. На мою свободу уже посягают, думал Тед.

Сколько раз они с Лейлой приезжали в «Кипарисы» за те три года, что длились их отношения? Наверное, раз восемь или десять. Лейле здесь нравилось. Ее забавляли командирские замашки Мин, смешила претенциозность барона. Нравились долгие прогулки среди прибрежных скал. «Ладно уж, Орел, не хочешь идти гулять со мной — не надо, играй в свой дурацкий гольф, встретимся в моей берлоге». Она лукаво подмигивает, бросает на него томный взгляд из-под ресниц… Ее длинные точеные пальцы у него на плечах. «Боже мой, Орел, как мне с тобой хорошо». Поздняя ночь, они лежат на тахте обнявшись, смотрят фильм. Она шепчет: «Мин нам нарочно подсовывает эту узкую старинную лежанку. Знает, что я люблю спать с дружком в обнимку». Здесь, в «Кипарисах», он обретал ту Лейлу, которую любил, ту Лейлу, какой она сама хотела бы быть всегда.

Что там вещает Бартлет?

— Мы должны или решительно опровергнуть показания Элизабет Лэнг и Салли Росс, или обратить их себе на пользу.

— Как это сделать?

О Господи, я ненавижу этого человека, думал Тед. Расселся тут, такой невозмутимый, вальяжный. И рассуждает, будто речь идет о шахматной партии, а не о моей жизни. Неподвластный рассудку гнев душил Теда. Надо научиться владеть собой, думал он. Всего один несимпатичный ему человек вызывает у него приступ клаустрофобии, что же будет, если двадцать, а то и тридцать лет придется делить камеру с другим заключенным? Нет, это не для него. Он этого ни за что не вынесет.

— И вы совсем не помните, как окликнули такси, как ехали в Коннектикут?

— Совсем.

— Ваше последнее сознательное воспоминание о том вечере? Расскажите еще раз.

— Провел несколько часов с Лейлой. Она была в истерике. Все время твердила, что я ее обманываю.

— Вы действительно ее обманывали?

— Нет.

— Почему она вас обвиняла в этом?

— Лейла была страшно ранима, не уверена в себе. Такой ее сделал горький опыт, выпавший ей на долю. Она убедила себя, что никому нельзя доверять. Мне казалось, я сумел завоевать ее доверие, но время от времени ею овладевала безумная ревность.

Ужасная сцена у нее в квартире… Лейла набросилась на него, исцарапала ему лицо… Ее абсурдные обвинения… Он схватил ее за руки. Что он чувствовал? Гнев… Ярость… Отвращение…

— Вы пытались заставить ее снова взять кольцо?

— Да, но она отказалась.

— Что было потом?

— Позвонила Элизабет. Лейла начала рыдать в телефонную трубку, кричать, чтобы я убирался вон. Я сказал ей, чтобы она положила трубку. Я хотел понять, что с ней творится. Но увидел, что это бесполезно, и ушел. Потом был в своей квартире. Кажется, сменил рубашку. Пытался дозвониться Крейгу. Помню, как ушел из дома. Потом провал. Очнулся только на следующий день в Коннектикуте.

— Тед, неужели вы не понимаете, как прокурор воспримет вашу версию? Знаете, сколько известно таких случаев, когда человек убивает в состоянии аффекта, потом у него наступает шок и он ничего не помнит? Как ваш адвокат, я обязан заявить, что эта версия никуда не годится! Защиты на ней не построишь. Конечно, если бы не показания Элизабет Лэнг, не было бы никаких проблем, не было бы, черт возьми, вообще никакого судебного дела. Из Салли Росс я бы сделал котлету. Она же сумасшедшая. Но если Элизабет под присягой показывает, что в девять тридцать вы дрались с Лейлой, то и Салли Росс начинают верить, когда она говорит, что в девять часов тридцать одну минуту вы столкнули Лейлу с террасы.

— Что же мы будем делать? — спросил Крейг.

— Рискнем, — сказал Бартлет. — Тед соглашается с версией Элизабет. Он вспоминает, что снова поднялся к Лейле. Она все еще в истерике. Она швыряет телефонную трубку и бежит на террасу. Все, кто был «У Элейн» в тот вечер, могут засвидетельствовать, что Лейла была не в себе. Элизабет не отрицает, что она начала пить. Она подавлена провалом пьесы, сомневается в себе. Затем она решает разорвать ваши отношения. Чувствует, что жизнь кончена. Удивительно ли, что она сиганула с террасы? Не она первая, не она последняя.

Теда передернуло. Господи, неужели все адвокаты такие толстокожие? Снова у него перед глазами возникло страшное видение — Лейлино искалеченное тело на жутких полицейских фотографиях. Он почувствовал, как покрывается испариной.

Однако Крейг, кажется, воодушевился:

— А что, может быть, это сработает. В соответствии с этой версией Салли Росс, наоборот, видела, как Тед пытается удержать Лейлу. А когда она бросилась вниз, он на время вырубился. Психологический шок. Этим и объясняется его невменяемое состояние, о котором говорит шофер такси.

Тед смотрел в окно. Океан был удивительно спокоен. Но это покой перед бурей, думал Тед. Скоро взревет прибой… Через десять дней я предстану перед судом. Штат Нью-Йорк против Эндрю Эдварда Уинтерса III.

— В ваших построениях есть один большой просчет, — ровным голосом сказал он. — Сказать, что я вернулся и вышел с Лейлой на террасу, значит самому накинуть на себя петлю. Присяжные могут меня обвинить в преднамеренном убийстве, если сочтут, что я не держал ее, а толкал.

— Да, такую возможность исключать не следует.

Тед подошел к столу и начал, свирепо ухмыляясь, запихивать открытые папки в портфель к Бартлету.

— Вряд ли я пойду на это, — сказал Тед. — Должно существовать другое решение, и я любой ценой намерен его найти. В тюрьму я не сяду!

Глава 11

Мин порывисто вздохнула:

— Как хорошо. Право, у тебя руки лучше, чем у любой здешней массажистки.

Хельмут нагнулся и поцеловал ее в щеку.

— Liebchen[1], мне нравится прикасаться к тебе, даже если это Просто массаж.

Они находились в своей квартире, которая занимала весь третий этаж главного корпуса. Мин в просторном кимоно сидела перед туалетным столиком. Она вынула шпильки, и тяжелые цвета воронова крыла волосы упали, покрыв ей плечи. Мин смотрела на свое отражение в зеркале. Пожалуй, сегодня про нее не скажешь, что она лучшая реклама своего санатория. Под глазами мешки… Сколько времени она не делала подтяжки? Лет пять?.. Трудно смириться с тем, что с ней происходит. Ей пятьдесят девять лет. До прошлого года она выглядела лет на десять моложе своего возраста. А теперь…

Хельмут улыбался ее отражению в зеркале. Коснулся подбородком ее головы. Глаза у него голубые, как вода в Адриатическом море возле Дубровника, где она родилась. На его длинном породистом лице, покрытом ровным, красивым загаром, ни одной морщины, в каштановых бачках ни одного седого волоса. Он на пятнадцать лет моложе ее. В первые годы их брака это не имело значения. А теперь?

Они встретились в санатории, в Баден-Бадене, вскоре после того, как скончался Сайрус. Пять лет она ухаживала за капризным старым мужем. Но он расплатился сполна. Оставил ей двенадцать миллионов долларов и недвижимость.

Она не заблуждалась насчет неожиданного внимания к ней со стороны Хельмута. Ни один мужчина не способен страстно увлечься женщиной на пятнадцать лет старше себя, если только ему от нее ничего не нужно… Поначалу она принимала его ухаживания с известной долей цинизма, но к концу второй недели поняла, что он сумел вызвать у нее глубокий интерес не только к себе, но и к своему проекту превращения отеля «Кипарисы» в санаторий… Стоимость проекта ошеломляла, но Хельмут убедил ее в том, что это не расходы, не траты, а инвестиции. В тот день, когда санаторий открылся, он предложил ей руку и сердце…

Мин тяжело вздохнула.

— Минна, в чем дело?

Сколько же времени они смотрят друг на друга в зеркале?

— Ты знаешь.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

Как ни странно, они были счастливы вместе. Она никогда ему не показывала, как сильно его любит, боясь вложить в его руку такое оружие. Но он всегда пренебрегал молодыми женщинами, которые напропалую кокетничали с ним. И только одна Лейла, кажется, поразила его воображение. Только одна Лейла заставила ее, Мин, содрогнуться от страха…

— Может быть, она ошибается? Послушать его, так он не то что не любил Лейлу, а даже ненавидел ее. Лейла не скрывала своего презрения к нему. Правда, она презирала всех известных ей мужчин без разбору.

В комнате темнело. Морской ветерок, задувавший в окна, заметно свежел.

Хельмут тихонько погладил ее по руке:

— Отдохни немного. Тебе предстоит присутствовать при их встрече. Осталось меньше часа.

Мин стиснула ему пальцы:

— Хельмут, как, по-твоему, она к этому отнесется?

— Очень плохо.

— Ох, не говори так, — простонала она. — Ты же знаешь, почему я на это иду. Выбора у нас нет.

Глава 12

В семь часов бой курантов главного корпуса пригласил всех на коктейли. И тотчас же на дорожках, ведущих к главному корпусу, появились отдыхающие — они шли поодиночке, парами или группами по три-четыре человека, все в элегантных полувечерних туалетах: женщины в облегающих платьях или коротких летящих туниках, мужчины в блейзерах и цветных рубашках. На одних сверкали драгоценные украшения, другие поражали взгляд экстравагантностью своих нарядов. Знаменитости дружески раскланивались между собой или холодно кивали друг другу. На мягко освещенной террасе сновали официанты в сине-кремовой униформе, обнося гостей крошечными канапе и безалкогольными коктейлями.

Элизабет решила надеть блекло-розовый шелковый комбинезон с малиновым поясом, последний Лейлин подарок ко дню ее рождения. Лейла всегда писала на почтовой бумаге со своим вензелем. Записку, приложенную к этому костюму, Элизабет спрятала за подкладку бумажника и хранила как талисман. «Долог путь от мая до декабря! Моя дорогая сестричка Козерог, в день твоего рождения желаю тебе любви и счастья. Твой Овен».

Элизабет надела комбинезон с поясом, перечитала записку и, почувствовав, что немного окрепла духом, вышла на дорожку, ведущую к главному корпусу. Наконец-то она увидела кое-кого из старых завсегдатаев «Кипарисов». Миссис Лоуэлл из Бостона, которая приезжает сюда с тех самых пор, как Мин открыла санаторий; графиня д’Аронн, хрупкая престарелая красавица, теперь только ее вид стал более или менее соответствовать ее семидесяти годам. В свое время, вскоре после свадьбы, у восемнадцатилетней графини умер муж, который был намного старше ее. С тех пор она четырежды выходила замуж и каждый раз после развода писала прошение во французский суд о том, чтобы ей оставили титул.

— Ты выглядишь бесподобно. А знаешь, ведь это я помогла Лейле выбрать для тебя этот комбинезон на Родео-Драйв, — прозвучал рядом голос Мин. Хозяйка «Кипарисов», крепко подхватив Элизабет под руку, стремительно повлекла ее вперед. Свежий морской воздух смешался с ароматом бугенвиллий. С террасы долетали оживленные голоса и беззаботный смех. Негромко звучал ми-минорный скрипичный концерт Мендельсона в исполнении Сербера. Лейла готова была пожертвовать чем угодно, лишь бы побывать на его концерте.

Официант предложил Элизабет на выбор безалкогольное вино и коктейль. Она выбрала вино. Лейла откровенно издевательски относилась к попыткам Мин запретить алкогольные напитки. «Послушай, Воробышек, половина из тех, кто сюда приезжает, горькие пьяницы. Спиртного, которое они привозят с собой, им явно не хватает. Приходится сократить потребление. Естественно, они теряют в весе, а Мин приписывает эту заслугу себе. Неужели ты думаешь, что барон не держит у себя в кабинете запас спиртного? Держит! Готова поспорить!»

Надо было мне все-таки поехать в Хэмптон, думала Элизабет. Куда угодно, только не сюда. Здесь она постоянно чувствует Лейлино присутствие. Лейла не отпускает ее…

— Элизабет, — резко сказала Мин. Резко и нервно. — Элизабет, графиня к тебе обращается.

— О простите, простите. — Элизабет порывисто пожала протянутые ей аристократические пальцы.

Графиня Приветливо улыбнулась:

— Я видела ваш последний фильм. Вы становитесь замечательной актрисой, cherie[2].

Графиня будто чувствовала, что Элизабет не хочется говорить о Лейле.

— Это была выигрышная роль. Мне повезло.

Вдруг глаза Элизабет округлились.

— Мин… Вон там, на дорожке… Неужели Сид с Черил тоже здесь?

— Ну да. Они позвонили только сегодня утром. Я забыла тебе сказать. Ты ведь не против?

— Ну разумеется, нет. Только… — Элизабет осеклась. Она все еще испытывала чувство неловкости за то унижение, которому Лейла подвергла Сида в тот вечер «У Элейн». Сид сделал Лейлу звездой. Проколы, которые случались в последние годы, не могут перечеркнуть заслуг Сида. Ведь он столько раз добивался для Лейлы тех ролей, которые она мечтала сыграть.

А Черил? У них с Лейлой под личиной дружбы крылось жестокое соперничество и на сцене, и в жизни. Лейла отняла у Черил Теда. Черил едва не погубила свою карьеру, взявшись играть в спектакле, который ставился для Лейлы.

Элизабет невольно выпрямилась. А с другой стороны, Сид разбогател на процентах с заработков Лейлы. А Черил шла на любые уловки, лишь бы вернуть Теда. Если бы ей это удалось, Лейла, может быть, была бы жива.

Они заметили Элизабет и тоже растерялись.

— Неужели это потаскушка Черил Маннинг? — проворчала графиня.

Элизабет старалась смотреть на Черил без предубеждения. Волосы спутанной гривой обрамляли ее лицо, это ей очень шло. И цвет их гораздо темнее, чем в последний раз, когда Элизабет ее видела. Последний раз… Когда это было? На Лейлиных похоронах.

Элизабет невольно подумала, что Черил еще никогда не была так хороша. Ослепительно улыбается, прославленные янтарно-желтые глаза нежно искрятся. Эта приветливость могла бы обмануть кого угодно… кто не знал Черил.

— Элизабет, душечка моя, вот уж не ожидала увидеть тебя здесь. Ах как славно! Надеюсь, у тебя все хорошо?

Потом настала очередь Сида. Сида, с его тоскливым взглядом, с его длинным унылым лицом. Элизабет знала, что в спектакль, где играла Лейла, он вложил свои собственные деньги — миллион долларов. Деньги, которые он, наверное, взял в долг. Лейла прозвала его Торгашом. «Что говорить, конечно, он на меня пашет. Но не даром, Воробышек! Я делаю для него деньги, и немалые. Но увидишь, в тот день, когда я перестану приносить ему доход, он преспокойно через меня переступит и пойдет дальше».

Элизабет передернуло, когда Сид коснулся ее щеки небрежным, явно рассчитанным на публику поцелуем.

— Ты прелестно выглядишь. Надо мне тебя выкрасть у твоего агента. Не ожидал встретить тебя здесь. Думал, что увидимся только на следующей неделе.

Следующая неделя. Конечно. Защита, вероятно, собирается использовать показания Черил и Сида. Они же видели, что творилось с Лейлой в тот вечер «У Элейн». Мин и Хельмут тоже, конечно, будут давать показания.

— Ты что, замещаешь здесь кого-нибудь из инструкторов? — спросила Черил.

— Нет, Элизабет здесь в качестве моей гостьи, — отчеканила Мин.

Отчего это Мин так нервничает, думала Элизабет. Глаза бегают, и так вцепилась мне в локоть, будто боится, что я убегу.

Сиду и Черил поднесли коктейли. Потом к ним присоединились друзья графини д’Аронн. Известный телевизионный ведущий, добродушно улыбаясь, говорил Сиду:

— В другой раз, если захочешь, чтобы мы пригласили кого-нибудь из твоих клиентов, позаботься хотя бы, чтобы он был трезв.

— Он никогда не бывает трезв.

Элизабет услышала у себя за спиной удивленный голос:

— Элизабет, а ты что тут делаешь?

Она обернулась, и ее крепко обняли руки Крейга, надежные руки друга, примчавшегося к ней сразу, как только до него долетела весть о несчастье. Крейг сидел около нее в Лейлиной квартире, когда она рыдала не помня себя от горя. Он помогал ей, когда приехала полиция и ее допрашивали. А потом он нашел Теда.

За последний год она всего три-четыре раза видела Крейга. Он навещал ее, когда она снималась. «Разве я могу не повидать тебя, раз уж я здесь оказался!» — говорил он. По молчаливому уговору они избегали говорить о предстоящем суде, хотя это не всегда им удавалось. Именно от Крейга она узнала, что Тед живет на Мауи, что он страшно нервничает, просто не находит себе места, забросил все дела, ни с кем не видится. Именно Крейг — а кто же еще! — задал ей этот вопрос: «А ты уверена?»

При последнем разговоре она не выдержала: «Разве можно быть в чем-то или в ком-то абсолютно уверенным?» и попросила его больше не встречаться с ней до суда: «Я же понимаю, на чьей стороне ты должен быть».

Но что он здесь делает? Она считала, что они с Тедом готовятся к суду. И вдруг, когда Крейг разжал руки, она увидела Теда, который поднимался по ступеням террасы.

Во рту у нее пересохло, руки и ноги стали ватными, сердце забилось так сильно, что застучало в ушах. За эти месяцы ей удалось как-то вытеснить его образ из своего сознания. И даже в ночных кошмарах Тед уже больше ей не являлся. Он стал как бы нереальным… И только руки, руки убийцы, толкающие Лейлу в пропасть. Только беспощадные глаза, следящие, как она падает…

И вот он как ни в чем не бывало поднимается по лестнице. Эндрю Эдвард Уинтерс III. Темные волосы, белый смокинг, бесстрастное волевое сильно загорелое лицо. Видно, добровольная ссылка на Мауи пошла ему на пользу.

Оскорбленная, охваченная негодованием, Элизабет готова была броситься на него, столкнуть с лестницы, как он столкнул Лейлу, расцарапать это спокойное лицо… как расцарапала его Лейла, пытаясь защититься. Элизабет почувствовала, как противная горькая слюна наполняет рот, и судорожно сглотнула, стараясь подавить тошноту.

— А вот и он, — воскликнула Черил и, цокая каблучками, волоча за собой шарф от своего красного шелкового вечернего комбинезона, бросилась ему навстречу, лавируя между гостями, стоявшими на террасе. Разговоры сразу смолкли, и все взгляды устремились на Черил, которая повисла у Теда на шее.

Элизабет машинально продолжала смотреть на них. Перед ней как в калейдоскопе мелькали какие-то цветные пятна, какие-то неясные видения. Белый смокинг Теда; красное платье Черил; его каштановые волосы; его крупные красивые руки на плечах Черил, вежливо отстраняющие ее.

На предварительном слушании Элизабет прошмыгнула мимо него, испытывая страх и отвращение к себе за то, что сразу не разглядела обмана, что поверила ему, когда он разыгрывал из себя убитого горем жениха.

Он поднял глаза и увидел Элизабет. На лице его отразились изумление и испуг, а может быть, это снова игра? Выдернув руку из цепких пальцев Черил, он двинулся вверх по лестнице. Элизабет стояла не в силах пошевелиться. Сознание ее смутно вбирало в себя и воцарившуюся вокруг тишину, и приглушенный говор, и смех в отдалении, среди тех, кто не знал смысла происходящего, и заключительные такты концерта, и запахи моря и цветов.

Он постарел. Морщины, едва наметившиеся после смерти Лейлы, углубились и теперь уже навсегда врезались в его лицо. Лейла так его любила, а он, он… Ненависть к нему с новой силой полоснула Элизабет. Нестерпимая боль, острое чувство утраты и вины — она не уберегла Лейлу! — захлестнули ее. Если бы не он…

— Элизабет…

Как он посмел заговорить с ней! Внезапно выйдя из оцепенения, Элизабет повернулась и бросилась бежать через фойе. За спиной она услышала цокот дамских каблучков. Мин догнала ее и схватила за руку. Элизабет, взбешенная, обернулась к ней:

— Какого черта, Мин! Ты понимаешь, что ты устроила?

— Иди сюда! — Мин затащила ее в музыкальный салон, не вымолвив ни слова, пока за ними не закрылась дверь.

— Элизабет, я знаю, что делаю.

— Знаешь?

Элизабет поняла, что ее предали. Вот почему Мин так нервничала. Да и теперь сама не своя. Обычно такая невозмутимая, самоуверенная, властная, способная с легкостью выйти из любого самого щекотливого положения, сейчас она вся дрожала.

— Элизабет, когда мы с тобой виделись в Венеции, ты сама мне говорила, что не можешь до конца поверить в виновность Теда. А я уверена в его невиновности, несмотря ни на какие улики. Я знаю его дольше, чем ты, гораздо дольше. И я тебе говорю: ты ошибаешься. Не забудь, в тот вечер я тоже была «У Элейн». Лейла казалась невменяемой. По-другому не скажешь. Ты сама это знаешь. Ты говоришь, что назавтра заводила часы. Но ведь ты была не в себе, тревожилась о Лейле. Разве ты не могла ошибиться и поставить их неправильно? Ты что, смотрела на часы, когда говорила с Лейлой? Хоть в эти оставшиеся дни отнесись к Теду как к человеку, а не как к чудовищу. Вспомни, как он любил Лейлу.

Лицо у Мин пылало. Ее обычно низкий страстный голос звучал пронзительно. Она схватила Элизабет за руку.

— Ты благородная, честная девочка. Даже ребенком ты всегда говорила правду. Разве ты не понимаешь, что твоя ошибка значит для Теда? Не понимаешь, что весь остаток жизни он будет гнить в тюрьме?

Раздался мелодичный звон курантов. Ужин подан. Элизабет свободной рукой сдавила запястье Мин и заставила ее разжать пальцы. Вдруг, совсем некстати, ей вспомнилось, как несколько минут назад Тед вырвал свою руку у Черил.

— Мин, на будущей неделе суд решит, кто говорит правду. Ты думаешь, что тебе все подвластно, но на этот раз ты переоценила свои возможности. Распорядись, чтобы мне вызвали такси.

— Элизабет, не уезжай!

— Вот еще! Как позвонить Сэмми? У тебя есть номер ее телефона?

— Нет.

— Когда она вернется?

— Завтра после ужина. — Мин умоляюще сжала руки. — Элизабет, я прошу тебя.

Элизабет услышала, как у нее за спиной отворилась дверь. Обернувшись, она увидела Хельмута. Он подошел, взял ее за плечи, не то обнимая, не то удерживая.

— Элизабет, — произнес он настойчиво-нежно. — Видит Бог, я предупреждал Мин. Она вбила себе в голову бредовую мысль, что, увидев Теда, ты сразу вспомнишь счастливые времена, вспомнишь, как сильно он любил Лейлу. Я заклинал Мин не устраивать этой встречи. Тед потрясен не меньше тебя.

— Еще бы. Пожалуйста, оставьте меня!

— Элизабет, на следующей неделе День труда, — заговорил Хельмут умоляюще. — Повсюду туристы, сотни школьников спешат повеселиться напоследок перед началом занятий. Ты полночи проездишь и не найдешь места в гостинице. Оставайся здесь. Тебе будет удобно. Завтра повидаешься с Сэмми и потом уедешь, если уж тебе непременно нужно.

Он прав, подумала Элизабет. В конце августа в Кармел и Монтерей туристы валят, как паломники в Мекку.

— Элизабет, пожалуйста, — всхлипывала Мин, — наверное, я дура, но я думала, если ты повидаешься с Тедом не в суде, а здесь… Прости меня.

У Элизабет уже отлегло от сердца, на место негодования пришло чувство бессилия и пустоты. Мин есть Мин. Почему-то Элизабет вспомнилось, как Мин отправила Лейлу в рекламное агентство косметической фирмы. «Послушай, Лейла, — настаивала Мин, — ну и что с того, что тебя не звали. Поезжай, тебе говорят! Сама пробей себе дорогу. Ты как раз то, что им нужно. Нельзя упустить такой шанс».

И Лейла эту работу получила. Она стала фотомоделью на крупной косметической фирме и целых три года не сходила с рекламных картинок.

Элизабет зябко повела плечами.

— В какой столовой обедает Тед? — спросила она.

— В «Кипарисовой», — с готовностью откликнулся Хельмут.

— А Сид и Черил?

— Там же.

— А куда вы хотите посадить меня?

— С собой. Но графиня просит, чтобы ты села за ее стол в «Морской столовой».

— Хорошо. Я останусь до приезда Сэмми. — Элизабет сурово посмотрела на Мин, слушавшую ее с непривычно заискивающим видом. — И вот что, Мин, запомни: Тед убил мою сестру. Не пытайся больше устраивать нам «случайные» встречи.

Глава 13

Лет пять назад, чтобы как-то примирить интересы курильщиков и врагов курения, Мин разделила огромную столовую стеклянной перегородкой. «Кипарисовая столовая» предназначалась только для некурящих, а «Морской» пользовались и те и другие. Рассаживались обычно кто где хотел, за исключением тех, кого Мин и Хельмут приглашали за свой стол. Едва Элизабет появилась в дверях «Морской столовой», как графиня д’Аронн принялась махать ей из-за своего стола. К досаде Элизабет, ей с ее места был отлично виден стол Мин. Все знакомые, как в прежние времена: Мин, Хельмут, Сид, Черил, Тед, Крейг.

За столом Мин сидели еще двое — миссис Михэн, выигравшая в лотерею многомиллионное состояние, и какой-то незнакомый пожилой мужчина внушительного вида. Несколько раз Элизабет ловила на себе его быстрые взгляды.

Она кое-как выдержала этот ужин — нехотя поковыряла вилкой салат и котлету, стараясь при этом поддерживать разговор с графиней и ее друзьями. Но все время уличала себя в том, что ее как магнитом тянет смотреть на Теда.

Графиня, естественно, заметила это:

— Несмотря ни на что, он выглядит замечательно, правда? О, простите, моя дорогая. Я дала себе слово не упоминать о нем. Я ведь помню его маленьким мальчиком. Бабка с дедом привозили его сюда еще в то время, когда здесь был отель.

Даже среди знаменитостей Тед, как и всегда, был центром всеобщего внимания, хотя, казалось, не прилагал к тому ни малейших усилий. Вот он внимательно склоняет голову к миссис Михэн, приветливо улыбается кому-то, вот кто-то подошел с ним поздороваться, вот он снисходительно позволяет Черил взять себя за руку, а потом как бы невзначай тихо отнимает у нее свою руку. Когда Тед, Крейг и незнакомец довольно рано покинули столовую, Элизабет почувствовала облегчение.

Элизабет не стала ждать кофе, который подавали обычно в музыкальный салон, и, выскользнув на террасу, направилась к своему коттеджу. Туман рассеялся, на темном небе ярко блистали звезды. Тяжелые удары и рокот прибоя почти заглушали звуки скрипок. Как всегда, ужин завершался короткой музыкальной программой.

Элизабет стало тоскливо и одиноко, и не только потому, что она потеряла любимую сестру. И не потому, что видела сейчас за стеклянной перегородкой всех, кто раньше были ее друзьями, составляли часть ее жизни. Сид, Черил, Мин. Она знала их еще в ту пору, когда ей было всего восемь лет от роду и ее называли мисс Хвостик. Барон, Крейг, Тед…

Эти люди, которых она привыкла считать своими близкими друзьями, теперь все — против нее, все сочувствуют убийце Лейлы и собираются давать показания в его защиту…

Элизабет подошла к своему коттеджу и решила немного посидеть на свежем воздухе. Открытая терраса была обставлена удобной мебелью — мягкий диван-качели и такие же раскладывающиеся кресла. Элизабет села на диван, в уголок. Подобрав одну ногу под себя, а другой отталкиваясь от пола, принялась тихонько раскачиваться. Почти совсем стемнело. Рассеянно глядя на залитый электрическим светом главный корпус, она думала о тех, кто по чьей-то воле так некстати здесь сегодня оказался.

Кому понадобилось собрать их всех здесь?

Здесь?

Глава 14

— Совсем неплохо для ужина в девятьсот калорий, — говорил Генри Бартлет, входя в гостиную к Теду с дорогим кожаным дипломатом в руке. Внутри чемоданчика оказался портативный бар.

— Прошу вас, джентльмены! — провозгласил он, доставая бутылку «Курвуазье» и специальные коньячные рюмки.

Крейг утвердительно кивнул, а Тед помотал головой.

— Имейте в виду, что в «Кипарисах» строгий запрет на спиртные напитки.

— Если я — а сказать точнее, вы за меня — плачу больше семисот долларов в день за пребывание здесь, то я вправе сам решать, что мне пить.

Генри щедрой рукой наполнил две рюмки, подал одну из них Крейгу и подошел к стеклянным раздвижным дверям. Полная, необыкновенно яркая луна и целая россыпь серебряных звезд лили зыбкий свет в чернильно-черную бездну океана. Мощное крещендо прибоя будило неясную тревогу.

— Не понимаю, почему Бальбоа назвал этот океан Тихим, — сказал Бартлет, — вы только послушайте, как он ревет, — и, обернувшись к Теду, добавил: — Знаете, это редкая удача, что Элизабет Лэнг оказалась здесь. Занятная она особа.

Тед молчал. Крейг вертел в пальцах ножку рюмки.

— Весьма занятная, — задумчиво продолжал Бартлет. — Правда, самого интересного никто из вас, кажется, не заметил. Какие чувства играли у нее на лице, когда она смотрела на вас, Тед! Печаль. Неуверенность в себе. Ненависть. Чего только она не передумала! Мне кажется, ее мучают сомнения.

— Не говорите о том, чего не понимаете, — резко сказал Крейг.

Генри раздвинул стеклянные двери. Оглушительный рев прибоя ворвался в комнату.

— Слышите? Разве тут можно собраться с мыслями? — проговорил он. — Вы ведь мне платите за то, чтобы я вытащил Теда из беды, так? Поэтому моя обязанность — извлечь пользу из тех неожиданностей, которые преподносит мне жизнь.

Резкий порыв холодного ветра заставил его умолкнуть. Поспешно задвинув двери, он вернулся к столу.

— К счастью, нас очень удачно посадили за обедом. Я не спускал глаз с Элизабет Лэнг. Мимика и жесты могут сказать очень много. Она не отрывала взгляда от вас, Тед. Эта девушка вас и ненавидит и любит. Моя задача — использовать это обстоятельство вам во благо.

Глава 15

Сид провожал молчаливую Черил к ее коттеджу. Ужин оказался для нее тяжким испытанием, и Сид это понимал. Она до сих пор не смирилась с тем, что Тед оставил ее ради Лейлы. Но вот теперь Лейла уже не стоит между ними, а Тед все равно равнодушен, как она к нему ни льнет. А уж это для нее и вовсе как острый нож. Хорошо хоть, эта Алвира Михэн ухитрилась немного развлечь Черил. Все время ее уверяла, что она идеально подходит на роль Аманды.

— Знаете, порой случаются удивительные вещи, — говорила Алвира. — Я ведь прочла «До завтра», еще когда она вышла в бумажной обложке. Уилли, говорю я, это будет потрясающий телевизионный сериал. И знаешь, никто в мире не сыграет Аманду лучше, чем Черил Маннинг.

Болтовня Алвиры Михэн оказалась как нельзя более кстати, вот только зря она перед Черил пустилась распинаться в своей любви к Лейле.

Дорожка поднялась на пригорок, откуда можно было обозреть весь парк. Стоящие прямо на земле низкие китайские фонарики освещали снизу кроны кипарисов. Ночь была звездная, но погода, кажется, начала меняться, и в воздухе чувствовалась сырость, которая предвещала обычный для здешних мест туман. В отличие от тех, кто считал Пеббл-Бич чуть ли не раем земным, Сид чувствовал себя неуютно среди этих самых кипарисов. Искривленные на океанском ветру, они выглядели довольно зловеще. Один поэт сравнил их, помнится, с привидениями. Сид поёжился.

Свернули на узкую тропинку, ведущую к коттеджу, и Сид взял Черил под руку. Он помалкивал, ждал, что она заговорит, но она упорно молчала. Ну и ладно, с облегчением подумал он. Хватит с него на сегодня ее капризов. Но не тут-то было. Только он открыл рот, чтобы пожелать ей доброй ночи, как она его опередила:

— Давай войдем.

Сид тяжело вздохнул про себя и поплелся вслед за ней. Видно, она еще не собирается его отпускать.

— Где у тебя водка? — спросил он.

— В ларце с драгоценностями. По-моему, это единственное место, куда горничные — черт бы их побрал! — не суют свой нос в поисках спиртного.

Она швырнула ему ключик и плюхнулась на кушетку, обтянутую полосатым атласом. Он налил водку, бросил лед, протянул рюмку Черил. И, усевшись напротив нее, принялся неторопливо потягивать из своего стакана, наблюдая, как она жеманно пригубляет крепкий напиток. Наконец она с вызовом взглянула на него:

— Ну и что ты думаешь о сегодняшнем вечере?

— Не понимаю, о чем ты.

Она презрительно усмехнулась:

— Все ты прекрасно понимаешь. Когда Тед теряет бдительность и перестает за собой следить, вид у него совершенно затравленный. Крейг страшно нервничает. Мин с Хельмутом точно пара канатоходцев, работающих без страховки. Адвокат глаз не спускал с Элизабет, а она весь вечер следила за нашим столом. Я давно подозреваю, что она глаз на Теда положила. А что до этой сумасшедшей старухи Алвиры Михэн, то я ее просто придушу, если Мин опять посадит меня рядом с ней.

— Черта с два ты ее придушишь! Послушай, Черил, допустим, тебе дадут эту роль. Но ведь может случиться, что сериал завянет. Маловероятно, но все-таки возможно. В таком случае тебе понадобится роль в кино. Но фильм нуждается в финансовой поддержке. А у этой самой Алвиры денег куры не клюют. Так что, будь любезна, расточай ей улыбки.

Черил прищурилась:

— Моим спонсором мог бы быть Тед. Я знаю. С ним только надо правильно поговорить. Он уже мне сказал: какая жалость, что меня засунули в тот гиблый спектакль.

— Послушай, не строй иллюзий. Крейг куда более осторожен, чем Тед. Если Тед угодит в тюрьму, делами будет заправлять Крейг. И вот еще что. Ты сильно заблуждаешься, если думаешь, что Элизабет неравнодушна к Теду. Зачем бы тогда ей затягивать на нем петлю? Сказала бы, что ошиблась по времени, что Тед обожал Лейлу. И с концами. Дело закрыто.

Черил осушила рюмку и повелительным жестом протянула ее Сиду. Он безропотно встал, налил ей еще водки. Потом щедро плеснул и себе в стакан.

— Мужчины просто тупы и ничего не замечают. Помнишь, какой была Элизабет в детстве? Вежливая девочка, но на прямой вопрос всегда отвечала прямо. Не выдумывала оправданий. Она совсем не умеет врать. И не способна покривить душой ни ради себя, ни ради Теда, а жаль. Но она, наверное, захочет удостовериться в своей правоте. Вот что опасно. И еще одно, Сид. Слышал, как эта дурища Алвира Михэн болтала про то, что квартира Лейлы Ласаль была настоящим проходным двором? Она, мол, лично читала в модном журнале. Там написано, что Лейла направо и налево раздавала ключи от своего дома друзьям и знакомым, если кому надо переночевать. — Черил поднялась с дивана, подошла к Сиду, села с ним рядом и положила ладонь ему на колено. — У тебя ведь тоже был ключ от ее квартиры, Сид?

— Как и у тебя.

— Да. Лейле доставляло удовольствие мне покровительствовать. Она понимала, что даже однокомнатная квартира в этом доме мне не по карману… В тот вечер, когда ее убили, я сидела в «Жокей-клубе», бармен может это подтвердить. Приятель, с которым я условилась пообедать в тот вечер, опаздывал. Этот приятель — ты, мой дорогой. Сколько ты вложил в эту проклятую постановку?

У Сида сами собой сжались кулаки. Только бы Черил не заметила, как он вдруг весь напрягся.

— Куда ты клонишь?

— В тот день, когда погибла Лейла, ты мне говорил, что сходишь к ней, попробуешь еще ее уломать. Ты ведь вложил миллион! Это твои деньги или ты их занял? И ты втянул меня в тот гиблый спектакль, втащил, точно агнца на заклание. А почему? Потому что ты рад был поставить под удар мою карьеру — авось удастся вытянуть эту паршивую постановку. Знаешь, Сид, мне кое-что приходит на ум. Ты ведь никогда не опаздываешь. А в тот вечер пришел на пятнадцать минут позже. Ты появился в «Жокей-клубе» без четверти десять. И был белый как бумага. Руки у тебя тряслись. Ты даже пролил виски. Лейлу убили в девять часов тридцать одну минуту. А от ее квартиры до «Жокей-клуба» нет и десяти минут ходу. — Черил взяла в ладони его голову. — Сид, я хочу получить эту роль. Сделай так, чтобы мне ее дали. Если я ее получу, обещаю тебе, никогда в жизни, ни в пьяном, ни в трезвом виде — никогда! — не вспомню, что в тот вечер ты опоздал, что весь дрожал, что у тебя был ключ от Лейлиной квартиры и что Лейла тебя разорила. А теперь убирайся. Я должна вовремя ложиться спать.

Глава 16

И у Мин, и у Хельмута весь вечер играла на лице беззаботная, приветливая улыбка. Вплоть до того момента, пока не переступили порога собственной квартиры. Тут они, ни слова не говоря, оборотились друг к другу. Хельмут обнял ее, коснулся губами ее щеки. Его искусные, тренированные руки массировали ей шею.

— Либхен…

— Хельмут, неужели все так плохо?

— Минна, — голос его звучал мягко, — я ведь тебя предупреждал, правда? Нельзя было приглашать сюда Элизабет. Ты ее недооцениваешь. Сейчас она страшно зла на тебя. Но это еще не все. За обедом ты сидела спиной к ней. А я видел выражение ее лица, когда она наблюдала за нами. Смотрела так, будто видит нас впервые.

— Я-то надеялась, что стоит ей только увидеть Теда… Ты же знаешь, как она всегда к нему относилась. Порой я думала, уж не влюблена ли она в него.

— Я понимаю, на что ты рассчитывала. Но ничего не вышло. Не будем больше об этом, Минна. Иди спать. Я принесу тебе горячего молока и таблетку снотворного. А завтра все будет хорошо — ты снова станешь уверенной в себе, не ведающей сомнений хозяйкой «Кипарисов», какой тебя привыкли видеть.

Мин слабо улыбнулась и позволила ему отвести себя в спальню. Он обнял ее одной рукой, она опиралась на него, склонив голову ему на плечо. Уже десять лет, как они вместе, а она все так же любит запах, исходящий о него, и тонкий аромат дорогого одеколона, и шелковистое прикосновение безупречно сшитого смокинга. В объятиях Хельмута она забывала его предшественника, его холодные руки, его капризы.

Хельмут принес горячее молоко. Она уже полулежала в постели, разметав по подушке угольно-черные волосы. Она знала, что в щадящем розоватом свете ночника ее широкие скулы и черные глаза все еще хранят былую привлекательность. Восхищение, которое Мин прочла во взгляде мужа, когда он подавал ей изящную чашку лиможского фарфора, доставило ей радость.

— Либхен, — шепотом сказал он, — мне хочется, чтобы ты всегда знала мои чувства. Сколько времени прошло, а ты все сомневаешься.

Подходящий момент. Надо действовать.

— Хельмут, я вижу, что-то происходит, а что именно — ты мне не говоришь. Скажи!

Он пожал плечами:

— Ты сама знаешь. Санаториев становится все больше. Богачи — люди неугомонные и непостоянные. Стоимость «римских терм» превысила мои ожидания. Но уверен, когда мы наконец их откроем…

— Хельмут, обещай мне одну вещь. Что бы ни произошло, мы не тронем счет в швейцарском банке. Я скорее расстанусь с «Кипарисами». В мои годы уже нельзя рисковать.

Мин старалась говорить спокойно.

— Минна, я обещаю, швейцарский счет мы не тронем. — Он протянул ей снотворное. — Ну вот. Как врач и как твой муж приказываю тебе немедленно проглотить таблетку.

— С удовольствием.

Он сел на край постели и смотрел, как она понемногу отпивает молоко.

— А ты еще не ложишься? — сонно спросила она.

— Еще нет. Почитаю немного. Мое снотворное.

Он выключил свет и вышел из комнаты. Мин чувствовала, как ее клонит в сон. «Хельмут, — беззвучно воззвала она к нему, — что ты от меня скрываешь?» Это было последнее, что она успела подумать.

Глава 17

Без четверти десять отдыхающие начали расходиться из главного корпуса по домам. Через несколько минут санаторий погрузится в тишину, шторы опустятся, огни погаснут. День в «Кипарисах» начинался рано. После усердных физических упражнений и лечебных процедур к десяти часам всем уже хочется спать.

Элизабет чуть не в голос охнула, увидев, что кто-то свернул с дорожки к ее коттеджу. Конечно же, это миссис Михэн, сама не зная почему, решила она. И угадала.

— Я подумала, что вам, должно быть, немножко одиноко, — сказала Алвира и, не дожидаясь приглашения, уселась в раскладное кресло. — Правда, ужин был замечательный? Вот уж не подумала бы, что надо считать калории! Но уверяю вас, я бы никогда не весила столько, если бы питалась так, как сегодня.

Алвира поправила шаль у себя на плечах.

— Эта штука все время сползает, — пожаловалась она. — Какой прекрасный вечер, правда? Столько звезд! — Алвира огляделась. — А воздух какой чистый, прозрачный, не то что в Нью-Йорке. И океан. Мне нравится шум прибоя. О чем это я говорила. Ах да, ужин! Представляете, когда официант — а может, это дворецкий? — положил передо мной все эти ножи, ложки, вилки, меня чуть кондрашка не хватила. Дома-то у нас все по-простому. Зачем, скажите, пожалуйста, нужны и ложка и вилка для фасоли, например, или для крошечной бараньей отбивной? Но тут я вовремя вспомнила, как в «Роковой долине» Грир Гарсон ловко ест с шикарной серебряной тарелки и как она управляется с ножом и вилкой, и стала ей подражать. Да, вот уж на что всегда можно положиться, так это на фильмы.

Элизабет невольно засмеялась. В Алвире Михэн была какая-то подкупающая простодушная искренность — товар в «Кипарисах» редкий.

— Уверена, вы все сделали, как надо, — успокоила ее Элизабет.

Алвира повертела свою булавку в виде солнышка.

— Сказать по правде, я глаз не спускала с Теда. Я ведь загодя его невзлюбила, а он оказался уж такой обходительный, куда там. Господи, а Черил-то Маннинг как к нему ластится, я диву даюсь. По-моему, она просто ненавидит Лейлу, правда?

Элизабет облизала пересохшие губы:

— Почему вы так думаете?

— А я возьми да скажи за ужином, что, мол, Лейла станет такой же легендой, как Мерилин Монро. И знаете, что она мне ответила? Да, мол, если опустившиеся пьяницы все еще в моде, то пожалуй.

Алвира чувствовала угрызения совести оттого, что приходится говорить все это бедняжке Элизабет. Но ведь хороший репортер ни перед чем не остановится. Алвира твердо это усвоила.

— А что другие на это сказали? — тихо спросила Элизабет.

— Ничего. Засмеялись. Все, кроме Теда Уинтерса. Он сказал, что незачем говорить такие пакости.

— А Мин и Крейгу тоже было смешно?

— Ну, за это не ручаюсь, — поспешно сказала Алвира. — Понимаете, порой бывает, человек чем-то смущен, оттого и смеется… Даже адвокат Теда и тот заметил: «Вижу, в этом заведении Лейла не самая популярная кинозвезда».

Элизабет поднялась:

— Как мило, что вы заглянули ко мне, миссис Михэн. А сейчас прошу меня простить, но мне нужно переодеться. Я всегда хожу плавать перед сном.

— Я знаю. За столом как раз об этом шла речь. Крейг… так, кажется, зовут помощника мистера Уинтерса.

— Да.

— Ну вот, он спрашивает баронессу, сколько, мол, Элизабет здесь пробудет. А она ему — скорее всего до послезавтра, чтобы повидать какую-то Сэмми.

— Да, так и есть.

— А Сид Мелник и говорит: у меня, мол, предчувствие, что Элизабет будет всех нас избегать. А баронесса ему: есть, говорит, одно место, где Элизабет застанешь обязательно — в «Олимпийском бассейне» часов в десять вечера. И выходит, права она была.

— Баронесса знает, что я люблю плавать. Вы найдете дорогу к вашему коттеджу, миссис Михэн? А то я могла бы вас проводить. В темноте так легко заблудиться.

— Спасибо, не беспокойтесь, мисс Лэнг. Я отлично доберусь сама. Так приятно было поговорить с вами.

Алвира грузно поднялась с шезлонга и, выказав полное пренебрежение дорожками, двинулась прямиком по газону. Она испытывала некоторое разочарование: Элизабет не рассказала ничего такого, что можно было бы вставить в репортаж. Но с другой стороны, за ужином ей удалось добыть много интересного материала. Хватит на смачную заметку на тему о зависти.

Кто бы подумал, что друзья Лейлы Ласаль, похоже, радуются ее смерти! То-то читающая публика рты поразевает.

Глава 18

Он опустил шторы и погасил свет. Он отчаянно спешил. Может быть, и так уже поздно, но ничего не поделаешь — выйти раньше он просто не мог. Не хотел рисковать. Он отворил наружную дверь и зябко поежился. Вечер стоял прохладный, а на нем только купальные трусы и черная майка.

В парке было пустынно и темно, и лишь дорожки неярко освещались низкими фонарями, расставленными по обочинам и кое-где висевшими на деревьях. Надежно скрытый ночной темнотой, он бесшумно и торопливо двигался по направлению к «Олимпийскому бассейну». Застанет ли он ее там?

Ветер переменился, и с моря наползал легкий туман. Не прошло и нескольких минут, как небо заволокло облаками, звезды и луна скрылись. Теперь-то уж никто его не увидит, даже если выглянет из окна.

Пока Элизабет не повидается с Сэмми — а это случится не раньше чем завтра вечером, — она отсюда не уедет. Значит, в его распоряжении всего полтора суток. Не позже чем во вторник утром она должна умереть.

Он притаился в кустах, окаймляющих внутренний двор, посередине которого находился «Олимпийский бассейн». В темноте он едва различал Элизабет, ее ритмичные, уверенные движения. Она стремительно пересекала бассейн из конца в конец. Удастся ли ему то, что он задумал? Эта мысль пришла ему на ум, когда Мин говорила, что Элизабет часов в десять вечера всегда бывает в бассейне. Даже с самым хорошим пловцом может случиться несчастье. Скажем, внезапная судорога, поблизости никого нет, крика никто не услышит. И никаких следов борьбы. Он рассчитывал нырнуть в бассейн в тот момент, когда она будет подплывать к противоположному концу, дождаться, пока она приблизится к нему, наброситься на нее, утянуть на дно и держать под водой, пока не задохнется. Стало совсем темно, и он рискнул подобраться сквозь кусты ближе.

Он и забыл, как быстро она плавает. Сама такая тоненькая. А мускулы точно стальные. Вдруг он не сможет сразу ее одолеть и ей удастся привлечь чье-то внимание? Кроме того, наверное, у нее есть с собой этот проклятый свисток. Когда идешь в бассейн один, приходится брать его с собой — Мин настоятельно этого требует.

Он подползал все ближе и ближе к краю бассейна. Глаза у него сузились, как у хищника. Он изготовился к прыжку. Правильно ли он рассчитал? Плавает она быстрее, чем он. Еще неизвестно, кто кого одолеет в воде…

Не мог он позволить себе во второй раз совершить ошибку.

«Купание — залог здоровья». Эти слова древние римляне высекали на стенах своих бань. Если верить в перевоплощение, то я, наверное, жила именно в те времена, думала Элизабет, скользя в темной воде. Когда она сюда пришла, еще видны были края бассейна, выложенное плитами пространство вокруг, шезлонги, столики под навесами, цветущая живая изгородь. Теперь же едва можно было различить лишь их смутные очертания.

Упорная головная боль, которая весь вечер мучила Элизабет, начала ослабевать, гнетущая тоска тоже понемногу отступала. Элизабет снова, в который раз, почувствовала, какое облегчение испытывает она в воде.

— Когда я погружаюсь в воду, у меня возникает какое-то удивительное ощущение. Ощущение полной свободы. Откуда оно, как ты думаешь? Уж не из материнского ли чрева? — как-то в шутку спросила она Лейлу.

То, что ответила Лейла, поразило Элизабет:

— Наверное, мама была счастлива, когда носила тебя, Воробышек. Я всегда думала, что твой отец — сенатор Лэнг. У них с мамой был грандиозный роман вскоре после того, как смылся мой дорогой папаша. Меня-то, небось, еще в чреве матери именовали «Ошибка».

Мысль, чтобы Элизабет взяла себе сценическую фамилию «Лэнг», принадлежала Лейле.

— Может, это и есть твоя настоящая фамилия, Воробышек, — сказала она. — Вполне возможно.

Когда Лейла начала зарабатывать, она каждый месяц посылала матери чек. Однажды чек вернулся, его прислал последний мамин дружок. Мама скончалась от белой горячки.

Элизабет коснулась дальней стенки бассейна, подтянула колени к груди, плавным движением перевернулась со спины на живот и поплыла брассом. Неужели вечная Лейлина боязнь тесного сближения с людьми восходит к моменту зачатия? Может ли такое быть? Может ли капля эктоплазмы почувствовать враждебность окружающей среды и может ли это ощущение наложить отпечаток на всю последующую жизнь? И наконец, не Лейла ли избавила Элизабет от страшного чувства, что она не нужна родителям? Мать рассказывала, как новорожденную Элизабет принесли домой: «Лейла сразу взяла ее у меня. Детскую кроватку передвинула в свою комнату. Ей было всего одиннадцать лет, но она стала для малютки настоящей матерью. Я ведь хотела назвать ее Лаверн, но Лейла ни в какую: «Ее имя — Элизабет!»

И за это тоже я должна быть благодарна Лейле, думала Элизабет.

Плеск воды заглушал звук осторожных шагов с другой стороны бассейна. Элизабет достигла дальней стены и повернула обратно. Плыла она в бешеном темпе, будто почуяла опасность.

Призрачная тень кралась у самой воды. Он хладнокровно все рассчитал. Главное — правильно выбрать момент. Наброситься на нее, когда она будет проплывать мимо, навалиться сверху и держать ее голову под водой, пока не захлебнется. Сколько на это уйдет? Минута? Две? Так ли легко будет с ней справиться? Главное — создать впечатление, что это несчастный случай.

Вдруг ему в голову пришла одна мысль, и губы у него растянулись в неком подобии улыбки. Почему он раньше не подумал об акваланге? Тогда он сможет держать ее на дне бассейна, пока не убедится, что она мертва. Костюм для подводного плавания, перчатки, маска, защитные очки — прекрасная маскировка на тот случай, если кто-то увидит, как он идет по парку.

А она уже поворачивает к ступеням. Его так и подмывало разделаться с ней сейчас же, немедленно. Нет, завтра в то же время, сказал он себе. Он подкрался еще ближе — она встала на нижнюю ступеньку лестницы, распрямилась. Сощурив глаза, он наблюдал за девушкой. Вот она набросила халат и двинулась по дорожке к своему коттеджу.

Завтра вечером он будет ждать ее здесь. А на следующее утро на дне бассейна обнаружат ее тело. Как обнаружили тело Лейлы во дворе ее дома. И тогда больше нечего будет опасаться.

Глава 19

Понедельник, 31 августа

Цитата дня:

Остроумная женщина — это сокровище; остроумная красавица — это сила.

Доброе утро, дорогие гости!

Надеемся, что вы чудесно спали. Метеорологи обещают нам в «Кипарисах» еще один прекрасный погожий день.

Маленькое напоминание. Некоторые из вас забывают заполнять карточки обеденного меню. Мы не хотели бы, чтобы после всех утомительных утренних упражнений и приятных процедур вам приходилось бы дожидаться, пока вас обслужат в последнюю очередь. Так что будьте столь любезны, не пожалейте мгновения перед уходом и обведите кружком выбранные вами блюда.

Теперь мы будем рады приветствовать вас на нашей ежеутренней прогулке. Скорее присоединяйтесь!

И помните: дополнительные сутки в «Кипарисах» означают еще один день упоительных трудов над тем, чтобы преобразить вас в новое, прекрасное создание, общение с которым каждому доставляет удовольствие, в существо, к которому приятно прикасаться, которое нельзя не любить.

Барон и баронесса Хельмут фон Шрайбер

В понедельник утром Элизабет проснулась задолго до рассвета. Вчерашнее плавание, обычно такое волшебное средство, на этот раз не помогло — она все равно спала плохо, тревожно, мучили дурные сны, обрывки видений без начала и конца. Кто только не мелькал в них: мама, Лейла, Тед, Черил, Сэмми, Мин, Хельмут, даже оба мужа Лейлы, эти проходимцы, которые надолго при ней не задержались, а только воспользовались ею, чтобы самим покрасоваться в лучах ее славы, один — актер, второй — несостоявшийся режиссер и светский хлыщ!

В шесть Элизабет встала, подняла шторы на окнах и снова забралась в постель под легкое одеяло. Было свежо, но она любила смотреть, как восходит солнце. Ранние утра всегда казались ей немножко сказочными — вокруг люди спят и полное безмолвие нарушают лишь голоса чаек над прибоем.

А в 6.30 раздался вежливый стук в дверь. Побудка. Горничная Вики принесла стакан сока. Вики была крепкая шестидесятилетняя женщина, много лет прослужившая в «Кипарисах» и теперь, вдобавок к пенсии мужа, прирабатывающая тем, что сама скептически именовала «разноской утренних цветов для отцветших роз». Они с Элизабет встретились как добрые старые друзья.

— Странно мне как-то быть здесь важной гостьей, — призналась Элизабет.

— Ну, уж кто-кто, а ты это заслужила. Я видела тебя в «Вершине». Ты артистка хоть куда.

— Все-таки инструктором по водной аэробике я бы чувствовала себя увереннее.

— Да, принцесса Диана тоже могла бы вернуться на работу воспитательницей в детском саду. Ты это брось.

Элизабет нарочно выждала, пока многолюдная процессия отдыхающих двинется на прогулку. К тому времени, когда Элизабет в полном снаряжении выбежала из коттеджа, любители утренней разминки, возглавляемые Мин и бароном, ускоренным шагом уже выходили на прибрежную дорогу. Маршрут был такой: через санаторский парк и лесной заказник Крокера, с заходом на Кипарисовый мыс, потом вокруг поля для гольфа, огибая ресторан «Пляжная будка», и назад в санаторий. В общей сложности сорок пять минут быстрой ходьбы, и после этого завтрак.

Подождав, пока вся компания скроется из глаз, Элизабет пустилась трусцой в противоположную сторону. В такой ранний час движения на шоссе еще почти не было. Конечно, лучше бы пробежаться по пляжу, одновременно любуясь широким видом на океан. Но там ее могут заметить остальные.

Скорее бы уж приехала Сэмми, думала Элизабет, прибавляя ходу. Я бы с ней поговорила и сегодня же после обеда улетела. Ей не терпелось покинуть этот санаторий. Если верить Алвире Михэн, Черил вчера обозвала Лейлу опустившейся пьяницей! И все, не считая Теда, ее убийцы, весело засмеялись.

Мин, Хельмут, Сид, Черил, Крейг, Тед. Самые близкие Лейле люди. Проливавшие слезы на ее похоронах. Ах, Лейла, Лейла. Почему-то припомнились слова из песни, которую пели, когда Элизабет была маленькой:

Пусть весь мир на тебя ополчится —

В одиночку смогу за тебя сразиться,

В одиночку славу тебе пропою.

Я, я славу тебе пропою, Лейла! Глаза защипало от слез. Элизабет на бегу достала платок. Быстрее, еще быстрее! Оторваться бы, убежать от горьких мыслей. Поднявшееся солнце разогнало утренний туман, на живых изгородях вдоль шоссе залучились росные алмазы, в вышину над океаном взлетали чайки, кружились и снова камнем падали в волны прибоя. Насколько можно доверять свидетельству Алвиры Михэн? В этой женщине есть какая-то избыточно восторженная настырность, не сводящаяся к радости от пребывания в знаменитых «Кипарисах».

Элизабет бежала через поле для гольфа. Любители этой игры с утра пораньше уже вышли на позиции. Элизабет в колледже тоже играла в гольф. А Лейла не умела. Она говорила Теду, что как-нибудь выберет время и научится. Нипочем бы ей не научиться, подумала Элизабет и еле заметно улыбнулась. С ее нетерпеливым нравом разве можно пять часов кряду гонять по полю мячик?

Она запыхалась и сбавила темп. Я совсем не в форме, подумала Элизабет. После завтрака отправлюсь в женский корпус и пройду все занятия и процедуры по полной программе. По крайней мере с пользой проведу время. Она свернула на боковую дорогу, ведущую в «Кипарисы». И налетела прямо на Теда.

Он удержал ее за плечи, иначе бы она упала. Тяжело дыша от бега и волнения, Элизабет попыталась оттолкнуть его.

— Пусти! Слышишь? Отпусти меня! Тебе сказано!

На дороге, кроме них, никого не было. Футболка на Теде промокла от пота. Дорогие часы, подарок Лейлы, искрились на запястье.

Он отпустил Элизабет. Испуганная, запыхавшаяся, она стояла перед ним. А он смотрел на нее, но что выражал его взгляд, понять было невозможно.

— Элизабет, мне надо с тобой поговорить.

Он даже не притворялся, что их встреча произошла случайно.

— Что тебе надо будет сказать, скажешь на суде.

Она хотела пройти, но Тед загородил ей дорогу. Она непроизвольно сделала шаг назад. Вот так и Лейла, должно быть, в последнюю минуту чувствовала, что попала в ловушку и некуда деться.

— А я говорю: послушай меня. — Он, видно, угадал ее страх и разозлился. — Элизабет, ты меня не пожелала выслушать. Я понимаю, как это все представляется со стороны. Может быть, — я этого просто не знаю — может быть, ты права и я действительно поднялся туда снова. Я был сильно пьян и взбешен, но я очень беспокоился за Лейлу. Подумай сама, Элизабет, если ты права, если я в самом деле возвратился, если и та женщина из дома напротив права, когда говорит, что видела, как я боролся с Лейлой, неужели ты не хочешь хотя бы допустить, что я, может быть, пытался удержать, спасти ее? Ты ведь знаешь, в каком состоянии была в тот вечер Лейла. Она же была совершенно вне себя.

— Если? Если я права? Ты что же, теперь согласен все-таки признать, что поднялся обратно?

Элизабет чувствовала, что задыхается. Воздух стал вдруг сырым и плотным, пропитанным запахами кипарисов в росе и влажной земли. Тед был шести футов ростом, но три дюйма разницы в росте между ним и Элизабет словно бы исчезли, и они смотрели друг на друга глаза в глаза. Элизабет отчетливо видела новые глубокие складки вокруг его глаз и рта.

— Элизабет, я понимаю, что ты должна испытывать ко мне сейчас. Но кое-что и ты должна постараться понять. Я не помню, чем кончился тот вечер. Я был чересчур пьян и очень расстроен. За эти месяцы ко мне вроде бы возвратилось смутное воспоминание о том, как я стою у двери в Лейлину квартиру, как распахиваю ее. Так что, может быть, ты права, может быть, ты действительно слышала, как я что-то ей кричу. Но я абсолютно ничего этого не помню. Вот тебе вся правда, как она мне известна. И следующий вопрос: неужели ты считаешь меня, в трезвом виде или в пьяном, способным на убийство? — Его синие глаза затуманились болью. Он прикусил губу и протянул к ней руки. — Ответь, Элизабет.

Но она нырнула ему под руку и побежала к воротам санатория. Окружной прокурор так и предсказал. Если Тед не сможет убедительно отрицать, что был в ту минуту на террасе с Лейлой, тогда он заявит, что просто пытался ее удержать.

Оглянулась она только уже в воротах. Тед не стал ее догонять. Он стоял, где она его оставила, и, опустив руки, смотрел ей вслед.

У нее еще горела кожа на плечах там, где ее держали пальцы Теда.

Она вспомнила еще одну фразу окружного прокурора: без ее показаний убийца Лейлы останется на свободе.

Глава 20

В восемь часов утра Дора Сэмуелс, Сэмми, вывела машину задним ходом со двора своей двоюродной сестры Элси, развернулась и со вздохом облегчения покатила по направлению к Монтерейскому полуострову. Часам к двум, если все будет в порядке, можно добраться до места. Сначала Дора планировала выехать после обеда. Элси не скрывала обиды, когда узнала, что сестра передумала, но Доре не сиделось, она спешила обратно в «Кипарисы», чтобы перебрать последние мешки с письмами. Дора была худощавая семидесятилетняя женщина с седыми волосами, собранными в пучок на затылке, в старомодных очках без оправы, плотно сидевших на маленьком прямом носу. Год назад она чуть было не отправилась на тот свет из-за аневризмы, перенесла серьезную операцию, и теперь в ее облике появилась хрупкость и какая-то растерянность, которых не было прежде. Но до последнего времени она решительно пресекала всякие разговоры об уходе на пенсию.

Минувшая неделя закончилась беспокойно. Сестра Элси всегда с неодобрением относилась к тому, что Дора работала у Лейлы. «Отвечать на письма всяких дур поклонниц, — ворчала Элси. — Тоже мне занятие. При твоем уме могла бы найти работу поинтереснее. Учительницей, например».

Дора давно уже бросила попытки объяснять ей, что после тридцати пяти лет учительства ей даже на учебники смотреть противно и что последние восемь лет, проведенные на работе у Лейлы, были самым интересным эпизодом в ее ровной, бессобытийной жизни.

А конец недели выдался трудный, потому что Элси, увидев, как она перебирает письма из мешка, удивленно спросила: «Неужели через год и четыре месяца после смерти этой женщины все еще приходят письма от ее поклонников? Ты, по-моему, с ума сошла».

Да нет же, я не сошла с ума, говорила Дора самой себе, неспешно проезжая по шоссе мимо виноградников. День обещал быть знойным и душным, но все равно ее то и дело обгоняли автобусы с туристами, торопящимися на осмотр винных погребов и экскурсии по виноградному краю.

Сестре она даже не пыталась объяснить, что, отвечая на письма людей, которые любили Лейлу, она таким способом утоляет свое горе. И не стала объяснять, для чего привезла с собой тяжелый мешок с почтой. Дело в том, что ей надо было выяснить, нет ли среди поступившей корреспонденции других ругательных анонимок наподобие той, что она уже обнаружила.

Ту анонимку отправили за три дня до гибели Лейлы. Адрес на конверте и текст письма были составлены из букв и слов, нарезанных из газет и журналов. Текст был такой:

«Лейла!

Сколько раз тебе повторять? Неужели непонятно, что ты Теду осточертела? Вспомни об изумрудном колье, которое он преподнес своей новой молодой любовнице. Не то что какой-то жалкий браслет, подаренный тебе. Она от тех изумрудов без ума. А он без ума от нее. Говорят, ваш спектакль никуда не годится. Ты бы хоть роль учила как следует.

Скоро напишу еще.

Твой друг».

При мысли об этом послании и о других таких же, очевидно предшествовавших ему, Дора покраснела от негодования. Лейла, Лейла, прошептала она, кто мог так с тобой поступить?

Изо всех Лейлиных близких, может быть, только одна она, Дора, понимала, какая она ранимая, знала, что за ее внешней самоуверенностью, за ярким фасадом, прячется болезненно неуверенный в себе человек.

Ей вспомнилось, как однажды — Дора тогда только что к ней поступила — Лейла отвезла Элизабет в школу и вернулась с аэродрома расстроенная, одинокая, в слезах.

«Господи, Сэмми, — сказала она тогда, — не могу поверить, что рассталась с Воробышком на долгие месяцы. Но зато закрытая школа в Швейцарии, не как-нибудь, правда? Не то что наша городская неполная средняя, моя alma mater. — И так робко добавила: — Сэмми, у меня сегодня никаких дел нет. Может, ты останешься и мы поужинаем чем Бог послал?»

Годы промчались так быстро, думала Дора, пропуская еще один сигналящий автобус. Почему-то сегодня Лейла стоит у нее перед глазами, совсем как живая. Лейла, шумная и эксцентричная, швыряющаяся деньгами не глядя, Лейла и ее два неудачных замужества. …Второй раз Дора ее отговаривала как могла, чуть ли не на коленях. «Неужели тебе мало первого, неужели ты ничему не научилась? Опять соки будет из тебя тянуть».

А Лейла, обхватив руками колени, возражала: «Да нет, Сэмми, не так уж он плох. Он меня смешит, а это все-таки плюс».

«Хочешь, чтоб тебя смешили, найми клоуна».

Лейла тогда обняла ее и сказала: «Сэмми, обещай, что всегда будешь прямо говорить, что думаешь. Ты, наверное, права, но я уж, ладно, пройду через это».

Избавление от этого шута стоило Лейле два миллиона долларов.

И наконец, Лейла и Тед. «Сэмми, это не может продолжаться долго. Таких людей не бывает. Что он во мне нашел?»

«Ты что, не в своем уме? Или ты перестала смотреться в зеркало?»

Лейла, всегда такая робкая, когда начинала работу над новым фильмом. «Сэмми, в этой роли я никуда не гожусь. Не надо было за нее браться. Не моя это роль».

«Брось, пожалуйста. Я читала газеты и снимки видела. Ты великолепна».

За эту роль она получила «Оскара».

Но последние несколько лет ей действительно в трех фильмах доставались неподходящие роли. И она страшно нервничала, опасалась за свою карьеру. А любовь ее к Теду по силе чувства равнялась только боязни его потерять. Тут-то Сид и принес пьесу. «Сэмми, честное слово, мне даже играть не придется. Это просто я. Замечательно!»

А дальше — все насмарку. В конце мы все бросили ее, думала Дора. Я болела. Элизабет была на гастролях. Тед постоянно уезжал по делам. И кто-то, хорошо знавший Лейлу, воспользовался ее хрупкостью и беззащитностью и стал наносить ей удар за ударом, посылая эти подлые, злобные письма, она дрогнула, не выстояла, начала пить…

Дора вдруг заметила, что у нее дрожат руки. Она стала смотреть на знаки вдоль шоссе, нет ли рядом какого-нибудь ресторана. Надо остановиться и выпить чашку чаю. Возвратившись в «Кипарисы», она сразу же возьмется за разборку непросмотренной почты.

А уж тогда, когда будут найдены остальные анонимки, Элизабет как-нибудь сумеет устроить, чтобы по ним выследили того, кто их посылал.

Глава 21

Вернувшись к себе, Элизабет нашла на сложенном на кровати купальном халате подколотую к расписанию дня записку от Мин.

«Моя дорогая Элизабет.

От души надеюсь, что, пока ты здесь, пройдешь все процедуры и занятия, предлагаемые нашим санаторием. Как тебе известно, все новые гости, перед тем как приступить к своей программе, должны пройти осмотр у Хельмута. Я тебя к нему записала.

И помни, пожалуйста, что твое здоровье и благополучие составляют мою неотступную заботу».

Письмо было написано от руки витиеватым размашистым почерком Мин. Элизабет быстро проглядела свое расписание. Без четверти девять — консультация у доктора Хельмута фон Шрайбера; класс аэробики — в девять часов; массаж — в 9.30; упражнения на батуте — в 10.00; групповое фигурное плавание — в 10.30 (раньше она сама проводила эти занятия, когда работала здесь); массаж лица — в 11.00; упражнения на бревнах — в 11.30 и травяные обертывания — в полдень. После обеда предполагались горячие соли, маникюр, класс йоги, педикюр, еще два упражнения в бассейне.

Элизабет предпочла бы не встречаться с Хельмутом, но не стала раздувать скандал. Прием у Хельмута был краток. Он проверил у нее пульс, давление, осмотрел кожу, направив яркую лампу.

— У тебя лицо просто точеное, — сказал он ей. — Ты принадлежишь к тем женщинам, которые с возрастом становятся красивее. Это обусловлено строением лицевых костей. — А потом, словно размышляя вслух, пробормотал: — Лейла уж на что немыслимо хороша была, а ее тип красоты из тех, что достигают пика и идут на убыль. Когда она была здесь последний раз, я предложил коллагеновые инъекции, и мы еще планировали заняться глазами. Ты это знала?

— Нет.

Элизабет поймала себя на том, что слова барона вызвали у нее ревность: почему Лейла с ней не поделилась? А может быть, он лжет?

— Прости, — тихо произнес Хельмут. — Я не должен был ее упоминать. Но если ты удивляешься, почему она тебе об этом не рассказывала, то имей в виду: Лейла в последнее время стала болезненно относиться к разнице в возрасте между нею и Тедом. Всего три года. Я уверял ее не кривя душой, уж я-то знаю, что возрастные различия не имеют значения, когда люди любят, но все-таки она из-за этого нервничала. И видеть, как ты день ото дня хорошеешь, в то время как у нее на лице годы уже начали оставлять свои следы, — это ей было нелегко.

Элизабет встала. Кабинет Хельмута, как и все помещения в «Кипарисах», был убран как изящная жилая комната. Диван и кресла обтянуты тканью в сине-зеленых прохладных тонах, портьеры на окне подвязаны и открывают доступ дневному свету, за окном — поле для гольфа и дальше — океан.

Элизабет чувствовала, что Хельмут внимательно разглядывает ее. Все эти щедрые комплименты — лишь сладкая оболочка горькой пилюли. Он хочет, чтобы она поверила, будто Лейла видела в ней соперницу. Но зачем ему это? Он с такой ненавистью смотрел на портрет Лейлы, когда думал, что никто не видит. Должно быть, своими намеками на то, что она начала стареть и дурнеть, он просто мстит ей теперь за колкости и насмешки.

Элизабет представила себе, какой была Лейла: прелестный рот, ослепительная улыбка, изумрудные глаза и огненно-рыжие волосы, рассыпающиеся по плечам. Чтобы как-то справиться с негодованием, Элизабет стала читать висящие по стенам в рамочках рекламные листовки, восхваляющие прелесть «Кипарисов». Одна фраза привлекла ее внимание: «как бабочка на облачке». Откуда-то эти слова ей вроде бы знакомы.

Элизабет потуже перевязала пояс своего махрового халата, повернулась к Хельмуту и с вызовом произнесла:

— Если бы хоть десять процентов женщин, просаживающих деньги в «Кипарисах», обладали малой толикой Лейлиной красоты, вы бы с Мин вылетели в трубу, барон.

Он не ответил.

Народу в женском корпусе было сегодня больше, чем накануне, но все-таки далеко не так много, как в прежние времена. Элизабет переходила от упражнений к процедурам, снова и снова радуясь и физической нагрузке, и возможности расслабиться под умелыми руками косметологов и массажисток. В перерывах она несколько раз сталкивалась с Черил. Так, значит, «опустившаяся пьяница»?.. Элизабет едва кивнула ей, но та, похоже, и не заметила ее холодности. Занята чем-то своим. Еще бы, Тед приехал. И Черил вокруг него увивается.

Алвира Михэн попала с Элизабет в одну группу по аэробике. И оказалась на удивление подвижной и с хорошим чувством ритма. Зачем она только прикалывает свою булавку-солнышко даже на халат? И все время теребит и поправляет, заводя с кем-нибудь разговор. Забавно смотреть, как Черил старается от нее улизнуть, да не тут-то было.

Обедать Элизабет ушла в свой коттедж. А то сядешь за столик у бассейна и как раз наткнешься опять на Теда. Элизабет поела фруктового салата, запивая чаем со льдом, и позвонила в аэропорт, чтобы перезаказать билет. Теперь она сможет улететь в Нью-Йорк в десять утра из Сан-Франциско.

Ей так не терпелось уехать из Нью-Йорка. И вот теперь так же мучительно хочется унести ноги отсюда.

Она накинула халат и пошла опять в женский корпус на послеобеденные занятия. Все утро она старалась прогнать из памяти лицо Теда. И вот оно снова всплыло перед ней. Страдальчески нахмуренное. Озлобленное. Умоляющее. Мстительное. Какое на самом деле было у него выражение? И неужели она теперь должна будет до конца жизни гнать от себя память об этом лице, даже и после суда, и после приговора?

Глава 22

Алвира со вздохом облегчения повалилась на кровать. Ей безумно хотелось вздремнуть хоть полчасика. Но нельзя. Важно надиктовать свои впечатления, пока они свежие. Она стоймя поставила подушку, прислонилась спиной и, взяв в руку диктофон, начала.

«Сейчас четыре часа дня, я у себя в коттедже, отдыхаю. Кончился мой первый день занятий и процедур, и, честно сказать, я просто без задних ног. Давай, давай, давай. Сначала была утренняя прогулка. Потом я вернулась к себе, и горничная вместе с завтраком на подносе принесла мое личное расписание. На завтрак подали одно яйцо между двумя крохотными тостиками из непросеянной пшеницы и кофе. Мое расписание, оно написано на картонке, которую нужно привесить к поясу халата, включает два занятия водной аэробикой, потом йога, массаж лица, общий массаж, два урока танцев, а также душ Шарко, пятнадцать минут парилки и гидромассаж. Водная аэробика — это очень интересно. Все время толкаешь в воде туда-сюда надувной мяч, кажется, чего проще, а у меня болят плечи и на бедрах оказались мускулы, про которые я и не знала, что такие существуют. Йога — это тоже ничего, только у меня не получается согнуть колени в позу лотоса. Танцы проходят весело. Я и вообще-то неплохо умею плясать, хоть себя хвалить не полагается, но тут, при том что на танцах только и нужно было, что скакать на одной ножке да брыкаться, переплясала многих себя помоложе. Мне бы, наверное, надо было пойти в танцевальный ансамбль.

Душ Шарко — это то же самое, чем толпу на улицах разгоняют. То есть направляют на тебя воду из мощного шланга, а ты стоишь, держишься за железную скобу и молишь Бога, чтоб тебя не смыло. Но вроде бы считается, что это разрушает жировые клетки, а если так, я готова, чтобы меня обливали хоть по два раза на дню.

Клиника построена очень занятно. Снаружи корпус как корпус, но внутри все по-особенному. У каждого кабинета свой вход, и обсажен высокой живой изгородью, это чтобы люди, по такому интимному делу, друг с другом не сталкивались. То есть, по мне-то, например, пусть хоть весь мир знает, что мне будут делать коллагеновые инъекции для сглаживания морщин около рта, но я вполне могу понять, если знаменитая красавица вроде Черил Маннинг предпочитает, чтобы это на стало, как говорится, достоянием гласности.

Сегодня утром я была на приеме у барона фон Шрайбера, это по поводу коллагеновых инъекций. Барон — обаятельный мужчина. Такой красивый из себя, и так он склонился к моей ручке, у меня прямо сердце занялось. Если бы я была его женой, то, наверное, вся бы извелась в заботах, как его удержать, тем более при пятнадцати-то годах разницы в возрасте, это надо еще будет проверить, перед тем как сяду писать.

Барон осмотрел мое лицо под сильной лампой и сказал, что у меня кожа замечательно упругая и единственное, что он мне может рекомендовать, помимо массажа, это коллагеновые инъекции. Я ему сообщила, что, когда я собралась сюда ехать, ихняя приемщица, мисс Сэмуелс, велела мне сделать пробы, нет ли у меня аллергии на коллаген. И я сделала. Аллергии у меня нет, но я предупредила, что ужасно боюсь уколов. Сколько он мне их сделает?

Он был очень любезен. Сказал, что многие так же относятся к уколам, как я, и что перед процедурой сестра даст мне выпить двойную дозу валиума, так что, когда он за меня возьмется, я только и почувствую, как будто комарик укусил.

Да, и вот еще что. В кабинете у барона много красивых картин, но мне больше всего понравилась реклама «Кипарисов», которая была напечатана в журналах «Аркитекчурал дайджест», «Таун энд кантри» и «Вог». Он сказал, что листок с этой рекламой висит в каждом коттедже. Там все так изящно написано.

Барону было приятно, что я обратила внимание на эту рекламу. Он сказал, что принимал участие в ее создании».

Глава 23

После обеда до самого ужина Тед занимался в гимнастическом зале мужского корпуса. На пару с Крейгом он работал на веслах в лодке-тренажере, крутил ногами педали велотренажера, переходил от снаряда к снаряду.

Завершить все решили в крытом бассейне. И застали там Сида, который плавал от стены до стены и обратно. Тед сгоряча вызвал их с Крейгом на состязание. Находясь на Гавайях, он тренировался в плавании каждый божий день. Но с трудом только-только обогнал Крейга. Да и Сид, к его удивлению, отстал от него лишь на несколько футов.

— Ты, я вижу, держишь форму, — сказал Тед. Он считал, что Сид ведет малоподвижный образ жизни, но, оказывается, он вон какой здоровяк.

— У меня нашлось время для тренировок. Знаешь, какая это занудная работа — сидеть в офисе и ждать телефонного звонка?

Они, не сговариваясь, отошли подальше от бассейна и уселись в шезлонги, так чтобы никто не подслушал их разговора.

— Вот не думал, что мы тебя здесь застанем, Сид. Когда мы толковали на той неделе, ты даже не заикнулся о том, что собираешься сюда.

Взгляд Крейга был холоден. Сид пожал плечами.

— Но и ты мне тоже не сказал, что ваша компания едет в «Кипарисы». Инициатива не моя. Это Черил надумала. — Он оглянулся на Теда. — Наверное, пронюхала, что ты будешь здесь.

— Мин не так глупа, чтобы проболтаться…

Сид перебил Крейга. Он пальцем поманил официанта, обходившего столики с подносом:

— Перье.

— Три порции, — сказал Крейг.

— Это если ты выпьешь и свою и мою, — раздраженно возразил Тед. — Мне кока-колу, — сказал он официанту.

— Ты же ее никогда не пьешь, — мягко вмешался Крейг, глядя на Теда светло-карими понимающими глазами. И поправился: — Пожалуйста, два перье и один апельсиновый сок.

Сид сделал вид, что не заметил этого дивертисмента. Он возразил:

— Мин не так глупа, чтобы проболтаться, но ты не думаешь, что среди ее служащих есть люди, которые за деньги снабжают сплетнями газетчиков? Вчера утром Черил звонила Беттина Скуда, она вполне могла шепнуть Черил про твой ожидающийся приезд. Да и какая разница? Ну, она снова взялась тебя обхаживать. Это не новость. Ты бы лучше ею воспользовался. Черил до смерти хочется выступить на суде свидетельницей твоей защиты. Если кто-то может убедительно изобразить, как дико вела себя Лейла «У Элейн», то это Черил. И я подтвержу. — Он положил на плечо Теду дружественную ладонь. — Весь этот суд — сплошное безобразие. Мы поможем тебе раздолбать обвинение. Рассчитывай на нас.

— В переводе это означает: ты теперь ему обязан, — рассуждал Крейг по пути к коттеджу Теда. — Не поймайся на его удочку. Ну, он потерял миллион долларов на этой постановке, а ты-то при чем? Ты четыре миллиона потерял, а уговорил тебя их вложить кто? Он.

— Я вложил деньги, потому что прочел пьесу и увидел, что тот, кто ее написал, очень точно передал образ Лейлы, создал характер, одновременно и забавный, и хрупкий, и капризный, и невыносимый, и симпатичный. Спектакль должен был стать ее триумфом.

— Это была ошибка ценой в четыре миллиона, — вздохнул Крейг. — Извини, Тед, но ты ведь платишь мне за то, чтобы я говорил тебе правду.

Генри Бартлет провел первую половину дня в коттедже у Теда за чтением протоколов предварительного судебного слушания и звонками в свою контору на Пятой авеню.

— Если мы остановимся на версии о временном помешательстве, нам понадобится документация об удачных прецедентах, — распорядился он.

На Бартлете были полотняная рубаха с открытым воротом и широкие шорты цвета хаки. Сагиб, подумал Тед. Наверное, на поле для гольфа надевает бриджи.

Стол был завален бумагами — документами, заметками.

— Помнишь, как Лейла, Элизабет, ты да я играли за этим столиком в «скрэббл»? — спросил Тед у Крейга.

— И вы с Лейлой всегда выигрывали. А Элизабет оказывалась в проигрыше, из-за меня. Лейла смеялась: «Бульдоги не знают грамоты».

— Как это надо понимать? — недоуменно спросил Генри.

— А у Нее были свои прозвища для друзей, — объяснил Крейг. — Меня она звала Бульдожка.

— Не уверен, что мне бы это польстило.

— Польстило бы, да еще как. Если Лейла давала тебе прозвище, значит, ты включался в круг ее ближайших друзей.

Так ли это на самом деле? — думал Тед. Если перебрать прозвища, которые она раздавала, то в каждом оказывается второе значение. Орел, например, — красивая, но хищная птица. Бульдог — крепкая собака, знаменитая к тому же «бульдожьей» хваткой.

— Давайте закажем обед сюда, — сказал Генри. — У нас полно работы, хватит до вечера.

Получив свой сандвич с мясом, дичью и зеленью, Тед стал рассказывать о давешней встрече с Элизабет.

— Так что можете забыть свою вчерашнюю идею, — сказал он Бартлету. — Как я и думал, ничего из этого не получится. Если я допущу возможность того, что все-таки поднялся еще раз в квартиру Лейлы, то после показаний Элизабет мне только останется собирать вещи и отправляться за решетку.

Работы им действительно хватило до самого ужина. Генри растолковывал Теду версию временного помешательства.

— Лейла во всеуслышание объявила, что порывает с вами и что она выходит из спектакля, хотя вы вложили в него четыре миллиона. На следующий день вы пришли к ней мириться. Но она продолжала вас оскорблять и требовать, чтобы вы вместе с ней пили алкогольные напитки.

— Я мог скостить себе налоги на эту сумму.

— Вы это знаете. Я это знаю. Но человек на скамье присяжных, который выплачивает за автомобиль в рассрочку, этого не поймет.

— Нет, я отказываюсь допустить, что так или иначе мог убить Лейлу. Даже слышать об этом не желаю.

Лицо Бартлета побагровело.

— Тед, желательно, чтобы вы не забывали: я пытаюсь вам помочь. Ну хорошо, у вас хватило ума выяснить, какова будет реакция Элизабет Лэнг. Стало быть, такой возможности, что вы опять поднялись к Лейле, мы не допускаем. Но если мы не выдвинем версии о временном помрачении рассудка, нам потребуется опровергнуть показания как Элизабет Лэнг, так и очевидицы. Либо помрачение, либо опровержение. Тогда, может быть, что-то удастся. Я уже вам это говорил.

— Есть еще одна возможность, которую мне хотелось бы исследовать, — включился Крейг. — По поводу так называемой очевидицы мы располагаем сведениями по линии психиатрии. Я предлагал прежнему адвокату Теда приставить к ней сыщика, чтобы попытаться нарисовать более полную картину. Я и теперь думаю, что надо это сделать.

— Мысль правильная. — Глаза Бартлета спрятались под нахмуренными бровями. — Жаль, что ее раньше не осуществили.

Это они обо мне говорят, думал Тед. Обсуждают, что можно и чего нельзя сделать, для того чтобы я остался на свободе. А я… меня будто здесь нет. На него медленно накатил тяжелый, мрачный гнев, ставший теперь словно неотъемлемой чертой его личности. Подмывало вскочить, размахнуться, ударить. Кого ударить? Адвоката, который должен выиграть его процесс? Друга, служившего в последние месяцы его глазами, ушами, голосом? Но я не хочу, чтобы они забирали мою судьбу в свои руки, подумал Тед и ощутил едкую горечь во рту. Мне не в чем их винить, но и положиться на них я не могу тоже. Куда ни поверни, а все остается, как я и думал с самого начала: это мое дело и решение его я должен взять на себя.

А Бартлет говорил Крейгу:

— У вас есть на примете сыскное агентство?

— Есть. Несколько. Мы прибегали к их услугам, когда возникали проблемы внутри фирмы и надо было обойтись без огласки.

Он перечислил названия сыскных агентств.

Бартлет кивнул.

— Солидные конторы. Подумайте, которой из них лучше поручить это дело. Мне надо выяснить относительно Салли Росс следующее: на пьет ли она; есть ли у нее друзья, с которыми она делится своими переживаниями; не обсуждала ли она с кем-нибудь этот случай; не был ли кто-нибудь с нею в тот вечер, когда погибла Лейла Ласаль. Помните, о том, что Росс находилась в тот вечер дома, известно исключительно из ее собственных показаний, всеми принятых на веру. Она заявила, что как раз выглянула в окно, когда Лейла вылетела через ограждение террасы, — он оглянулся на Теда, — при содействии Тедди или без оного.

Когда без четверти пять Крейг и Генри наконец ушли, Тед чувствовал себя совершенно измочаленным. Он машинально включил телевизор и немедленно выключил. Едва ли от сентиментального телесериала у него прояснится в голове. Пройтись бы — это другое дело. Куда-нибудь далеко-далеко, где можно вдохнуть соленый океанский воздух, и, может быть, пройтись мимо дома деда и бабки, где Теду случалось подолгу гостить ребенком.

Вместо всего этого он выбрал душ. Войдя в ванную, он постоял минуту, разглядывая свое отражение в зеркальной стене над большой мраморной раковиной. Блестки седины на висках. Страдальчески сдвинутые брови. Напряженные складки у рта. Стресс — явление и душевное и физическое. Утром по радио выступал популярный лектор по психологии, и Тед запомнил эту фразу. Что верно, то верно, подумал он теперь.

Крейг предлагал, чтобы они поселились вместе в одном коттедже с двумя спальнями. Но Тед тогда промолчал, и Крейг, по-видимому, понял его без слов. Больше речь об этом не заходила.

Хорошо бы все люди без слов понимали потребность другого в свободном пространстве. Тед разделся, запихал одежду в короб для стирки. И криво усмехнулся, вспомнив, как его покойная жена Кэти отучала его от привычки оставлять скинутую одежду прямо на полу. «Даже если твои родители — очень богатые люди, все равно свинство, чтобы другие подбирали за тобой грязное белье», — сердилась она.

«Но ведь это грязное белье — не чье-нибудь, а такого выдающегося человека, как я».

Он зарывался лицом в ее волосы, вдыхал запах ее духов, вернее, туалетной воды за двадцать долларов. «Не трать напрасно деньги, — говорила она. — Я не пользуюсь дорогими духами. Они меня подавляют».

От ледяного душа унялась тупая, пульсирующая головная боль. Тед немного пришел в себя, надел мохнатый халат и заказал по телефону чая со льдом. Приятно было бы сейчас посидеть за стаканом чая на веранде. Но лучше не рисковать. А то кто-нибудь, проходя мимо, еще вздумает завязать разговор. Черил, например. Как раз в ее духе — «случайно» оказаться по соседству. Господи, неужели она никогда не выбросит из головы их мимолетную давнишнюю связь? Красивая женщина, занятная и не лицемерка, надо отдать ей должное, но даже не виси над ним этот суд, он все равно ни при каких обстоятельствах больше с ней дела иметь бы не стал.

Тед сел на диван и поглядел в окно. Высоко над пенным океанским прибоем преспокойно кружились чайки, не доступные ни сокрушительным ударам волн, ни их засасывающей силе, влекущей в глубину, на дно.

Снова эта назойливая мысль о суде. У Теда опять выступили на лбу капли пота. Он вскочил с дивана и распахнул дверь на боковую террасу. Конец августа всегда приносит благодатную прохладу. Тед положил ладони на перила.

Когда он начал сознавать, что у них с Лейлой все-таки ничего не выйдет? Это недоверие к мужчинам, укоренившееся в ее голове, постепенно стало невыносимым. Не потому ли он, отмахнувшись от предостережений Крейга, вложил в ее спектакль четыре миллиона? Может быть, подсознательно надеялся, что под влиянием шумного успеха Лейла сама откажется брать на себя обязательства, диктуемые общественным положением его жены, матери его будущих детей? Лейла была актриса, актриса прежде всего, актриса до глубины своего существа. Она говорила, что хочет ребенка, но это были пустые слова. Свой материнский инстинкт она утолила заботами об Элизабет.

Солнце уже клонилось к океанскому горизонту. Воздух наполнил стрекот цикад и кузнечиков. Наступал вечер. Ужин. Тед представил себе лица за столом. У Мин и Хельмута деланные улыбки и озабоченные глаза. Крейг, постоянно лезущий в душу. Сид, этот хоть и бодрился, а видно, что нервничает. Интересно, сколько он задолжал сомнительным людям, чтобы вложить деньги в спектакль? И сколько найдется теперь перезанять? Много ли будут стоить его показания? Черил, вся такая обольстительная. Алвира Михэн, все время теребящая дурацкую булавку у горла, а у самой от любопытства глаза на лбу. Генри, наблюдающий через стеклянную перегородку за Элизабет. Элизабет, презрительно и холодно разглядывающая их всех.

Тед посмотрел вниз. Его коттедж стоял на крутом береговом склоне, под террасой — обрыв футов в десять. Внизу кусты, усеянные красными цветами. Их вид подтолкнул воображение, и Тед метнулся обратно в комнату.

Когда пришла горничная с холодным чаем, он еще весь дрожал. Он ушел в спальню, бросился на необъятную кровать прямо поверх тонкого шелкового покрывала. Скорей бы уж остался позади сегодняшний ужин. И сегодняшний вечер со всем, чем он грозит.

Губы Теда изогнулись в мрачном подобии улыбки. Почему он так торопит время? А интересно, что дают на ужин в тюрьме?

В его распоряжении будет много вечеров, чтобы это выяснить.

Глава 24

Дора добралась до «Кипарисов» в половине третьего дня, занесла к себе чемоданы и пошла в приемную.

С позволения Мин мешки с непрочтенными письмами почитателей Лейлы хранились там в стенном шкафу. Дора доставала их, сколько ухватит рука, и держала в нижнем ящике письменного стола. Она знала, что огромная Лейлина корреспонденция действовала Минне на нервы. Но теперь ей было не до того: пусть Мин злится, на здоровье. У Доры осталась еще половина свободного дня, и за это время необходимо отыскать, если они есть, другие анонимные письма.

Она в десятый раз пробежала глазами уже найденную анонимку. Чем больше вчитываешься, тем больше крепнет ощущение, что какая-то доля правды в том, что там написано, все-таки есть. Лейла была счастлива с Тедом, но последние ее три или четыре фильма получились неудачными, это ее угнетало, она мрачнела и все чаще срывалась на скандалы. А Теда это, Дора видела, все больше раздражало. Может быть, и вправду у него появилась другая женщина?

Именно такое предположение сделала бы и Лейла, попадись ей в руки подобное письмо, одно или тем более целая серия. Этим можно было бы объяснить ее состояние в последние месяцы: она стала беспокойна, была подавлена, начала пить. Раньше она часто говорила: «На всем свете есть два человека, которым я верю безоглядно, — Воробышек и Орел. Да теперь вот еще ты прибавилась, Сэмми». Дора была польщена. «А Королева Елизавета (так она называла Мин), она что угодно для меня сделает, но при условии, что это ей принесет доллар-другой прибыли и Игрушечный солдатик не против».

Дора вошла в контору и убедилась, к своей радости, что Мин и Хельмута на месте нет. День за окнами стоял солнечный, с океана дул легкий бриз. Далеко внизу на прибрежных скалах виднелись бурые, рыжие, зеленые пятна прибрежных водорослей, питающихся водой и воздухом. Элизабет и Тед были как вода и воздух для Лейлы.

Оставалось еще два неразобранных мешка писем. На чем только не писали Лейлины почитатели, — от линованного листка из школьной тетрадки до раздушенной дорогой почтовой бумаги, изготовленной на заказ. Дора подхватила охапку и отнесла на свой стол.

Дело это было кропотливое. Другое анонимное письмо может быть не обязательно составлено как уже найденное, из букв и слов, вырезанных из печатного текста. Она сначала перебрала те, что уже распечатаны и просмотрены Лейлой. Первые сорок минут поисков никакого результата не дали. Письма были в основном стандартные: «Вы — моя любимая актриса… Я назвала дочь в Вашу честь… Я видела Вас в «Джонни Карсоне», Вы такая красивая и забавная…» Но встречались и резкие, неодобрительные отзывы: «Последний раз отдаю пятерку за билет на Вашу картину. Дрянной фильм… Вы вообще-то читаете сценарии, Лейла, или просто играете что дают?»

Сосредоточившись на своем деле, Дора и не заметила, как пришли Мин и Хельмут. Только что она сидела одна во всей конторе и вдруг поднимает глаза, а Мин и Хельмут подходят к ее столу. Дора постаралась естественно улыбнуться и незаметно сунула анонимное письмо в стопку.

Видно было, что Мин сильно расстроена. Она даже не обратила внимания на то, что Дора приехала раньше времени.

— Дора, достаньте мне папку с документами по банному корпусу.

Дора встала и пошла к шкафу. Мин ждала. Дора подала папку, Хельмут протянул было руку, но Мин, бледная как смерть, поспешила ее перехватить. Хельмут похлопал ее по плечу:

— Минна, прошу тебя, вредно так волноваться.

Мин не отозвалась.

— Пойдем в кабинет, — сказала она Доре.

— Сейчас, только приберу тут. — Дора кивнула на свой стол.

— Не важно. Теперь это уже не имеет значения.

Ничего не поделаешь. Если сейчас взять письмо и спрятать в ящик, Мин пожелает узнать, что это. Дора пригладила волосы и пошла следом за Мин и Хельмутом в их кабинет. У них что-то приключилось, очевидно серьезное и имеющее отношение к «римским термам».

Мин прошла, села за стол и, открыв папку, принялась просматривать бумаги. Почти все они были счетами от подрядчика.

— «Пятьсот тысяч наличными», «Триста тысяч наличными», «Двадцать пять тысяч…», — читала она вслух, и голос у нее звучал все пронзительнее. — А теперь еще четыреста тысяч долларов, чтобы он мог приступить к оформлению интерьера.

Мин захлопнула папку и стукнула по ней кулаком.

Дора побежала принести воды со льдом из холодильника. Хельмут подскочил к Мин сзади, принялся гладить ей виски, тихо, убаюкивающе приговаривая:

— Тс-с-с, Минна, Минна, расслабься, подумай о чем-нибудь приятном, не то у тебя повысится давление.

Дора подала ей стакан и с презрением посмотрела на Хельмута. Этот транжира сведет Мин в могилу своими дурацкими фантазиями! Мин была совершенно права, когда предложила устроить на северной половине парка самоокупаемый доступный оздоровительный центр. Это был бы выход. Сейчас на курорты ездят не только светские дамы, но и простые секретарши. Но нет, этот напыщенный болван уговорил ее лучше построить бани. «Таким образом мы заявим о себе на весь мир!» — без конца повторял он, убеждая жену залезть в долги. Финансовое положение «Кипарисов» Доре было известно ничуть не хуже, чем самим владельцам. Долго они так не продержатся. Она прервала бормотание Хельмута:

— Надо немедленно прекратить работы в банном корпусе, — деловито предложила она. — Фасад закончен, так что вида он не испортит. Можно сказать, что мрамор, заказанный для интерьеров, пока не доставлен. И никто ничего не заподозрит. С подрядчиком на сегодняшний день расчеты произведены, верно?

— Почти, — кивнул Хельмут и улыбнулся так радостно, словно Дора решила необыкновенно сложную задачу. — Дора совершенно права, Минна. Мы отложим окончание работ над «римскими термами».

Но Мин будто не слышала.

— Хочу еще раз внимательнее проверить все цифры, — сказала она, и следующие полчаса они вдвоем, Дора и Мин, голова к голове сопоставляли контракты, сметы, суммы. В какой-то момент сначала Мин, потом Хельмут выходили из комнаты. Только бы они не заглянули ко мне, молила Бога Дора. Она знала, что Мин, чуть успокоившись, придет в негодование при виде беспорядка в приемной.

Наконец Мин отодвинула от себя планы и кальки:

— Я хочу потолковать с юристом. Мне кажется, что у этого подрядчика, черт бы его подрал, есть перерасходы на каждой стадии работы.

— У этого подрядчика есть душа, — сказал Хельмут. — Он понимает и чувствует общий замысел. Минна, мы приостанавливаем работы в помещении бань. Дора права. Мы представим наши трудности добродетелями. Мы просто вынуждены ждать, пока прибудет партия каррарского мрамора. Иначе как на каррарский мы не согласны. Вот так. И нас будут уважать за бескомпромиссность. Либхен, неужели ты не поняла до сих пор, что внушить желание не менее важно, чем его удовлетворить?

Дора вдруг ощутила еще чье-то присутствие. Оглянулась — в дверях, вырисовываясь изысканно округлыми контурами, стояла Черил. Брови ее были насмешливо вздернуты.

— Я, кажется, не вовремя? — игриво спросила Черил. И не дожидаясь ответа, развинченной походкой подошла и склонилась над столом. — О, я вижу, вы Тут разглядываете планы «римских терм». Ну-ка, ну-ка. Четыре бассейна, парилка, сауны, дополнительные массажные кабинеты. И, смотрите-ка, спальни! Чудесно будет вздремнуть часок после утомительной минеральной ванны. Это мне нравится, ей-богу. Между прочим, влетит, наверно, в копеечку наполнять ванны естественной минеральной водой. Будете производить поддельную или качать по трубам прямо из Баден-Бадена? — Она грациозно выпрямилась. — Сдается мне, вам тут очень даже кстати пришлись бы небольшие инвестиции. А знаете, Тед уважает мое мнение. Он очень даже ко мне прислушивался, покуда Лейла не вонзила в него клыки. Ну, пока. Увидимся за ужином! — Но в дверях она обернулась и добавила через плечо: — Кстати, Мин, дорогая, я оставила на Дорином столе счет. Не сомневаюсь, что мне его принесли просто по недоразумению. Вы, конечно, пригласили меня в качестве бесплатной гостьи, не правда ли?

Черил оставила счет у нее на столе! А это значит, что она и почту на столе пересмотрела. Дора хорошо знает Черил. И наверное, она видела то письмо к Лейле.

Мин обратила взор на Хельмута. В глазах ее стояли слезы бессилия.

— Чует, что мы прогораем. С нее вполне станется нашептать газетчикам. Так что у нас теперь на шее еще одна нахлебница, будет наведываться как к себе домой!

Подавленная, она начала запихивать бумаги обратно в папку.

Дора приняла у нее папку, отнесла к себе и поставила на место в шкаф. Она сильно разволновалась. Письма в беспорядке валялись на столе, но то анонимное — исчезло.

Огорченная, Дора попробовала прикинуть, какие неприятности могут за этим последовать. Будут шантажировать Теда? Или письмо выкрал автор, чтобы его не выследили?

Надо же было ей взяться перечитывать его, как раз когда вошли Мин и Хельмут! Дора села за стол и только тут заметила прислоненный к настольному календарю счет на имя Черил за неделю пребывания в «Кипарисах».

Поперек шла надпись рукою Черил: «Оплачено сполна».

Глава 25

В 6.30 в коттедже Элизабет зазвонил телефон. Голос Мин произнес:

— Элизабет, я хочу, чтобы ты сегодня поужинала со мной и Хельмутом. Тед, его адвокат, Крейг, Сид и Черил на весь вечер уезжают.

Все это было сказано обычным характерным для Мин властным тоном, не допускающим никаких возражений. Но прежде чем Элизабет успела ответить, Мин добавила уже гораздо мягче:

— Ну пожалуйста, Элизабет. Ты же утром уезжаешь. Мы совсем не успели повидаться.

— Какая-нибудь твоя очередная затея, Мин?

— Я очень сожалею, что устроила вчера вашу встречу. И могу только просить у тебя прощения.

Это было сказано с искренним раскаянием, и Элизабет поневоле почувствовала жалость к бывшей подруге своей сестры. Если Мин больше нравится верить в невиновность Теда, пусть верит. Ее затея свести их с Тедом была возмутительна, но что поделаешь, Мин есть Мин.

— Ты точно знаешь, что никого из них вечером не будет?

— Точно. Сядь за наш стол, Элизабет. Завтра ты уедешь. А я до сих пор и словом не перекинулась с тобой.

Это звучало так жалобно, совсем не в манере Мин. И действительно, за ужином они получат последнюю возможность побыть вместе. Кроме того, перспектива ужина в одиночку Элизабет тоже не особенно прельщала.

Все это время после обеда она занималась в оздоровительном центре: приняла соляной прогрев, проработала два комплекса упражнений на вытяжку, сделала педикюр и маникюр, посетила занятия йогой — там надо было освободиться от всяких мыслей, но, как она ни старалась подчиниться успокоительным наставлениям инструктора, ничего не получалось. Опять и опять ей слышались слова Теда: «А если я и поднялся к ней снова… Может быть, я пытался удержать, спасти ее?».

— Элизабет?..

Она сжала пальцами телефонную трубку и огляделась. Взгляд отдыхал на ласкающем одноцветном убранстве. «Зелень Лейлы» — так называла этот оттенок Мин. Конечно, Мин слишком много на себя взяла, и это безобразие, но как бы то ни было, а Лейлу она любила. Элизабет ответила по телефону, что принимает приглашение.

В просторной ванной комнате помещались заглубленная ванна, душевая кабина, гидромассажное устройство и индивидуальный парогенератор. Элизабет решила завершить санаторный день по-Лейлиному. Легла в ванну и включила одновременно пар и гидромассаж. С закрытыми глазами, откинув голову на мягкий подголовник, она расслабилась, почувствовала, как под вращающейся водяной струей в клубах пара уходит мучительное напряжение.

Ей снова подумалось, что вся эта роскошь стоит, должно быть, безумных денег. Мин, наверное, просаживает унаследованные миллионы с головокружительной быстротой. Этим же встревожены, как она успела заметить, и все старые служащие в «Кипарисах». Маникюрша Рита почти дословно повторила ей то, что накануне говорила массажистка: «Уверяю тебя, Элизабет, без Лейлы в «Кипарисах» жизнь потихоньку замирает. Охотники за знаменитостями теперь едут в Ла Коста. Бывают еще иногда фигуры, но, говорят, добрая половина этой публики живет здесь бесплатно».

Через двадцать минут пар автоматически отключился. Элизабет сделала над собой усилие, поднялась, стала под холодный душ, через несколько минут, запахнувшись в купальный халат, с полотенцем на голове, она вышла из ванной. Встретив здесь Теда, она так возмутилась, что совершенно упустила из виду еще одно странное обстоятельство. Мин по-настоящему любила Лейлу, и горе ее, когда Лейла умерла, было неподдельным. А вот Хельмут… Как он злобно глядел на портрет Лейлы! Как хитро намекал, что Лейла начала дурнеть! Откуда столько яда? Не из-за того же, что Лейла над ним подтрунивала и звала его Игрушечный солдатик? Он всегда сам смеялся, когда слышал ее шутки. Один раз он даже приехал к Лейле ужинать в высоком кивере, как у оловянного солдатика.

«Проезжал мимо костюмерного магазина, увидел эту вещь на витрине и не смог устоять перед соблазном», — объяснил он, и все зааплодировали. А Лейла, отсмеявшись, расцеловала его и сказала: «Вы парень что надо, ваше сиятельство господин барон».

Тогда что могло вызвать его злобу? Элизабет старательно вытерла полотенцем волосы, зачесала назад и заколола узлом. Накладывая блеск на губы и румяна на щеки, она словно услышала голос Лейлы: «Воробышек, ей-богу, ты хорошеешь день ото дня. Повезло тебе, что наша мать крутила роман с сенатором Лэнгом, когда зачала тебя. Другие-то приятели у нее, помнишь, какие были? Представь, если бы ты родилась от Мэтта».

Прошлым летом во время гастролей Элизабет заглянула в Луисвилле в редакцию ведущей газеты и посмотрела материалы на Эверетта Лэнга. Некролог о нем был опубликован за четыре года до того. Оттуда она вычитала сведения о его семье, образовании, блестящей женитьбе, деятельности в конгрессе. Приглядевшись к его фотографии, Элизабет увидела мужской вариант своего собственного лица… Сложилась бы ее жизнь иначе, будь она знакома со своим отцом… Элизабет отогнала эту абстрактную мысль.

А реальность была такова, что в «Кипарисах» к ужину полагалось элегантно одеваться. Элизабет решила надеть платье прямого покроя из белого джерси с плетеным поясом и серебряные босоножки. Тед и остальные из его компании, должно быть, поехали в монтерейский «Консервный завод», раньше это был его любимый ресторан.

Один раз, три года назад, когда Лейле пришлось внезапно уехать, надо было срочно доснимать какие-то сцены, Тед взял с собой в «Консервный завод» Элизабет. Они тогда просидели несколько часов, разговаривали. Тед рассказывал, как ребенком ездил в Монтерей к бабушке и деду; рассказал про то, как его мать покончила с собой, когда ему было двенадцать, и как он всей душой ненавидел своего отца. И про автомобильную катастрофу, унесшую жизни его жены и сына. «Я ничего на мог делать, — вспоминал он. — Почти два года я жил как во сне. Если бы не Крейг, пришлось бы мою работу передать кому-нибудь другому. Крейг делал все вместо меня. Он выражал мое мнение в делах. Он просто был мною».

А на следующий день он ей сказал:

— Ты слишком хорошо умеешь слушать.

Ему было неловко, что он так много рассказал ей о себе.

Элизабет вышла из коттеджа, когда час коктейля уже приближался к концу. И еще задержалась на дорожке, ведущей к главному корпусу. Здание было все освещено, люди на веранде стояли группами по двое, по трое со стаканами псевдококтейлей в руках, потягивали питье через соломинки, разговаривали, смеялись, отходили, менялись местами.

А в черной пустоте неба сияли потрясающие осенние звезды, вдоль дорожек лучились фонари, освещая снизу кусты в цвету, и доносился плеск тихоокеанского прибоя, мирно шлепающего по песчаной отмели. Позади главного корпуса высилось здание бань, черная мраморная коробка в отсветах ночных огней.

Где мое место, смятенно думала Элизабет. Работая в Европе, она забывала это чувство отрезанности, обособленности от людей, которое угнетало ее последние месяцы. И как только отснятая пленка легла в коробки, со всех ног устремилась домой, веря, что нью-йоркская квартира послужит ей добрым пристанищем и что знакомые улицы приветливо встретят ее, вернувшуюся из-за океана. Но уже через десять минут ее подмывало бежать, бежать без оглядки, и она ухватилась за приглашение Мин как за спасательный круг. А теперь опять считает часы, когда можно будет вернуться в Нью-Йорк, в свою одинокую квартиру. Кажется, у нее нигде нет дома на белом свете.

Успокоит ли ее суд, когда он наконец состоится и будет позади? Принесет ли свободу сознание, что она помогла покарать убийцу сестры? Сможет ли она снова нормально общаться с людьми, сможет ли начать новую, обыкновенную жизнь?

— Простите, — произнес голос у нее за спиной. Позади на дорожке ждала молодая пара. Элизабет узнала мужчину — молодого теннисного чемпиона. Господи, она же не дает им пройти.

— Извините меня — проговорила она. — Я задумалась.

Элизабет отступила в сторону, и теннисный чемпион с девушкой, равнодушно улыбнувшись, прошли мимо. Она побрела следом. Дошла до конца дорожки, поднялась по ступеням веранды. Приблизился официант с подносом. Она взяла бокал и быстро отошла к перилам. Не хватало духу для светской болтовни.

Мин и Хельмут, жизнерадостные, непринужденные, расхаживали среди гостей. Мин была ослепительна в длинной расклешенной блузе из желтого атласа и с крупными брильянтовыми серьгами в ушах, свисающими чуть не до плеч. Элизабет с удивлением заметила, что Мин на самом деле вполне стройная, иллюзию грузности создавали большой бюст и властные манеры.

Хельмут выглядел как всегда безупречно: синий шелковый пиджак, светло-серые мягкие брюки. Он источал обаяние, склоняясь над ручками дам, улыбаясь, вздергивал дугообразную бровь. Настоящий аристократ.

Но почему он ненавидит Лейлу?

Столовые залы были сегодня декорированы в оранжево-розовом цвете: розовые скатерти и салфетки, букеты нежно-оранжевых роз посреди каждого стола, ленноксовский фарфор с тонким бело-розовым орнаментом. Стол хозяев был накрыт на четверых. Подходя, Элизабет заметила, как старший официант тронул Мин за рукав и отвел к телефонному аппарату у своего поста.

Вид у Мин, когда она, поговорив, возвратилась к столу, был заметно раздосадованный. Тем не менее Элизабет она непритворно обрадовалась:

— Элизабет, наконец-то мы сможем немного поболтать. Я, правда, хотела устроить тебе и Сэмми приятный сюрприз. Она приехала сегодня раньше, чем условились. Но, видно, не заметила моей записки и не знала, что ты здесь. Я ее пригласила поужинать вместе с нами, но она позвонила сказать, что не очень хорошо себя чувствует. А узнав, что ты здесь, просила передать, что зайдет к тебе после ужина.

— Она нездорова? — обеспокоенно спросила Элизабет.

— Долго ехала, устала. Но все равно ведь поужинать-то надо. Могла бы сделать над собой усилие.

Больше эту тему Мин явно не намерена была обсуждать. Она опытным взглядом обводила все вокруг. И горе тому официанту, который держался не так почтительно, как следовало, у кого брякнули тарелки или ложки, выплеснулся суп, кто задел ногой за стул с сидящим гостем.

Совсем не в духе Мин было пригласить за свой стол Сэмми, подумала Элизабет. А может быть, Мин догадалась, что у Элизабет есть особая причина искать встречи с Сэмми, и ей хотелось узнать, в чем дело? Но проницательная Сэмми не попалась на эту удочку?

— Прошу меня простить за опоздание, — проговорила появившаяся Алвира Михэн и рывком пододвинула стул, прежде чем успел подскочить официант, чтобы усадить ее. — Мне косметичка накладывала грим после того, как я уже оделась, — жизнерадостно объяснила она. — Как, по-вашему, ничего? — На Алвире было бежевое платье-рубаха с глубоким круглым вырезом, шитое коричневыми бусинами, по виду очень дорогое. — Вот, купила в здешнем бутике. У вас тут отличные вещи продают. Что косметичка советовала, я все и приобрела. Спасибо ей за помощь.

Подошел Хельмут. Элизабет с интересом наблюдала за выражением лица Мин. Дело в том, что за стол Мин и Хельмута людей приглашали, а миссис Михэн этого явно не знала. Мин могла бы ей объяснить и отсадить ее куда-нибудь. Но с другой стороны, миссис Михэн проживает в самом дорогом коттедже и покупает направо и налево все, что попадется на глаза, обидеть такую клиентку было бы непростительной глупостью. Мин натянуто улыбнулась.

— Вы чудесно выглядите, — похвалила она Алвиру. — Завтра я сама помогу вам сделать еще некоторые покупки.

— Это очень мило с вашей стороны. — Алвира потеребила булавку на груди и обратилась к Хельмуту: — Барон, должна вам сказать, я читала рекламу, что в рамочке на стенке висит.

— Да?

Послышалось это Элизабет или в самом деле в его голосе зазвучала какая-то неожиданная настороженность?

— И позвольте мне сказать, все, что вы там пишете про ваш санаторий, — истинная правда. Помните, как там сказано: «Через неделю вы будете чувствовать себя легко и упоительно, как бабочка на облачке».

— Да, текст рекламы содержит нечто в этом роде.

— Но вы это сами написали, вы же мне говорили.

— Да, я сказал, что принимал участие. Вообще у нас есть рекламное агентство.

— Какие пустяки, Хельмут. Ведь миссис Михэн вполне согласна с этим текстом. Вы совершенно правы, миссис Михэн, мой муж человек творческий. Он лично пишет ежеутренние приветствия нашим отдыхающим, а когда десять лет назад мы переоборудовали отель в санаторий, он решительно отверг текст, который нам представило агентство, и все переписал наново. Эта реклама получила много призов, и поэтому мы ее повесили в каждом коттедже.

— И конечно, она привлекла сюда немало знаменитостей, — убежденно провозгласила Алвира. — Я бы рада была хоть мухой на стене подслушать их разговоры, — и с улыбкой обернулась к Хельмуту, — или бабочкой на облачке.

Только когда подали низкокалорийный мусс, Элизабет сообразила, как ловко миссис Михэн вызвала Мин и Хельмута на откровенный разговор. Они ей нарассказали таких историй, которых Элизабет никогда не слышала. Например, как один миллионер прикатил в день открытия на велосипеде, а «роллс-ройс» величественно двигался позади; или как из Индии чартерным рейсом прилетел самолет за бесценными бриллиантами, которые забыла на краю бассейна жена магараджи.

Напоследок, когда уже поднимались из-за стола, Алвира спросила:

— А кого из отдыхавших у вас знаменитостей вы считаете самой ослепительной звездой?

Не задумываясь, даже не обменявшись взглядом, оба в один голос ответили:

— Лейлу Ласаль.

Элизабет, неизвестно почему, пробрала дрожь.

Элизабет не осталась пить кофе и слушать музыку. Вернувшись к себе, она сразу же набрала номер Сэмми. Трубку никто не взял. Элизабет удивилась, позвонила в офис.

Ответил взволнованный голос Сэмми:

— Элизабет, я чуть в обморок не упала, когда узнала от Мин, что ты здесь! Да нет, со мной все в порядке. Сейчас прибегу.

Десять минут спустя Элизабет распахнула двери коттеджа и обняла гостью — узкоплечую, хрупкую женщину, преданную секретаршу своей сестры.

Они уселись друг против дружки, и Элизабет пригляделась к Доре. Ее поразило, как сильно та изменилась за последнее время.

— Знаю, — усмехнулась Дора. — Я выгляжу не особенно хорошо.

— Совсем нехорошо, Сэмми. А как ты на самом деле себя чувствуешь?

Дора пожала плечами:

— Все не могу избавиться от мысли, что это я виновата. Тебя не было, а я как-то день ото дня не замечала происходящей с Лейлой перемены. Увидела, только когда она приехала навестить меня в больнице. Что-то на нее разрушительно действовало, угнетало ее. Но она не захотела говорить по душам. Надо было мне связаться с тобой. А я ее подвела, недосмотрела. И теперь должна во что бы то ни стало докопаться, что с ней случилось, не успокоюсь, пока на выясню.

Слезы навернулись на глаза Элизабет.

— Ты поосторожней со мной, а то я чуть что — разливаюсь в три ручья. Целый год боялась выйти без темных очков, в любую минуту могла расплакаться. Они у меня так и назывались «очки для слез». — Элизабет сжала ладони. — Сэмми, скажи мне ты: есть хоть какая-то вероятность, что я не права насчет Теда? Во времени я ошибиться не могла. А если он столкнул Лейлу с террасы, он должен за это поплатиться. Но… а вдруг он хотел ее удержать? Что могло ее до этого довести? Почему она начала пить? Ты же слышала, как ей были раньше отвратительны пьянчужки. В тот вечер, за несколько минут до ее смерти, я с ней так жестоко разговаривала. Как она когда-то разговаривала с нашей матерью, чтобы причинить ей боль, заставить ее опомниться, увидеть, что она с собой делает. Может быть, если бы я была добрее, если бы расспросила ее, пожалела…

Они протянули друг к другу руки. Дора обняла Элизабет, ощутила дрожь в ее юном стройном теле и вспомнила ее девочкой-подростком, так боготворившей старшую сестру.

— Воробышек, — проговорила она, машинально назвав ее именем, полученным от Лейлы, — что бы сказала нам Лейла, если бы послушала наши разговоры?

— Она бы сказала: «Перестаньте охать и сделайте что-нибудь», — ответила Элизабет, вытерла глаза и попыталась улыбнуться.

— Вот именно. — Дора торопливым нервным движением пригладила серебрящиеся пряди, которые всегда выбивались у нее из пучка. — Давай припомним, когда все это с ней началось? До того, как ты уехала на гастроли?

Элизабет свела брови к переносице, стараясь сосредоточиться на одном, отбросить из памяти ненужное.

— Перед самым моим отъездом прибыло наконец оформленное свидетельство о разводе. У нее был разговор со счетоводом, я впервые за много лет видела ее встревоженной из-за денег. Она мне сказала: «Воробышек, я назарабатывала чертову уймищу денег и вот теперь, представь, оказалась на мели». Что-то в этом роде.

Я ей ответила, что два негодных мужа хоть кого разорят, но что, по-моему, быть женой мультимиллионера — не такая уж безнадежная мель. А она на это: «Ведь Тед действительно меня любит, правда?» Я ей говорю: «Перестань, пожалуйста, а то ты его своим недоверием отпугнешь. Он от тебя без ума. Ты поди попробуй сама заработать четыре миллиона, которые он в тебя вложил!»

— А она что на это? — спросила Дора.

— Рассмеялась своим знаменитым роскошным смехом и сказала: «Как всегда, ты права, Воробышек». Она была очень воодушевлена работой над пьесой.

— Ну а потом ты уехала, я заболела, Тед отправился в деловую поездку, и кто-то начал сживать Лейлу со свету. — Дора сунула руку в карман вязаной кофты. — То анонимное письмо, про которое я тебе писала, у меня сегодня со стола украли. Но незадолго до твоего звонка я нашла среди Лейлиной почты другое. Его она тоже не успела прочесть, конверт не распечатан, но текст достаточно красноречив.

Элизабет с ужасом читала и перечитывала неровные, кое-как наклеенные строки:

«Лейла!

Неужели ты не видишь, что Тед не чает как от тебя избавиться? И его новой приятельнице надоело ждать. Те четыре миллиона были прощальным подарком. Ты такой суммы не стоишь. Смотри, не просади их, дорогуша.

По слухам, пьеса у вас — барахло. А ты на десять лет старше, чем нужно для главной роли.

Твой друг».

Дора увидела, как лицо Элизабет стало мертвенно-бледным.

— Лейла этого не читала? — тихо спросила Элизабет.

— Нет. Но я думаю, она получила изрядное количество таких писем.

— А то, первое письмо, кто мог его выкрасть сегодня?

Дора коротко рассказала ей о стычке по поводу затрат на бани и о неожиданном приходе Черил.

— Что Черил подходила к моему столу, это бесспорно, она положила там счет. Но и любой человек мог свободно войти и взять письмо.

— Что ж, на Черил это вполне похоже. — Элизабет брезгливо, за уголок, подняла письмо. — Может быть, есть способ ее как-то выследить?

— По отпечаткам пальцев?

— Да. И по наклеенным буквам. Если удастся определить, из каких журналов и газет они вырезаны, это уже может кое-что дать. Подожди-ка. — Элизабет вынесла из спальни кусок прозрачного целлофана и аккуратно завернула анонимное письмо. — Я узнаю, куда это надо послать, чтобы выяснили.

Затем она снова села и сложила ладони на коленях.

— Сэмми, ты помнишь, что именно было написано в пропавшем письме?

— По-моему, да.

— Тогда напиши мне. Сейчас, подожди, там в столе есть бумага.

Дора взялась писать, поправляла, вычеркивала и наконец вручила листок Элизабет.

— Вот так более или менее.

«Лейла!

Сколько раз тебе писать? Неужели трудно понять, что ты Теду осточертела? Его новая подружка — красавица и гораздо моложе тебя. Тебе же сказано, ее колье подходит к браслету, который он подарил тебе. Но оно в два раза дороже и в десять раз красивее. А твой спектакль, говорят, никуда не годится.

Ты бы хоть роль учила получше.

Скоро напишу еще.

Твой друг».

Элизабет внимательно перечитала записанный Дорой текст.

— А этот браслет, Сэмми, когда Тед ей его подарил?

— После Рождества. На годовщину их первого свидания. Она сразу положила его в сейф, потому что начинались репетиции и было ясно, что носить его не придется.

— Я как раз об этом. Сколько людей могло знать про браслет? Тед преподнес его Лейле во время званого ужина. Кто там присутствовал?

— Кто обычно — Мин, Хельмут, Крейг, Черил, Сид, Тед. И ты да я.

— И эти же люди знали, сколько Тед вложил в спектакль. Он ведь не хотел это афишировать, помнишь? Сэмми, ты уже всю Лейлину почту перебрала?

— Один мешок я открыла только сегодня вечером, и еще один остался нетронутый. Большой, там, может быть, писем шестьсот или семьсот.

— Завтра утром я приду, помогу тебе их перебрать. Подумай, Сэмми, постарайся получше представить себе: кто мог слать эти письма? Мин и Хельмут не имели отношения к спектаклю, и им было выгодно, чтобы Тед и Лейла приезжали сюда и привлекали отдыхающих. Сид вложил в постановку миллион. Крейг держался так, будто те четыре миллиона вынуты из его личного кармана. Он бы ни за что не рискнул провалом спектакля. А вот Черил не могла простить Лейле, что она увела у нее Теда. И что стала суперзвездой. Черил знала, чем можно причинить Лейле боль. И сегодня если кому-то нужно было изъять эти письма, то именно ей.

— Зачем они ей могли понадобиться?

Элизабет медленно встала, отошла к окну, раздвинула шторы. За окном сияла ослепительная звездная ночь.

— Потому что если докопаются до нее, то погибла ее артистическая карьера. Как к ней отнесется публика, когда узнает, что Лейла причисляла ее к кругу своих друзей, а она сознательно довела ее до самоубийства.

— Элизабет, ты слышала, что ты сказала?

Элизабет обернулась:

— По-твоему, я не права?

— Ты сейчас признала, что Лейла могла покончить с собой.

Элизабет вскрикнула. Сделала несколько шагов поперек комнаты и, упав на колени, зарылась лицом в юбку Сэмми.

— Сэмми, помоги мне! — взмолилась она. — Я уж и не знаю, во что верить. И не знаю, как мне быть.

Глава 26

Мысль поехать куда-нибудь ужинать и пригласить с собой Черил и Сида принадлежала Генри Бартлету. Тед попробовал было возразить, что предпочитает не связываться с Черил, но Генри оборвал его:

— Тедди, независимо от ваших предпочтений вы все равно с ней связаны. Она и Сид Мелник могут послужить вам очень важными свидетелями.

— Не вижу в чем.

— Если мы не допускаем, что вы могли снова подняться к Лейле, значит, мы должны будем доказать, что Элизабет Лэнг неточна в определении времени своего телефонного звонка сестре, и убедить присяжных, что Лейла могла совершить самоубийство.

— Но есть же очевидица.

— Она просто увидела, как колышется дерево в кадке. И живое воображение подсказало ей, что это вы боретесь с Лейлой. Она же на психучете.

Поехали на «Консервный завод». В знаменитом ресторане было полно веселых, шумных посетителей, но Крейг заранее позвонил и заказал столик, и их посадили у окна, за которым открывался широкий вид на Монтерейскую гавань. Черил проскользнула на стул рядом с Тедом. Положила ладонь на его колено.

— Совсем как в прежние времена, — шепнула она.

На ней были короткая, оголяющая живот безрукавка из серебряных и золотых нитей и в тон ей брюки в обтяжку. Тихий гул сопровождал Черил через весь ресторанный зал.

За полтора года, с тех пор как они не виделись, Черил звонила Теду несчетное количество раз, но он не ответил ни на один звонок. Однако сейчас, чувствуя шевеление ее теплых пальцев на своем колене, он подумал, что, возможно, дурак он был, что отказывался от даримого. Черил даст любые показания, какие понадобятся для его защиты. Любые — но какой ценой?

Сид, Бартлет и Крейг были заметно рады очутиться после «Кипарисов» в настоящем ресторане.

— Погодите, попробуете, чем здесь кормят, — сказал Сид Бартлету, — тогда поймете, какие бывают морские продукты.

Подошел официант. Генри заказал «Джони Уокера», черный ярлык. Безупречно сидящий бежево-зеленый льняной пиджак, коричневая спортивная рубашка и шоколадные брюки — все на нем было явно сшито на заказ. Холеная седая шевелюра живописно контрастировала со здоровым загаром на гладком молодом лице. Тед без труда представил себе его обращающимся к присяжным с разъяснениями, с лестью, с издевкой. Покоритель публики. И это, очевидно, на пользу его подзащитному, в данном случае — ему, Теду. Но всегда ли? Тед заказал было водочный мартини, но тут же переменил заказ на пиво. Не время туманить себе мозги. Было еще только семь часов, рановато для ужина. Это он вытащил их всех раньше времени. Крейг и Сид о чем-то оживленно разговаривали. У Сида вид был почти веселый. Почем нынче свидетельские показания? — подумал Тед. Лейлу надо будет изобразить маниакальной алкоголичкой. Но это все может еще дать обратный эффект, ребята, и расплачиваться тогда придется мне.

Крейг расспрашивал Сида о работе его агентства, выражал сочувствие по поводу потери денег из-за провала спектакля.

— Мы тоже погорели основательно, — сказал Крейг. И, тепло улыбаясь, посмотрел на Черил: — А ты, Черил, мы считаем, молоток, что попыталась спасти тонущий корабль.

Господи, уж об этом-то хоть бы не говорил! Тед прикусил губу, чтобы не наорать на Крейга. Но за столом все жизнерадостно улыбались. А он чувствовал себя тут чужим, эдаким неопознанным летающим объектом. Он ощущал на себе взгляды сидящих за другими столиками. Представлял себе, как они вполголоса переговариваются: «На той неделе начинается суд над ним… Вы как считаете, он виновен?.. С его деньгами выйдет, небось, сухим из воды. Всегда так бывает».

Не обязательно.

Тед с досадой посмотрел за окно. Гавань забита до отказа.

Суда, суденышки, лодки. Яхты. Мама всегда, когда только могла, привозила его в Монтерей. Единственное место на земле, где она чувствовала себя счастливой.

Он услышал, как Крейг объясняет Генри Бартлету:

— Мать Теда была родом из здешних краев.

И Тед опять ощутил глухое раздражение, которое в последнее время вызывал у него Крейг. Когда это началось? На Гавайях? Или еще раньше? Не читай мои мысли. Не говори за меня. Я не могу этого больше выносить! Лейла, бывало, у него спрашивала, не осточертело ли ему, что Бульдожка всегда таскается за ним по пятам?..

Принесли выпивку. Дальше разговор повел Бартлет:

— Как вы знаете, вы все внесены в список потенциальных свидетелей в пользу Тедди. Вы можете дать показания о том, что имело место «У Элейн». Но это могут и еще добрых две сотни присутствовавших. С вашей помощью я рассчитываю нарисовать более полный портрет Лейлы. Ее общественное, так сказать, лицо известно всем. Но вам известно и то, что она была женщина нервная, страдала от постоянной неуверенности в себе, ее преследовал страх провала.

— Защита по типу Мерилин Монро, — вставил Сид. — Какие только подробности ее смерти ни выплывали наружу, а все согласились на том, что она покончила о собой.

— Вот именно. — Бартлет подарил Сиду одобрительную улыбку. — Но встает вопрос мотива. Сид, расскажите мне, что это была за пьеса.

Сид пожал плечами:

— Пьеса была подходящая. Будто про Лейлу написанная. Ей понравилась. Репетиции пошли как по маслу. Я ей говорил, что спектакль можно будет выпустить прямо через неделю. Но потом что-то случилось. Она приехала в театр в девять утра совершенно сама не своя. И все покатилось по нисходящей.

— Страхи перед премьерой?

— Боязнь сцены — вещь обычная. Ею страдают многие. Хелен Хайс всегда рвало перед началом спектакля. Джимми Стюарт, закончив фильм, считал, что все, больше его никогда не пригласят сниматься. Лейлу тоже рвало, и она тоже нервничала. Обычное явление в шоубизнесе.

— Вот этого я как раз не хочу от вас слышать в суде, — резко оборвал Сида Генри. — Мне нужен портрет женщины, которая слишком много пила и переживала глубокую депрессию.

К Черил подошел мальчик-подросток.

— Пожалуйста, не могли бы вы дать мне автограф? — попросил он и положил перед нею листок с ресторанным меню.

— Конечно, — широко улыбнулась Черил и нацарапала свою подпись.

— Это правда, что вы будете играть Аманду в следующих сериях?

— Скрести пальцы и плюнь через плечо. Я надеюсь.

Черил упивалась поклонением подростка.

— Вы будете лучше всех. Большое спасибо.

— Заснять бы этот разговор на видеопленку и послать Бобу Кенигу, — сухо сказал Сид.

— А когда это станет известно? — поинтересовался Крейг.

— Через пару-тройку дней, я думаю.

Крейг поднял стакан:

— За Аманду.

Черил повернулась к Теду:

— Ты разве не хочешь выпить за то, чтобы мне повезло?

Он тоже поднял стакан:

— Обязательно.

Он сказал это от души. Откровенная боязливая надежда в ее взгляде по-своему трогала. Лейла всегда затмевала Черил. Что заставляло их поддерживать эту пародию на дружбу? Или постоянные попытки Черил взять верх, переплюнуть Лейлу служили ей вызовом, подстегивали, заставляли выкладываться?

Черил, должно быть, прочла сочувствие в его лице. Ее губы коснулись его щеки. Он не отстранился.

Когда подали кофе, Черил облокотилась обеими руками на стол, положила подбородок на ладони. Шампанское затуманило ее взор, в нем словно бы тлели тайные обещания. Не совсем внятно, театральным шепотом она спросила Бартлета:

— А что, если Лейла думала, что Тед хочет бросить ее ради другой женщины? Это подкрепит версию о самоубийстве?

— У меня не было другой женщины, — твердо сказал Тед.

— Но, милый, это же не исповедь. Ты вообще не должен будешь ничего говорить, — спокойно возразила Черил. — Ответьте мне, Генри.

— Имея доказательство того, что у Теда появился интерес на стороне, о чем стало известно Лейле, мы получим причину ее подавленности. Кроме того, это опровергает версию обвинения, будто Тед убил Лейлу из-за того, что она его отвергла. Вы, кажется, хотите сказать, что у вас что-то было с Тедом перед тем, как Лейла умерла? — с надеждой в голосе спросил Генри.

— Отвечу я, — вмешался Тед. — Ничего подобного.

— Вы плохо слушали, — сказала Черил. — Я говорю, может быть, найдутся доказательства, что Лейла вообразила, будто Тед собрался бросить ее ради другой женщины.

— Черил, ты бы лучше прикусила язык, ей-богу, — забеспокоился Сид. — Болтаешь сама не знаешь что. Поехали домой, собирайся. Ты просто выпила лишнего.

— Ты совершенно прав, — дружелюбно кивнула Черил. — Ты редко бываешь прав, милый Сид, но сейчас — спору нет.

— Минуточку, — остановил их Бартлет. — Черил, если это не просто игра в слова, давайте лучше карты на стол. Все, что может пролить свет на душевное состояние Лейлы, чрезвычайно важно для защиты Теда. Что вы имеете в виду, говоря о доказательствах?

— Наверное, ничего, что могло бы вас заинтересовать, — ответила Черил. — Отложим до утра, ладно?

Крейг сделал знак официанту.

— Боюсь, что этот разговор — пустая трата времени.

В половине десятого лимузин доставил всю компанию обратно в санаторий.

— Хочу, чтобы Тед проводил меня до моего коттеджа, — капризно произнесла Черил.

— Я сам тебя доведу, — сказал Сид.

— А я хочу, чтобы Тед.

Она шла по дорожке, прильнув к Теду. Из главного корпуса как раз выходили после концерта любители музыки.

— Правда, приятно, что мы провели вечер вместе? — мурлыкала Черил.

— Слушай, Черил, «доказательство», о котором ты говорила, что это еще за выдумка?

Он отвел пышное облако волос от ее лица.

— Мне нравится, когда ты касаешься моих волос. — Они уже стояли на крыльце. — Зайдем ко мне, милый.

— Нет. Спокойной ночи.

Она притянула вниз его голову, губы их почти соприкоснулись. В звездном свете жарко горели ее глаза. Притворяется она, что ли, что пьяна?

— Милый, — страстно дыша, шепнула Черил, — неужели ты не понял, что от меня одной только зависит, сможешь ли ты уйти с суда свободным человеком?

Крейг и Бартлет простились с Сидом и пошли к своим коттеджам. Бартлет был явно доволен проведенным вечером.

— Похоже, Тедди наконец раскумекал что к чему. Заполучить эту красотку в качестве свидетельницы защиты очень важно.

— А как вы относитесь к ее намекам насчет другой женщины Теда?

— Сказки. Хочет, наверное, чтобы ей поручили сыграть эту роль.

— Понятно. Если у него хватит ума, он так и сделает.

Они подошли к коттеджу Крейга.

— Я хотел бы зайти к вам на минуту, — сказал Генри. — Редкая возможность поговорить с глазу на глаз.

Внутри он огляделся:

— Смотрите-ка, убранство совсем в другом духе.

— Да, это Миннин деревенский стиль в мужском исполнении, — пояснил Крейг. — Она все предусмотрела: сосновая мебель, дощатый пол. Даже кровать с металлической сеткой. Меня она каждый раз поселяет в такие номера. Видимо, про себя считает простым парнем.

— А вы не простой парень?

— Думаю, что нет. Но, даже если я и предпочитаю спать на широких кроватях с пружинным матрасом, все-таки тут уровень комфорта повыше, чем на углу авеню Б. и Девятой улицы, где была кулинарная лавочка моего папаши.

Генри Бартлет внимательнее пригляделся к Крейгу. «Бульдожка» — очень точное прозвище, подумалось ему. Палевые волосы, желтоватый цвет лица, толстые щеки, которые непременно обвиснут брылами, стоит ему хоть немного прибавить в весе. Основательный человек. Хорошо иметь такого на своей стороне.

— Повезло Теду, что у него есть вы, — сказал Бартлет. — По-моему, он вас не ценит.

— Ошибаетесь. Просто мне теперь приходится подменять Теда в разных мероприятиях, а ему это неприятно. Вот он и переносит раздражение на меня. Я в его глазах как бы символ переделки, в которую он попал.

Крейг открыл дверцу чулана, вытащил чемодан.

— Я тоже, как и вы, езжу со своими припасами. — Он налил в рюмки коньяк, протянул одну Бартлету, затем уселся на диван и стал согревать в ладонях тонкое стекло рюмки со спиртным. — Сейчас приведу вам наглядный пример. Моя двоюродная сестра попала в автомобильную катастрофу и год пролежала на спине в больнице. Мать сбилась с ног, ухаживая за ее детьми. И что бы вы думали? Сестра ревновала. Говорила, что мать заняла ее место. Вот так же и у нас с Тедом. Но стоило сестре выйти из больницы и очутиться дома, и она уже не находила слов, чтобы воздать хвалу своей матушке. Когда Теда оправдают, у нас с ним опять все будет по-хорошему. И поверьте, я бы сто раз предпочел терпеть его нападки, чем очутиться сейчас на его месте.

Бартлет подумал, что, пожалуй, слишком поторопился, сочтя Крейга Бэбкока самодовольным лакеем. Вот что значит излишняя поспешность суждений. Тщательно выбирая слова, он произнес:

— Я понял, что вы имеете в виду, и нахожу ваши суждения весьма проницательными.

— Вопреки ожиданиям? — усмехнулся Крейг.

Но Бартлет счел разумным пропустить это язвительное замечание мимо ушей.

— Одновременно я начинаю оптимистичнее оценивать наше дело. Я думаю, мы сумеем построить такую защиту, чтобы по меньшей мере посеять зерно сомнения в головах у присяжных. А как насчет сыскного агентства?

— Все сделано. Два детектива выясняют все об этой мадам Росс. Третий следует за ней по пятам. Возможно, это перебор, но мало ли что.

— Нельзя считать лишним ничего, что может пойти на пользу делу. — Бартлет направился к дверям. — Как вы, вероятно, заметили, Тед Уинтерс меня терпеть не может, видимо, по той же причине, по которой он рявкает на нас. Мы оба хотим, чтобы он вышел из заседания суда свободным человеком. Но одно направление защиты мне до сегодняшнего вечера не приходило в голову: а если действительно убедить присяжных, что незадолго до гибели Лейлы Ласаль Тед и Черил снова сошлись и деньги, которые он вложил в постановку, — это, так сказать, отступное Лейле? — Бартлет распахнул входную дверь и оглянулся с порога: — Отложим до завтра, выспимся, а утром приходите ко мне с продуманным планом действий. — Он умолк, задумался. — Необходимо только убедить Теда, чтобы он согласился на сотрудничество.

Когда Сид вошел к себе, красная лампочка на телефоне мигала. Он сразу нутром почувствовал, что это Боб Кёниг. Президент компании «Уорлд Моушн Пикчерс» славился тем, что звонил по делам в нерабочее время. А это могло значить только одно: решение относительно Черил и роли Аманды принято. Сид сразу вспотел.

Одной рукой он потянулся за сигаретой, другой взялся за трубку. И буркнув: «Сид Мелник», зажал трубку щекой и плечом и успел раскурить сигарету.

— Хорошо, что ты связался со мной сегодня, Сид. А то я уже перенес разговор на шесть часов утра.

— Я бы уже не спал. Кто может спать в нашем бизнесе?

— Лично я сплю как бревно. Сид, у меня к тебе пара вопросов.

Сид уже был уверен, что с ролью для Черил ничего не вышло. Даже красный огонек на телефоне мигал как-то зловеще. Но у Боба, оказывается, к нему вопросы. То есть решение еще не принято.

Он ясно представил себе, как на том конце телефонного провода Боб сидит дома, развалясь в кожаном вращающемся библиотечном кресле. Боб не из тех, кто руководствуется сантиментами, недаром он сумел занять место президента большой киностудии. Пробы, которые сделала Черил, были отличные, с надеждой подумал Сид. Что же дальше?

— Давай сюда свои вопросы, — сказал Сид притворно развязным тоном.

— Мы все еще не можем выбрать между Черил и Марго Дрешер. Ты ведь знаешь, запустить сериал — дело непростое. У Марго — имя. Черил прекрасно вышла на пробах, возможно даже лучше, чем Марго, хотя я откажусь от этих слов, если что. Но Черил за последние годы ничего выдающегося не сделала, и ей все время припоминают провал на Бродвее.

Опять эта проклятая пьеса. Перед глазами Сида проплыло лицо Лейлы. Как она тогда орала на него «У Элейн»! У него руки чесались шмякнуть ее по голове чем-нибудь тяжелым, чтобы навсегда замолчал этот издевательский, убийственный голос.

— Спектакль ставился под Лейлу. А что в последний момент ввели Черил, это целиком моя вина.

— Сид, это мы, ты да я, уже все обговорили. Буду с тобой предельно откровенен. В прошлом году, как писали все светские обозреватели, у Марго Дрешер были кое-какие неприятности с наркотиками. Публика теперь неважно относится к кинозвездам, которые половину жизни проводят в реабилитационных центрах для наркоманов. Я хочу, чтобы ты сказал мне начистоту. За Черил не числится ничего такого, что может поставить нас в неловкое положение, если мы остановим выбор на ней?

Сид сдавил телефонную трубку. Черил вырывается вперед! От взыгравшей надежды в висках у него застучало. Ладони намокли.

— Боб, я клянусь тебе…

— Все клянутся мне. Лучше возьми себя в руки и скажи правду. Если я решусь выбрать Черил, это не аукнется мне? Смотри, Сид, а то можешь поставить на себе крест, имей в виду.

— Клянусь. Клянусь могилой матери.

Положив трубку, Сид сидел на диване, сгорбившись и закрыв лицо ладонями. Потная одежда липла к телу. Перед ним опять замаячило золотое колечко — только руку протянуть!

Но на этот раз спасение должна принести не Лейла, а Черил.

Глава 27

Уходя от Элизабет, Дора сунула в карман своей кофты полиэтиленовый пакет с анонимным письмом. Они решили, что Дора снимет с него копию у себя в офисе, а утром Элизабет отвезет оригинал к шерифу в Салинас.

Окружной шериф Скотт Элсхорн часто приезжал ужинать в «Кипарисы». Он дружил еще с первым мужем Мин. На его здравый смысл и тактичное молчание всегда можно было положиться, если случалось что-нибудь из ряда вон выходящее, вроде пропажи драгоценностей. Лейла его обожала.

— Понимаешь, драгоценности — одно дело, анонимки — совсем другое, — задумчиво проговорила Дора.

— Понимаю. Но Скотт хотя бы посоветует, куда сунуться с этим письмом. То ли на экспертизу отправить, то ли сразу передать окружному прокурору в Нью-Йорке. В любом случае, я хочу, чтобы у меня осталась копия.

— Тогда это надо сделать сегодня же вечером, пока Мин нет в офисе. Не дай Бог, если оно попадется ей на глаза. Мы не можем так рисковать.

Она собралась уходить.

— Ты не веришь, что Тед виновен, Сэмми? — Элизабет обняла ее за плечи.

— В чем? В преднамеренном убийстве? Нет, в это я не могу поверить. Даже если он кем-то увлекся, какой ему смысл убивать Лейлу.

Доре все равно надо вернуться в офис. Стол ее завален письмами, на полу мешки с неразобранной корреспонденцией. Если Мин увидит, ее удар хватит.

На тумбочке рядом со столом стоит на подносе почти нетронутый обед. Странно, последние дни ей совсем не хочется есть. Семьдесят один год это, конечно, возраст, но дело не в нем. Она еще не оправилась после операции, а тут смерть Лейлы… И она не выдержала, сломалась. Жизнь как-то утратила прелесть, пропал прежний азарт, которым ее все время поддразнивала Лейла.

Ксерокс был закамуфлирован под старинный ларец орехового дерева. Дора откинула крышку, включила аппарат, вытащила из кармана пакет и достала письмо, осторожно держа его за самые краешки. Она торопилась. Кто знает, вдруг Мин все-таки взбредет в голову спуститься в офис. Хельмут, конечно, заперся у себя в кабинете. У него бессонница, и он по ночам читает.

Дора бросила рассеянный взгляд в полуотворенное окно. Гулкий рев океана, соленый морской запах бодрили ее. Даже порыв холодного ветра, от которого она поежилась, был скорее приятен. Но что же заставило ее насторожиться?

К этому часу все уже разошлись по домам. В зашторенных окнах зажглись огни. В отдалении можно было различить очертания столиков под тентами вокруг «Олимпийского бассейна». Слева на фоне неба вздымался темный силуэт «римских терм». Ночь, похоже, будет туманная. И сейчас уже ничего не разглядишь. Дора высунулась из окна. Кто-то идет, но не по дорожке, а в тени кипарисов, будто боится, что его увидят. Она поправила очки. Вот удивительно: он в костюме для подводного плавания и с аквалангом за спиной. Что он делает в парке? Кажется, направляется к «Олимпийскому бассейну».

Элизабет сказала, что пойдет плавать. Дору вдруг охватил безотчетный страх. Она сунула письмо в карман и сколько хватило резвости в ревматических суставах заторопилась вон из офиса, вниз по лестнице, через темный вестибюль и в боковую дверь, которой обычно мало кто пользовался, — наружу. Человек с аквалангом подходил к «римским термам». Дора заспешила ему наперерез. «Наверное, школьник, в это время их много приезжает и ночует в «Пляжной будке». И случается они залезают в парк, чтобы поплавать в «Олимпийском бассейне». Но если Элизабет там одна…» При этой мысли Доре стало не по себе.

Она взглянула в его сторону и поняла, что он ее заметил. Внезапно показался свет фар — сюда к ним снизу от ворот приближалась мототележка сторожа. Человек с аквалангом побежал к «римским термам». Дора видела, что дверь туда приоткрыта. Наверное, этот растяпа Хельмут не потрудился вечером ее закрыть.

Дора торопилась. Колени у нее дрожали. Сейчас подъедет сторож, думала она, и мы его поймаем.

Немного поколебавшись, она шагнула внутрь здания бань. Вестибюль представлял собой огромное открытое сверху помещение. В дальнем конце — две симметричные лестницы. Здесь было довольно светло — снаружи на деревьях висели китайские фонарики. Никого нет… Дора заметила кое-какие новшества, появившиеся за то время, что она сюда не заглядывала.

Слева в арочном проеме мелькнул луч электрического фонарика. Там находятся раздевалки, а за ними — один из бассейнов с морской водой.

Доре вдруг стало страшно. Она решила выйти и подождать сторожа.

— Дора, сюда!

Слава Богу, знакомый голос. Она почувствовала облегчение и одновременно слабость. Осторожно, почти на ощупь, пересекла полутемный вестибюль, раздевалку и очутилась в зале, предназначенном для закрытого бассейна.

Он ее ждал с фонариком в руке. Черный костюм для подводного плавания, толстые защитные очки, привычный наклон головы, внезапно вскинутая рука с фонариком… Дора невольно попятилась.

— Ради Бога, убери фонарь. Я ничего не вижу, — сказала она.

Рука, огромная, страшная, в толстой черной перчатке тянется к ее горлу. Слепящий свет бьет прямо в глаза. Дора в испуге делает еще шаг назад. Поднимает руки, прикрывая голову. И не замечает, как выпало из кармана засунутое впопыхах письмо. Ощутив пустоту под ногами, она опрокидывается назад и летит вниз.

Она ударилась головой о край бетонной плиты, не убранной со дна бассейна. «Так вот кто убил Лейлу…» — успевает она подумать.

Глава 28

Элизабет плавала взад-вперед, не сбавляя темпа, выкладываясь полностью. Туман начал рассеиваться, зыбкие клочья, только что одевавшие все вокруг, быстро таяли. Элизабет больше нравилось, когда ничего не видно — можно сосредоточиться. Она заставляла работать каждую клеточку своего тела, понимая что физическая нагрузка снимет в конце концов накопившееся нервное возбуждение.

Доплыв до конца бассейна, она прикасалась рукой к стенке, делала вдох, перекувыркивалась и бешеным брассом плыла обратно. Сердце стучало как сумасшедшее. Нельзя так. Элизабет уже давно по-настоящему не тренировалась. Но она все подстегивала и подстегивала себя, стараясь обогнать собственные мысли. Наконец, почувствовав, что начинает успокаиваться, Элизабет перевернулась на спину и поплыла, описывая руками медленные круги. Письма. Одно у них есть; одно кто-то взял; сколько-то еще, наверное, в неразобранной почте. И еще те, что прочла и уничтожила Лейла. Почему она мне ни словом не обмолвилась? Почему скрыла их от меня? Я ведь всегда была для нее отдушиной. Громоотводом. Сколько раз она говорила, что, не будь меня, она была бы куда более уязвима. Для той же критики, например.

Значит, Лейла верила, что у Теда кто-то есть, и тут уже ничего не поделаешь. Но Сэмми права. Зачем ему в таком случае убивать Лейлу?

Однако я тоже не могла ошибиться: я слышала его голос ровно в 9.30. Ну а вдруг он просто не смог удержать Лейлу? Она вырвалась от него и бросилась с террасы. А с ним случился шок. Вдруг на самоубийство ее толкнули эти письма… Я должна узнать, кто их писал.

Пора, подумала Элизабет. Она смертельно устала, но чувствовала, что наконец немного успокоилась. Утром они с Сэмми просмотрят оставшуюся почту. Потом она отвезет это письмо Скотту Элсхорну. Может быть, он скажет, чтобы она сразу передала его нью-йоркскому окружному прокурору. Выходит, она обеспечивает Теду алиби? Но с кем же все-таки у него роман?

Она по лесенке выбралась из бассейна. Ее пробрала дрожь. Как сильно похолодало! Она не рассчитывала пробыть здесь так долго. Накинув халат, она достала из кармана часы. Светящийся циферблат показывал половину одиннадцатого.

Что-то зашуршало, как ей показалось, за кипарисами, окаймляющими площадку вокруг бассейна.

— Кто там?

И сама услышала, как испуганно звучит у нее голос. Не дождавшись ответа, она подошла к живой изгороди, вгляделась в темноту. Кипарисы казались неправдоподобно огромными, зловещими. Не слышалось ни звука. Только тихий шелест ветвей. Холодный морской ветер крепчал. Да, конечно, это просто ветер, с облегчением подумала Элизабет.

Она запахнула халат и накинула капюшон.

Однако неясное ощущение тревоги ее не покидало, и она торопливо зашагала к своему коттеджу.

Он даже не прикоснулся к Сэмми. Но это ничего не значит. Все равно начнут выяснять, что она делала в «римских термах». Если бы не открытая дверь — будь она проклята! — он бы сюда не сунулся. Ему бы забежать за угол, черта с два она бы его догнала.

Пропадай теперь из-за пустяка!

Но вот что письмо оказалось при ней и выпало из кармана, это повезло. Просто редкая удача. Уничтожить его? Или нет? Тут надо еще подумать. Пока что он сунул его за пазуху. Дверь закрыл на защелку. Сторож, поколесив наобум по парку, укатил восвояси и сегодня сюда не вернется. Крадучись, затаив дыхание, он направился к бассейну. Там ли она? Скорее всего да. Но стоит ли ему сегодня пытаться?.. Сразу два несчастных случая. Подозрительно. Что опаснее: рискнуть или оставить ее в живых? Но когда обнаружат тело Сэмми, Элизабет начнет докапываться. Видела ли она письмо?

Он услышал плеск воды в бассейне и тихо вышел из-за кипариса. Как она быстро плывет! Придется подождать, пока не сбавит темп. Пока не устанет. А теперь, пожалуй, пора. Два не связанных между собой несчастных случая в один вечер. То-то подымется суета! О нем никто и не подумает. Он сделал шаг к краю бассейна.

И увидел его. Стоит в кустах и наблюдает за ней. Что он здесь делает? Охраняет ее? Или тоже решил, что она слишком для него опасна?

Влажно блеснула черная резина — человек в подводном костюме скрылся за кипарисами и исчез в ночи.

Глава 29

Вторник, 1 сентября

Цитата дня:

Тебе, самой лучшей, самой прекрасной, в ком моя радость и счастье.

Шарль Бодлер

Доброе утро, bon matin, наши дорогие гости!

Сегодня немного свежее, так что вперед, навстречу бодрящему солнечному ветру.

Для любителей природы после обеда состоится тридцатиминутная пешая прогулка по нашему живописному тихоокеанскому пляжу с целью ознакомления с дикой флорой нашего любимого Монтерейского побережья. Желающих приглашают собраться в 12.30 у главных ворот, где вас будет ждать наш экскурсовод.

Мимолетная мысль. Сегодня у нас особенно изысканное вечернее меню, поэтому наденьте на этот пир гурманов самую красивую и нарядную одежду и знайте, что наши сказочные угощения тщательно сбалансированы по количеству потребляемых калорий.

Восхитительная мысль. Красота — в глазах смотрящего, это так. Но когда вы смотрите в зеркало, она в ваших глазах.

Барон и баронесса Хельмут фон Шрайбер

Первый проблеск зари застал Минну лежащей с широко открытыми глазами в огромной супружеской кровати под балдахином. Осторожно, чтобы не потревожить Хельмута, она повернулась на бок, приподнялась на локте. Красивый мужчина Хельмут, даже когда спит. Он лежал лицом к ней, выбросив вперед, словно протягивая к ней, руку, однако дышал теперь спокойно, ровно.

Но так было не всю ночь. Мин не заметила, когда он лег, но в два часа она проснулась от того, что он метался во сне, что-то глухо и сердито бормоча. Она прислушалась и разобрала: «Сволочь Лейла! Вот сволочь!» После этого ей было уже не до сна.

Она тогда положила ему ладонь на плечо, тихонько шепнула: «Тс-с-с! Тише, тише…» И он в конце концов успокоился, притих. Припомнит ли Хельмут утром свой давешний сон и как он бранился? Она не подала вида, что слышала его слова. Правду он все равно не скажет. Что-то было между ним и Лейлой. С одной только стороны?

От этого не легче.

Утренний свет, теперь больше золотистый, чем розовый, заливал спальню. Мин осторожно слезла с кровати. Несмотря на сердечную муку, она поневоле залюбовалась прекрасной комнатой. Мебель и цветовую гамму подбирал Хельмут. Кто еще мог бы додуматься до такого поразительного сочетания нежно-абрикосовых атласных портьер и покрывала на кровати с глубоким иссиня-фиолетовым тоном ковра?

Долго ли еще ей жить здесь? Возможно, что нынешний сезон — последний. Но ничего, напомнила она себе, ведь есть миллион долларов в швейцарском банке. Одних процентов будет достаточно.

Достаточно — смотря для кого. Ей-то — может быть. А Хельмуту — никогда! Она все эти годы отдавала себе отчет в том, что немалую толику ее привлекательности для него составляет этот санаторий, возможность расхаживать по-хозяйски среди здешних красот, якшаться со знаменитостями. Не думает же она, что он удовлетворится сравнительно скромным образом жизни вдвоем со стареющей женой?

Мин, бесшумно ступая, пересекла спальню, надела халат и спустилась по лестнице вниз. Хельмут проспит еще полчаса. Ей всегда приходится будить его в половине седьмого. Хватит времени, чтобы без риска просмотреть кое-какие бумаги и в первую голову — счета «Американ экспресс». Последние недели перед гибелью Лейлы Хельмут часто уезжал по разным делам. То его приглашали произнести речь на каких-то врачебных съездах и семинарах, то надо было лететь куда-то участвовать в благотворительных балах, на которые он подписывался среди первых. Все это полезно для дела. Но чем еще он занимался, когда бывал на Восточном побережье? В это время как раз и Тед много разъезжал. Мин понимала своего мужа. Для Хельмута в откровенном пренебрежении Лейлы содержался вызов. Выходит, он ездил к ней?

Вечером накануне гибели Лейлы они присутствовали на просмотре ее спектакля. Потом были в ресторане «У Элейн». Ночевали в «Плаза», утром улетели в Бостон для участия в благотворительном обеде. А в 6.30 вечера Хельмут посадил жену на самолет до Сан-Франциско. А сам? Вернулся ли он из аэропорта в Бостон, где его ждали на банкете, или же семичасовым «шаттлом» улетел в Нью-Йорк?

Это предположение не давало Минне покоя. В двенадцать ночи по калифорнийскому времени, в три утра по восточному, Хельмут ей позвонил, чтобы удостовериться, что она уже дома. Она решила, что он звонит из бостонского отеля.

Но это можно проверить.

Спустившись по лестнице, Мин повернула налево и с ключом в руке подошла к двери офиса. Однако дверь оказалась незаперта. То, что Мин увидела внутри, возмутило ее до глубины души. Свет все еще горел, на Дорином столе, с краю, стоял поднос с грязной посудой, сам стол был завален письмами, а на полу стояли пластиковые почтовые мешки, содержимое которых частично вывалилось на пол. В полуоткрытое окно задувал холодный утренний ветер и шуршал бумагами на столе. Даже ксерокс был не выключен.

Мин решительно прошла к столу, проглядела адреса на конвертах. Все письма — Лейле, от почитателей. Мин сердито поджала губы. Да еще это недопустимо скорбное выражение лица, с которым Дора и сейчас пишет ответы Лейлиным обожателям. Безобразие. Но до сих пор она хотя бы не захламляла этим мусором офис. Нет уж, довольно — впредь, если ей хочется заниматься Лейлиной корреспонденцией, пусть забирает все к себе в комнату. И точка. А может, вообще пора уже избавляться от тех, кто так поклоняется Лейлиной памяти. Что, если бы сюда вздумала заглянуть Черил? Она бы сделала много ценных находок, роясь в чужих личных делах. Дора, должно быть, заработалась, устала и решила прийти прибраться с утра пораньше. Но оставить включенным свет и ксерокс — это уже непростительно. Надо будет до обеда выбрать время и предупредить ее, чтобы готовилась к уходу на пенсию.

А сейчас Мин займется тем, ради чего пришла. В архивном помещении она вытащила папку с надписью: «Дорожные издержки; барон фон Шрайбер». И через две минуты нашла то, что искала. Счет за телефонный звонок в ночь смерти Лейлы с Восточного побережья домой был занесен на его кредитную карточку.

Звонок был из Нью-Йорка.

Глава 30

Сморенная усталостью, Элизабет все-таки заснула. Но спала беспокойно, мучили сновидения: Лейла стоит перед мешком с письмами; читает письма; плачет. «Я никому не могу довериться… Никому!»

Утром у Элизабет и в мыслях не было выйти со всеми на прогулку. Она приняла душ, собрала волосы в узел на макушке, натянула тренировочный костюм и, переждав, пока группа гуляющих отправится в путь, побежала к главному корпусу. Она знала, что в самом начале восьмого Сэмми уже всегда можно застать на рабочем месте.

Вид приемной ее потряс — груды и мешки писем, наваленные на Дорином столе и на полу вокруг. Посреди стола белел большой лист бумаги, на нем зловещая надпись: «Прошу зайти ко мне», и подписано: «Мин». Значит, Мин уже видела, что тут творится.

Но как не похоже на Сэмми! Сколько лет Элизабет ее знает, ни разу не было, чтобы Сэмми оставила неприбранным свой рабочий стол. Невозможно себе представить, чтобы она могла бросить в таком беспорядке приемный кабинет и куда-то уйти. Это означало бы неизбежно навлечь на себя сокрушительный гнев Мин.

Может быть, она заболела? Элизабет со всех ног бросилась вниз по лестнице, через фойе главного корпуса и оттуда вверх по боковой лестнице во флигель, где жили служащие. Дорина квартирка находится на третьем этаже. Элизабет коротко стукнула в дверь — никакого ответа. Из-за поворота коридора донеслось гудение пылесоса. Горничная Нелли работала в санатории много лет, Элизабет знала ее еще с тех времен, когда была здесь инструктором по плаванию. Убедить ее отпереть Дорину дверь не составило труда. Охваченная все усиливающимся беспокойством, Элизабет прошла по уютным комнатам, заглянула в гостиную, выдержанную в светло-зеленых и белых тонах, где все подоконники и столы были заставлены комнатными растениями, в спальню, где стояла аккуратно застланная односпальная кровать, а рядом, на ночном столике, — Дорина Библия.

Нелли указала на кровать:

— Она сегодня не ложилась, мисс Лэнг. И смотрите-ка! — Нелли подошла к окну. — Машина ее на месте. Как вы думаете, может, она плохо себя почувствовала и уехала в больницу на такси или на чем-то еще?.. Вы же знаете, какая мисс Сэмуелс независимая.

Но в регистратуре монтерейской больницы сказали, что больная мисс Дора Сэмуелс к ним не поступала. В тревожном предчувствии Элизабет стала дожидаться возвращения Минны с утренней прогулки. Пытаясь хоть как-то отвлечься от мыслей о том, что же такое могло случиться с Сэмми, она принялась просматривать разбросанные письма. Одни почитатели просят автографы, другие уже выражают соболезнование. А интересно, где то неподписанное письмо, с которого Дора собиралась сделать копию?

Может, оно у нее с собой?

Глава 31

Без пяти минут семь Сид подошел по дорожке к главному корпусу, чтобы принять участие в утренней прогулке. Черил видит его насквозь. Так что надо быть сугубо осторожным. Боб примет окончательное решение не раньше чем после обеда. Если бы не злосчастный спектакль, все бы сейчас уже было в ажуре.

Знаете что? С меня довольно!

Это ты меня растоптала, гадина, думал Сид. Но подойдя ближе, умудрился изобразить на лице кривое подобие улыбки. Коннектикутская компания была в полном сборе — причесаны волосок к волоску, кожа чистая, без пятнышка, пальцы наманикюрены. Небось никому из них не приходилось вот так ждать одного-единственного телефонного звонка, когда судьба твоя висит на волоске, не приходилось прокладывать себе путь наверх, орудуя когтями и зубами, и чтобы потом кто-то одним поворотом головы сбросил тебя на финансовую свалку.

Начинался еще один прекрасный осенний день. Теплое солнышко уже разгоняло утреннюю прохладу, еле ощутимое соленое дыхание Тихого океана смешивалось с ароматами деревьев в цвету, обступивших главное здание. Сиду припомнился многоквартирный дом в Бруклине, где он вырос. Тогда «Ловкачи» играли в Бруклине. Лучше бы, наверное, им там и остаться. И ему, наверное, тоже лучше было бы остаться в Бруклине.

Вышли на веранду Минна и барон. Сид сразу обратил внимание, как осунулась Мин. Лицо застывшее, как бывает у людей, ставших свидетелями несчастного случая, но словно бы не верящих собственным глазам. Обо всем ли она догадывается? На Хельмута Сид смотреть не стал, а вместо этого повернулся навстречу идущим по дорожке Черил и Теду. Что у Теда на уме, он легко мог себе представить. Угрызения совести из-за того, что бросил Черил ради Лейлы, но явное нежелание возобновить прежнюю связь. Явное для всех, кроме самой Черил. На что она, интересно, намекала своим дурацким разговором насчет «доказательства невиновности Теда»? Что она затеяла?

— Доброе утро, мистер Мелник. — Он обернулся: сияя приветливой улыбкой, к нему подошла Алвира Михэн. — Может быть, пойдем рядом? Понимаю, как вы огорчены, что роль Аманды в сериале должна достаться Марго Дрешер. По-моему, они там совершают ужасную ошибку.

Сид сообразил, что изо всей силы сдавил ей локоть, только когда увидел, как она поморщилась.

— Простите меня, миссис Михэн, но, право, вы говорите сами не знаете что.

Алвира спохватилась, что информация прошла только для своих — знакомая репортерша из «Глоб», через которую она держала связь, велела ей обратить внимание на реакцию Черил Маннинг, когда та узнает о назначении Марго. А Алвира дала маху.

— Ах, так я ошиблась? Должно быть, это муж мне просто сказал, что Черил и Марго Дрешер теперь идут ноздря в ноздрю. Он где-то прочел.

Сид отозвался тоном заговорщика:

— Миссис Михэн, окажите мне любезность, никому больше этого не говорите, условились? Сведения ваши неверны, но вам легко представить себе, как они могут расстроить мисс Маннинг.

Черил держала Теда под руку. Что уж она такого наговорила Теду, Бог весть, но, во всяком случае, она его рассмешила. Актриса она, конечно, классная, но что она сохранит присутствие духа, если не получит роль, на это рассчитывать все-таки не приходится. Она набросится на Сида как дикая кошка, только клочки полетят.

В это время Тед махнул на прощание рукой и побежал трусцой к главным воротам.

— Доброе утро всем! — с напускной бодростью провозгласила Мин. — Пора двигаться. Запомнили: шаг быстрый, дышим глубоко.

Черил подошла к ним, и Алвира немного придержала шаг. Шагающие растянулись по дороге, ведущей в рощу. Вон впереди, далеко обогнав Сида, энергично вышагивает Крейг и с ним Генри Бартлет, адвокат. За ними — графиня со своими присными. Инструктор по теннису и его подруга идут держась за руки. Ведущий телеигры и при нем его молоденькая приятельница на эту неделю. Остальные тоже идут кто по двое, кто по трое, Сиду они незнакомы.

Когда Лейла стала бывать здесь, санаторий приобрел известность, даже славу. Люди приезжали в надежде застать тут знаменитую Лейлу Ласаль. Теперь Мин позарез нужна новая суперзвезда. Сид заметил, как публика пожирает глазами убегающего Теда. Тед — тоже в своем роде суперзвезда.

Сид пригляделся к Черил. Она в прекрасном настроении. Пышные темные волосы разметались. Над огромными изжелта-зелеными глазами круто подняты черные дуги бровей. Пухлые губы изогнуты в капризной соблазнительной усмешке. Шагает, напевая «Это знакомое чувство». Тренировочный костюм обтягивает высокие груди, как будто это не трикотаж, а вторая кожа. Она одна умеет так носить спортивные костюмы.

— Нам надо поговорить, — на ходу тихо произносит Сид.

— Я слушаю.

— Не здесь.

Черил дернула плечиком:

— Ну так позже. Не гляди так мрачно, Сид. Дыши глубже. Освободись от ядовитых мыслей.

— Напрасно язвишь. Загляну к тебе после прогулки.

— Да в чем дело-то? — Видно, что ей ужасно не хочется переключаться на что-то серьезное.

Сид оглянулся через плечо. Алвира шла за ними по пятам. Чуть ли не дышала в затылок. Он предостерегающе ущипнул Черил за локоть.

Вышли на шоссе. Мин вела их в направлении Одинокого кипариса. Хельмут начал понемногу отставать от головных ходоков, чтобы перекинуться словечком-другим с идущими сзади. «Доброе утро… Погода чудесная… Попробуйте прибавить шаг… Превосходно, превосходно».

От этого напускного бодрячества у Сида ныли зубы. Права была Лейла. Барон — это механический игрушечный солдатик. Заведите его — и он марширует.

Хельмут зашагал плечом к плечу с Черил.

— Надеюсь, вам с Сидом по вкусу пришелся вчерашний ужин? — Ослепительная механическая улыбка. А Сид даже не помнит, что вчера вечером ел.

— Да, неплохой.

— Прекрасно.

Хельмут отстал и справился у Алвиры Михэн, как она поживает.

— Замечательно! — Голос у нее громкий, пронзительный. — Можно сказать, что я чувствую себя, как бабочка на облачке.

Она шумно захохотала, а у Сида по спине побежали мурашки. Неужели Алвире Михэн уже тоже все известно?

Генри Бартлет был недоволен миром и положением, в которое попал. Когда ему предложили взять дело Теда Уинтерса, он сразу же перетасовал свое расписание. Не много на свете уголовных адвокатов, у которых не найдется времени для того, чтобы представлять на суде известного мультимиллионера. Но что-то у него с Тедом Уинтерсом не заладилось. Как говорится в таких случаях, химическая реакция не пошла.

Генри неохотно топал форсированным маршем вслед за Минной и бароном. Да, конечно, заведение здесь роскошное, если бы не дела, вполне можно было бы от души наслаждаться благодатной природой Монтерейского полуострова и комфортом санатория «Кипарисы». Но у него времени в обрез. Слушания по делу «Штат Нью-Йорк против Эндрю Эдварда Уинтерса III» начинаются ровно через неделю. Конечно, участие в процессе, о котором кричат газетные заголовки, — это в высшей степени полезная реклама. Но только в том случае, если удастся выиграть дело. Однако, пока Тед Уинтерс отказывается от сотрудничества со своим адвокатом, шансов на победу просто нет.

Мин прибавила шагу. Генри тоже. От его внимания не ускользнули благосклонные взоры, которые бросала на него пепельная блондинка в годах из окружения графини. При других обстоятельствах он бы ею занялся. Но не теперь.

Сзади, след в след, твердо и уверенно шагал Крейг. Генри до сих пор еще не разобрался, что за фигура этот Крейг Бэбкок. С одной стороны, рассказывает про папашину кулинарную лавку в Нижнем Истсайде, но с другой — он нечто вроде оруженосца при Теде Уинтерсе. К сожалению, теперь уже поздно, а то он мог бы показать на суде, что разговаривал с Тедом по телефону как раз в то время, когда эта так называемая очевидица якобы видела Теда. Тут Генри вспомнил, о чем ему нужно спросить Крейга.

— Вы приставили частного сыщика к Салли Росс?

— Да, еще вчера, как только вернулся к себе. И даже не одного, а троих: двое изучают ее прошлое и один следит за ней лично.

— Это следовало сделать давным-давно.

— Согласен. Прежний адвокат Теда не счел это важным.

Дорожка, пересекавшая санаторскую территорию, в этом месте кончалась, и дальше шло шоссе, которое вело к Одинокому кипарису.

— А каким образом вы условились получать от них донесения?

— Руководитель тройки должен звонить мне каждое утро в 9.30 по нью-йоркскому времени, 6.30 по местному. Только что говорил с ним. Пока ничего существенного. В основном то, что нам уже известно. Парочка разговоров, свары с соседями, обвиняет всех, что на нее «глазеют». Постоянно названивает по телефону 9-1-1 в полицию, как будто там ее только и ждут, сообщает о «подозрительных личностях».

— Из нее я бы легко сделал котлету во время дачи показаний, прожевал бы да выплюнул, — сказал Бартлет. — Без свидетельства Элизабет Лэнг обвинение стояло бы на одной ноге. Да, кстати, я хочу знать, как у нее со зрением, пользуется ли она очками и какой силы, давно ли ей последний раз выписывали новые и так далее. Все данные об ее зрении.

— Хорошо. Распоряжусь.

Несколько минут они шагают молча. Серебристый утренний свет пьет росу с кустов и деревьев, шоссе почти совсем безлюдно, лишь изредка проносится одинокая машина, на мосту, за которым растет Одинокий кипарис, ни живой души.

Бартлет оглянулся через плечо:

— Я ожидал увидеть Теда, держащего за ручку Черил.

— Он по утрам бегает. Может быть, он всю ночь держал ее за ручку.

— Надеюсь. У вашего приятеля Сида подавленный вид.

— Ходят слухи, что Сид разорился. В качестве агента Лейлы он жил и горя не знал. Сосватает ее в картину, а в условия включается, что на какую-то работу берут еще парочку его клиентов. Так у него и Черил была постоянно занята. А теперь без Лейлы — да еще столько денег ухнул на ту постановку — он оказался на мели. Ему хочется обратиться за помощью к Теду. Но я не позволю.

— Он и Черил — наши самые главные свидетели защиты, — резко заметил Генри. — Может быть, вам следует быть немного щедрее. Я, кстати, намерен высказать такое предложение Теду.

Они обошли ресторан «Пляжная будка» и повернули назад к санаторию.

— После завтрака будем работать, — объявил Бартлет. — Мне надо наметить стратегию ведения этого дела и решить, стоит ли вызывать свидетелем Теда. Мне кажется, из него будет никудышный свидетель в собственную пользу, но что бы потом ни говорил присяжным судья, все-таки психологически плохое впечатление производит то, когда обвиняемый отказывается лично давать показания.

По возвращении Сид зашел с Черил в ее коттедж.

— Только давай покороче, — сказала она, закрывая за собой дверь. — Мне надо принять душ, и я пригласила к завтраку Теда. — Она стянула через голову тренировочный джемпер, спустила штаны, перешагнула, потянулась за халатом. — Ну, в чем дело?

— Все практикуешься? — зло сказал Сид. — Прибереги для дураков, детка. По мне, так лучше схватиться врукопашную с тигром.

Он стоял и внимательно разглядывал ее. Готовясь пробоваться на роль Аманды, Черил покрасила волосы в темный цвет, и эффект получился поразительный: сгладилось общее впечатление дешевки и душевной грубости, от которых она, как ни билась, так и не сумела избавиться, и особенно выступили на лице ее знаменитые удивительные глаза. Даже в махровом банном халате она теперь казалась изысканной. Хотя в сущности, Сид знал, осталась все той же корыстной и беспринципной интриганкой, с которой он вел дела уже без малого двадцать лет.

Черил улыбнулась ему обворожительной улыбкой:

— Ладно тебе, Сид. Давай не будем ругаться. Чего ты хочешь?

— Буду рад, если получится покороче. Итак, почему ты говорила, что Лейла могла покончить с собой? С чего бы ей вообразить, будто Тед связан с другой женщиной?

— Есть доказательства.

— Какие?

— Письмо, — торопливо объяснила она. — Я вчера зашла поговорить с Мин. Представляешь, они имели наглость подать мне счет, хотя всем прекрасно известно, что я привлекаю публику. Мин с бароном были заняты, а на столе Сэмми была высыпана почта от почитателей, я поглядела, а там это сумасшедшее письмо. Я и забрала его.

— Ты взяла письмо?!

— Конечно. Сейчас тебе покажу.

Черил юркнула в спальню и вынесла конверт. Глядя через плечо Сида, она вместе с ним еще раз перечитала злобные строки:

«Лейла!

Сколько раз тебе повторять? Неужели непонятно, что ты Теду осточертела? Вспомни об изумрудном колье, которое он преподнес своей новой молодой любовнице. Не то что какой-то жалкий браслет, подаренный тебе. Она от тех изумрудов без ума. А он без ума от нее. Говорят, ваш спектакль никуда не годится. Ты бы хоть роль учила как следует.

Скоро напишу еще.

Твой друг».

— Ну, видишь? Должно быть, Тед закрутил с кем-то романчик. И рад был, наверное, отделаться от Лейлы. Если ему сподручнее изобразить дело так, будто это я, пожалуйста. Я подтвержу.

— Дура ты безмозглая!

Черил выпрямилась, отошла и села на кушетку. Облокотившись на колени, она раздельно, словно придурковатому ребенку, объяснила:

— Разве не очевидно, что благодаря этому письму я смогу показать Теду, как я за него переживаю?

Сид пересек комнату, выхватил письмо из рук Черил и изорвал в клочки.

— Всего час назад звонил Боб Кёниг, проверял, нет ли на тебя какого-нибудь компромата, за который могут ухватиться газетчики. Знаешь, почему ты сейчас, на данный момент, самая вероятная кандидатка на роль Аманды? Потому что о Марго Дрешер понаписано слишком много всяких пакостей. А представляешь, что напишут о тебе, если поклонники Лейлы узнают, как ты довела их любимицу до самоубийства ядовитыми анонимками?

— Не я же написала это письмо.

— Нечего врать. Много ли людей знают о том браслете? Я видел твое лицо, когда Тед дарил его Лейле. Ты была готова зарезать ее прямо на месте. И репетиции. Они были закрытые. Многие ли знали, что Лейла нетвердо помнит роль? А ты знала. Откуда? Да я тебе сам рассказал. Это ты написала письмо. И наверное, не одно. Такая кропотливая работа — вырезать и наклеивать, удивляюсь, как у тебя только терпения хватило? Сколько их еще отправлено и может теперь всплыть?

Черил взглянула испуганно:

— Сид, клянусь тебе, я не писала этого письма. Ни этого, ни остальных. Сид, а что сказал Боб Кёниг?

Сид медленно и внятно передал ей суть разговора. Когда он смолк, Черил протянула к нему руку:

— Дай спички. Я же бросила курить, ты знаешь.

Сид молчал, пока обрывки бумаги с наклеенными разнокалиберными буквами чернели, сворачивались в трубочки и рассыпались в пепельнице золой.

Черил встала, подошла и обняла его за шею.

— Я знала, что ты добьешься для меня этой роли, Сид. И ты прав, что уничтожил письмо. Но дать показания в суде, по-моему, все-таки надо. Будет отличная реклама. Как ты считаешь, какой взять тон? Скажем, я потрясена тем, насколько расстроен и подавлен мой близкий друг, а? И показать, что даже те из нас, кто на самом верху, переживают подчас ужасные неприятности. — Глаза ее округлились, две крупные слезы скатились по щекам. — Мне кажется, Бобу Кёнигу это понравится, а ты как думаешь?

Глава 32

— Элизабет! — Возглас Мин заставил ее вздрогнуть. — Что-то случилось? Где Сэмми?

Мин и Хельмут в одинаковых тренировочных костюмах; черные волосы Мин зачесаны кверху и уложены в виде короны; но вокруг глаз, несмотря на косметику, видны непривычные морщинки, веки припухли. А барон, как всегда, позирует, он слегка расставил ноги, руки заложил за спину, голова наклонена, глаза смотрят недоуменно и бесхитростно.

Элизабет коротко рассказала им, в чем дело. Сэмми нигде нет; ее постель с вечера не тронута.

Лицо Мин выразило тревогу.

— Я сошла вниз около шести. Свет горел, окно было раскрыто, и копировальный станок включен. Я еще подумала, что Сэмми стала невнимательна.

— Ксерокс включен! Значит, она вечером вернулась в офис. — Элизабет бросилась к станку. — Ты не посмотрела, письмо, которое она хотела скопировать, здесь?

Письма в станке не было. Но на полу рядом валялась целлофановая обертка от этого письма.

За четверть часа тихо собрали поисковый отряд. Минна с трудом уговорила Элизабет пока не обращаться в полицию.

— Ты же знаешь, Сэмми недавно перенесла тяжелую болезнь, — убеждала ее Минна. — Микроинсульт. У нее нарушилась ориентация. Это могло повториться. А она терпеть не может, чтобы из-за нее поднимали шум. Попробуем сначала разыскать ее сами.

— Ну хорошо. Я жду до обеда, — твердо сказала Элизабет. — А тогда позвоню и сообщу в полицию. Если у нее что-то с головой, мало ли куда она могла забрести.

— Минна дала Сэмми работу из милости, — напыщенно произнес Хельмут. — В нашем санатории главный принцип — закрытость, недоступность для посторонних. Если сюда набегут полицейские, половина отдыхающих упакует чемоданы и разъедется по домам.

У Элизабет от возмущения запылали щеки, но ответила Хельмуту не она, а Мин.

— Тут вообще слишком много тайн, — тихо проговорила она.

— Если мы откладываем звонок в полицию, то исключительно ради Сэмми, а не ради самих себя.

Они в четыре руки сгребли всю почту обратно в пластиковые мешки.

— Это почта Лейлы, — сказала Элизабет, завязывая горловины мешков прихотливыми узлами. — Я потом отнесу все к себе.

Она удостоверилась, что развязать мешки будет невозможно, только разорвать.

— Значит, ты пока не уезжаешь? — В голосе Хельмута слышалось фальшивое радушие.

— Во всяком случае, пока не найдется Сэмми, — ответила Элизабет. — Ну, пойдем позовем кого-нибудь в помощники.

На помощь призвали только самых старых доверенных работников: горничную Нелли, которая впустила Элизабет в Дорину квартиру, шофера Джейсона, старшего садовника. Ожидая инструкций, они остановились на почтительном расстоянии от хозяйкиного рабочего стола.

Но обратилась к ним Элизабет:

— Чтобы не поставить мисс Сэмуелс в неловкое положение, надо никому не показать вида, что у нас что-то произошло. — Она четко распределила обязанности: — Нелли, вы осмотрите незанятые коттеджи. Поспрашивайте других горничных, не видел ли кто из них Дору. Но только как бы невзначай. Джейсон, свяжитесь со станциями такси. Узнайте, не было ли вызова сюда где-то между девятью часами вечера и семью утра. — Потом кивнула садовнику: — Пожалуйста, обыщите всю территорию, осмотрите каждый дюйм. — Обернулась к Мин и барону: — Мин, ты посмотри в главном корпусе и в женском отделении. А ты, Хельмут, — в клинике. Я поброжу по соседству. — Она поглядела на электрические часы над дверью. — И помните все, крайний срок — двенадцать дня. Потом звоним в полицию.

Идя к воротам санатория, Элизабет с болью в сердце поняла, что согласилась подождать с обращением в полицию не ради Сэмми и не ради Мин с Хельмутом. Просто она знала, что для Сэмми это уже не будет иметь значения.

Глава 33

Тед решительно заявил, что согласен принять участие в работе над планом своей защиты только после того, как позанимается час в гимнастическом зале. Когда Крейг с Бартлетом пришли, он только что позавтракал и собирался уходить, одетый в голубую спортивную рубашку и белые шорты. Глядя на него, Генри Бартлет легко мог представить себе, почему на нем виснут женщины типа Черил и даже суперзвезда Лейла Ласаль влюбилась в него по уши. Теду было свойственно такое сочетание внешней красоты, ума и обаяния, которое делало его одинаково привлекательным и для мужчин, и для женщин.

За годы работы Бартлету случалось не раз защищать богатых и влиятельных. Из этого опыта он вынес изрядную долю цинизма. Нет героя для собственного лакея. И для собственного адвоката тоже. Бартлету нравилось ощущать власть над высокомерными клиентами, диктовать им линию поведения, вырабатывать план защиты, исходя из одному ему ведомых хитрых юридических зацепок и тонкостей. Клиенты были ему благодарны и радостно платили большие деньги по его счетам.

Тед Уинтерс вел себя совершенно иначе. Он открыто презирал Бартлета. И норовил опровергнуть предлагаемую ему стратегию защиты. Всякие недомолвки, осторожные намеки, которые Бартлет по моральным соображениям не мог выразить открытым текстом, Тед просто не воспринимал.

Вот и сейчас он спокойно сказал:

— Вы тут пока начинайте планировать мою защиту, Генри. А я на час пойду в гимнастический зал. Потом еще, может быть, поплаваю. И возможно, побегаю трусцой. К тому времени, когда вернусь, я хотел бы узнать точно, какова будет выбранная вами линия защиты и смогу ли я жить по этой линии. Надеюсь, вы усвоили, что я совершенно не имею намерения говорить: да, возможно, может быть, я действительно поднялся по лестнице обратно.

— Тедди, я…

Тед встал. Отодвинул поднос с остатками завтрака. И смерил адвоката угрожающим взглядом.

— Позвольте мне кое-что объяснить. Тедди — это имя двухлетнего мальчика. Я его вам опишу. Светловолосый, «белобрысый», как говорила моя бабушка. Крепыш, девяти месяцев пошел, в год и три месяца говорил целыми фразами. Он был моим сыном. Его мать, очень славная молодая женщина, к несчастью, не могла свыкнуться с мыслью, что вышла замуж за весьма богатого человека. Сама вела хозяйство, ездила в магазины, отказывалась нанять шофера. И не желала слышать о том, чтобы пересесть в дорогой автомобиль. Кэти жила в постоянном страхе, как бы люди в Айова-Сити не подумали, что она задается. Однажды дождливым вечером она ехала с покупками домой, и, как мы полагаем, какая-то паршивая банка с томатным супом, выкатившаяся из пакета с продуктами, подвернулась ей под ногу, из-за чего она не сумела своевременно надавить на тормоз перед красным светом, и тяжелый грузовик с прицепом раздавил жалкую жестяную коробку, которую она называла своей машиной. Она вместе с маленьким мальчиком по имени Тедди погибла. Это случилось восемь лет назад. Надеюсь, вы уразумели, что когда вы называете меня Тедди, я вижу светловолосого малыша, который рано пошел и рано заговорил и которому в следующем месяце исполнилось бы десять лет? — У Теда заблестели глаза. — Так что составляйте тут план моей защиты, вы за это деньги получаете, а я ухожу в гимнастический зал. Ты, Крейг, выбирай, что хочешь.

— Я пойду попотею вместе с тобой.

Они вышли вдвоем и зашагали по направлению к мужскому корпусу.

— Господи, надо же! Где ты его отыскал такого? — спросил Тед.

— Да ты что, Тед? Лучший в стране уголовный адвокат.

— Лучший, как бы не так. Я тебе сейчас объясню. Он приехал сюда с уже готовыми идеями и теперь добивается, чтобы я соответствовал идеалу обвиняемого. А это подделка.

Из своего коттеджа вышел теннисный тренер с подругой. Они радушно поздоровались с Тедом.

— Жаль, вас не было в этот раз в Форест-Хилле, — сказал тренер.

— На будущий год уж точно приеду.

— Мы здесь все болеем за вас, — с ослепительной улыбкой фотомодели провозгласила его приятельница.

Тед улыбнулся в ответ.

— Вот бы мне вас посадить в присяжные… — И, помахав на прощанье рукой, пошел дальше. Улыбка сошла с его лица. — Интересно, в тюрьме бывают теннисные турниры звезд?

— Не все ли равно? Тебя это совершенно не касается. — Крейг вдруг остановился. — Смотри-ка, это, кажется, Элизабет?

Они шли вдоль лужайки перед главным корпусом. С центрального крыльца сбежала худенькая девушка и быстро зашагала к воротам. Ошибки быть не могло — этот узел медвяных волос на темени, вздернутый подбородок, природное изящество движений. Она на ходу утерла глаза, достала из кармана и надела темные очки.

— Я думал, она сегодня утром уезжает, — заметил Тед. — Похоже, что-то случилось.

— Хочешь поинтересоваться?

— Мое присутствие только еще больше ее расстроит. Может, ты ее догонишь? Тебя она не считает убийцей Лейлы.

— Тед, Бога ради, перестань! Я готов за тебя руку в огонь положить, и ты это знаешь, но если сделать из меня боксерскую грушу для битья, я от этого лучше работать не стану. И тебе это, по-моему, не на пользу.

Тед пожал плечами:

— Приношу извинения. Ты совершенно прав. Просто пойди узнай, не можешь ли ты быть ей чем-то полезен. Встретимся через час у меня.

Крейг нагнал ее уже в воротах. Она коротко объяснила ему, что случилось. Он сочувственно переспросил:

— То есть Сэмми уже несколько часов как пропала и никто не заявил в полицию?

— Решили сначала все обыскать здесь, а уже тогда звонить. А я подумала, выйду посмотрю, вдруг она… — Не договорив, Элизабет сглотнула и заглянула Крейгу в лицо: — Помнишь, когда с ней случился удар, она потеряла ориентацию? И как ей потом было перед всеми неловко…

Крейг обнял ее за плечи:

— Хорошо, хорошо. Спокойно. Пойдем вместе.

Они перешли шоссе и свернули на тропу, ведущую к Одинокому кипарису. Остатки утреннего тумана растаяли под лучами солнца. День разгорался ясный и теплый. Над их головами летали береговые кулички и, описав круг, опускались обратно на прибрежные валуны. Об камни, пенясь, ударялись волны прибоя, вскидывались вверх, точно гейзеры, и отступали в море. Одинокий кипарис, постоянную приманку для туристов, уже взяли в кольцо фотолюбители.

Элизабет принялась их расспрашивать:

— Мы ищем пожилую даму… Она может быть нездорова… Маленького роста…

Крейг вмешался и подробно описал внешность Доры.

— Во что она была одета, Элизабет?

— В бежевую вязаную кофту, бежевую полотняную блузку и коричневую юбку.

— Совсем как моя мама, — заметил один из туристов, в красной рубахе и с фотоаппаратом через плечо.

— Она как общая мама, — отозвалась Элизабет.

Они звонили у дверей вилл, прячущихся за живой изгородью по обе стороны тропы. Им открывали горничные, и одни участливо, другие раздраженно обещали, что будут «начеку».

Потом заглянули в «Пляжную будку».

— Сэмми иногда приходит сюда завтракать в свободные дни, — пояснила Элизабет.

С замирающим сердцем она обошла все залы, моля Бога, чтобы за каким-нибудь столиком увидеть сухонькую фигурку Сэмми и чтобы та пожурила ее за этот переполох. Но там сидели только приезжие, главным образом в ожидании своей очереди на поле для гольфа.

Элизабет собралась уходить. Но Крейг задержал ее за руку.

— Держу пари, ты не завтракала.

И сделал знак официанту.

— Если о ней не будет известий к тому времени, когда мы вернемся, надо не откладывая звонить в полицию, — сказал Крейг, вглядываясь в лицо Элизабет над чашкой кофе.

— С ней что-то случилось.

— Вовсе не обязательно. Повтори мне точно, что она сказала, когда ты с ней говорила последний раз.

Элизабет колебалась. Она сомневалась, стоит ли рассказывать Крейгу про письмо, с которого Сэмми собиралась сделать ксерокс, и про то письмо, которое исчезло со стола. Но его участие ее очень поддерживало, и к тому же она понимала: если понадобится помощь, он может направить на розыски Сэмми всю мощь корпорации «Уинтерс Энтерпрайзес». Она осторожно ответила:

— Прощаясь со мной, Сэмми сказала, что вернется ненадолго в офис.

— Непонятно, неужели у нее так много работы, что приходится засиживаться за полночь?

Элизабет усмехнулась:

— Ну, не так уж и за полночь. Была половина десятого. — Чтобы избежать дальнейших расспросов, она залпом допила кофе. — Крейг, давай теперь вернемся, ладно? Может быть, что-то уже стало известно.

Но никаких новых сведений не появилось. А если верить горничным, садовнику и шоферу, весь санаторий был обыскан самым тщательным образом. Теперь даже Хельмут был согласен, что о пропаже Сэмми пора заявить в полицию.

— Нет, этого недостаточно, — возразила Элизабет. — Я хочу, чтобы вы дозвонились до Скотта Элсхорна.

И уселась дожидаться Скотта за столом Сэмми.

— Поболтаться мне тут поблизости? — предложил Крейг.

— Не надо.

Он скользнул взглядом по пластиковым мешкам.

— Что это в них?

— Письма от поклонников Лейлы. Сэмми на них отвечала.

— Ты даже не берись их просматривать. Только расстроишься. — Крейг покосился на приоткрытую дверь в кабинет Мин и Хельмута. Супруги сидели бок о бок на плетеной банкетке и тихо переговаривались. Он через стол наклонился к Элизабет: — Слушай, я теперь в аховом положении. Но когда это утрясется, не важно как, нам с тобой надо поговорить. Я по тебе скучал эти полтора года. — Он одним скачком обогнул стол и очутился рядом с ее стулом, погладил ее по волосам, коснулся губами щеки и прошептал: — Я всегда в твоем распоряжении. Если с Сэмми что-то случилось и тебе понадобится чье-то плечо или чье-то ухо, ты знаешь, где меня найти.

Элизабет взяла его руку и на мгновение прижала к своей щеке, ощутив ее надежность, силу, и тепло. Но ей сразу вспомнились длинные, изящные пальцы Теда. Она выпустила руку Крейга и отодвинулась.

— Поосторожнее, а то я сейчас заплачу, — проговорила она как можно более шутливым тоном, чтобы снять напряжение минуты.

Крейг, кажется, понял. Он выпрямился и сказал деловито:

— Если понадоблюсь, я у Теда.

И ушел.

Ожидание было мучительным. Вот так же она сидела в ту ночь в квартире Лейлы, моля Бога, чтобы все уладилось, чтобы оказалось, что Лейла и Тед помирились и вместе уехали, но при этом всеми фибрами своего существа понимая, что случилась какая-то беда. Сидеть за столом Сэмми ей было совсем невмоготу. Хотелось куда-то бежать, пройти по тропе, опрашивая встречных, или отправиться обшарить Крокеровскую рощу, на случай если Сэмми забрела туда, помутившись умом.

Но вместо всего этого Элизабет развязала один из пластиковых мешков и достала пачку писем. По крайней мере можно за это время сделать что-то полезное.

Поискать еще анонимные письма.

Глава 34

Шериф Скотт Элсхорн был старым и близким другом Сайруса Эджерса, первого мужа Минны и создателя отеля «Кипарисы». Шериф и Мин с первого взгляда прониклись взаимной симпатией, и он был рад убедиться, что интуиция его не подвела — Минна честно выполняла взятые на себя обязательства. Капризному, скучному инвалиду на девятом десятке она подарила пять лет новой жизни.

Позднее Скотт со смесью любопытства и недоумения смотрел, как Мин вдвоем с этим титулованным хлыщом, за которого она вышла замуж, последовательно превращают комфортабельный доходный отель в самопожирающее чудище. Не реже раза в месяц Мин приглашала его на званый ужин в санаторий, и за последние полтора года он близко познакомился с Сэмми. Вот почему, когда Мин сообщила ему по телефону об исчезновении Сэмми, он инстинктивно заподозрил худшее.

Если бы с Сэмми случилось что-то вроде удара и она, потеряв память, бродила по окрестностям, ее бы уже давно заметили. На Монтерейском полуострове не проходят мимо старых и больных, подумал Скотт. Он гордился порядком в своих владениях.

Его офис находился в Салинасе, муниципальном центре графства Монтерей, примерно в двадцати двух милях от Пеббл-Бич. Шериф распорядился расклеить объявления о пропаже человека и приказал, чтобы у санатория его ждала местная патрульная машина.

По дороге Скотт Элсхорн молчал. Молодой парнишка-полицейский, его шофер, заметил, как углубились морщины на лбу у шефа, а загорелое обветренное лицо под шапкой седых курчавых волос застыло в задумчивости. Когда у начальства такой вид, это значит, он уже знал, что предстоят большие хлопоты.

Часы показывали половину одиннадцатого, когда их машина въезжала в ворота санатория. Строения и лужайки окутывала тишина. Людей почти не было видно. Скотт знал, что большинство отдыхающих разошлись по гимнастическим залам, массажным кабинетам, баням и косметическим салонам, где над ними работают специалисты разных профилей, чтобы по возвращении домой они могли поразить родных и знакомых своим замечательным цветущим видом. А некоторые сейчас в клинике у Хельмута, принимают дорогостоящие процедуры в соответствии с последним словом медицинской науки.

Скотт получил известие, что в воскресенье вечером в аэропорту приземлился личный самолет Теда. Стало быть, Тед сейчас тоже находится в «Кипарисах». Шериф уже двое суток колебался: позвонить Теду или не стоит? С одной стороны, он — человек, обвиняемый в убийстве, с другой — мальчишка, который когда-то обожал ходить на яхте в компании со своим дедом и его приятелем Скоттом Элсхорном.

Зная, что Тед находится сейчас в санатории, Скотт рот разинул от изумления, увидев сидящую за столом Сэмми Элизабет. Она не слышала его шагов по лестнице, и он смог, незамеченный, присмотреться к ней. Бледная, с покрасневшими глазами. Пряди волос выбились из тяжелого узла на макушке и вьются, обрамляя лицо. Одно за другим она доставала письма из конвертов и, скользнув взглядом, отбрасывала. Очевидно, что-то искала. Скотт заметил, что у нее дрожат руки.

Он громко постучался в распахнутую дверь. Элизабет вздрогнула от неожиданности. Увидела его, и на лице ее выразились тревога и облегчение. Выбежав из-за стола, она бросилась к нему с протянутыми руками. Но, не добежав, остановилась.

— Ой, простите… Здравствуйте, Скотт. Хорошо, что вы приехали.

Он знал, что она подумала. Может быть, как давний друг Теда он теперь видит в ней врага? Бедная девочка. Он обнял ее. И проворчал, чтобы скрыть свои чувства:

— Кожа да кости. Надеюсь, не сидишь на Минниной диете «Похудение в кратчайшие сроки»?

— Я на диете «Толстейте в два счета». Питаюсь взбитыми сливками с орехами и бананом и шоколадными пирожными.

— Слава Богу.

Они вместе вошли в кабинет Мин. Увидев, какое у Мин измученное лицо и как тревожно бегают глаза барона, Скотт удивленно вздернул брови. Они оба очень встревожены, и чувствовалось, что не только из-за Сэмми. Он задал несколько прямых вопросов и получил необходимые сведения.

— Я хотел бы взглянуть на ее квартиру.

Мин повела его на третий этаж. Элизабет и Хельмут двинулись следом. В присутствии Скотта в душе Элизабет зашевелилось подобие надежды. Хотя бы какие-то меры будут приняты. Она прочла на его лице неодобрение их долгому бездействию.

Скотт обвел взглядом гостиную и прошел в спальню. На полу возле стенного шкафа стоял чемодан.

— Она что, собиралась уезжать?

— Наоборот, только что приехала, — объяснила Мин. — Действительно странно: на Сэмми вовсе не похоже — вот так оставить нераспакованный чемодан.

Скотт расстегнул чемодан. Сверху лежала сумочка-косметичка, полная бутылочек с таблетками. Он прочел врачебные предписания: «По одной таблетке каждые четыре часа», «Принимать два раза в день», «Две таблетки перед сном». Скотт нахмурился:

— Сэмми очень ответственно относилась к приему лекарств. Не хотела доводить до нового приступа. Мин, пойдемте, покажите мне, в каком виде вы нашли офис.

Больше всего его, кажется, заинтересовал копировальный станок.

— Окно было раскрыто, и ксерокс включен. — Скотт остановился, задумавшись. — Она собиралась снять с чего-то копию. Посмотрела в окно. И что дальше? Почувствовала головокружение? Вышла наружу? Но куда?

За окном открывался широкий вид на южную лужайку и коттеджи, разбросанные по пути к «Олимпийскому бассейну» и «римским термам», этому огромному безобразному сооружению.

— Вы говорите, что обыскали все здания и всю территорию?

— Да, каждый дюйм, — ответил Хельмут. — Я лично проследил…

Скотт оборвал его:

— Будем обыскивать снова.

Следующие несколько часов Элизабет провела за столом Сэмми. От перебирания бумажек у нее уже шелушились кончики пальцев. Люди писали в основном одно и то же — просили автограф, просили фотокарточку. Анонимные письма пока больше не попадались.

В два часа раздался крик. Элизабет подскочила к окну и успела заметить полицейского в дверях здания бань: он кричал и указывал рукой внутрь. Не чуя под собой ног Элизабет бросилась вниз по лестнице. На предпоследней ступеньке споткнулась и упала, разбила о каменные плиты локти и колени. Но, не обращая внимания на боль, помчалась через лужайку и добежала до «римских терм» в ту минуту, когда Скотт скрылся в дверях. Элизабет вошла следом, миновала раздевалку и очутилась в помещении будущего бассейна.

На краю у стенки бассейна стоял полицейский и указывал вниз, туда, где на дне лежало изломанное тело Сэмми.

Позднее она припоминала, как словно в тумане опустилась возле Сэмми на колени, как протянула руку, чтобы убрать с ее лба слипшиеся от крови волосы, как пальцы Скотта сомкнулись у нее на запястье и раздалась резкая команда: «Не прикасайся!» Глаза Сэмми был открыты, на лице застыла гримаса ужаса, дужки очков все еще держались за ушами, но стекла съехали на кончик носа, ладони были выставлены вперед, словно отталкивали что-то враждебное. Бежевая кофта осталась застегнута на все пуговички. На глаза Элизабет попались большие накладные карманы. «Нет ли письма, адресованного Лейле? — услышала она свой голос. — Посмотрите в карманах». Но тут ее глаза расширились, бежевая вязаная кофта превратилась в белую шелковую пижаму, и перед ней опять оказалась мертвая Лейла…

В этот миг она, слава Богу, потеряла сознание.

В себя она пришла на своей кровати. Хельмут, склонившись, держал у нее под носом какой-то флакон, источающий резкий, едкий запах. А Минна в это время терла ей руки. Элизабет ощутила, что все ее тело сотрясают рыдания, а ее собственный голос, плача, повторял:

— Еще и Сэмми?! Нет, нет!

Мин крепко обняла ее за плечи:

— Не надо, Элизабет… Не надо.

Хельмут тихо произнес:

— Это тебе поможет.

Она ощутила укол иглы в предплечье.

Когда Элизабет проснулась, длинные вечерние тени тянулись через всю комнату. Горничная Нелли, помогавшая в поисках, трясла ее за плечо.

— Сожалею, что должна потревожить ваш сон, мисс. Но тут для вас чай и кое-что поесть. У шерифа больше нет времени. Ему надо с вами поговорить.

Глава 35

Известие о смерти Доры пронеслось по санаторию, как гроза над горожанами на лоне природы. Минутное любопытство: «А что, интересно, она там делала, в этих банях?» Мимолетная мысль о смерти: «Сколько, вы говорите, ей было лет?» Попытки припомнить, которая это из служащих: «A-а, та, маленькая, из конторы?» — и все помыслы возвратились к санаторному распорядку. В конце концов такой дорогой санаторий, сюда приезжают, чтобы отдохнуть от забот, а не забивать себе голову чужими проблемами.

Тед после обеда пошел на массаж, надеясь, что мощные пальцы шведа-массажиста помогут ему хоть немного расслабиться. Он узнал о трагедии от Крейга, когда после занятий в спортзале вернулся в свой коттедж.

Тело нашли в помещении бань, на дне бассейна. По-видимому, у нее закружилась голова, ну и она сорвалась.

Теду вспомнился тот день в Нью-Йорке, когда у Сэмми случился первый удар. Они все сидели в квартире у Лейлы, и вдруг Сэмми, не договорив фразы, смолкла. Что с ней что-то серьезное, первым понял как раз Тед. Теперь, в «Кипарисах», он был рад, что так и не встретился с Сэмми. Для нее вопрос его виновности, кажется, оставался вопросом, и ей, наверное, было бы неловко в его присутствии.

— Как Элизабет это все восприняла? — спросил Тед у Крейга.

— Болезненно. По-моему, даже в обморок упала.

— Она дружила с Сэмми. Наверно, ей… — Тед прикусил губу и переменил тему: — А где Бартлет?

— Играет в гольф.

— Я, кажется, не для этого его сюда привез.

— Брось, Тед. Генри работал чуть не с семи утра. У него голова, он говорит, лучше варит после физических упражнений.

— Ты напомни ему, что слушание моего дела начинается на следующей неделе. Пожалуй, ему лучше немного ограничить свои физические упражнения. Глупо было приезжать сюда. Почему-то мне взбрело в голову, что здесь мне будет спокойнее. Нелепость, конечно.

— Погоди, дай срок. В Нью-Йорке или в Коннектикуте было бы нисколько не лучше. Да, я только что столкнулся с твоим старым другом шерифом Элсхорном.

— Скотт здесь? Значит, со смертью Сэмми что-то нечисто.

— Ну, не знаю. Может быть, обычная процедура: шериф прибыл на место несчастного случая.

— А он знает, что я здесь?

— Да, спрашивал о тебе.

— Не просил, чтобы я позвонил?

Крейг на мгновение замялся:

— Н-нет. Но ведь у нас был не светский разговор.

Еще один человек избегает меня, подумал Тед. Еще один человек выжидает, какие доказательства будут предъявлены на суде. Он принялся беспокойно расхаживать по гостиной. И вдруг комната превратилась в клетку. Хотя ему теперь, после решения о предании суду, каждая комната представляется клеткой. Такая психологическая реакция.

— Пойду пройдусь, — решительно проговорил он. И чтобы Крейг не навязывался в попутчики, добавил: — Буду к ужину.

Проходя мимо «Пляжной будки», Тед особенно остро ощутил свое одиночество. По всем дорожкам шли люди — в ресторан, в сувенирные магазины, на площадки для гольфа. Дедушка начал водить его на гольф восьмилетним мальчиком. Отец терпеть не мог Калифорнию, и в гости к деду они ездили вдвоем с мамой. Только там она позволяла себе немного расслабиться, естественнее держалась, становилась словно моложе, беззаботнее.

Почему она не ушла от отца? Тед не мог этого понять. Конечно, ее семья не владела миллионами Уинтерсов, но уж как-нибудь денег бы им хватило. Неужели она оставалась в этом Богом проклятом браке, потому что опасалась лишиться сына? Ту, первую, попытку самоубийства отец не давал ей забыть никогда. И она сидела на месте, терпела мужнины периодические загулы, молчала, когда он поднимал ее на смех, передразнивал, издевался над ее страхами. Пока однажды ночью не почувствовала, что терпению ее пришел конец.

Как ослепший, Тед шагал по Семнадцатимильной дороге, не ощущая близости Тихого океана, который блестел и переливался между домами, обступившими Безветренную бухту и залив Кармел, не видя шпалер бугенвиллий, не обращая внимания на проносящиеся мимо роскошные автомобили.

В Кармеле все еще было полно туристов, главным образом старшеклассников, спешащих наглотаться удовольствий напоследок перед началом учебного года. Раньше, когда Тед с Лейлой шли по улицам, останавливалось движение. При этой мысли Теду захотелось достать из кармана и надеть черные очки. Тогда он ловил на себе завистливые взгляды мужчин. А теперь незнакомые люди, узнавая его, смотрят на него враждебно.

Вражда. Одиночество. Страх.

Эти последние полтора года перевернули всю его жизнь, заставили совершать поступки, прежде для него невозможные. Теперь он уже осознал, что перед судом ему придется взять еще один труднейший барьер.

И при мысли о том, что ему предстоит, он взмок.

Глава 36

Алвира сидела за туалетным столиком, любуясь целой батареей пестрых баночек, коробочек и пузырьков, подаренных ей сегодня в классе макияжа. Инструкторша объяснила, что скулы у нее плоские и их можно красиво оттенить розовым, будет гораздо лучше, чем ее любимые малиновые румяна. И еще она уговорила Алвиру попробовать коричневую тушь вместо угольно-черной, которая, она считала, удачно подчеркивает глаза.

— Лучше меньше, — объяснила инструкторша.

И надо признать, теперь она выглядела совершенно иначе. С новым макияжем и волосами темно-каштанового цвета, по мнению Алвиры, она стала почти точной копией тети Агнес, а тетя Агнес считалась в их семье красавицей. И руки у Алвиры тоже стали уже не такими заскорузлыми, совсем другое дело. Больше ей уже никогда не придется делать влажную уборку. С этим покончено навсегда. И точка.

— Погодите, то ли еще будет, после того как вами займется барон фон Шрайбер, вы станете просто ослепительной, — сказала ей дама-косметолог. — Его коллагеновые впрыскивания уберут морщинки по краям рта и носа и на лбу. Это почти чудо.

Алвира блаженно вздохнула. Довольство распирало ее.

Уилли всегда говорил, что во всем Куинсе нет женщины красивее и что он любит, когда обнимешь, чтобы было что обнимать. Но все-таки за последние годы она уж слишком раздалась. Хорошо будет иметь по-настоящему шикарный вид, когда они займутся покупкой дома. Алвира, конечно, вовсе не собирается примазываться к Рокфеллерам, пусть будут вокруг такие же люди, как они сами, из среднего класса, но которые добились в жизни успеха. А если они с Уилли оказались в лучшем положении, чем другие, если им так повезло, как, наверное, больше никому, то они смогут делать добро ближним. Разве не приятно?

После того как она закончит писать заметки для «Глоб», надо будет действительно взяться за книгу. Мать ей всегда говорила: «Алвира, у тебя такая богатая фантазия, когда-нибудь станешь писательницей». А если это «когда-нибудь» уже наступило? Вполне возможно.

Алвира поджала губы и нанесла на них новой кисточкой оранжевый блеск для губ. Много лет назад, решив, что губы у нее слишком тонкие, она научилась рисовать себе помадой рот в виде розового сердечка, но теперь ей и самой понятно, что это ни к чему. Положив кисточку, она с удовлетворением пригляделась к плодам своих трудов.

Вообще-то она немножко смущалась, что ей все так тут нравится и так все интересно, а та симпатичная маленькая женщина лежит холодная где-то в морге. Но ведь ей было семьдесят два года, утешила себя Алвира, и умерла она будто в одно мгновение, вот так и я хотела бы умереть, когда подойдет мой черед. Но это, надо надеяться, будет еще нескоро. Как говорила мать: «В нашем роду старухи живучие». Самой ей уже восемьдесят четыре, а она все еще ездит по средам играть в кегли.

Кончив трудиться над своим лицом, Алвира достала из чемодана магнитофончик и вставила кассету от воскресного ужина. Прослушивая запись, она недоуменно вздернула брови. Забавно, в записи голоса звучат совсем по-другому, чем в жизни. И замечаешь, что упустила за разговором. Вот Сид Мелник, например, такой известный агент, а Черил Маннинг без стеснения им помыкает. И какая двуличная! То шипит на Сида, что вода пролилась, хотя сама же опрокинула фужер, а то вдруг так оживленно, так мило спрашивает у Теда Уинтерса, можно ли ей когда-нибудь с ним поехать осмотреть Уинтеровский спортзал в Дартмуте? В Дартмуте, а не в Датмуте, как привыкла говорить Алвира. Крейг Бэбкок ее недавно поправил. Он-то говорит всегда ровным, приятным голосом. Она ему так и сказала:

— У вас говор культурный.

Он рассмеялся:

— Послушали бы вы меня в пятнадцать лет.

А у Теда Уинтерса голос такой светский. Сразу видно, что ему переучиваться не понадобилось. Они очень интересно поговорили с ней оба на эту тему.

Алвира поправила микрофон, чтобы прочнее сидел в самой середке булавки-солнышка. И произнесла для начала сентенцию:

— Голос очень много говорит о человеке.

Тут она с удивлением услышала, что звонит телефон. По нью-йоркскому времени сейчас еще только девять часов, Уилли еще на собрании профсоюза. Алвире хотелось, чтобы он бросил работу, но он сказал, что так сразу не может, со временем. Быть миллионером — для него дело непривычное.

Звонил, оказывается, Чарли Эванс, редактор светских новостей в «Глоб».

— Как дела у моего главного репортера? — спросил он. — Рекордер не барахлит?

— Работает волшебно! — заверила его Алвира. — И я живу как в раю. Общаюсь с интересными людьми.

— Есть знаменитости?

— Ну а как же! — Не похвастаться было выше ее сил. — Я приехала из аэропорта в одном лимузине с Элизабет Лэнг, а обедаю за одним столиком с Черил Маннинг и Тедом Уинтерсом.

Наградой ей было громкое «ох!» на другом конце провода.

— То есть вы хотите сказать, что там у вас живут вместе Элизабет Лэнг и Тед Уинтерс?

— Ну, не то чтобы вместе, — торопливо пояснила Алвира. — По правде сказать, она и близко к нему не подходит. Собиралась сразу же уехать, но ей нужно было повидаться с секретаршей своей покойной сестры. Но беда в том, что секретаршу Лейлы нашли сегодня мертвой в римских… этих самых, как их… ну, банях.

— Минуточку, миссис Михэн. Пожалуйста, повторите, что вы мне сейчас сказали, только медленно и отчетливо. Это запишут.

Глава 37

По требованию Скотта Элсхорна над останками Доры Сэмуелс была произведена срочная судебно-медицинская экспертиза. Основной причиной смерти оказалась сильная черепная травма, вызвавшая повреждение мозговых тканей костными осколками, дополнительно — инсульт средней тяжести.

Скотт в сосредоточенном молчании сидел за столом у себя в офисе и в который раз перечитывал протокол вскрытия. У него было неясное ощущение, что со смертью Доры Сэмуелс что-то не так. Но откуда оно взялось?

«Римские термы». Массивная постройка наподобие мавзолея. И действительно, она оказалась для Сэмми гробницей. Кем, интересно, воображает себя этот господин Миннин супруг, затеявший в своем санатории столь грандиозное строительство? Некстати Скотту вспомнился шуточный конкурс, устроенный Лейлой: как правильнее называть барона — Оловянный солдатик или Игрушечный. Ответ не более двадцати пяти слов. Победителя Лейла угощает ужином.

Каким образом Сэмми попала в «римские термы»? Просто забрела без цели? Или хотела там с кем-то встретиться? Чепуха какая-то. Туда еще не провели свет. Темнота была — глаз выколи.

Мин и Хельмут оба показали, что вообще «римским термам» полагалось быть запертыми. Но вчера супруги вышли оттуда второпях.

— Минна расстроилась из-за того, что затраты превысили смету, — пояснил Хельмут. — Я был обеспокоен ее нервным состоянием. А дверь там тяжелая. Возможно, что не захлопнул ее как следует.

Смерть Сэмми была вызвана травмой затылочной части головы. Выходит, она упала на дно бассейна спиной. Упала или ее столкнули? Скотт встал из-за стола и, пятясь, пересек комнату. Эксперимент если и не научный, то по крайней мере практический. Даже и в помутившемся сознании, потеряв ориентацию, человек не станет пятиться просто так, это неестественно, если только он не отступает перед кем-то или чем-то.

Шериф снова сел. Вечером ему следовало присутствовать на банкете, который давал мэр Кармела. Но придется его пропустить. Скотт должен вернуться в «Кипарисы» и поговорить с Элизабет. Что-то подсказывало ему, что Элизабет знает, по какому неотложному делу Сэмми возвратилась в контору в половине десятого вечера и какой документ ей понадобилось так срочно скопировать.

Он ехал обратно, а в уме у него вертелись два слова: упала? столкнули?

И только уже проезжая мимо «Пляжной будки», Скотт сообразил, что этот же самый вопрос привел на скамью подсудимых Теда Уинтерса.

Глава 38

Крейг до вечера просидел один у Теда, перебирая корреспонденцию, полученную экспресс-почтой из Нью-Йорка. Опытным глазом он проглядывал докладные записки, по диагонали пробегал оттиски, распечатки, рассматривал прогноз-диаграммы. Эта группа гарвардских и уортонских дипломированных консультантов, которых Тед нанял пару лет назад, от них слишком много мороки. Послушать их, так Теду надо строить отели на межпланетных платформах. Но хотя бы у них хватает мозгов понять, что попытки обойти его, Крейга, им ничего не дадут. Теперь они адресуют свои письма и меморандумы ему и Теду вместе.

Тед возвратился в пять часов. Прогулка его нисколько не успокоила. Он явился злой как черт и сразу набросился на Крейга:

— Есть какие-то препятствия, мешающие тебе работать у себя?

— Препятствий нет, но мне удобнее, чтобы ты был поблизости. — Крейг кивнул на стопку бумаг: — Надо кое-что обсудить.

— Меня это не интересует. Действуй, как считаешь правильным.

— Я считаю правильным, чтобы ты выпил рюмку виски и немного размагнитился. А для «Уинтерс Энтерпрайзес» я считаю правильным отделаться от этих гарвардских козлов. Расходы, на которые они нас выставляют, достигают размеров вооруженного грабежа.

— С этим я не хочу сейчас разбираться.

Пришел Бартлет, бодрый и разрумянившийся от игр на свежем воздухе. Крейг заметил, что у Теда при виде его в ниточку сжались губы. Но все-таки он немного размяк. Быстро проглотил первую рюмку виски, не стал отказываться от второй.

Бартлету нужно было обсудить с Тедом список свидетелей защиты, составленный Крейгом. В нем значилось множество знаменитых имен.

— Президента не внесли, — заметил саркастически Тед.

Бартлет не понял юмора:

— Президента — чего?

— Соединенных Штатов, разумеется. Я когда-то играл с ним в гольф.

Бартлет пожал плечами и закрыл папку.

— Сегодня у нас работа явно не клеится. Вы намерены поехать куда-нибудь ужинать?

— Нет, я намерен остаться здесь. И намерен безотлагательно прилечь вздремнуть.

Бартлет с Крейгом вышли вместе.

— Я думаю, вы понимаете, что это становится безнадежным? — спросил Бартлет у Крейга.

В половине седьмого Крейгу позвонили из сыскного агентства, которое вело слежку за Салли Росс, очевидицей убийства.

— В доме, где проживает Росс, сегодня был переполох, — доложили ему. — Хозяйка квартиры, расположенной непосредственно над нею, придя домой, застала у себя грабителя. Его поймали, оказался мелкий воришка, хорошо известный в полиции. Росс весь день не показывалась.

В семь ноль-ноль они снова сошлись у Теда, но не застали его дома. Вышли вдвоем и направились в главный корпус.

— Вы сейчас пользуетесь у Тедди почти такой же популярностью, как я, — заметил Бартлет.

Крейг пожал плечами:

— Вот что, Бартлет. Если он хочет на мне сорвать досаду, — его право. Я в каком-то смысле первопричина его неприятностей.

— То есть каким образом?

— Я его познакомил с Лейлой. Поначалу-то я за ней ухаживал.

На веранде главного корпуса они успели услышать новейшую остроту: в санатории «Кипарисы» за четыре тысячи можно пользоваться всеми бассейнами. А за пять вам даже воду в них нальют.

К коктейлям Элизабет не появилась. Крейг напрасно выглядывал ее на дорожке. Бартлет присоединился к теннисному инструктору и его девице. Тед болтал с графиней и ее присными, на локте у него повисла Черил. Сид с мрачным видом один стоял в стороне. Крейг подошел и расположился рядом.

— Насчет «доказательства», о котором вчера говорила Черил. Это она по пьянке или просто молола чушь, как обычно?

Крейг знал, что Сид его не выносит. Как все паразиты в окружении Теда, Сид видел в Крейге основное препятствие на пути к Уинтеровским щедротам. (Сам Крейг представлял себя вратарем, стоящим на защите.)

— Я бы сказал, что Черил, как обычно, давала талантливое представление, — ответил ему Сид.

Минна и Хельмут появились, только когда все гости уже сидели за столами. Крейг заметил, какие у обоих мрачные лица, с какими вымученными улыбками они обходили отдыхающих. Вполне понятно. Они занимаются тут тем, что держат оборону против старости, болезни и смерти. А сегодня Сэмми доказала, что это безнадежное дело.

Мин, пробормотав извинения за задержку, уселась. Тед отвернулся от Черил, которая вцепилась в его руку, и спросил:

— Как Элизабет?

Ответил Хельмут:

— Элизабет переживает случившееся очень тяжело. Я дал ей успокоительное.

Зачем Алвира Михэн все время теребит свою булавку? — с досадой подумал Крейг. Она уселась рядом с ним. Крейг обвел взглядом стол. Мин. Хельмут. Черил. Тед. Эта самая Михэн. Он сам. И еще одно свободное место по другую руку от него. Он спросил у Мин, кто еще ожидается к ужину?

— Шериф Элсхорн. Он только что возвратился. И сейчас разговаривает с Элизабет. — Мин прикусила губу. — Я прошу, мы все очень огорчены тем, что случилось с Сэмми, но, по-моему, лучше нам не обсуждать этого за столом.

— А почему шерифу понадобилось говорить с Элизабет Лэнг? — тут же заинтересовалась Алвира Михэн. — Он что, видит в обстоятельствах смерти мисс Сэмуелс что-то подозрительное?

Взгляд семи пар осуждающих глаз исключил дальнейшие расспросы.

Подали холодный суп из персиков и клубники, фирменное блюдо. Алвира с удовольствием опустошила свою тарелку. Редактору «Глоб» наверняка небезынтересно будет узнать, что Тед обеспокоен состоянием Элизабет.

Алвира с нетерпением ждала, когда появится шериф.

Глава 39

Элизабет подошла к окну и успела заметить, как отдыхающая публика потянулась к ужину. Нелли она еще раньше отослала:

— Вы сегодня с утра в хлопотах, а я чувствую себя уже вполне нормально.

Приподнявшись в кровати, она выпила чаю с сухариками. Потом встала и приняла душ, надеясь, что под холодными струями прояснится голова. От успокоительного снадобья, которое дал ей Хельмут, Элизабет была словно немного пьяная.

И вот теперь, босиком, в эластичных бежевых брюках и любимом кремовом свитере толстой вязки, с подколотыми кверху волосами, Элизабет почувствовала, что окончательно пришла в себя.

Веранда главного корпуса опустела, и тут Элизабет увидела, что к ее коттеджу прямо по газонам торопливо идет Скотт Элсхорн.

Они сидели друг против друга, подавшись вперед, ища контакта, нащупывая правильный тон. Глядя на доброе озабоченное лицо Скотта, Элизабет вспомнила, как Лейла однажды ей сказала: «Такого мужчину я хотела бы иметь своим отцом». И Сэмми вчера вечером предложила показать анонимное письмо шерифу Элсхорну.

— Прости меня, но я не мог отложить встречу с тобой до завтра, — сказал Скотт. — Слишком многое в смерти Сэмми внушает мне беспокойство. Насколько я понял, она вчера в два часа дня приехала из Напа-Вэлли, пять часов кряду сама за рулем. Ждали ее здесь только к вечеру. Она должна была сильно вымотаться, но не стала даже распаковывать чемодан, а сразу пошла в контору. Под предлогом неважного самочувствия отказалась спуститься обедать, но, по словам горничной, велела принести себе поднос в офис и сидела перебирала почту из мешков. Потом была у тебя и от тебя вышла около девяти тридцати. К этому времени Сэмми уже, по-видимому, была совсем без сил, однако пошла не к себе, а в контору и включила копировальную машину. Почему?

Элизабет встала и скрылась в спальне. Она вынула из чемодана письмо от Сэмми, которое дожидалось ее в Нью-Йорке. Вынесла его и показала Скотту.

— Когда я узнала, что здесь Тед, то хотела немедленно уехать, но не могла, мне надо было дождаться Сэмми.

Она рассказала про „письмо, исчезнувшее у Сэмми со стола, и показала ему текст, записанный Сэмми по памяти.

— Приблизительно такое письмо. — Элизабет скользнула взглядом по изящным строчкам, написанным рукой Сэмми, и на глаза ее набежали слезы. — А вчера вечером она нашла в мешке еще одну анонимку. И хотела сделать копию для меня, а оригинал мы решили передать вам. Вот, я записала, что запомнила. Мы думали, по оригиналу можно будет выйти на след. Ведь у журналов шрифт меченый, правда?

— Правда. — Скотт еще раз перечитал оба письма. — Подлая работа.

— Кто-то настойчиво старался извести Лейлу, — проговорила Элизабет. — И кто-то не хочет, чтобы эти письма были обнаружены. Кто-то взял одно письмо вчера днем со стола Сэмми и второе — ночью, возможно, у мертвой Сэмми из кармана.

— Ты, стало быть, считаешь, что Сэмми убили?

Элизабет вздрогнула, но потом твердо посмотрела Скотту в глаза.

— Этого я не могу утверждать. Я только знаю, что кого-то полученные анонимки беспокоили, и настолько, что их выкрали. Я знаю, что такие послания могут объяснить Лейлино странное поведение. Они могли спровоцировать ее ссору с Тедом, и они как-то связаны со смертью Сэмми. Даю вам слово, Скотт, я выясню, чьих рук это дело. Может быть, за него не полагается уголовного наказания, но наверняка найдется способ расплатиться с человеком, который их прислал. Это должен быть кто-то из близких знакомых Лейлы. И у меня есть конкретные подозрения.

Через четверть часа Скотт простился и вышел. В кармане у него лежали листки с текстом двух анонимных писем. Элизабет полагала, что их писала Черил. Что ж, может быть. Это в ее духе. По пути в столовую он обошел главный корпус с правой стороны. Остановился под окном, в которое смотрела Сэмми, когда включила копировальный станок. Если кто-то был в дверях «римских терм» и сделал ей знак спуститься и подойти…

Да, вполне правдоподобно. Но только, с грустью оборвал себя шериф, чтобы Сэмми вышла, это должен был быть человек, которого она хорошо знала. И которому доверяла.

Остальные уже заканчивали второе блюдо, когда появился Скотт Элсхорн. Он занял свободный стул между Мин и женщиной, которую ему представили как Алвиру Михэн. Скотт первым поздоровался с Тедом. Презумпция невиновности. Тед всегда был невероятно хорош собой. Нетрудно себе представить, что любая женщина пойдет на все, лишь бы разлучить его с соперницей. От взгляда Скотта не укрылось, как Черил то и дело касалась руки Теда, задевала его плечом.

Подошел официант с серебряным блюдом, и Скотт положил себе бараньих котлет.

— Такая вкуснятина, объедение! — еле слышным шепотом уведомила его Алвира Михэн. — Конечно, порции маленькие, тут хозяева не разорятся, но зато поешь, и кажется, будто до отвала, вот увидите.

Алвира Михэн. А, ну да, конечно. Он читал в «Монтерейском обозрении» про даму, выигравшую в лотерею сорок миллионов и решившую пожить в санатории «Кипарисы», ибо это всегда была мечта ее жизни.

— Вам здесь нравится, миссис Михэн?

Алвира просияла.

— А как же! Здесь все такие приветливые, так запросто обращаются. — Она постаралась улыбнуться сразу всем соседям по столу. Мин и Хельмут поспешили ей ответить улыбкой на улыбку. — Чувствуешь себя прямо принцессой. Диетолог сказала, что за две недели я сбавлю пять фунтов и стану на пару дюймов стройнее. А на завтра у меня назначен коллаген, надо убрать складки у рта. Уколов боюсь ужасно, но барон фон Шрайбер сначала даст мне что-то от нервов. Уеду отсюда совсем другим человеком, буду чувствовать себя как… как бабочка на облачке. — Она указала на Хельмута. — Это барон сочинил. Ну настоящий писатель, правда?

Тут она спохватилась, что слишком много говорит. Просто ей было слегка совестно жить здесь тайным соглядатаем и хотелось записать лестный отзыв о хозяевах санатория. Но теперь она будет помалкивать и слушать — может быть, шериф скажет что-нибудь насчет смерти Доры Сэмуелс. Однако никто за столом не затронул, к сожалению, этой темы. Только когда уже доедали ванильный мусс, шериф вдруг сказал серьезным голосом, обращаясь ко всем:

— Вы все будете здесь ближайшие пару дней? Никто не собирается уезжать?

— У нас, например, планы неопределенные, — ответил ему Сид. — Черил может понадобиться срочно возвратиться в Беверли-Хиллз.

— Будет, я думаю, лучше, если она сообщит мне, перед тем как отправляться в Беверли-Хиллз или еще куда-нибудь, — любезно отозвался Скотт. — Да, и кстати, барон, мешки с письмами на имя Лейлы я увезу с собой. — Он положил ложку и, отодвинув стул, внятно произнес: — Как ни странно, но у меня сложилось такое впечатление, что кто-то из сидящих за этим столом — исключается только миссис Михэн — присылал Лейле Ласаль довольно подлые анонимки. И мне очень хотелось бы знать, кто именно.

К ужасу Сида, взгляд шерифа, вдруг блеснувший сталью, остановился на Черил.

Глава 40

Было уже почти десять, когда они наконец остались у себя в комнатах одни. Минна мучительно колебалась, говорить ли Хельмуту об имеющихся у нее доказательствах, что в ночь гибели Лейлы он находился в Нью-Йорке? Бросить ему такое обвинение означало заставить его признаться, что он был связан с Лейлой. Но промолчать значило оставить его под угрозой. Как же это он сглупил и не уничтожил счет за тот телефонный звонок?

Хельмут прошел прямо к себе в гардеробную, и через несколько минут там раздалось гудение джакузи. Когда он вышел, Мин сидела в одном из мягких глубоких кресел перед камином. Она посмотрела на мужа как бы сторонним взглядом. Волосы аккуратно причесаны, будто он собрался на бал, атласный халат перепоясан шелковым шнуром, военная выправка создает впечатление высокого роста, хотя на самом деле он далеко не высок. Пять футов десять дюймов — это для мужчины в наше время едва-едва выше среднего роста.

Он налил себе виски с содовой и, не спрашивая, налил ей хереса.

— У нас был трудный день, Минна. Но ты справилась отлично, — сказал он. Она молчала, и Хельмут наконец почувствовал, что что-то не так. — В этой комнате глаз отдыхает. И душа. Видишь, как ты правильно сделала, что уступила мне в выборе красок? Они тебе к лицу. Яркие красивые цвета для яркой красивой женщины.

— Я бы не назвала персиковый цвет ярким.

— Он приобретает силу в сочетании с густо-синим. Как я, оттого что я с тобой.

— Тогда чем ты объяснишь вот это? — Из кармана халата она достала междугородный телефонный счет и увидела, как на его лице недоумение сменилось страхом. — Почему ты лгал мне? Ты был в ту ночь в Нью-Йорке. Ты был с Лейлой? Это к ней ты ездил?

Хельмут вздохнул:

— Минна, я рад, что ты нашла это. Я так хотел тебе все рассказать.

— Расскажи теперь. Ты был влюблен в Лейлу. У тебя с ней была связь.

— Нет, клянусь тебе.

— Ты лжешь.

— Минна, я говорю тебе правду. Я поехал к ней, но как друг, как врач. Очутился там в половине десятого. Дверь ее квартиры стояла приоткрытая. Я услышал истерические рыдания Лейлы. Тед кричал на нее: «Положи трубку!» Она тоже кричала в ответ. Тут подошел лифт. Я не хотел, чтобы меня видели. Помнишь, там коридор делает поворот? Я отскочил за угол… — Хельмут сполз на пол у ног Мин. — Минна, я страшно мучился, оттого что не решался тебе сказать. Минна, Тед действительно столкнул ее. Я слышал, как она закричала: «Не надо! Пусти!» А потом ее замирающий вопль.

Мин побледнела:

— Кто был в лифте? Видел тебя кто-нибудь?

— Не знаю. Я сбежал вниз по пожарной лестнице.

Тут самообладание и чувство стиля совсем оставили его, Хельмут склонил голову, закрыл лицо ладонями и заплакал.

Глава 41

Среда, 2 сентября

Цитата дня:

Оценку красоте дают глаза того, кто пожелал купить ее.

Шекспир

Доброе утро, драгоценные гости!

Вам сегодня как-то неохота вставать? Пустяки. На нас всех через два-три дня после приезда нисходит божественная сонная нега и с нею мысль, что, может быть, сегодня утром нам, в виде исключения, стоит поваляться в постели.

Нет, нет. Мы вас призываем. Присоединяйтесь к нашей бодрящей утренней прогулке по живописному парку и вдоль берега океана. Вы не раскаетесь. За это время вы уже, наверное, вошли во вкус здешней жизни, познали радость новых знакомств и встреч со старыми друзьями на утренней солнечной дороге.

Тактичное напоминание. Все гости, плавающие в одиночку в бассейнах санатория, должны обязательно иметь на шее специальный свисток: До сих пор практической нужды в них не возникало, но в качестве меры предосторожности мы считаем их необходимыми.

Загляните в зеркало. Не правда ли, уход и упражнения уже начинают сказываться? Глаза заблестели. И кожа стала более упругой. То-то будет приятно покрасоваться в новом виде перед родными и близкими!

И последнее. Вы уже, конечно, забыли к этому времени все неприятности, которые вас угнетали. Мысли ваши должны быть только счастливыми.

Барон и баронесса Хельмут фон Шрайбер

Ровно в шесть у Элизабет зазвонил телефон. Она, не размыкая век, потянулась за трубкой. После принятого накануне снотворного у нее все еще мешались мысли в голове.

Звонил из Нью-Йорка помощник окружного прокурора Уильям Мэрфи. Первые же его слова заставили Элизабет окончательно проснуться.

— Мисс Лэнг, я думал, вы хотите, чтобы убийца вашей сестры понес заслуженную кару, — возмущенно произнес он и, не дожидаясь ответа, потребовал: — Можете вы объяснить, почему вы отдыхаете в одном санатории с Тедом Уинтерсом?

Элизабет села, опустила ноги на пол.

— Я не знала, что он будет здесь. Я к нему близко не подходила.

— Возможно. Но вы должны были, как только увидели его, сразу же сесть в обратный самолет и вернуться домой. Посмотрели бы вы на снимок в «Глоб». Вы там изображены просто в обнимку.

— Но я никогда…

— Это снято во время похорон. Но вы так смотрите друг на друга, что всякое можно подумать. Уезжайте оттуда немедленно! Да, и что там еще насчет секретарши вашей сестры?

— Как раз в связи с ней я и не могу уехать. — Она рассказала ему об анонимных письмах и о смерти Сэмми. — Я буду держаться в стороне от Теда, — пообещала она. — Но останусь здесь до пятницы, как и планировалось. У меня будет два дня, чтобы найти письмо, которое показала мне Дора, или выяснить, кто его взял.

Отговорить Элизабет Мэрфи не удалось, и он в конце концов прекратил разговор, припугнув ее на прощание:

— Имейте в виду, если убийца вашей сестры улизнет от расплаты, то виноваты будете вы и только вы. — И добавил: — И я вас предостерегаю: будьте осторожны!

Она бежала трусцой в Кармел. Там можно с утра купить нью-йоркские газеты. Вокруг сиял роскошный ясный августовский день. По шоссе один за другим ехали блестящие лимузины и «мерседесы» с поднимающимся верхом — в сторону поля для гольфа. Встречные бегуны приветливо махали ей рукой. За живыми изгородями скрывались от любопытных туристов богатые виллы, но кое-где в просветах блестела и переливалась океанская гладь. Хорошо живым в такой чудесный осенний день, подумала Элизабет и вздрогнула: ей представилось холодное тело Сэмми в морге.

За столиком в кофейне на Оушен-авеню Элизабет развернула номер «Глоб». Вот этот снимок, кто-то щелкнул, когда похороны уже кончились. Она тогда не выдержала, расплакалась. А Тед стоял рядом. Он обнял ее одной рукой и прижал к себе. Свои ощущения при этом Элизабет постаралась забыть.

С горечью в сердце и презрением к себе Элизабет оставила на столике деньги и вышла. А газету, скомкав, выбросила в урну у входа. Интересно, кто в «Кипарисах» оказался осведомителем «Глоб»? Возможно, кто-то из персонала. Мин и Хельмут всю жизнь страдают от «утечек». А может быть, это кто-нибудь из отдыхающих сообщает в газеты сведения из жизни известных людей, ища известности для себя. И наконец, это может быть Черил.

На крыльце ее коттеджа дожидался Скотт Элсхорн.

— Смотрите, какая вы ранняя пташка, — сказала ему Элизабет.

Под глазами у него были черные круги.

— Я вообще почти не спал сегодня ночью. Не дает мне покоя, что Сэмми почему-то упала спиной. Тут что-то не так.

Элизабет передернуло при воспоминании о теле Сэмми, лежащем на дне бассейна.

— Извини, — сказал Скотт.

— Ничего. У меня точно такое же чувство, как у вас. А таких писем в мешках больше не нашлось?

— Нет. Я должен просить тебя пойти со мной осмотреть ее личные вещи. Чего искать, я не знаю, а ты заметишь, если что.

— Дайте мне десять минут, чтобы принять душ и одеться.

— А ничего, ты не очень расстроишься?

Элизабет, держась за поручень крыльца, другой рукой отвела со лба прядь волос.

— Если бы письмо оказалось при ней, я бы могла поверить, что ей стало плохо и она в затуманенном сознании забрела в помещение бань. Но письма нигде нет… Скотт, если кто-то толкнул ее или перепугал так, что она отшатнулась, этот человек — убийца.

В соседних коттеджах начали открываться двери. По ступенькам сбегали мужчины и женщины, не различимые в одинаковых светло-желтых махровых халатах с капюшонами, и торопливо шагали по направлению к оздоровительным корпусам.

— Через пятнадцать минут начало процедур, — сказала Элизабет. — Всяких массажей, косметических масок, паровых ванночек и тому подобного. Представить себе только, что кто-то из этих людей, так занимающихся собой, оставил Сэмми умирать на дне этого жуткого саркофага.

Крейгу чуть свет позвонили из частного сыскного агентства, и он сразу услышал в голосе докладывающего нотку беспокойства.

— Насчет Салли Росс больше пока ничего, — сказал тот. — Но есть слух, что арестованный в ее доме вор заявил, будто может кое-что показать в связи с гибелью Лейлы Ласаль. Он готов заключить сделку с окружным прокурором.

— А что ему известно? Может, это как раз тот свидетель, которого мы ищем?

— Мой источник полагает иначе.

— В каком смысле?

— Окружной прокурор потирает руки. Надо полагать, его позиции укрепились, а не ослабли.

Крейг позвонил Бартлету и передал свой разговор.

— Я поручу это своим людям, — сказал Бартлет. — Они, наверное, смогут кое-что разузнать. Но пока не выяснится, в чем там дело, мы не можем предпринимать никаких шагов. Я тем временем повидаюсь с шерифом Элсхорном. Мне нужна полная информация насчет тех «подлых анонимок», о которых он говорил. Послушайте, вы уверены, что Тед не был связан с другой женщиной, а теперь старается, чтобы не всплыло ее имя? Он, по-видимому, не сознает, что это было бы нам очень даже на руку. Намекните ему при случае.

Сид собирался на утренний «марш-бросок», когда зазвонил телефон. Он чувствовал печенкой, что это Боб Кениг. И ошибся. Три бесконечных минуты ушло у него на уговоры процентщика, чтобы тот дал ему еще хотя бы небольшой срок для расчета по долгам.

— Если Черил получит роль, я смогу занять под комиссионные, — убеждал Сид. — Клянусь, у нее шансы предпочтительнее, чем у Марго Дрешер… Кёниг сам мне говорил… Честное слово…

Он положил трубку и какое-то время сидел на краю кровати, весь дрожа. Выбора нет. Придется идти к Теду и, пользуясь своими сведениями, получить с него эти деньги.

Откладывать больше невозможно.

В квартире Сэмми произошли какие-то неуловимые перемены. Из нее ушла не только сама хозяйка, но и как бы вся окружавшая хозяйку атмосфера. Цветы стояли неполитые, в горшки нападали сухие листья.

— Мин связалась с двоюродной сестрой Сэмми насчет похорон, — сказал Скотт.

— А где она теперь?

— Сегодня тело возьмут из морга и отправят в Огайо, у них там семейный участок на кладбище.

Элизабет вспомнила цементную пыль на юбке и вязаной кофте Сэмми.

— А нельзя мне передать для нее одежду? Или поздно?

— Не поздно.

Ей уже пришлось один раз исполнять эту обязанность, для Лейлы. Тогда Сэмми помогла ей выбрать платье, чтобы обрядить сестру. «Имей в виду, что все равно крышка гроба будет закрыта», — напомнила она Элизабет. «Не важно, — ответила тогда Элизабет. — Ты ведь знаешь Лейлу. Если ей казалось, что она как-нибудь не так одета, пусть бы все вокруг восхищались, но ей все равно было не по себе. И если она может что-то сейчас знать…»

Сэмми ее поняла. И вдвоем они остановили выбор на зеленом платье из шифона и бархата, которое было на ней, когда ей вручали «Оскара». Они одни только видели Лейлу в гробу. В похоронном бюро ее загримировали, лицо ее снова выглядело прекрасным и словно бы наконец обретшим покой. Они сидели у гроба и молчали, погрузившись в свои мысли. Сэмми держала Элизабет за руку, а потом тихонько сказала, что пора, скоро пустят для прощания процессию почитателей, а перед тем здешним служащим надо еще забить гроб и положить на крышку покрывало из цветов, которые заказали Элизабет и Тед.

Теперь, под взглядом Скотта, Элизабет перебирала платья в шкафу.

— Голубое, из таиландского шелка, — тихо проговорила она. — Подарок Лейлы на день рождения в позапрошлом году. Сэмми шутила, что если бы у нее в молодости были такие наряды, вся жизнь могла бы сложиться иначе.

Элизабет упаковала в сумку белье, чулки, туфли и нитку недорогого жемчуга, которую Сэмми всегда носила, когда была «при параде».

— Это я по крайней мере смогла для нее сделать, — сказала Элизабет Скотту. — А теперь давайте посмотрим, что у нее здесь.

В комоде лежали только личные вещи. В ящиках письменного стола — чековая книжка, блокнот, конверты, бумага. На полке в стенном шкафу за стопкой свитеров нашелся календарь-ежедневник двухлетней давности и переплетенная рукопись «Карусели» Клинтона Андерсона.

— Эта пьеса, — вздохнула Элизабет. — Я даже прочитать ее не выбрала времени. — Она открыла папку и перелистнула страницы. — Смотрите, это рабочий экземпляр Лейлы. Она всегда делала пометки и переставляла слова, чтобы звучало лучше, естественнее.

Она провела пальцем по витиеватым пометкам, испещрившим поля.

— Может быть, хочешь взять рукопись себе? — предложил Скотт.

— Я бы с удовольствием.

Она раскрыла ежедневник. Почерк тот же, мелкий, с завитушками.

— Это тоже Лейлин.

Записи кончались 31-м марта. На этот день она крупными буквами записала: «ПРЕМЬЕРА!» Скотт полистал ежедневник назад. Почти на каждой странице запись: «Репетиция». И потом вычеркнуто. Значились там и другие дела: «парикмахерская»; «примерка»; «съездить к Сэмми в клинику», «еще цветы для Сэмми»; «выступление». За последние шесть недель почти все посторонние дела отменены. Были и еще записи: «Воробышек, Лос-Анджелес»; «Тед, Будапешт»; «Воробышек, Монреаль»; «Тед, Бонн»…

— Она постоянно следила за тем, где когда ты находишься. Ты и Тед.

— Да. Чтобы знать, куда позвонить.

Скотт перелистнул еще одну страницу.

— А вот вы с ним оказались в одном и том же месте. — Он стал внимательнее просматривать записи. — Похоже, что Тед часто оказывался в тех городах, где ты выступала.

— Да, очень часто. После спектакля мы ехали куда-нибудь ужинать и звонили Лейле.

Скотт пристально посмотрел на Элизабет. На мгновение что-то новое мелькнуло в выражении ее лица. Возможно ли, что Элизабет влюбилась в Теда, не признаваясь в этом самой себе? И если так, не могли ли укоры совести послужить ей подсознательным побуждением к тому, чтобы покарать за смерть Лейлы Теда, то есть самое себя? Тревожная мысль. Он постарался прогнать ее.

— Этот ежедневник скорее всего не содержит никаких существенных сведений, но, я думаю, на всякий случай надо передать его окружному прокурору в Нью-Йорк.

— Зачем?

— Так просто. Может быть, приобщат к делу.

Больше в квартире Сэмми не нашлось ничего.

— У меня есть предложение, — сказал Скотт. — Поживи в санатории еще, выполняй предписанный режим. Анонимных писем в мешках больше не обнаружено. Мои ребята за ночь их все перебрали самым тщательным образом. Пока не видно шансов выловить автора. С Черил я, конечно, поговорю, но она девушка хитрая и себя не выдаст.

Они вышли вместе и по длинному коридору зашагали в контору.

— Ты обыскала стол Сэмми в офисе? — спросил Скотт.

— Нет.

Элизабет только теперь заметила, что изо всех сил сжимает папку с пьесой. Ее почему-то тянуло поскорее прочесть текст. Она была знакома с ним только по тому ужасному представлению. Говорили, что пьеса очень подходит для Лейлы. Теперь ей не терпелось самой проверить, так ли это. Она нехотя зашла со Скоттом в контору. С недавних пор бывать здесь ей стало тягостно.

Хельмут и Мин находились у себя. Дверь в их кабинет была распахнута. С ними были Генри Бартлет и Крейг. Бартлет обратился к Скотту с вопросом насчет анонимных писем.

— Они могут содержать ценные сведения для защиты моего клиента, — объяснил он. — И мы имеем право знать о них все.

Пока Скотт описывал ему ситуацию с письмами, Элизабет следила за лицом Бартлета. Оно стало напряженным, черты заострились, глаза смотрели жестко. Этот человек скоро будет задавать ей вопросы в суде, вести перекрестный допрос. У него вид хищника, подстерегающего добычу.

— То есть, как я понял, мисс Лэнг и мисс Сэмуелс обе считали, что Лейла Ласаль могла быть сильно расстроена анонимными посланиями, содержавшими намеки на связь Теда Уинтерса с другой женщиной? И эти послания исчезли. Мисс Сэмуелс в понедельник записала по памяти текст первого из них. Затем мисс Лэнг воспроизвела текст второго. Я хочу иметь копии.

— Не вижу причины вам в этом отказывать, — сказал Скотт, кладя ежедневник Лейлы на письменный стол Мин. — И кстати, для вашего сведения, вот еще одна вещь, которую я отправлю в Нью-Йорк. Деловой календарь Лейлы за последние три месяца жизни.

Генри Бартлет, даже не спросив позволения, схватил пухлую книжицу. Элизабет ждала, что шериф прикажет ему положить ее на место, но Скотт ничего не сказал. Какое право имеет этот человек вторгаться в их личную жизнь, читать дневник ее сестры? Элизабет с возмущением посмотрела на Скотта. Он сидел с самым безразличным выражением на лице.

Он готовит меня к тому, что начнется на следующей неделе, подумала Элизабет. И спасибо ему за это. Через неделю ее сестра, ее Лейла, со всем, что она чувствовала, делала, хотела, будет выставлена на рассмотрение двенадцати совершенно чужих людей. Они примутся выяснять взаимоотношения Элизабет с Лейлой, с Тедом, и ничего не скроется от посторонних глаз, некуда будет деваться от чуждого вторжения.

— Пойду пороюсь в столе Сэмми, — резко сказала Элизабет и вышла.

Папку с пьесой она положила на стол и быстро пересмотрела содержимое всех ящиков. Личного — ничего. Фирменные бланки «Кипарисов»; распорядок дня в «Кипарисах»; всевозможные конторские принадлежности.

Мин с бароном вышли следом за нею. Подняв глаза, она вдруг увидела, что они стоят перед нею по ту сторону стола Сэмми и разглядывают кожаную папку с выпуклой надписью: «Карусель».

— Экземпляр Лейлы? — удивленно спросила Мин.

— Да. Лежал у Сэмми. Я его беру себе.

Крейг, Бартлет и шериф вышли им навстречу из внутреннего офиса. Генри Бартлет улыбался самодовольной ледяной улыбкой.

— Мисс Лэнг, вы сегодня нам очень помогли. Но должен вас предупредить, присяжным не понравится, что вы, отвергнутая женщина, обрекли Теда Уинтерса на воистину адские терзания.

Элизабет вскочила. Губы у нее побелели.

— Что такое вы говорите?!

— Я говорю то, что и ваша сестра собственноручно отметила у себя в календаре: вы поразительно часто оказывались в том же городе, что и Тед. Я говорю, что это не укрылось и еще кое от кого, кто счел нужным предостеречь вашу сестру посредством анонимных писем. И я говорю, что ваши чувства были написаны у вас на лице, когда Тед обнял вас во время похорон, о чем свидетельствует снимок, который вы, конечно, видели в сегодняшней утренней газете. По-видимому, к тому, что было для Теда легким флиртом, вы отнеслись вполне серьезно, и, когда он отвернулся от вас, вы нашли способ отплатить ему за это.

— Вы подло лжете!

Не помня себя Элизабет швырнула в Генри Бартлета папку с рукописью. Но он сохранил спокойный, даже довольный вид. Подобрав пьесу с пола, он протянул ее обратно.

— Сделайте мне такую любезность, девушка, — проговорил он, — повторите эту сцену через неделю на глазах у присяжных. Тед будет оправдан.

Глава 42

Пока Крейг и Бартлет встречались с шерифом, Тед работал на тренажерах в мужском корпусе. Каждый снаряд по-своему подчеркивал его теперешнее положение. Лодка, которая никуда не движется, словно села на мель. Велосипед, неподвижный, сколько ни крути педали. Но виду Тед не показывал и даже умудрялся обмениваться любезностями с теми, кто занимался рядом, — директором Чикагской биржи, президентом Атлантического банка, отставным адмиралом.

От всех от них на него веяло холодом — они не знали, что ему сказать, не решались пожелать ему благополучного исхода дела. Так что и для него, и для них было проще, когда они все внимание направляли на работу на снарядах и наращивание мускулатуры.

В тюрьме люди обычно слабеют, становятся рыхлыми. Не хватает физических нагрузок. Давит скука. По коже разливается нездоровая бледность. Тед пригляделся к своему загару. За решеткой он долго не продержится.

Тед должен был в десять часов встретиться у себя с Бартлетом и Крейгом. Но вместо этого пошел плавать в закрытом бассейне. Вообще-то он предпочитал «Олимпийский», открытый. Но там можно встретить Элизабет. Сталкиваться с ней не хотелось.

Он уже десять раз проплыл туда и обратно, когда увидел Сида, прыгающего в воду на другом конце бассейна. Их разделяли три дорожки, и Тед, приветственно махнув рукой, тут же перестал обращать на Сида внимание. Но через двадцать минут, когда три пловца между ними вышли из воды, оказалось, что Сид, не отставая, движется с ним вровень. Сид отлично плыл на спине, мощно и ритмично работая руками, быстро перемещаясь от одного конца бассейна до другого. Тед решил вступить с ним в необъявленное состязание. Но Сид это заметил, поднажал, и через шесть поворотов оба совершенно выбились из сил.

Из воды они выбрались одновременно. С полотенцем через плечо Сид обошел бассейн и подошел к Теду.

— Здорово! Ты в отличной форме.

— Я на Гавайях полтора года плавал каждый день. Еще бы мне не быть в отличной форме.

— В моем спортивном клубе бассейн, конечно, не то что на Гавайях, но я тоже пока держусь. — Сид огляделся по сторонам. В двух противоположных углах бассейна работали джакузи. — Тед, мне надо с тобой поговорить. С глазу на глаз.

Они отошли от бассейна. На водных дорожках уже трудились три новых пловца, но, что они их услышат, можно было не опасаться. Сид вытирал полотенцем свои плечи и темно-каштановые волосы. Тед заметил, что растительность на груди у него совсем сивая от седины. Вот что меня ждет, подумал он. В тюрьме он состарится и поседеет.

Сид не стал ходить вокруг да около. Он сказал:

— Тед, у меня неприятности. Крупные неприятности. С крутыми ребятами, которые не миндальничают. Все началось с той чертовой пьесы. Я под нее сделал большие долги. Думал, выкручусь. Если Черил получит роль, я опять на подъеме. Но тянуть больше нельзя. Мне надо занять денег, Тед. Я говорю: занять. И немедленно.

— Сколько?

— Шестьсот тысяч долларов. Тед, для тебя это мелочь. И я отдам. Но мне от тебя причитается.

— От меня причитается?

Сид опять осмотрелся вокруг и шагнул ближе. Его губы оказались у самого уха Теда.

— Я бы иначе никогда об этом и не заикнулся, даже тебе бы не проговорился. Но я, Тед, видел тебя в ту ночь. Ты пробежал мимо меня, это было в одном квартале от дома Лейлы. Лицо у тебя было в крови, руки исцарапаны. И ты был вне себя. Ты, конечно, не помнишь, да? Ты не услышал даже, когда я тебя окликнул. Просто побежал дальше. — Сид перешел на шепот: — Тед, я догнал тебя. Спросил, что случилось. Ты ответил, что Лейла погибла, упала с террасы. А потом ты сказал, клянусь, Тед! Ты сказал: «Это мой отец ее столкнул, папа ее столкнул». Как маленький ребенок, который хочет переложить свою вину на другого. У тебя даже голосок стал вроде бы детский.

Тед ощутил приступ дурноты:

— Я тебе не верю.

— А для чего мне врать? Тед, ты выбежал на мостовую. Мимо ехало такси. Ты бросился его останавливать и чуть не угодил под колеса. Справься у таксиста, который привез тебя в Коннектикут. Он ведь будет давать свидетельские показания на суде, верно? Спроси, он тебе скажет, что едва не задавил тебя. Тед, я твой друг. Я знаю, что ты испытал, когда Лейла взбесилась тогда «У Элейн». И знаю, что я испытал. Когда я встретил тебя на улице, я возвращался, чтобы поговорить с Лейлой, вразумить ее. Я и сам так на нее разозлился, что готов был ее убить. Говорил я тебе хоть раз об этом? Или кому-нибудь еще? Я бы и сейчас молчал, но у меня крайняя нужда. Ты должен мне помочь! Если за двое суток я не раздобуду этих денег, мне крышка.

— Деньги у тебя будут.

— О Господи, Тед, я знал, что могу на тебя рассчитывать! Бог мой, спасибо, Тед. — Сид положил ладони ему на плечи.

— Убирайся! — почти выкрикнул Тед. Пловцы в бассейне оглянулись на них с любопытством. Тед стряхнул руки Сида, схватил полотенце и со всех ног бросился прочь.

Глава 43

Скотт сидел у Черил и снимал показания. Обстановка в коттедже Черил была выдержана в ярко-желтом, зеленом и белом цветах, с белыми стенами и белым ковровым покрытием, шерстяная толщина которого пружинила под подошвами. Высшее качество, долларов шестьдесят — семьдесят за ярд, надо думать. Неудивительно, что у Мин было такое загнанное выражение лица. Скотт точно знал, сколько ей завещал старик Сайрус. После всего, что она вбухала в санаторий, там едва ли много осталось.

Черил дулась, ей было неприятно, что ее вызывали для разговора с шерифом во всеуслышание по пейджеру. Она сидела, накинув на плечи махровый банный халат, довольно узкая полоска ткани на бретельках отчасти прикрывала сверху грудь и бедра.

Черил не делала попыток скрыть нетерпение.

— Через десять минут у меня начинаются занятия ритмической гимнастикой, — предупредила она Скотта.

— Что ж, будем надеяться, что вы на них успеете. — У Скотта на шее напряглись жилы, он с трудом сдерживал антипатию к этой диве. — Но шансы ваши умножатся, если вы будете правдиво отвечать на мои вопросы. Вот например: это вы прислали Лейле незадолго перед ее смертью несколько злобных анонимных писем?

Как он и ожидал, такого рода допрос не дал никаких результатов. Черил ловко обходила острые углы. Какие такие анонимные Письма? Зачем бы она стала их посылать? Чтобы поссорить Лейлу с Тедом? Да если бы даже они и поженились, все равно это было бы ненадолго. У Лейлы был не такой характер, чтобы остаться навсегда с одним мужчиной. Ей непременно надо было ранить первой, не дожидаясь, пока ранят ее. Пьеса? Черил понятия не имела, как шли репетиции. Честно сказать, и не особенно интересовалась.

Скотту наконец это все надоело.

— Вот что, Черил. Я хочу, чтобы вы кое-что усвоили. У меня есть основания сомневаться в том, что Сэмми умерла естественной смертью. При ней было анонимное письмо, и оно пропало. Вы приходили к ней в офис и оставили у нее на столе счет за проживание с вашей надписью: «Оплачено сполна!» В это время там сверху, вместе с остальной корреспонденцией лежало другое анонимное письмо. Но теперь и его нет. Конечно, в принципе возможно, что туда входил кто-то еще, причем настолько неслышно, что ни Мин, ни барон и ни сама Сэмми ничего не услышали, хотя находились в смежном помещении и дверь оставалась открытой. В принципе возможно, но маловероятно, не правда ли?

Скотт не стал говорить Черил, что и Мин, и барон сами вполне могли подойти к столу в отсутствие Сэмми. И был вознагражден за эту недомолвку проблеском тревоги в ее взгляде. Она нервно облизнула губы.

— Вы что, предполагаете, что я имею какое-то отношение к смерти Сэмми?

— Я предполагаю, что вы взяли это письмо у Сэмми со стола. И хочу получить его обратно. Оно является уликой в деле об убийстве.

Черил отвернула лицо, но Скотт успел увидеть на нем выражение панического страха. Проследив за ее взглядом, он заметил краешек застрявшей в колосниках в камине обгорелой бумажки. Черил рванулась с места, но он ее опередил и завладел находкой.

На обгорелой бумажке остались склеенные из печатных букв слова: … роль выучи … Скотт вынул бумажник и бережно вложил в него обрывок.

— Значит, вы все-таки выкрали письмо, — произнес он. — Уничтожение улик — уголовное преступление, за которое сажают в тюрьму. Ну а другое письмо? То, что было у Сэмми при себе? Его вы тоже уничтожили? Тогда каким образом вы им завладели? Вам следует пригласить себе адвоката, мадам.

Черил ухватила его за рукав.

— Скотт, Бога ради, умоляю. Клянусь, я не писала тех писем. И клянусь, я видела Сэмми только в кабинете у Мин. Верно, я взяла письмо у нее со стола. Думала этим помочь Теду. И показала его Сиду. Он сказал, что люди подумают, будто это я написала. И сам его разорвал. А не я. Клянусь, это все, что мне известно. — По щекам ее бежали слезы. — Скотт, если хоть что-нибудь из этого станет известно публике, мне ни за что не получить роль Аманды. Скотт, я умоляю!

Скотт ответил, слыша презрение в собственном голосе:

— Мне нет совершенно никакого дела до того, как известность такого рода отразится на вашей карьере. Но мы можем договориться. Я повременю с привлечением вас к формальной даче показаний, а вы тем временем получше напряжете память. Авось что-нибудь еще припомните, будем надеяться, — для вашего же блага.

Глава 44

Почти пьяный от облегчения, Сид, словно в тумане, возвращался к себе. Тед даст ему деньги. Был большой соблазн усилить эффект, сказать, что Тед тогда прямо признался в убийстве Лейлы. Но в последнюю минуту он все-таки раздумал и рассказал, как было на самом деле. Тед тогда ночью так странно говорил, что-то такое плел про отца. У Сида до сих пор сосало под ложечкой, когда он думал, что надо ведь было побежать за ним следом. Видно же было, что человек не в себе. После смерти Лейлы Сид все ждал, что Тед заговорит с ним о той встрече. Но ясно, что он ничего о ней не помнит.

Сид пошел напрямик по газону, чтобы ни с кем не встретиться на дорожках. Не тянуло к светской болтовне. Вчера приехало несколько новых отдыхающих. Среди них Сид узнал молодого актера, который оставил у него в агентстве свою фотографию и после этого без конца названивал. Интересно, какая старая барыня оплачивает его пребывание здесь? Меньше всего Сид был настроен сегодня вести уклончивые разговоры с набивающимися в клиенты молодыми талантами.

Скрывшись от посторонних глаз в своем коттедже, Сид прежде всего налил себе щедрую порцию спиртного. Необходимая поддержка и заслуженная награда. Затем он позвонил давешнему собеседнику.

— Деньги будут в субботу, — объявил он со вновь обретенной самоуверенностью в голосе.

Вот бы теперь еще получить известие от Боба Кёнига! Он и додумать не успел эту мысль, как зазвонил телефон. Телефонистка сообщила, что с ним будет разговаривать мистер Кёниг. У Сида затряслись руки. Он покосился на свое отражение в зеркале. Ничего себе видик. Мало подходит для влиятельного лос-анджелесского театрального агента.

Первые слова Боба были: «Сид, поздравляю».

Черил получила роль! Мысленно Сид уже отсчитывал проценты. Всего два слова, и он снова очутился в мире успеха и процветания.

— Не знаю, что и сказать. — Голос его окреп, уверенно зазвенел. — Боб, говорю тебе, вы сделали правильный выбор. Черил будет бесподобна.

— Все это я знаю, Сид. Дело сводится к одному: чем рисковать плохой прессой с Марго, мы предпочли поставить на Черил. Я поддержал ее кандидатуру. Что из того, что сейчас ее имя не сулит кассового успеха? Так и про Джоан Коллинз говорили, а посмотрите, чего она добилась.

— Боб, я же тебе это твержу всю дорогу!

— Дай Бог, чтобы мы оба оказались правы. В пятницу в пять дня мы устраиваем ей встречу с прессой в Беверли-Хиллз, отель «Хилтон».

— Мы там будем!

— Сид, это очень важно. Отныне мы подаем Черил как суперзвезду. И кстати, скажи ей, чтобы теперь у нее с лица не сходила очаровательная улыбка. Аманда — сильная, но симпатичная натура. Чтобы я больше не слышал о том, как она наорала на официанта или шофера. Вполне серьезно.

Пятью минутами позже перед Сидом стояла обезумевшая от страха Черил.

— То есть ты призналась Скотту, что выкрала письмо?! Дура набитая! — Он схватил ее за плечи. — Молчи и слушай меня! Еще письма есть?

— Отпусти! Мне больно. Понятия не имею. — Черил старалась вырваться. — Мне нельзя терять эту роль. Ни в коем случае! Аманда — это я!

— Еще бы! Именно что нельзя тебе терять эту роль! Невозможно!

Сид оттолкнул ее, и она шлепнулась на диван. Но бешенство вытеснило в ней страх. Откинув волосы, стиснув зубы, растянув в ниточку алый рот, Черил прошипела:

— Ты всегда пускаешь руки в ход, когда злишься, Сид? И усвой вот что. Это ты разорвал письмо. Ты, а не я. И не я его написала. Ни это письмо и ни другие. Скотт мне не верит. Поэтому отправляйся к нему и скажи ему правду: что я хотела отдать письмо Теду, помочь его защите. Да скажи так, чтобы он поверил, слышишь? Потому что в пятницу меня здесь не будет. В пятницу я даю пресс-конференцию. И чтобы вокруг меня не было ни шепотка насчет каких-то анонимных писем и уничтоженных улик!

Они свирепо смотрели друг на друга. И Сид, охваченный бессильным бешенством, вдруг осознал, что Черил, кажется, говорит правду и что, уничтожив письмо, он, вполне возможно, уничтожил надежду на телесериал. Если до пятницы в газеты проникнет хоть один неблагоприятный намек… Если Скотт не выпустит Черил из санатория…

— Я должен подумать, — проговорил он. — Что-нибудь сообразим.

У него оставалась последняя карта.

Вопрос в том, как ее разыграть.

Глава 45

Вернувшись, Тед застал у себя Генри Бартлета и Крейга. Бартлет был в приподнятом настроении и не обратил внимания на рассеянность Теда.

— Кажется, нам наконец повезло! — объявил он. Когда Тед сел за стол, он рассказал ему о находке дневника Лейлы. — Она собственной рукой отметила все случаи, когда вы и Элизабет Лэнг оказывались в одном городе. Вы каждый раз виделись с нею?

Тед заложил руки за голову, откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Как давно все это было.

— Тут по крайней мере я могу помочь, Тед! — оживленно вмешался Крейг. Впервые за много дней в его голосе зазвучало воодушевление. — Расписание Элизабет всегда лежало у тебя на столе. И ты перестраивал планы своих поездок так, чтобы с ней видеться, могу свидетельствовать под присягой.

Не открывая глаз, Тед спросил:

— Будьте добры, объясните, к чему вы клоните.

Раздражение Генри Бартлета перелилось через край:

— Послушайте, мистер Уинтерс. Я ведь не для того нанялся к вам, чтобы вы могли вытирать об меня ноги. Конечно, поставлена на кон вся ваша судьба. Но также и моя профессиональная репутация. Если вы не можете или не склонны сотрудничать в интересах собственной защиты, наверное, еще не поздно обратиться к другому адвокату. — Он отпихнул от себя по столу рассыпавшуюся стопку бумаг. — Вы сами настояли на приезде сюда, хотя удобнее было бы работать непосредственно вблизи от моей конторы. Вы вчера отправились на далекую прогулку, когда мы собрались работать. Сегодня мы целый час просидели тут в ожидании вас, в потолок плевали. Вы наложили вето на одну линию защиты, которая могла привести к успеху. Теперь у нас появилась реальная возможность подорвать доверие к свидетельским показаниям Элизабет Лэнг, а вам, видите ли, неинтересно.

Тед открыл глаза. Медленно опустил и положил на стол руки.

— Нет, отчего же. Мне интересно. Расскажите.

Ироническую интонацию Бартлет предпочел пропустить мимо ушей.

— Так вот. Мы будем располагать копиями двух полученных Лейлой анонимных писем, содержащих намек на вашу якобы связь с другой женщиной. Можно предполагать, что имеется в виду Черил. Мы знаем, что она подтвердит эту версию. Но просматривается другая линия, лучше. Вы действительно старались согласовывать ваши поездки с расписанием Элизабет…

Тут Тед перебил его:

— Мы с Элизабет были добрыми друзьями. Прекрасно друг к другу относились. С удовольствием общались. Если я мог по своему выбору поехать в Чикаго в среду, а в Даллас в пятницу или же наоборот, притом что в этих же городах будет находиться мой близкий друг, с которым можно вечерком поужинать и расслабиться, — естественно, что я приспосабливал к этому свое расписание. Ну и что?

— Бросьте, Тед. Вы перекроили свои планы в шести случаях за последние несколько недель, когда у Лейлы уже начали сдавать нервы, так как она получала злостные анонимные письма.

Тед пожал плечами.

— Тед, Генри делает попытку спланировать твою защиту, — сердито сказал Крейг. — Выслушай его внимательно по крайней мере.

Бартлет продолжал:

— Мы предлагаем вашему вниманию следующее рассуждение. Первое: Лейла получала письма с намеками на то, что вы заинтересовались другой женщиной. Второе: по свидетельству Крейга, вы синхронизировали свои поездки с гастролями Элизабет. Третье: Лейла в дневнике собственноручно отметила эти вполне очевидные совпадения, указывающие на некую связь между вами. Четвертое: вам лично не было нужды убивать Лейлу, если интерес к ней вы уже утратили. Пятое: то, что для вас было легким флиртом, совершенно иначе воспринималось самой Элизабет. Она была влюблена в вас по уши. — Бартлет, торжествуя, швырнул на стол газету. — Вот, взгляните на этот снимок!

Тед взял в руки газету, присмотрелся. Он помнит этот момент. Какой-то дурак распорядился, чтобы органист сыграл напоследок «Мой старый дом в Кентукки». Лейла рассказывала, как она пела эту песню сестренке Элизабет, отправляясь в Нью-Йорк. Стоявшая с ним рядом Элизабет судорожно вздохнула, и слезы, которые она все время сдерживала, потоками хлынули у нее из глаз. Он тогда обнял ее, повернул к себе лицом и шепнул: «Не надо плакать, Воробышек».

— Она влюбилась в вас, — продолжал Бартлет. — Но поняв, что для вас это всего лишь легкий флирт, захотела вам отомстить. И воспользовалась показаниями той идиотки, чтобы вас уничтожить. Такая трактовка может сработать, это я вам говорю, Тедди.

Тед разодрал газету пополам.

— Позволю себе раскритиковать ваш замысел. Допустим, что эта версия верна. Элизабет влюбилась в меня. Но тогда пойдем еще немного дальше. Я мог прийти к выводу, что жизнь с Лейлой была бы для меня сплошной чередой скандалов и примирений, истерик, сцен ревности всякий раз, как я любезно поговорю с другой женщиной. Я мог понять, что Лейла, во-первых, во-вторых и в-последних, — актриса, что она не хочет иметь ребенка. Я мог увидеть в Элизабет все то, что искал всю свою жизнь. — Тед ударил кулаком по столу. — Неужели не очевидно, что вы даете мне самый убедительный мотив для убийства Лейлы? Ведь ясно же, что Элизабет и не посмотрела бы в мою сторону, пока жива ее сестра! — Он так резко встал, что уронил стул. — Пошли бы вы оба поиграли в гольф, или поплавали, или еще чем-нибудь занялись для бодрости. Не сидите больше тут, не тратьте времени попусту. Я лично ухожу.

Лицо Бартлета залила краска.

— С меня довольно! — рявкнул он. — Слушайте, вы, мистер Уинтерс. Возможно, вы разбираетесь в гостиницах. Но вы не имеете ни малейшего представления о том, как происходит уголовный процесс. Вы наняли меня, чтобы я спас вас от тюрьмы. Но я не могу сделать это один. И даже пробовать не собираюсь. Либо вы будете со мной сотрудничать, либо ищите себе другого адвоката.

— Успокойтесь, Генри, — сказал Крейг.

— И не подумаю успокаиваться. Мне лично не нужен этот процесс. Может быть, мне удалось бы его выиграть, но только не при таких условиях, какие вы мне навязываете. Если вы, — он указал пальцем на Теда, — так уверены, что все мои предложения никуда не годятся, взяли бы да написали повинную. Я бы выторговал вам от семи до десяти лет. Этого вы добиваетесь? Так и скажите. А если нет, то садитесь.

Тед поднял опрокинутый стул.

— Давайте работать, — произнес он тихо. — Наверное, мне следует перед вами извиниться. Я знаю, что вы в своем деле лучший специалист, но вы ведь, наверное, понимаете, каково человеку, попавшему в ловушку. По-вашему, есть еще шанс, что меня оправдают?

— Я добивался оправдательного приговора в делах не менее трудных, — ответил Бартлет. И добавил: — Вы, кажется, одного не усвоили: виноваты вы или нет, к приговору это не имеет никакого отношения.

Глава 46

Мин сама не знала, как пережила это утро. Она была слишком занята, отвечая на звонки представителей прессы, и не могла даже обдумать толком сцену, которая произошла между Элизабет и адвокатом Теда. Сразу же после этой вспышки все ушли: Бартлет и Элизабет в бешенстве, Крейг подавленный, Скотт с суровым видом. Хельмут укрылся в клинике. Знал, конечно, что Мин хочет с ним поговорить. Но избегал ее все утро. Вот так же и накануне ночью, рассказав ей, что слышал, как Тед расправлялся с Лейлой, он ушел и заперся у себя в кабинете.

Кто, интересно, мог сообщить в газеты, что в «Кипарисах» находятся Элизабет и Тед? На все настоятельные расспросы Мин отвечала одно: «Мы никогда не публикуем имена наших гостей». На это ей сказали, что Элизабет и Теда видели в Кармеле. «Комментариев не будет».

В другое время вниманию прессы она была бы только рада. Но сейчас? Ее спросили, нет ли чего-нибудь подозрительного в смерти ее секретарши? «Разумеется, нет».

В полдень Мин велела телефонистке не разъединять, если будут телефонные звонки, а сама заглянула в женское отделение. Она с облегчением убедилась, что там все идет как обычно. О смерти Сэмми больше разговоров не было. Мин подошла к краю бассейна, где перекусывали любительницы плавания. Завязался легкий разговор. Была там и Алвира Михэн. Она видела машину шерифа и теперь засыпала Минну вопросами.

Вернувшись в главный корпус, Минна, не задерживаясь, поднялась в свою квартиру. Хельмут сидел на кушетке и мелкими глотками прихлебывал чай. Лицо у него было болезненно серого оттенка. При виде жены он произнес: «A-а, Минна». И сделал попытку улыбнуться.

Мин не стала улыбаться в ответ.

— Нам надо поговорить, — сразу же заявила она. — С какой на самом деле целью ты в тот вечер поехал к Лейле? У тебя с ней был роман? Говори правду.

Чашка, поставленная им на блюдце, задребезжала.

— Роман? Да я эту женщину не выносил!

Минна увидела, как по лицу у Хельмута пошли красные пятна, руки судорожно сжались в кулаки.

— Ты думаешь, мне приятно было слушать, как она надо мной издевается? Роман с Лейлой? — Он стукнул кулаком по столику. — Минна, ты единственная женщина в моей жизни. Больше у меня не было никого, с тех пор как я встретил тебя. Клянусь тебе в этом!

— Лжешь! — Она подбежала к нему, нагнулась и ухватилась за лацканы его пиджака. — Смотри мне в глаза. В глаза смотри, говорю. Прекрати строить из себя аристократа и притворяться! Ты был ослеплен ею. Еще бы, ни один мужчина не мог смотреть на нее равнодушно. Все млели, вся ваша компания. Тед. Сид. Даже этот придурок, Крейг. И ты — хуже всех. Любовь. Ненависть. Все едино. Ты в жизни своей не отдавался чувству целиком. И я требую правды: зачем ты к ней в тот вечер поехал?

Вдруг обессилев, сникнув, она отпустила его. Хельмут вскочил. И при этом задел рукой чашку. Чай пролился на столик и на ковер.

— Минна, так нельзя. Я не допущу, чтобы ты обращалась со мной, как с микробом под микроскопом! — Он брезгливо посмотрел на разлившуюся по столику чайную лужу. — Распорядись, чтобы тут вытерли, — высокомерно произнес он. — Мне пора в клинику. На сегодня назначены коллагеновые инъекции Алвире Михэн. — И добавил саркастически: — Выше голову, моя дорогая! Как тебе известно, это изрядная прибавка к нашим доходам.

— Я час назад виделась с этой нудной особой, — сказала Мин. — Еще одно завоеванное тобой женское сердце. Она так бурно тобой восторгалась, какой-де ты одаренный врач, из твоих рук она выпорхнет с наслаждением, как бабочка на облачке. Ей-богу, если я еще раз услышу из ее уст это идиотское выражение…

Мин не договорила. Она увидела, что у Хельмута подогнулись колени. И успела схватить его, не дав ему упасть.

— Сейчас же говори, что случилось? — закричала она. — Что ты натворил?

Глава 47

Элизабет пулей вылетела из офиса Мин и примчалась к себе, в бешенстве на самое себя за то, что поддалась на провокацию Бартлета. Ему бы только подорвать доверие к ее показаниям, ради этого он скажет и сделает что угодно. А она, дура, купилась.

Чтобы как-то отвлечься, Элизабет открыла папку с Лейлиным экземпляром пьесы. Но строчки прыгали перед глазами, и слова расползались в разные стороны.

Не было ли отголоска правды в инсинуациях Бартлета? Может быть, Тед действительно нарочно следовал за ней по пятам?

Она растерянно пролистала пьесу и хотела уже отложить для прочтения позже. Но тут ее взгляд упал на одну из помет Лейлы на полях рукописи. Пораженная, Элизабет опустилась на диван и снова открыла заглавный лист.

«Карусель». Комедия Клинтона Андерсона.

Элизабет залпом прочитала всю пьесу, от начала и до конца, а потом долго сидела, погруженная в размышления. Затем взяла ручку и блокнот и принялась читать снова, на этот раз медленно, делая выписки в блокноте.

В половине третьего она отложила ручку. Листки в блокноте были испещрены записями. Тут она спохватилась, что пропустила обед. У нее разболелась голова. Иногда Лейла писала совсем неразборчиво, но в конце концов Элизабет разобрала все.

Клинтон Андерсон. Автор пьесы. Богатый преподаватель литературы, вложивший собственный миллион в постановку, но лично никому не знакомый. Кем же он мог быть, человек, так хорошо, так близко знавший Лейлу?

Элизабет позвонила в главный корпус. Телефонистка сказала, что баронесса фон Шрайбер в своей квартире, но ее не велено беспокоить.

— Я пойду к ней сама, — холодно сказала Элизабет. — Предупредите баронессу, что я должна с ней увидеться.

Мин лежала в постели. Вид у нее был действительно неважный. Понуро и вяло, не подняв головы, она проговорила:

— Ну что, Элизабет?

Она меня боится, подумала Элизабет. Но все-таки невольно, вероятно, из-за старой привязанности присела у кровати.

— Мин, почему ты вызвала меня в «Кипарисы»?

Минна пожала плечами:

— Потому что, хочешь верь, хочешь нет, я о тебе тревожилась, я ведь люблю тебя.

— Верю. А еще почему?

— А еще меня ужасает мысль, что Тед может теперь весь остаток жизни провести в тюрьме. Люди иногда, в ярости, теряют над собою контроль и совершают ужасные поступки, которых никогда бы не сделали, если бы не были доведены до такого состояния, когда они уже не в силах сдержаться. Я думаю, я даже знаю, что так случилось и с Тедом.

— То есть как это — знаешь?

— Никак — ничего. — Мин закрыла глаза. — Элизабет, ты поступай, как считаешь нужным. Но я тебя предупреждаю. Ты погубишь Теда и с этой виной на душе будешь жить всю жизнь. Когда-нибудь ты еще встретишься с Лейлой. Она, я думаю, не поблагодарит тебя за это. Ты ведь знаешь, как с ней бывало после скандалов. Она раскаивалась. Была доброй и щедрой. И все такое.

— Мин, а нет ли другой причины, почему ты хочешь, чтобы Тед был оправдан? Связанной с этим санаторием?

— О чем ты?

— О том, что перед смертью Лейлы Тед собирался каждый свой новый отель снабжать вашим оздоровительным комплексом. Что стало с этим его намерением?

— Тед перестал строить новые отели с тех пор, как был вынесен вердикт о привлечении его к уголовному суду.

— Вот именно. Так что у тебя есть разные причины желать оправдания Теда. Мин, кто такой Клинтон Андерсон?

— Не имею понятия. Элизабет, я плохо себя чувствую. Давай поговорим немного позже.

— Перестань, Мин. Не так уж ты плохо себя чувствуешь. — Тон, которым это было сказано, заставил Минну открыть глаза и приподняться на подушках. Я была права, подумала Элизабет, дело не в плохом самочувствии, она просто боится. — Мин, я сейчас внимательно прочитала эту пьесу, в которой играла Лейла. Я вместе со всеми видела последний прогон, но тогда особенно не прислушивалась к тексту — слишком волновалась за Лейлу. Мин, эта пьеса написана кем-то, кто близко и с подробностями знал характер и жизнь Лейлы. Потому-то она ей так и подошла, будто по мерке шита. Там даже встречается любимое выражение Хельмута: «Как бабочка на облачке». Лейла это тоже заметила. И написала на полях: «Сказать барону, что кто-то ворует его находки». Мин…

Они посмотрели друг на дружку, широко раскрыв глаза: обеим пришла в голову одна и та же мысль.

— Хельмут писал рекламные тексты про «Кипарисы», — шепотом произнесла Элизабет. — И ежедневные бюллетени тоже он пишет. Может быть, не существует никакого состоятельного профессора, а? Мин, может быть, пьесу написал Хельмут?

— Я не… не знаю, — пролепетала Минна, вставая с кровати. На ней была просторная блуза, которая казалась ей чересчур широка, словно Мин как-то вдруг усохла. — Элизабет, извини меня. Мне надо срочно позвонить в Швейцарию.

Глава 48

Преодолевая робость, Алвира Михэн шла по обсаженной кустами дорожке по направлению к процедурному кабинету «С». Сердце у Алвиры замирало. Назначение на операцию она получила от медсестры накануне, а сегодня на подносе с завтраком нашла еще записку-памятку, очень бодрую и любезную, но все-таки, когда подошел срок, на душе у Алвиры было ох как муторно.

В памятке пояснялось, что в целях конфиденциальности пациентам полагается пользоваться отдельными входами. Алвире следует явиться в процедурный кабинет «С» в три ноль-ноль и занять место на операционном столе. А поскольку миссис Михэн болезненно относится к уколам, она получит усиленную дозу валиума и полежит, чтобы совсем успокоиться, до трех тридцати, когда доктор фон Шрайбер приступит к операции. По окончании операции она сможет полежать еще полчаса, пока не кончится действие валиума.

Цветущий кустарник по обе стороны от дорожки был выше человеческого роста — Алвира чувствовала себя как юная дева средь роз. Солнце уже жарило вовсю, но здесь, в тени, в воздухе ощущалась сырость. Глядя на азалии, Алвира вспомнила, как красиво цвели весной азалии в саду перед ее домом.

Дверь в процедурный кабинет была нежно-голубого цвета. Маленькая золотая буковка «с» посредине подтверждала, что Алвира не ошиблась адресом. Она нерешительно повернула ручку двери и вошла.

Внутри помещение было убрано как дамский будуар: на стенах обои в цветочек, по полу расстелен бледно-зеленый ковер, у стены туалетный столик, перед ним пуфик. Операционный стол был оформлен в виде кровати, с простынями, повторяющими узор обоев, с бледно-розовым шерстяным одеялом и отороченной кружевом подушкой. На двери стенного шкафа — зеркало в золоченой раме. Только стеклянная горка с медицинскими принадлежностями, хоть и отделанная уголком из светлой древесины, все же выдавала истинное назначение комнаты.

Алвира сняла босоножки и аккуратно поставила поглубже под столик. Она носила обувь девятого размера и не хотела, чтобы доктор споткнулся о них, приступая к коллагеновым инъекциям. Затем она легла на стол, натянула одеяло и закрыла глаза.

Но тут же открыла, так как вошла медсестра. Это была Реджина Оуэнс, главная ассистентка доктора фон Шрайбера. Это она заполняла Алвирину медицинскую карту.

— Не смотрите так испуганно, — сказала мисс Оуэнс.

Алвире она понравилась. Напоминала одну даму, к которой она ходила убираться. Лет с виду около сорока, темные волосы острижены коротко, глаза большие, славные и приятная улыбка.

Она подала Алвире две таблетки и стакан воды.

— Глотайте. Вам станет так хорошо, дремотно, и вы даже не почувствуете, что вас превращают в красавицу.

Алвира послушно положила таблетки в рот, проглотила.

— Я как маленькая, — извиняющимся тоном проговорила она.

— Вовсе нет. Вы даже не подозреваете, сколько людей боится иголок. — Мисс Оуэнс зашла с изголовья и принялась массировать Алвире виски. — Вы напряжены. Сейчас положу вам на глаза приятную прохладную салфетку, и вы задремлете. Я вернусь с доктором через полчаса. А вы, вернее всего, нас даже не услышите.

Сильные пальцы растирали Алвире виски.

— Приятно, — сонно пробормотала она.

— А как же.

Мисс Оуэнс еще какое-то время разминала ей лоб и затылок. Алвиру охватила сонная нега. На веки легла прохладная сырая ткань. Как закрылась за мисс Оуэнс дверь, Алвира уже почти и не расслышала.

В голове у нее проплывали обрывки мыслей, словно концы ниток, которые никак не связать.

Бабочка на облачке.

Она уже почти вспомнила, откуда ей знакомо это выражение.

Вот-вот, сейчас ухватит…

— Вы меня слышите, миссис Михэн?

А она даже и не заметила, когда вошел барон фон Шрайбер. Он говорил тихо, хрипловато. Хоть бы микрофончик все-таки записал его голос. Все должно быть задокументировано.

— Слышу, — тоже словно бы издалека отозвалась она.

— Не бойтесь. Боли не будет, только кольнет, как кончиком булавки.

И правда. Алвира почти ничего не почувствовала, так, вроде комариного укуса. Надо же! А она-то боялась. Она ждала. Доктор предупреждал, что сделает по десять — двенадцать коллагеновых инъекций справа и слева по углам рта. Ну, чего же он ждет?

Сделалось трудно дышать. Невозможно дышать! «Помогите!» — крикнула Алвира, но крик не вырвался изо рта. Она открыла рот, хватая губами воздух. Сознание ускользало. Плечи, грудная клетка оцепенели. Боже мой, спаси, спаси меня, молилась она мысленно.

Тьма навалилась в тот самый миг, когда дверь открылась и сестра Оуэнс бодро сказала:

— А вот и мы, миссис Михэн. Ну как, вы уже приготовились к процедуре?

Глава 49

Ну, и что это доказывает? — спрашивала себя Элизабет, идя по дорожке от главного корпуса к клинике. Если автор пьесы — Хельмут, ему сейчас ой как несладко. Ведь автор вложил в постановку миллион долларов. Вот почему Мин бросилась звонить в Швейцарию! Среди друзей ходила дежурная шутка насчет Минниного «яичка про черный день» на срочном вкладе в швейцарском банке. Она похвалялась, что банкротство ей ни при каких условиях не угрожает.

Мин хотела, чтобы Теда оправдали, так как надеялась, что во всех своих новых отелях он будет устанавливать ее оздоровительные комплексы и это даст ей какой-то доход. А Хельмут и подавно. Если Клинтон Андерсон — это он, значит, ему известно, что Миннино швейцарское яичко безвозвратно укатилось.

Надо заставить Хельмута признаться, решила Элизабет.

В фойе клиники стояла безмятежная тишина. Но регистраторши за столом не оказалось. Из глубины коридора слышались голоса, беготня. Элизабет пошла на эти звуки. По всей длине коридора приоткрывались двери кабинетов, выглядывали взволнованные пациенты, принимающие разные процедуры. Шум доносился из распахнутой двери в самом конце коридора. Кабинет «С». Боже мой, это кабинет, где должны были сегодня делать коллагеновые инъекции Михэн! Об этом она прожужжала уши всему санаторию. Что-то случилось? В Дверях Элизабет столкнулась с медсестрой.

— Сюда нельзя! — проговорила сестра, вся дрожа.

Элизабет оттолкнула ее.

Над операционным столом склонился Хельмут, он нажимал на грудь Алвиры Михэн. Нижнюю часть ее лица закрывала кислородная маска. Гудение респиратора наполняло комнату. Одеяло было отброшено, из-под смятого халата неуместно блестела на груди брошь в виде солнышка. Элизабет остановилась, онемев от ужаса. Подошла другая сестра и протянула Хельмуту иглу. Он присоединил ее к резиновой трубке и установил капельницу. Массаж грудной клетки продолжал мужчина-санитар. А издалека уже слышалась сирена «скорой помощи», въезжавшей в ворота санатория.

В 4.15 Скотт получил сообщение, что Алвира Михэн, та самая, что выиграла в лотерею сорок миллионов, находится в монтерейской больнице и что, по-видимому, ее пытались убить. Сообщение это передал его помощник, который лично принял вызов из «Кипарисов» и отправился туда вместе с машиной «скорой помощи». Санитары сразу заподозрили, что дело нечисто, и дежурный врач в больнице с этим согласился. Доктор фон Шрайбер, по его собственным словам, к инъекциям приступить не успел, но на лице пострадавшей была замечена выступившая капля крови — след только что произведенного укола.

Алвира Михэн! Шериф прикрыл ладонью уставшие глаза. Толковая женщина. Он припомнил ее реплики за ужином. Вроде того мальчика из сказки «Новое платье короля», который крикнул: «А король-то голый!»

Кому могла помешать Алвира Михэн? Скотт, правда, опасался, как бы она не попала в сети шарлатанов, специалистов по выгодному вложению денег. Но чтобы кто-то сознательно попытался отправить ее на тот свет? Немыслимо.

— Сейчас приеду, — сказал он и шлепнул трубку.

Помещение для посетителей в монтерейской муниципальной больнице было светлое, солнечное, с растениями в кадках и фонтанчиком посредине, как в фойе третьеразрядной гостиницы. Сколько часов он просидел здесь когда-то, когда в этой больнице лежала его Джини…

Скотту сообщили, что врачи борются за жизнь миссис Михэн, но доктор Форрест скоро сможет с ним поговорить. Он приготовился ждать.

Неожиданно вошла Элизабет:

— Как она?

— Не знаю.

— Нельзя ей было делать эти инъекции. Она ужасно боялась. У нее инфаркт?

— Еще неизвестно. Как вы сюда приехали?

— В машине с Мин. Она там паркуется. А Хельмут приехал в «скорой помощи» с миссис Михэн. Это просто кошмар какой-то!

Голос Элизабет зазвенел. Посетители в соседних креслах стали на нее озираться.

Скотт усадил Элизабет на диван рядом с собой.

— Элизабет, возьми себя в руки. Ты знакома с миссис Михэн всего несколько дней. Нельзя все принимать так близко к сердцу.

— Где Хельмут? — раздался у них за спиной голос Минны, ровный и невыразительный, как будто она растратила все эмоции. Кажется, она тоже вне себя от потрясения и недоумения. Обойдя диван, она села в кресло против Скотта и Элизабет. — Он, наверное, безумно расстроен… Вот он.

Лицо у барона было такое, словно он только что видел призрак. Как был, одетый в свой изящный голубой хирургический халат, он подошел к ним, опустился в соседнее кресло и взял Минну за руку.

— Она в коме. Врачи говорят, ей был сделан какой-то укол. Мин, этого не может быть, клянусь тебе.

— Подождите меня здесь, — вскочив, сказал Скотт, адресуясь и к фон Шрайберам, и к Элизабет. В конце коридора, ведущего в реанимационное отделение, он увидел главного врача, и тот сделал ему знак подойти.

Разговор состоялся у главврача в кабинете.

— Ей был впрыснут какой-то препарат, приведший к остановке сердца, — уверенно сказал доктор Уайтли, высокий и худощавый шестидесятитрехлетний мужчина. Обычно доброжелательный и мягкий, сейчас он говорил твердо, в его голосе звучали стальные нотки. Недаром, подумалось его давнему другу шерифу, он был летчиком-истребителем во второй мировой войне.

— Удастся ли ее спасти?

— Пока нельзя сказать. Она находится в коматозном состоянии, и это может стать необратимым. Она пыталась что-то произнести, перед тем как полностью потерять сознание.

— Что именно?

— Звучало как «оса». Больше ничего не успела.

— Да, от этого нам мало проку. Что говорит барон? Имеет он какое-то представление о том, как это могло произойти?

— Честно сказать, Скотт, мы его к ней не допустили.

— Похоже, ты о докторе фон Шрайбере не слишком высокого мнения?

— У меня нет оснований сомневаться в его врачебной квалификации. Но я чувствую на расстоянии, как от него разит фальшью. Если не он сделал укол миссис Михэн, то кто, черт подери?

Скотт решительно встал:

— Вот это я и намерен выяснить.

Он направился к двери. Уайтли окликнул его:

— Скотт, твои ребята могли бы нам помочь в одном деле. Надо пошарить в номере миссис Михэн и все лекарства, которые она принимала, переправить сюда. А то, пока мы свяжемся с ее мужем и получим медицинскую карту, невозможно составить даже приблизительную картину того, с чем мы имеем дело.

— Я сам этим займусь.

Элизабет поехала обратно в санаторий вместе с шерифом. По пути он рассказал ей про обгорелый обрывок бумаги, найденный в коттедже у Черил.

— Значит, это все-таки она писала те письма! — воскликнула Элизабет.

Скотт покачал головой:

— Я знаю, то, что я скажу, может показаться совершенным вздором, ведь Черил лжет как дышит, ей это ничего не стоит, но я думал целый день и нутром чувствую, что тут она сказала правду.

— Насчет Сида? Вы с ним разговаривали?

— Нет еще. Все равно он уже знает от нее, что она призналась в краже и уничтожении письма. Я решил дать ему повариться на медленном огне, это иногда помогает. Но говорю тебе, тут я склонен ей поверить.

— Но если не она, кто же тогда писал эти письма?

Скотт скосил на нее глаза:

— Не знаю. — Потом, помолчав, уточнил: — Вернее, пока еще не знаю.

Минна с бароном ехали следом за шерифом в ее «корветте». За рулем сидела она.

— Помочь тебе я смогу, только если буду знать правду, — сказала Мин мужу. — Ты что-то сделал этой женщине?

Барон закурил сигарету, затянулся. Его небесно-голубые глаза заслезились, золотистые волосы в лучах вечернего солнца отливали рыжиной. Верх машины был опущен. Прохладный ветер развеял дневное тепло. В воздухе чувствовалось присутствие осени.

— Минна, что за безумный разговор? Я вошел в кабинет. Она уже не дышала. Я спас ей жизнь. Зачем мне было что-то ей делать?

— Хельмут, кто на самом деле Клинтон Андерсон?

Он выронил изо рта сигарету. Она упала на кожаную обивку. Мин протянула руку и подобрала тлеющий окурок.

— Советую тебе бережнее обращаться с машиной, новой не будет. Повторяю: кто на самом деле Клинтон Андерсон?

— О чем ты? Я не понимаю, — прошептал он еле слышно.

— А по-моему, прекрасно понимаешь. Ко мне пришла Элизабет. Она прочитала пьесу. Из-за этого ты и разнервничался сегодня утром, верно? Тебя испугала рукопись пьесы, а не ежедневник. С пометками на полях, сделанными Лейлой. Она обратила внимание на эту твою противную фразу насчет бабочки на облачке, которую ты так обожаешь пихать в рекламу. И Элизабет тоже ее заметила. И миссис Михэн тоже. Она была на закрытом прогоне. Поэтому ты и решил ее убить, так, что ли? Все еще надеялся скрыть, что пьесу написал ты.

— Минна, говорю тебе, ты сошла с ума! Да откуда мы знаем, может быть, эта женщина сама себе что-то вколола.

— Глупости. Она всем рассказывала, что боится уколов.

— Возможно, просто для отвода глаз.

— Автор вложил в постановку больше миллиона долларов. Если это ты — автор, интересно, где ты взял деньги?

Уже подъехали к воротам санатория. Мин притормозила и без тени улыбки искоса посмотрела на мужа.

— Я сделала попытку позвонить в Швейцарию и проверить, лежат ли по-прежнему деньги у меня на счете. Естественно, там уже никого в это время не было. Буду звонить завтра. И очень надеюсь, Хельмут, ради тебя, что деньги на месте.

Лицо барона оставалось невозмутимо, но в глазах застыло выражение приговоренного к повешению.

Они сошлись на крыльце Алвириного коттеджа. Барон отпер дверь. Все вошли. Минна воспользовалась неопытностью Алвиры и поселила ее в самом дорогом номере. Скотт знал, что здесь располагается сама «первая леди», когда ей случается приехать в «Кипарисы» для отдыха и поправки здоровья. Гостиная, столовая, библиотека, просторная супружеская спальня, две ванные на втором этаже. Ну и здорово же ты выставила ее, подумал Скотт.

Осмотр помещения был осуществлен Скоттом в кратчайший срок. Медицинский шкафчик в ванной содержал только самые обычные лекарства, которые можно купить без рецепта в любой аптеке: бафферин усиленного действия, аллерест, капли от насморка, скляночка с мазью для растирания груди, бенгэй. Здоровая женщина, у которой только закладывает нос по ночам да иногда побаливают суставы.

Скотту показалось, что барон как будто бы разочарован. Под надзором Скотта он раскупоривал каждый пузырек, высыпал содержимое, смотрел, не подмешано ли к патентованным таблеткам еще какое-нибудь снадобье. Или это игра? Неужели Игрушечный солдатик — такой хороший актер?

В стенном шкафу висели поношенные фланелевые халаты и рядом — дорогие платья и пиджаки с ярлыками «Марта на Парк-авеню» и «Бутик санатория «Кипарисы».

Со всем этим странно не вязался дорогой японский магнитофон в сумке из шикарного дорожного гарнитура «Луис Виттон». Скотт удивленно вздернул брови. Такая сложная, профессиональная аппаратура! Откуда это у Алвиры Михэн?

Он перебрал кассеты. Три были последовательно пронумерованы. Остальные чистые. Пожав плечами, Скотт запихал все хозяйство обратно в сумку и защелкнул замочек. Вскоре после этого он ушел. Элизабет вышла вместе с ним и проводила его до машины. Она до сих пор не поделилась с ним своими подозрениями насчет того, что автором пьесы, в которой играла Лейла, был Хельмут. Хотела сначала удостовериться, потребовать объяснения у самого Хельмута. Может быть, настоящий Клинтон Андерсон все-таки существует? Было ровно шесть часов вечера, когда машина шерифа выехала из ворот санатория. Похолодало. Элизабет спрятала руки в карманы и нащупала булавку-солнышко, которую потихоньку отколола с Алвириного халата в процедурном кабинете после того, как Алвиру увезла «скорая помощь». Видимо, Алвира этой булавкой дорожила.

Завтра приезжает ее муж, вот ему Элизабет и отдаст эту вещицу.

Глава 50

В половине седьмого Тед возвратился в свой коттедж. Он пришел из города кружным путем, пересек заказник Крокера и вошел через служебные ворота санатория. Впрочем, от его взгляда не укрылись автомобили, спрятанные в кустах вдоль дороги. Газетчики, конечно. Как псы, примчавшиеся по следу, который проложила заметка в «Глоб».

Тед стянул через голову свитер. Жарко. Хотя в это время года на полуострове погода неустойчивая. Ветер может перемениться с южного на северный за одно мгновение.

Он задернул шторы и включил свет. И вздрогнул. Над спинкой дивана возвышалась темная голова Минны.

— Мне необходимо с тобой поговорить.

Сказано ее обычным властным и в то же время дружеским тоном — смесь, которая до недавних пор внушала доверие. Мин была одета в долгополую черную безрукавку поверх комбинезона из блестящей ткани.

Тед сел напротив и закурил сигарету.

— Я уже много лет как бросил курить, но к каким только дурным привычкам не возвращаешься перед лицом пожизненного тюремного заключения. Вот тебе и самодисциплина. Я в несколько непрезентабельном виде. Но я не думал застать у себя нежданных гостей.

— Нежданных и незваных. — Минна окинула его взглядом. — Ты что, бегал?

— Нет, ходил пешком. На изрядное расстояние. За это время можно было хорошенько поразмыслить.

— Твои мысли теперь, наверное, не из приятных?

— Да уж.

Оба помолчали.

— Можно мне тоже взять одну? — Она кивнула на пачку, брошенную на столик.

Тед вытряхнул сигарету и дал Минне прикурить.

— Я тоже бросила. Но в трудную минуту… — Она пожала плечами. — Я от многого в жизни отказалась, пока прокладывала себе путь наверх. Ну да дело известное. Завела агентство фотомоделей, и надо было держать его на плаву, притом что оно не давало дохода. Вышла замуж за старика и пять долгих лет сидела при нем сиделкой, любовницей, подругой. Да. Думала, что теперь я достигла какого-то твердого положения. Мне казалось, я его заработала.

— А что, разве нет?

Мин широким жестом обвела все вокруг:

— Здесь чудесно, да? Место просто идеальное. Тихий океан у порога, живописное побережье, климат роскошный, и все так удобно и красиво оборудовано, нигде нет ничего подобного. Даже эти кошмарные «римские бани», которые придумал Хельмут, могли бы сыграть свою роль в привлечении публики. Больше-то ни у кого не хватило дури затеять такую постройку и не хватило бы размаху ее осуществить.

Неудивительно, что она пришла сюда, подумал Тед. При Крейге она бы на такой разговор никогда не отважилась.

Минна словно прочитала его мысли.

— Я знаю, что посоветовал бы тебе Крейг. Но, Тед, хозяин цирка — ты. Ты — смелый предприниматель. Ты и я, мы мыслим одинаково. Хельмут, конечно, человек совершенно непрактичный, я знаю, но у него есть идеи. Ему не хватает, и всегда не хватало, одного — денег на осуществление своих замыслов. Помнишь, какой разговор у нас втроем состоялся в отсутствие твоего Бульдожки Крейга? Речь шла о том, что ты каждую свою новую гостиницу оборудуешь нашим оздоровительным комплексом. Это замечательная и вполне практичная идея.

— Мин, если я сяду в тюрьму, никаких новых гостиниц не будет. Я прекратил все строительство, когда получил обвинение. Ты это прекрасно знаешь.

— Тогда одолжи мне пока что денег. — Маска упала с лица Минны. — Тед, я в отчаянном положении. Через неделю-другую мне грозит банкротство. А ведь этого можно избежать. За последнее время здесь дела пошли немного на спад. Хельмуту не удается привлечь новых отдыхающих. Теперь мне понятно, почему он в таком ужасном состоянии. Но все еще можно исправить. Ты думаешь, почему я привезла сюда Элизабет? Чтобы помочь тебе!

— Мин, ты же видела, как она на меня реагировала. Ты сделала, может быть, только хуже.

— Сомневаюсь. Сегодня я пыталась ее уговорить, чтобы она не давала против тебя показаний. Сказала ей, что она никогда себе не простит, если погубит тебя. — Минна раздавила в пепельнице окурок. — Тед, я знаю, что говорю. Элизабет влюблена в тебя. Уже давно, все эти годы. Воспользуйся этим для своего спасения. Еще не поздно.

Она вцепилась ему в рукав. Но Тед отдернул локоть.

— Мин, ну что ты такое городишь?

— Я говорю то, что знаю. Я это почувствовала при первой вашей встрече. Неужели ты не понимаешь, как ей трудно было рядом с тобой и Лейлой? Она желала Лейле счастья, любила вас обоих. У нее сердце разрывалось. Она потому только незадолго перед смертью Лейлы и согласилась уехать на гастроли. Ведь роль была совсем не ее. Сэмми мне рассказывала. Она тоже понимала, в чем дело. Тед, Элизабет ополчилась на тебя, а на самом деле она себя казнит, чувствуя виноватой. Она-то знает, как Лейла тебя изводила и мучила. Воспользуйся этим. И умоляю, Тед, помоги мне! Пожалуйста.

Минна глядела на него с мольбой. Он взмок от быстрой ходьбы, влажные темно-каштановые волосы завились колечками и волнами. Ради этой шапки волос женщина способна на убийство, подумала Минна. Продолговатое лицо, тонкий, безупречно правильной формы нос, ровная линия губ, в меру квадратный подбородок, придающий всему его облику выражение мужества и силы. Потная рубашка прилипла к груди. Руки и ноги загорелые, мускулистые. Похоже, он далеко ходил и, может быть, ничего не знает про Алвиру Михэн. Но говорить сейчас об этом Минна не хотела.

— Мин, я не могу обсуждать вопрос об установке оздоровительных комплексов, раз из этого может ничего не выйти, в случае если меня посадят. Сейчас я могу помочь тебе откупиться и так и сделаю. Но позволь мне задать тебе один вопрос. Тебе не приходило в голову, что утверждение Элизабет может не соответствовать действительности, что Элизабет может ошибаться? Тебе не приходило в голову, что я, может быть, не лгу, когда говорю, что не возвращался в квартиру к Лейле?

С губ Минны сошла улыбка облегчения.

— Тед, ты можешь мне полностью довериться, — растерянно пробормотала она. — И Хельмуту тоже. Он не проговорился никому, кроме меня. И никому никогда не проговорится. Он слышал, как ты орал на Лейлу. И как она умоляла о пощаде.

Глава 51

Элизабет размышляла о том, надо ли было ей поделиться с шерифом своими подозрениями насчет барона. В коттедже царила благодатная тишина, бело-изумрудные цвета ласкали глаз, под ногами пружинил толстый белый ковер с крупными красочными пятнами орнамента. В соленом морском воздухе словно бы ощущалось робкое предвестие какой-то грядущей радости.

А как же Лейла?

Рыжая. Зеленоглазая. С такой нежной белой кожей. В серебристой атласной пижаме, которая, должно быть, вздулась, когда она падала…

Боже мой, Боже мой! Элизабет заперла дверь и забилась в угол дивана, зажав в ладонях голову, не в силах прогнать образ Лейлы, летящей среди ночи вниз, навстречу гибели.

Хельмут. Выходит, это он написал пьесу «Карусель»? И наверное, обчистил Минну, чтобы финансировать постановку, растратил ее неприкосновенный капитал? Как же он должен был перепугаться, когда Лейла объявила, что бросает спектакль!

Алвира Михэн. Санитары «скорой помощи». Капелька крови у Алвиры на лице. До чего же презрительно говорил санитар с Хельмутом: «То есть как это не приступали к впрыскиванию? Вы кому думаете голову заморочить?»

Руки Хельмута, нажимающие на грудь Алвиры. Хельмут делает Алвире укол в сердце… Как он перепугался, должно быть, когда Алвира стала рассуждать о «бабочке на облачке»! Она присутствовала на последнем просмотре. Лейла догадалась об авторстве Хельмута. Может быть, Алвира тоже?

Элизабет вспомнила, что говорила ей сегодня Мин про Теда. Она не выразила сомнения в виновности Теда, а только уверяла, что Лейла без конца изводила его и вот довела. Это правда?

И правда ли, что, как сказала Мин, Лейла ни за что не захотела бы, чтобы Тед теперь всю жизнь просидел за решеткой?

А почему Мин вдруг смирилась с тем, что Тед виновен? Еще позавчера она уверяла, что это несчастный случай.

Элизабет обхватила руками колени, опустила на них голову.

— Не знаю, как мне быть, — шепотом произнесла она.

Никогда в жизни она не чувствовала себя такой одинокой.

В семь часов она услышала отдаленный бой часов. Приглашают к коктейлям. Элизабет решила, что попросит принести ей ужин в коттедж. Она даже подумать не могла о том, чтобы вести светские застольные беседы, когда мертвая Сэмми лежит в морге, дожидается, чтобы ее отправили в Огайо, а Алвира Михэн борется со смертью в муниципальной больнице. Позавчера вечером в это время Сэмми сидела с ней здесь, в этой самой комнате. Кто следующий?

Без четверти восемь позвонила Мин:

— Элизабет, все о тебе справляются. С тобой ничего не случилось?

— Нет, конечно. Мне просто нужно побыть одной.

— Но ты не больна? Это точно? Тед особенно о тебе беспокоится, имей в виду.

Да, надо отдать Мин должное: она не из тех, кто отступается.

— Да нет, Мин, я в порядке. Распорядись, чтобы мне принесли ужин, ладно? Я полежу, отдохну немного, а потом пойду поплаваю. Не волнуйся обо мне.

Элизабет положила трубку. И стала нетерпеливо расхаживать по комнате. Она уже не могла дождаться, когда очутится в воде.

Над входом в бассейн Хельмут поместил надпись: «In aqua sanitas»[3]. И в данном случае он совершенно прав. Вода успокоит ее, развеет тяжелые мысли.

Глава 52

Он уже собрался надеть акваланг, когда раздался резкий стук в дверь. В панике выпростав руки, он сдернул с лица маску, запихал вместе с аквалангом в шкаф, потом ринулся в ванную и включил душ. Стук повторился настойчивым стаккато. Он вылез из резинового костюма, упрятал его за диван. Схватил халат.

Придав голосу досадливую интонацию, крикнул:

— Иду, иду!

И отпер дверь.

Дверь под нажимом немедленно распахнулась.

— Что ты так долго? Надо поговорить.

Освободился он чуть не в десять часов и сразу бросился к бассейну. Но только успел увидеть, как Элизабет возвращается по дорожке в свой коттедж. Он так спешил, что налетел на шезлонг на краю бассейна. Элизабет услышала и обернулась — он едва успел спрятаться в кустах…

Значит, завтра. Есть еще шанс застать ее здесь завтра вечером. А нет, так придется устроить другой несчастный случай.

Она, как и Алвира Михэн, напала на след и ведет по нему Скотта Элсхорна.

Какой-то странный скрип. Похоже, будто шезлонг подвинули по бетонным плитам. Заметно похолодало, но тишина стоит полная, ни ветерка. Что же это могло быть такое? Она быстро обернулась, и на миг ей показалось, будто кто-то шевельнулся в кустах. Глупости, конечно. Кто бы это стал там прятаться?

Но все-таки Элизабет прибавила шагу. И была рада снова очутиться у себя в коттедже за запертой дверью. Она позвонила в больницу, справилась о состоянии миссис Михэн. Ответили, что без перемен.

Долго не приходил сон. Что-то мешало ей заснуть, какая-то деталь, которую она упустила. Кто-то что-то такое сказал, за что она должна была бы ухватиться. Наконец она уснула…

Она кого-то ищет внутри пустого здания, где длинные, темные коридоры… Тело ее изомлело… Руки протянуты… Что за стихотворение приходит ей на ум? «И тот, кого помнят глаза мои и губы, прижимает меня к груди». Она шепчет эти строки опять и опять… Перед нею лестница… Она сбегает вниз… Он тут! Стоит к ней спиной. Она обнимает его сзади, он поворачивается и заключает ее в объятия. Прижимает губы к ее губам… «Тед, я люблю тебя, я люблю тебя», — без конца повторяет она…

Огромным усилием воли Элизабет заставила себя проснуться. И до самого утра пролежала не смежив глаз, измученная и несчастная. Она не хочет больше спать на кровати, где так часто спали вместе Лейла и Тед.

Не хочет больше видеть сны.

Глава 53

Четверг, 3 сентября

Цитата дня:

Могущество красоты, оно незабвенно.

Драйден

Дорогие гости санатория «Кипарисы»!

Желаем вам веселого доброго утра. Надеемся, что вы читаете эти строки, попивая один из наших чудесных фруктовых соков, которые подаются при пробуждении. Как некоторым из вас известно, апельсины и грейпфруты для наших гостей выращиваются исключительно в нашем санаторском хозяйстве.

Делали ли вы на этой неделе покупки в нашем бутике? Если еще нет, приходите непременно, увидите, какие великолепные мужские и женские туалеты мы только что получили. Каждый фасон, разумеется, в единственном числе. Если вы наш гость, вы уникальны.

Врачебное напоминание. К этому времени вы, возможно, уже стали ощущать в своем теле мышцы, о существовании которых давно забыли. Имейте в виду, некоторые болезненные ощущения при работе мышц — это не боль, а признак того, что они обретают эластичность. Делая упражнения, не забывайте расслаблять колени.

Как вы выглядите? Надеемся, превосходно? Что до тончайших линий, которые провело по вашему лицу время с его переживаниями, помните, что коллаген всегда готов разгладить их, подобно нежному прикосновению любящей руки.

Будьте божественно спокойны, безмятежны и веселы. Желаем вам приятного дня.

Барон и баронесса Хельмут фон Шрайбер

Задолго до того, как первые лучи солнца возвестили приход нового ослепительного дня на Монтерейском полуострове, Тед уже лежал с открытыми глазами и старался представить себе, что его ждет впереди. Судебная зала. Стол защитника, за которым он будет сидеть рядом с адвокатом под любопытными взглядами публики и внимательно следить за тем, какое впечатление произвело на присяжных то или иное свидетельское показание. Вердикт: виновен в убийстве второй степени. Почему второй? — поинтересовался Тед у своего прежнего адвоката. «Потому что в штате Нью-Йорк первая степень означает только убийство полицейского. Но в смысле приговора это более или менее одно и то же». Пожизненно. На всю жизнь в тюрьме.

В шесть часов Тед поднялся и вышел на пробежку. Ясное раннее утро холодило кожу, но днем, конечно, будет жара. Не имея никакой определенной цели, он предоставил своим ногам нести его, куда им захочется, и не удивился, очутившись через сорок минут в Кармеле перед домом деда. Дом стоял в квартале, выходящем на океан. Первоначально он был белый, но новые владельцы перекрасили фасад в болотно-зеленый цвет — выглядело неплохо, но Теду больше нравилось, как он раньше отливал снежной белизной в лучах заката. Здешний пляж — одно из его самых ранних детских воспоминаний. Мама, смеясь, помогала ему строить песочный замок, а ветер трепал ее черные волосы. Она радовалась, что находится здесь, а не в Нью-Йорке, радовалась передышке. Этот негодяй, его папаша… Как он над ней издевался, передразнивал, придирался. Почему? Откуда в человеке такая жестокость? Или алкоголь обнажал в нем глубоко запрятанную первобытную злобу, а он пил и пил, пока она не стала его натурой, и все, что в нем осталось, — это бутылка и кулаки? А что, если он, Тед, эту злобу унаследовал?

Глядя с пляжа на дом, Тед словно видел мать и бабушку на террасе, бабушку с дедом на похоронах матери. Дед говорил:

— Нам надо было добиться, чтобы она от него ушла.

А бабушка шепотом возражала:

— Она бы никогда не согласилась. Ведь ей пришлось бы отдать Теда.

Тед задумывался ребенком: выходит, это он виноват? Этот же вопрос он задавал себе и теперь. И по-прежнему не знал на него ответа.

Кто-то наблюдал за ним из верхнего окошка. Тед немедленно пустился трусцой дальше вдоль берега.

В коттедже его ждали Бартлет и Крейг. Они уже позавтракали. Тед заказал по телефону кофе, апельсиновый сок и тосты.

— Сейчас, одну минуту, — сказал он Крейгу и Бартлету, быстро принял душ, надел футболку и шорты и вышел к ним. Поднос с завтраком уже стоял на столе. — Быстро здесь обслуживают, верно? У Мин тут все отлично поставлено. Неплохо бы законтрактовать такие оздоровительные комплексы для наших новых отелей.

Оба его гостя молчали. Они сидели бок о бок за столом с видом людей, отлично понимающих, что от них не требуется никаких комментариев. Тед осушил стакан с апельсиновым соком и взялся за кофе.

— Я собираюсь до обеда поработать в гимнастическом зале, — сказал Тед. — Дам себе основательную нагрузку. Завтра утром улетаем в Нью-Йорк. Крейг, созови в субботу утром внеочередное заседание совета директоров. Я ухожу с поста президента компании и назначаю на свое место тебя.

По лицу Теда Крейг видел, что от возражений лучше воздержаться. Обратив ледяной взгляд на Бартлета, Тед объявил:

— Я решил признаться во всем. Написать заявление, чтобы и не устраивать суда, Генри. Скажите, что мне даст такая сделка в лучшем и в худшем случае?

Глава 54

Элизабет была еще в постели, когда Вики принесла ей поднос с завтраком. Поставив его на прикроватный столик, горничная внимательно посмотрела на Элизабет.

— Ты неважно себя чувствуешь?

Элизабет сдвинула подушки и села.

— Пустяки, ничего со мной не сделается. — Она вымученно улыбнулась. — Так ли, эдак, а жить-то надо. — Она взяла с подноса вазочку с единственным цветком. — Как это ты говоришь про цветы для отцветшей розы?

— Говорю, да не про тебя. — Жесткое лицо Вики смягчилось. — Я уезжала на два дня. И только сейчас узнала про мисс Сэмуелс. Такая была симпатичная женщина. Но объясни ты мне, что она делала в банях? Она мне как-то сказала, что от одного их вида ее оторопь берет. Похоже на гробницу, так она говорила. Вот уж куда она бы не пошла сама по себе, даже в беспамятстве.

Когда Вики ушла, Элизабет подобрала с подноса бумажку с расписанием на сегодняшний день. Она не собиралась сегодня ни на процедуры, ни на упражнения. Но теперь передумала. На десять часов утра у нее назначен сеанс массажа у Джины, а от санаторского персонала чего только при случае не услышишь. Вот только что Вики высказала убеждение, что Сэмми по своей воле ни за что не забрела бы в здание бань. А Джина в воскресенье, когда Элизабет только приехала, что-то такое болтала о финансовых трудностях «Кипарисов». И сегодня можно будет, наверное, тоже что-нибудь ценное услышать, надо только уметь задавать вопросы.

Ну а уж если идти на массаж, имеет смысл выполнить все, что значится в расписании, решила Элизабет.

Сначала была групповая гимнастика. Она дала ей хорошую разминку. Но трудно было не смотреть то и дело в ту сторону, где еще вчера занималась Алвира Михэн — изгибалась, кланялась, поворачивалась с таким усердием, что под конец совсем запыхалась и стала красная как рак. «Но я выполнила все упражнения», — похвасталась она Элизабет.

В коридоре, где находились кабинеты косметического массажа, Элизабет столкнулась с Черил в махровом банном халате. Ногти на ее руках и ногах отливали лиловым лаком. Элизабет хотела молча пройти мимо, но Черил ухватила ее за локоть.

— Элизабет, мне надо с тобой поговорить.

— О чем?

— Об анонимных письмах. Больше их не удалось обнаружить? — И, не дожидаясь ответа, горячо произнесла: — Если найдутся еще, я хочу, чтобы сделали анализ бумаги, и шрифта, и отпечатков пальцев, и все возможные исследования, чтобы отыскать того, кто их посылал. Потому что это не я, слышишь?

И прошествовала дальше по коридору. Элизабет смотрела ей вслед. Действительно, как заметил Скотт, похоже, что она говорит правду. Но с другой стороны, если Черил точно знает, что других писем найти не удастся, правильнее всего держаться именно так. Насколько хорошо владеет Черил актерским мастерством?

В десять часов Элизабет уже лежала на массажном столе. Вошла Джина.

— Переполох просто ужасный, — произнесла она, готовясь приступить к работе.

— Да уж.

Джина надела на волосы пластиковый колпак.

— Еще бы. Сначала мисс Сэмуелс, теперь миссис Михэн. С ума можно сойти. — Она выдавила крем из тюбика на ладони и начала массировать Элизабет шею. — Ну, вот опять мышцы напряжены. Конечно, тебе тяжело. Мисс Сэмуелс была тебе близким человеком, я знаю.

Говорить про Сэмми Элизабет было трудно. Она только пробурчала «угу» и спросила сама:

— Джина, а ты делала массаж миссис Михэн?

— Ну а как же. В понедельник и вторник. Забавная такая. Что с ней случилось?

— Еще неизвестно. Врачам нужно посмотреть ее медицинскую карту.

— Я бы сказала, у нее здоровье крепче не бывает. Немного лишних отложений, а так тонус кожи отличный, сердце бьется, как машина, дыхание глубокое. Иголок она боялась, но от этого сердце не останавливается.

Пальцы Джины, разминающие мускулатуру плеч, причиняли боль.

Джина горестно усмехнулась:

— Всему санаторию она уши прожужжала, что идет на инъекции коллагена в процедурный кабинет «С». Одна из наших девушек даже слышала, как она спрашивала у Черил Маннинг, не делали ли ей впрыскивания коллагена в этом кабинете? Можешь себе представить?

— Нет, не могу. Джина, в прошлый раз ты говорила, что после смерти Лейлы в «Кипарисах» все стало как-то не так. Я знаю, Лейла привлекала публику, обожателей звезд, но ведь и барон привозил каждый год немало богатого люда?

Джина набрала еще крема в ладони.

— Не знаю. Мы тут уже почти два года не видели от него новых гостей. А почему — Бог весть. Так-то он вроде по-прежнему часто и подолгу в отъезде, но все больше где-то в Нью-Йорке и окрестностях. Бывало, помнишь, он устраивал в крупных городах благотворительные балы с лотереей, сам вручал выигрыши — путевки в «Кипарисы» на неделю и такие речи произносил, что, глядишь, вместе с одним бесплатным гостем приезжало за компанию двое или трое платных.

— Почему же теперь не так?

Джина понизила голос:

— Он какое-то дельце проворачивал, а какое, никому невдомек, даже Минне, по-моему. Она начала ездить вместе с ним, беспокоилась, что у его королевского высочества, или как уж он там себя величает, появился в Нью-Йорке интерес…

Появился интерес? Элизабет примолкла. Джина мяла и колотила ее, а она лежала и думала. Может быть, этот интерес — постановка пьесы «Карусель»? И если так, как давно Мин догадалась?

Глава 55

Тед освободился в одиннадцать часов. Отзанимавшись два часа на велотренажере и наплававшись в бассейне, он потом сходил на массаж и принял ванну-джакузи в одной из открытых кабинок, расположенных вокруг мужского корпуса. Солнце приятно грело, в воздухе — ни ветерка; высоко над головой кружились чайки, словно одинокое темное облако среди ясного неба. Официанты готовились разносить обед по столикам под полосатыми желто-зелеными зонтами, так удачно гармонирующими с цветом плит под ногами.

Превосходно здесь все организовано, в который раз подумал Тед. Если бы не то, что с ним случилось, он бы непременно подрядил Мин и барона устанавливать оздоровительные комплексы в новых гостиницах по всему миру. При этой мысли он даже улыбнулся. Конечно, полностью всю ответственность он бы на них не возложил — барон бы фантазировал и намечал сметы, но они бы проходили проверку зоркого финансового ревизора.

Бартлет уже, должно быть, связался с окружным прокурором. И выяснил, какого приговора можно ожидать. У Теда все еще не укладывалось в голове: всего одно происшествие, даже не сохранившееся в памяти, сделало его совершенно другим человеком и обрекало на совершенно другую жизнь.

Тед медленно брел к своему коттеджу, на расстоянии кивая собратьям по отдыху, которые уклонялись от заключительного часа физических упражнений и вместо этого переводили дух в шезлонгах и на подстилках у «Олимпийского бассейна». Разговаривать ни с кем не хотелось. Предстоящее объяснение с Генри Бартлетом тоже угнетало.

Память. Слово, которое преследует. Куски, обрывки. Как он поднимался в лифте. Шел по коридору. Качаясь. Пьяный вдрызг.

А потом — что? Почему дальше все стерлось в памяти? Потому что не хочется помнить того, что натворил?

Тюрьма. Тюремная камера. Может быть, лучше уж…

В коттедже никого не оказалось. И то слава Богу. Он был готов застать их опять у себя рассевшимися вокруг стола. Надо было уступить большой коттедж Бартлету, а самому поселиться в меньшем. По крайней мере не донимали бы так. Впрочем, наверное, сейчас явятся обедать.

Крейг. Дельный исполнитель. Под его началом компания не будет расширяться, но по крайней мере он сможет удержать ее на прежнем курсе. И то спасибо. Крейг вошел в правление, когда восемь директоров компании погибли в авиационной катастрофе под Парижем. Крейг был незаменим, когда умерла Кэти. Он и теперь незаменим. Подумать только…

Сколько придется сидеть? Семь лет? Десять? Пятнадцать?

Осталось еще одно дело. Тед достал из бювара лист почтовой бумаги с собственным грифом и сел писать. Закончив, положил в конверт, запечатал, позвонил горничной и попросил отнести в коттедж Элизабет.

Лучше было бы передать письмо завтра, непосредственно перед отъездом, но может быть, если она будет знать, что судебный процесс не состоится, она еще останется здесь на какое-то время.

Когда в половине двенадцатого Элизабет возвратилась к себе, письмо лежало на столе. При виде белого конверта с розовой каймой, — цвета компании «Уинтерз энтерпрайзес», — а на нем ровным и таким знакомым почерком надписанное ее имя, у нее вдруг пересохло в горле. Сколько раз она получала в театре вот такие точно конверты, надписанные тем же почерком, — их приносили к ней в гримуборную в антракте. «Привет, Элизабет. Только что с аэродрома. Поужинаем после спектакля, если ты свободна? Первое действие выше похвал. Целую. Тед». И они ехали ужинать в ресторан и оттуда звонили Лейле. «Ты пригляди за моим парнем, Воробышек. Чтобы какая-нибудь размалеванная стерва его к рукам не прибрала». Они вдвоем держали телефонную трубку. «Меня уже ты прибрала к рукам, звездочка», — отвечал Тед.

А Элизабет чувствовала его близость, прикосновение его щеки и судорожно сжимала трубку, жалея, что не набралась смелости отказаться от встречи.

Она вскрыла конверт, прочитав первые фразы, с глухим возгласом отложила письмо, переждала, пока овладеет собой, и только потом дочитала то, что написал Тед:

«Дорогая Элизабет!

Могу тебе только сказать, что очень сожалею. Но слова бессмысленны. Ты права. Барон слышал, как я в тот вечер боролся с Лейлой. А Сид встретил меня на улице, и я сказал ему, что Лейла умерла. Всякие дальнейшие попытки доказывать, что меня там не было, напрасны. Поверь мне, я об этих мгновениях совершенно ничего не помню, но в свете всех фактов я намерен по возвращении в Нью-Йорк подать признательное заявление о непредумышленном убийстве.

Так я по крайней мере положу конец всем этим ужасам и избавлю тебя от необходимости давать против меня показания в суде, где тебе пришлось бы заново переживать гибель Лейлы.

Благослови и храни тебя Бог. Лейла рассказывала мне однажды, как тебе было страшно, когда вы уезжали из Кентукки в Нью-Йорк, и она пела тебе эту чудесную песенку: «Не плачь, улыбнись, моя красавица». Представь себе, что она и сейчас ее тебе поет, и постарайся поскорее начать новую, счастливую главу своей жизни.

Тед».

Следующие два часа Элизабет просидела, забившись в угол дивана, обхватив руками колени и глядя перед собой невидящими глазами. Ты же этого добивалась, говорила она себе. Он заплатит за гибель Лейлы. Но ей было так невыносимо больно, что единственным спасением казалось беспамятство.

Наконец в двадцать минут второго она встала. Ноги затекли, и она направилась к двери неуверенными, старческими шагами. Осталась еще загадка анонимных писем. Теперь она не успокоится, пока не выяснит, кто слал их и тем самым ускорил трагическую развязку.

Бартлет позвонил Теду в начале второго.

— Необходимо срочно кое о чем переговорить, — кратко сказал он. — Я распоряжусь, чтобы обед принесли сюда. Приходите как можно скорее.

— Есть причина, почему нельзя поговорить у меня?

— Я заказал несколько телефонных разговоров с Нью-Йорком. Прозевать их было бы крайне нежелательно.

Дверь открыл Крейг, и Тед не стал тратить время на предисловия:

— Что случилось?

— Кое-что малоприятное.

Бартлет сидел не за овальным столом, исполнявшим у него роль письменного, а в кресле у телефона, держа руку на трубке, словно опасался, что аппарат сейчас подпрыгнет и улетит. Выражение лица у него было задумчивое — ну просто философ, столкнувшийся с неразрешимой задачей.

— Так сколько? — спросил Тед. — Десять лет? Пятнадцать?

— Хуже. Признания не примут. Объявился новый свидетель. Очевидец. — Он кратко, без обиняков, доложил: — Как вам известно, мы приставили частных сыщиков к Салли Росс, имея целью как можно основательнее ее дискредитировать. Один из сыщиков позапрошлой ночью находился в ее доме. В это время этажом выше поймали с поличным грабителя. И он решил сделать признание в обмен на смягчение приговора. Так вот, он признался, что уже залезал один раз в эту же квартиру и было это полтора года назад, а именно 29 марта прошлого года. Он утверждает, что видел, как вы столкнули Лейлу с террасы.

По загорелому лицу Теда разлилась землистая, нездоровая бледность.

— Не примут признания! — беззвучно повторил он. Генри подался вперед, чтобы расслышать его слова.

— А зачем им, если у них есть такой свидетель? От своих людей я получил сведения, что вид оттуда ничем не загорожен. Ниже этажом, у Салли Росс, окно загораживает эвкалипт, а туда дерево не достает.

Крейг выпалил:

— Мне нет дела, кто бы ни видел Теда в ту ночь! Он был пьян. Сам не понимал, что говорит. Я пойду на лжесвидетельство. Скажу, что в 9.30 разговаривал с ним по телефону.

— Вы не можете изменить свои показания. Уже запротоколировано, что вы слышали звонок, но не сняли трубку. Об этом даже не думайте.

Тед сунул кулаки в карманы.

— Забыли про телефон. Что именно показывает этот свидетель? Подробнее.

— Мне пока не удается связаться с окружным прокурором. Он не хочет со мной разговаривать. У меня есть знакомые в его конторе, и насколько им удалось узнать, этот тип утверждает, что Лейла оказывала сопротивление.

— Значит, мне светит максимум?

— Судья, назначенный на это дело, совершеннейший идиот. Может отпустить головореза из гетто, погрозив только пальчиком, но когда доходит до видного человека, норовит выказать себя суровым вершителем справедливости. А вы человек видный.

Зазвонил телефон. Почти в то же мгновение Бартлет схватил трубку и прижал к уху. Он слушал и хмурился все сильнее. Потом облизнул губы. Потом прикусил нижнюю губу. Выслушав говорившего, отдал распоряжения:

— Мне нужно полицейское дело этого типа. И условия сделки, предложенные ему прокурором. И снимки, сделанные дождливой ночью с балкона этой женщины. Да поживее.

Положив трубку, Бартлет посмотрел на Теда и Крейга. Тед сидел понуро, обмякнув, а Крейг — настороженно выпрямившись.

— Будет суд, — проговорил Бартлет. — Новый свидетель действительно был раньше в этой квартире. Он описал содержимое стенных шкафов, хотя в этот раз был схвачен в прихожей. Он утверждает, что видел вас, Тедди, и что Лейла царапала вас, защищая свою жизнь. А вы подняли ее и держали за перилами, пока она не выпустила ваши руки. Такая картинка произведет в суде сильное впечатление.

— Я… держал ее… за перилами… а потом… отпустил… — Тед схватил со стола вазу и швырнул через всю комнату в мраморный камин. Брызги хрусталя рассыпались по ковру. — Нет! Этого быть не могло!

Он повернулся и, не разбирая пути, бросился к выходу. Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что в одном из окон разлетелись стекла.

Генри и Крейг смотрели в окно, как Тед бежит наискось по газонам по направлению к лесному заказнику Крокера.

— Он виновен, — проговорил Бартлет. — Теперь мне его не вытащить. Дайте мне отъявленного лжеца, и я готов с ним работать. Но если я вызову Тедди давать показания, присяжные найдут, что он высокомерен. А если не вызову, против нас будут рассказ Элизабет, как он кричал на Лейлу, и два свидетеля — очевидцы убийства. Прикажете мне работать с таким материалом? — Он закрыл глаза. — Кстати сказать, Тед сейчас продемонстрировал нам, что нрав у него бешеный.

— Для этого взрыва бешенства имеются свои причины, — тихо проговорил Крейг. — Когда Теду было восемь лет, отец у него на глазах в порыве пьяной ярости схватил его мать и держал за перилами их террасы на крыше высотного дома. — Он помолчал, перевел дух. — Разница только в том, что отец раздумал и в конце концов ее не бросил.

Глава 56

В два часа Элизабет позвонила Сиду и попросила его встретиться с ней возле «Олимпийского бассейна». В бассейне, когда она подошла, занималась смешанная группа водной аэробики. Мужчины и женщины с надувными мячами в руках старательно исполняли наставления инструктора.

— Поднимите зажатый между ладонями мяч… Покачайте его на вытянутых руках… Теперь под водой, тут мы встречаем настоящее сопротивление…

Упражнения сопровождала музыка.

Элизабет выбрала столик в дальнем конце площадки и села.

Никого поблизости не было. Прошло десять минут, и вдруг она услышала у себя за спиной скрежет отодвигаемого кресла. В страхе она обернулась. Оказалось — Сид. Сокращая путь, он прошел прямо через кусты и, отодвинув мешавшее кресло, ступил на бетонную площадку. Он кивнул в сторону бассейна и сказал:

— Мы жили в дворницкой в Бруклине, когда я был мальчишкой. Моя мать такую мускулатуру нагуляла, работая метлой, почище аэробики.

Он говорил дружелюбно, однако слегка настороженно. Майка и шорты оставляли открытыми крепкие, жилистые плечи, бицепсы, мощные икры. Интересно, подумала Элизабет, я почему-то считала Сида слабаком, должно быть, из-за плохой осанки. Ошибалась.

Этот скрежещущий звук… Значит, прошлой ночью, уходя, она слышала, как подвинули кресло? А в понедельник она здесь заметила какое-то движение. Неужели за нею наблюдали, когда она плавала? Мысль промелькнула и оставила неприятный осадок.

— Для такого дорогого места отдыха здесь слишком много озабоченного народа, — заметил Сид, усаживаясь за столик против Элизабет.

— И наверное, самая озабоченная здесь я. Сид, ты вложил деньги в постановку «Карусели». И пьесу принес Лейле ты. И поправки кое-какие в текст сам вносил. Мне необходимо поговорить с автором, Клинтоном Андерсоном. Как мне с ним связаться?

— Представления не имею. Не знаком с ним. Контракт на постановку заключил через адвоката.

— Не назовешь мне фамилию адвоката?

— Нет.

— Потому что нет никакого адвоката, ведь верно, Сид? Пьесу написал Хельмут, правильно я говорю? Он принес ее тебе, а ты — Лейле. Хельмут понимал, что Мин, если только узнает, подымет страшный скандал. Эта пьеса написана мужчиной, который был одержим Лейлой. Только о ней и думал. Потому эта пьеса и была как раз по Лейле и должна была у нее хорошо получиться.

Лицо Сида стало густо-красным.

— Бог знает, что ты такое говоришь.

— Ах, Бог знает? — Она протянула ему письмо Теда. — Расскажи мне, как ты встретил Теда в тот вечер, когда погибла Лейла. Почему ты до сих пор об этом молчал?

Сид пробежал взглядом строчку за строчкой.

— Так он это написал, черным по белому? Ну и дурак. Такой дурак, что я даже и не думал.

Элизабет наклонилась к нему через стол:

— Тут написано, что барон слышал, как Тед боролся с Лейлой, а тебе Тед сказал, что Лейла умерла. Неужели ни тебе, ни ему не пришло в голову пойти посмотреть, что там произошло, нельзя ли ей как-то помочь?

Сид отодвинулся от стола:

— Хватит. Довольно я тебя наслушался.

— Нет, не довольно. Сид, зачем ты был в тот вечер у Лейлы? Зачем барон к ней явился? Ведь ни тебя, ни его там не ждали.

Сид встал. Лицо его, искаженное злобой, сделалось безобразным.

— Слушай, Элизабет. Твоя сестра уничтожила меня тем, что отказалась играть в этом спектакле. И я хотел уговорить ее, чтобы она взяла свой отказ обратно. Но в дом я даже не вошел. Мимо меня пробежал Тед, я бросился вдогонку. Он сказал: «Она умерла». Кто не умрет, упав с такой высоты? И я не стал ввязываться. Барона я в тот вечер не видел. — Он швырнул ей назад письмо Теда. — Ты довольна? Тед сядет в тюрьму, а ты этого и хотела, правда?

— Нет, погоди, Сид, не уходи. У меня есть еще вопросы. То письмо, которое выкрала Черил. Почему ты его уничтожил? Оно ведь могло быть полезно Теду. Я думала, ты хочешь ему помочь?

Сид тяжело шлепнулся на стул.

— Вот что, Элизабет. Я готов заключить с тобой сделку. Письмо это я изорвал зря, моя ошибка. Черил клянется, что она не писала ни этого письма, ни остальных в том же духе. И я ей верю.

Элизабет промолчала. Она не собиралась сообщать Сиду, что шериф тоже верит Черил.

— Насчет барона ты угадала, — продолжал Сид. — Пьесу написал он. Ты ведь знаешь, как Лейла его унижала. Он хотел, чтобы она оказалась в его власти, в долгу перед ним. Другой бы стремился затащить ее к себе в кровать. — Он помолчал. — Элизабет, если Черил не сможет завтра уехать и быть на пресс-конференции, роль в сериале она потеряет. Студия не станет с ней связываться, когда узнает, что ею интересуется полиция. Скотт тебя слушает. Убеди его оставить в покое Черил, а я тогда дам тебе кое-какую информацию насчет анонимных писем.

Элизабет не находила слов от изумления. А Сид воспринял ее молчание как знак согласия. И продолжил свой рассказ, постукивая пальцами по столу:

— «Карусель» написал барон. У меня есть экземпляр с добавлениями и поправками, сделанными его рукой. Теперь сыграем с тобой в «Если бы…». Предположим, что спектакль имел бы успех. Тогда Минна барону больше не нужна. Возня с санаторием ему уже обрыдла. И вот он — бродвейский драматург и Лейла постоянно при нем. Как может Мин этому помешать? Обеспечить его пьесе провал. Каким образом? Расправившись с Лейлой. Как это сделать, уж кто-кто, а Мин знает отлично. Тед и Лейла были вместе три года. Если бы Черил хотела их разлучить, зачем бы ей медлить так долго?

Он не стал дожидаться, что на это скажет Элизабет. Отодвигаемый стул опять заскрежетал по плитам. Элизабет растерянно смотрела вслед Сиду. А ведь это вполне возможно. Логично. Лейла как-то сказала: «Господи, Воробышек, Мин же обожает своего Игрушечного солдатика. Чтобы я стала с ним любезничать? Да Мин бы вышла на меня с топором».

Или с «пером»?

Сид скрылся за поворотом дорожки. Элизабет со спины не видна была злобная усмешка, заигравшая на его губах.

Удачно вышло, думал он. Ломал голову, как закинуть ей удочку, а она возьми и подыграй ему. Если Элизабет поверила, тогда Черил, возможно, окажется вне опасности. Улыбка сошла с его губ. Возможно.

А как насчет него самого?

Глава 57

Элизабет, ничего не видя и не слыша, подавленная чудовищностью предполагаемого Минниного предательства, долго сидела в задумчивости возле бассейна. Потом, когда бодрый голос инструктора по водной аэробике все-таки пробился к ее слуху, она встала и направилась к главному корпусу.

Ясное утро не обмануло, день был великолепный. Золотые солнечные лучи приятно грели; ветра совсем не было, даже верхушки кипарисов лишь чуть перебирали темной игольчатой зеленью, и тени от них на земле совсем не казались злыми и колючими. Веселые венчики недавно политых петуний, гераней и азалий широко раскрылись навстречу теплу.

В конторе сидела временная секретарша, симпатичная женщина лет тридцати с небольшим. Барон и баронесса уехали в муниципальную больницу, чтобы оказать поддержку мужу миссис Михэн.

— Они очень удручены, — сообщила секретарша Элизабет, глубоко тронутая их состраданием.

Когда умерла Лейла, они тоже, помнится, были очень удручены. Элизабет понимала теперь, насколько удрученность Минны была вызвана укорами совести. Она написала записку Хельмуту, запечатала в конверт и передала секретарше.

— Вот, пожалуйста, передайте барону, как только он возвратится.

Копировальная машина, которой пользовалась Сэмми непосредственно перед тем, как почему-то вдруг все бросила и очутилась в здании бань, стояла на том же месте. Может быть, действительно с Сэмми случился приступ болезни и она потеряла ориентацию? А письмо, с которого она снимала копию, осталось в машине. Наутро Минна спустилась в контору раньше всех, увидела письмо и уничтожила.

Подавленная и растерянная, Элизабет вернулась к себе. Кто посылал анонимки, выяснить никогда не удастся. По своей воле никто не признается. И незачем ей больше здесь сидеть. Все кончено. Что же ей теперь делать со всей своей оставшейся жизнью? Тед в последней записке пожелал ей начать новую, счастливую главу. Где? Как?

Тупо болела голова, в висках назойливо стучало. Элизабет спохватилась, что опять прозевала обед. Надо позвонить, справиться об Алвире Михэн и начать складывать вещи. Как ужасно чувствовать, что на всем белом свете тебе некуда податься и нет человека, с которым хотелось бы побыть. Она вытащила из чулана чемодан, открыла крышку. И задумалась.

У нее осталась Алвирина булавка-солнышко в кармане джинсов, в которых она ездила в больницу. Элизабет достала ее, подержала на ладони. Какая увесистая, по виду не скажешь. Элизабет не особенно разбиралась в украшениях, но эта штуковина явно не из дорогих. Она стала ее рассматривать, перевернула обратной стороной. Вместо обычного замочка — какое-то сложное приспособление. Повернула снова солнышком. В сердцевине темнеет дырочка. Да это микрофон!

От такого неожиданного открытия у Элизабет чуть ноги не подкосились. Наивные Алвирины расспросы, манера теребить булавку на груди… да она же направляла микрофон, чтобы записать голоса людей, находившихся поблизости! То-то у нее в чемодане оказалась дорогая аппаратура, кассеты. Все это надо во что бы то ни стало немедленно забрать оттуда.

Элизабет позвонила Вики.

Четверть часа спустя они уже снова сидели в коттедже Элизабет, завладев кассетами и магнитофоном из чемодана Алвиры Михэн. У Вики вид был взволнованный и слегка смущенный.

— Дай Бог, чтобы никто не заметил, как мы туда входили, — пробормотала она.

— Я передам все это шерифу Элсхорну, — успокоила ее Элизабет. — Мне важно было, чтобы ничего не пропало, после того как муж миссис Михэн кому-нибудь расскажет об этих вещах.

Элизабет согласилась с Вики, что чашка чая и сандвич были бы сейчас как раз кстати. Но когда та возвратилась с подносом, Элизабет сидела в наушниках с пером в руке и с блокнотом на коленях и прослушивала пленки.

Глава 58

Скотту Элсхорну очень не нравилась ситуация, сложившаяся в его округе: один случай подозрительной смерти, еще один столь же подозрительный случай, едва не закончившийся смертью; и оба не разгаданы. Дора Сэмуелс незадолго перед смертью перенесла микроинсульт. Когда именно? У Алвиры Михэн на лице выступила капля крови, как от укола. Лабораторный анализ показал высокое содержание инсулина у нее в теле — либо следствие инъекции, либо же у нее не в порядке почки. Укол в вену не попал, благодаря этому героические усилия барона, по-видимому, спасли ей жизнь. Ну и что из всего этого следует?

Мужа миссис Михэн долго не могли найти, дозвонились вчера только около часа ночи по нью-йоркскому времени. Он зафрахтовал самолет и утром, в семь часов по местному времени, был уже в больнице. После обеда Скотт приехал туда для беседы с ним.

Вид миссис Михэн, мертвенно-бледной, едва дышащей, с подключенными шлангами аппаратов, поразил шерифа. Людей типа Алвиры Михэн вообще трудно представить себе больными. В них слишком много жизни, энергии. Сидевший спиной к двери плотный мужчина не услышал его прихода. Он что-то шептал, наклонившись к Алвире.

Скотт тронул его за плечо:

— Мистер Михэн. Я Скотт Элсхорн, шериф графства Монтерей. Примите мои соболезнования по поводу несчастья с вашей женой.

Уилли кивнул на санитарный пост.

— Знаю я, что они тут думают. Но я вам говорю, она поправится, слышите? Я ей сейчас сказал, если она вздумает помереть, я сгребу все деньги и потрачу на какую-нибудь блондинку. Она этого нипочем не допустит, правда ведь, голубка?

По щекам его текли слезы.

— Мистер Михэн, мне необходимо побеседовать с вами. Всего несколько минут.

Алвира слышала, что говорил Уилли, но не могла отозваться. Никогда в жизни она не испытывала такой страшной слабости. Рукой не шевельнуть.

А ей надо ему кое-что сообщить. Она теперь понимала, как было дело. Ведь это так ясно. Обязательно надо ему сказать. Она хотела пошевелить губами, но губы не слушались. Хотела дернуть пальцем, ладонь Уилли лежала на ее руке, но у нее совершенно не было сил, а он не догадывался, что она пытается до него достучаться.

Если бы хоть губы шевельнулись, чтобы он обратил внимание. Он ей рассказывал, где они побывают, когда она выздоровеет. Ее кольнуло раздражение. Помолчал бы, дал бы ей сказать! — хотелось ей крикнуть. …Уилли, ну пожалуйста, послушай…

Разговор в коридоре за дверями реанимационного блока не дал никаких ценных сведений. У Алвиры было лошадиное здоровье. Она никогда не болела. Не принимала никаких лекарств. Возможно ли, чтобы она принимала наркотики, Скотт не стал даже спрашивать. Разумеется, нет, и незачем понапрасну оскорблять такими вопросами этого убитого горем человека.

— Она так радовалась, что едет сюда, — сказал Уилли Михэн, берясь за ручку двери. — Она даже в газету об этом писала, статьи в «Глоб». Вы бы видели, в каком она была восторге, когда ее научили записывать разговоры…

— Она писала статьи в газету?! — изумился Скотт. — Записывала, что люди говорят?

Его перебили. Из палаты выскочила медицинская сестра.

— Мистер Михэн, зайдите, пожалуйста. Она опять пытается что-то сказать. Поговорите с ней.

Скотт вошел за ним следом. Алвира отчаянно силилась выговорить какое-то слово: «Го… го… са».

Уилли сжал ей руку:

— Я здесь, голубка. Я с тобой.

Старания были ей не по силам. Она очень устала. Сейчас она заснет. Но хоть бы одно словечко, чтобы подсказать им. И титаническим усилием Алвира все-таки выговорила одно слово. Выговорила вслух, даже самой было слышно.

Она сказала: «Голоса».

Глава 59

Уже сгущались вечерние тени, а Элизабет, забыв о времени, сидела и слушала Алвирины пленки. Порой она отключала магнитофон, крутила пленку назад и прослушивала отдельные фрагменты по нескольку раз. Блокнот заполнялся записями.

Бестактные вопросы, которые задавала Алвира, оказались на самом деле очень умными. Элизабет за столом графини ведь хотелось узнать, о чем говорят за столом Мин. Теперь ее желание исполнилось. Кое-что было не разобрать, но все-таки она уловила и принужденность тона, и уклончивость ответов, и попытку сменить тему.

Элизабет стала систематизировать свои заметки, выделив для каждого сидевшего за столом отдельную страницу, а внизу записав вопросы Алвиры. Но к концу третьей пленки она с тоской убедилась, что получается какая-то каша из отдельных бессвязных фраз.

Лейла, как мне сейчас тебя не хватает. Ты не доверяла хорошему в людях, мне казалось, что зря, но на поверку как часто права оказывалась ты. Ты видела человека насквозь. Я чувствую, что-то не так, но никак не ухвачу. Подскажи мне.

И Лейла словно бы ответила, как будто услышала ее жалобу:

— Бога ради, Воробышек, открой глаза! Перестань видеть все так, как тебе навязывают. Прислушайся. Думай своим умом. Сколько я тебя учила?

Элизабет как раз вставляла в магнитофон последнюю Алвирину кассету, когда зазвонил телефон. Это был Хельмут.

— Ты оставила мне записку.

— Да. Хельмут, зачем ты приходил домой к Лейле в тот вечер, когда она умерла?

Ей слышно было, как он охнул от неожиданности.

— Элизабет, только не по телефону. Можно, я сейчас к тебе зайду?

Поджидая Хельмута, она убрала с глаз магнитофон с пленками и свой блокнот. Нельзя, чтобы он заподозрил существование Алвириных записей.

На этот раз военная выправка изменила Хельмуту. Он уселся напротив Элизабет, безвольно опустив плечи. Тихой скороговоркой, с более заметным, чем обычно, немецким акцентом, он повторил ей то, что раньше рассказал Минне. Автор пьесы — он. Он отправился к Лейле, надеясь уговорить ее не отказываться от участия в спектакле.

— Ты забрал деньги с Минниного швейцарского счета?

Хельмут кивнул:

— Она уже догадалась. Запираться бесполезно.

— А не могло быть так, что она знала об этом с самого начала? И слала те анонимные письма, чтобы расстроить Лейлу и сорвать постановку? Ведь Мин лучше всех понимала душевное состояние Лейлы.

Барон вытаращил глаза:

— Замечательная мысль! Как раз в ее стиле. Тогда, значит, Мин давно знала и то, что денег уже не осталось. И просто хотела меня наказать!

Элизабет не стала маскировать отвращение, которое у нее вызвала его реакция.

— Я не разделяю твоего восторга, если это дело рук Мин. — Она встала и взяла с письменного стола новый блокнот. — Так ты слышал, как Тед боролся с Лейлой?

— Да. Слышал.

— А где ты находился в это время? Как вошел в дом? Сколько времени там пробыл? Повтори точно, что ты слышал.

Она записывала, и это помогало сосредоточиться. Его рассказ она записала слово в слово. Он слышал, как Лейла просила о пощаде, но не сделал попытки войти и защитить ее.

Когда Хельмут кончил говорить, пот струился по его гладким щекам. Элизабет больше всего хотелось прогнать его, но она все-таки не удержалась и сказала:

— А представь себе, что было бы, если бы ты не сбежал, а вошел в квартиру? Лейла, может быть, осталась бы жива. И Тед сейчас не заключал бы сделку с прокурором, что не будет оспаривать обвинение, а за это получит приговор помягче. И все это — если бы ты не был так озабочен спасением собственной шкуры.

— Да нет, Элизабет, вряд ли. Все произошло так быстро. — Тут барон снова вытаращил глаза. — Но разве ты не знаешь? Сделки не будет. Весь день в известиях об этом передавали. Отыскался новый свидетель, который видел своими глазами, как Тед держал Лейлу за перилами террасы, а потом выпустил. Прокурор теперь требует для Теда пожизненного заключения.

Значит, Лейла не случайно, в потасовке, перегнулась через перила и упала. Он поднял ее, занес за перила и отпустил намеренно. Значит, смерть Лейлы длилась еще дольше, чем она себе с таким ужасом представляла. Я должна быть рада, что они потребуют максимальный срок, говорила себе Элизабет. Я должна быть рада, что смогу дать показания против него.

Сейчас ей во что бы то ни стало нужно остаться одной. Но она все-таки заставила себя задать ему еще один вопрос:

— Ты видел в тот вечер вблизи Лейлиного дома Сида?

Удивление на лице Хельмута, — не притворное ли оно?

— Нет, — твердо ответил он. — А разве он там был?

Все кончено, сказала себе Элизабет. Она позвонила Скотту Элсхорну. Шериф уехал по делам. Не может ли ей помочь кто-нибудь еще? Нет. Она попросила, чтобы он позвонил ей, когда приедет. Надо отдать Скотту Алвирину аппаратуру, решила Элизабет, и ближайшим рейсом улететь в Нью-Йорк. Неудивительно, что все так нервно отвечали на вопросы Алвиры Михэн. Каждому было что таить.

Да, не забыть бы булавку. Элизабет открыла сумку, чтобы сунуть туда булавку-солнышко, но спохватилась, что не успела прослушать последнюю пленку. Ведь это хитрое приспособление было у Алвиры с собой тогда, в клинике…

Элизабет вынула крохотную кассетку. Алвира так боялась коллагеновых инъекций, могла ли она оставить аппаратик включенным на время операции?

Есть! Элизабет открутила звук на максимум и поднесла магнитофон к уху. Вот Алвира разговаривает в кабинете с медсестрой. Сестра ее успокаивает, говорит про валиум; щелчок дверного замка; ровное дыхание Алвиры, снова щелчок замка… Звучит голос барона, слегка приглушенный и не совсем внятный. Барон успокаивает Алвиру; делает инъекцию. Захлопывается дверь. Алвира со свистом втягивает воздух, пытается звать на помощь; она задыхается… Открывается дверь. Бодрый голос сестры: «А вот и мы, миссис Михэн! Ну как, вы уже приготовились к процедуре?» И тут же тревожно: «Миссис Михэн, что с вами? Доктор…»

Дальше пауза; лотом голос Хельмута, дающий распоряжения: «Распахните ей халат! Кислород сюда!» Звуки ударов — это он, по-видимому, делает ей искусственное дыхание — потом велит приготовить шприц.

Это уже при мне, подумала Элизабет. Он хочет ее убить. Что-то он ей такое ввел, отчего она должна умереть. Алвира все время твердила понравившуюся ей фразу про «бабочку на облачке», говорила, что слова эти ей что-то напоминают, называла его «умным писателем» — возможно, он решил, что она с ним играет как кошка с мышью. А он, может быть, еще надеялся, что удастся скрыть от Минны правду о пьесе и о швейцарском банковском счете…

Элизабет еще и еще раз прослушала последнюю пленку. Чего-то она здесь недопонимает. Не может никак ухватить. Но чего?

Сама не зная, что ищет, Элизабет стала просматривать свою запись рассказа Хельмута. Одна фраза остановила ее внимание. Но ведь это не так, подумала она.

Если только…

Собрав остаток сил, как альпинист в двух последних шагах от ледяной вершины, Элизабет снова взялась просматривать свои заметки.

И нашла зацепку. Вот же, прямо на нее смотрит.

Понял ли он, как близка была она к разгадке?

Понял.

Ее пробрала дрожь при воспоминании о вопросах, казавшихся такими простыми, и о своих горестных ответах, в которых он должен был слышать угрозу для себя.

Рука Элизабет потянулась к телефону. Надо звонить Скотту. Но в следующее мгновение она руку от трубки отняла. Что она может ему сказать? У нее же нет ни малейших доказательств. И никогда не будет.

Если только она не заставит его открыть карты.

Глава 60

Скотт больше часа просидел у Алвириной постели в надежде, что она произнесет еще что-нибудь. Наконец, тронув Уилли Михэна за рукав, он сказал: «Сейчас вернусь», — и вышел. Он видел возле санитарного поста Джона Уайтли и теперь зашел к нему в кабинет.

— Ты больше ничего не можешь мне сказать, Джон?

— Нет. — Вид у доктора был раздосадованный и недоумевающий. — Терпеть не могу такие дела, когда не знаешь, с чем имеешь дело. Никакого чужеродного вещества у нее в организме не обнаружено. Может быть, в самом деле сердце отчего-то остановилось? Но, с другой стороны, у нее высокий уровень инсулина и имеется след укола в том месте, где выступила капелька крови. Фон Шрайбер утверждает, что не приступал к инъекциям, если так, тогда тут какое-то черное дело.

— Каковы ее шансы?

— Не могу сказать. Пока еще рано. Если возможно будет вернуть ее к жизни усилием воли, муж ее это сделает. Он действует, как надо. Рассказывает ей, что зафрахтовал самолет, чтобы прилететь сюда, описывает, какой он сделает ремонт в доме, когда они вернутся. Если она слышит, то обязательно захочет принять участие.

Окна кабинета выходили в сад. Скотт подошел и встал у окна, ему нужно было подумать, сосредоточиться.

— Мы не можем доказать, что кто-то пытался убить миссис Михэн. И не можем доказать, что мисс Сэмуелс была убита, так?

— Да, я думаю, доказательств ни в том, ни в другом случае никаких нет.

— И значит, даже если мы вычислим человека, заинтересованного в смерти этих женщин и способного осуществить два убийства в таком месте, как санаторий «Кипарисы», доказать мы все равно ничего не сможем.

— М-м, это больше по твоей линии, чем по моей, но я бы сказал, что так оно и есть.

На прощание Скотт задал другу еще один вопрос:

— Миссис Михэн пыталась что-то сказать. И в конце концов сумела произнести одно-единственное слово «голоса». Возможно ли, чтобы человек в ее состоянии старался сообщить что-то осмысленное?

Уайтли пожал плечами:

— На мой взгляд, она для этого в слишком глубокой коме. Но я могу ошибаться. Всякие бывают случаи.

Скотт снова вызвал для разговора в коридор Уилли Михэна. Итак, Алвира собиралась написать серию статей. Редактор «Глоб» велел ей собирать информацию про отдыхающих в «Кипарисах» знаменитостей. Действительно, припомнил Скотт, в тот вечер, когда он там ужинал, она без устали задавала вопросы. И должно быть, случайно что-то выведала. По крайней мере так объяснялось покушение на ее жизнь, если правда, что ее пытались убить. И объяснялось наличие дорогостоящей звуковоспроизводящей аппаратуры у нее в чемодане.

В пять часов у Скотта была назначена встреча с мэром Кармела. Уже по дороге туда, он по радиотелефону узнал, что ему дважды звонила Элизабет, второй звонок был «по неотложному делу».

Повинуясь инстинкту, Скотт второй раз за двое суток отложил разговор с мэром и свернул в санаторий.

Через широкое окно коттеджа он увидел Элизабет, разговаривающую по телефону, и, прежде чем постучать, выждал, пока она опустит трубку. За эти тридцать секунд он хорошенько рассмотрел ее. Отлогие лучи вечернего солнца, протянувшиеся через комнату, наложили тени на ее лицо, подчеркнув выпуклые скулы, широкий чувственный рот, большие ясные глаза. Будь я скульптором, подумал Скотт, я бы обязательно стал ее лепить. В ее облике столько изящества, которое больше, чем просто красота.

В конце концов она бы превзошла свою сестру.

Элизабет передала ему пленки. Показала свои заметки в блокноте. И попросила:

— У меня к вам большая просьба, Скотт. Внимательно прослушайте все записи. Вот эта пленка, — она указала на кассету, вынутую из булавки-солнышка, — должна вас потрясти. Заведите ее, и посмотрим, услышите ли вы то, что, по-моему, услышала я.

Теперь у нее был решительно вздернут подбородок, возбужденно блестели глаза.

— Элизабет, что ты затеваешь? — спросил он.

— То, что необходимо. Кроме меня, никто не сможет это сделать.

И больше, несмотря на его настойчивые расспросы, ничего не стала объяснять. Он вспомнил и рассказал ей, что Алвира Михэн сумела выговорить одно слово.

— Тебе слово «голоса» что-нибудь говорит?

Элизабет загадочно усмехнулась.

— Очень даже говорит, — ответила она зловеще.

Глава 61

Тед выбежал с территории «Кипарисов» в двенадцать. И к пяти еще не вернулся. Генри Бартлет заметно нервничал, порывался уехать.

— Я приехал сюда, чтобы подготовить его защиту, — говорил он. — Надеюсь, Тед не забыл, что суд начинается через четыре дня. Если он не желает меня видеть, что толку мне здесь сидеть?

Зазвонил телефон. Крейг подскочил к столу и поднял трубку.

— Элизабет, какой приятный сюрприз… Да, правда. Хотелось бы, конечно, верить, что мы еще сумеем уломать окружного прокурора, но вряд ли… Об ужине мы еще не думали, но, конечно, будет очень приятно, если ты окажешься с нами за одним столом… А, ты вот про что! Не знаю, так просто. Уже больше как-то не смешно. И Теда всегда раздражало. Отлично… Увидимся за ужином.

По пути домой Скотт опустил в машине стекло. Легкий ветер с океана приятно холодил лицо. Но его не отпускало дурное предчувствие: Элизабет что-то задумала, что именно, он не знал, но чуял нутром, что ей грозит опасность.

От воды поднималась легкая дымка. Ближе к ночи она превратится в густой туман. Скотт завернул за угол и въехал во двор уютного узкого дома в одном квартале от бульваров. Вот уже шесть лет, как он возвращается по вечерам в этот пустой дом, и каждый раз у него тоскливо сжимается сердце, оттого что Джини его там больше не ждет. Раньше он всегда обсуждал с ней дела, которые расследовал. Сегодня он бы спросил, как она считает, существует ли связь между смертью Доры Сэмуелс и комой Алвиры Михэн? И второй вопрос, только сейчас пришедший ему в голову: существует ли связь между судьбой этих женщин и смертью Лейлы?

И наконец, еще: Джини, как ты думаешь, что, черт возьми, затеяла Элизабет?

Чтобы прояснить мозги, Скотт принял душ и переоделся в старые джинсы и свитер. Он сварил кофе, сунул в печку гамбургер. И усевшись за ужин, завел первую из Алвириных пленок.

Было без четверти шесть. К семи часам его блокнот, как раньше блокнот Элизабет, заполнился заметками. А без четверти восемь он кончил слушать последнюю пленку, содержащую свидетельство покушения на жизнь Алвиры.

Этот сукин сын фон Шрайбер, пробормотал про себя Скотт, все-таки что-то ей впрыснул. Но что? Допустим, он начал вводить коллаген и увидел, что у нее начался припадок. И почти сразу же возвратился в кабинет вместе с медсестрой.

Скотт проиграл последнюю пленку еще, потом в третий раз, и тут только догадался, чего ждала от него Элизабет. Что-то не так с голосом барона, во время первого разговора с миссис Михэн он звучит хрипло, гортанно, совсем иначе, чем две минуты спустя, когда барон отдает распоряжения сестре.

Скотт позвонил в монтерейскую больницу, попросил к телефону доктора Уайтли. И задал ему только один вопрос:

— Как ты считаешь, если от укола выступила кровь, мог такой укол сделать врач?

— Мне приходилось видеть, как неудачные инъекции делают высококлассные хирурги. А если человек, введший миссис Михэн вредное вещество, был врачом, — у него были все основания нервничать.

— Спасибо, Джон.

— Не стоит благодарности.

Скотт уже поставил подогревать остывший кофе, когда у входной двери раздался звонок. Он бросился открывать, распахнул дверь. И увидел за порогом Теда.

В изодранной одежде, лицо в грязи, волосы всклокочены, руки и ноги в свежих царапинах. Тед сделал шаг вперед и рухнул бы на пол, если бы Скотт не успел его подхватить.

— Скотт, помоги мне. Мне нужна хоть чья-нибудь помощь. Это ловушка, клянусь тебе. Скотт, я несколько часов старался, но не мог себя заставить…

— Тише… Успокойся. — Скотт обнял Теда за плечи и подвел к дивану. — Ты совсем не в себе, того гляди, потеряешь сознание. — Он щедро налил в стакан коньяка. — На-ка, выпей.

Тед сделал несколько глотков и провел ладонью по лицу, словно хотел стереть следы паники. Попытался слабо улыбнуться — безуспешно. И, обессиленный, откинулся на спинку дивана. Он казался сейчас ранимым юношей, совсем не похожим на процветающего бизнесмена — главу мультимиллионной корпорации. Двадцати пяти прошедших лет как не бывало, Скотт увидел перед собой девятилетнего мальчика, который когда-то ездил с ним на рыбалку.

— Ты ел сегодня что-нибудь?

— Не помню, кажется, нет.

— Тогда пей маленькими глоточками коньяк, а я приготовлю тебе сандвич и кофе.

Выждав, когда Тед все съест, Скотт тихо сказал:

— Ну, ладно. Теперь рассказывай.

— Скотт, я не понимаю, что происходит. Знаю только одно. Я не мог убить Лейлу так, как они рассказывают. Сколько бы свидетелей ни нашлось, этого быть не могло. Тут что-то не так. — Он подался вперед. — Скотт, ты помнишь, как боялась высоты моя мама?

— Еще бы ей не бояться, после того как этот зверь, твой папаша…

Тед перебил его:

— Он пришел в бешенство, убедившись, что такая же фобия развивается и у меня. Раз, когда мне было лет восемь, он заставил маму подойти к краю террасы на крыше и посмотреть вниз. Она заплакала и сказала мне: «Идем, Тедди». Мы пошли в дом. Но он схватил ее, поднял и держал, подлец, на весу за перилами террасы, на высоте тридцать восьмого этажа. Она кричала, молила. Я царапал ему колено. Но он держал, пока она не потеряла сознание, и только тогда опустил на пол террасы и сказал мне: «Если когда-нибудь увижу, что ты боишься высоты, и с тобой будет то же».

Тед проглотил комок в горле. Голос его пресекся.

— Объявился новый свидетель и показывает, будто я именно так поступил с Лейлой. Сегодня я попытался заставить себя пройти по краю обрыва на мысу. И не сумел! Не мог ступить на край, ноги не слушались.

— Люди в состоянии стресса способны на самые удивительные поступки.

— Нет, нет! Если бы я убил Лейлу, я бы сделал это как-нибудь иначе. Но чтобы я, трезвый или пьяный, мог держать ее за перилами… Сид утверждает, будто я ему сказал, что мой отец сбросил Лейлу с террасы… Он, наверное, слышал про тот случай с мамой. Я не знаю. Может быть, меня все обманывают. Скотт, мне необходимо вспомнить, что было на самом деле в ту ночь.

Скотт с сочувствием разглядывал Теда. Бессильно опущенные плечи, измученный вид. Он весь день где-то ходил, старался заставить себя выйти на край обрыва, в поисках истины побороть своего личного демона.

— Ты рассказал все это, когда тебя допрашивали по поводу гибели Лейлы?

— Но ведь это же смешно! Человек строит отели, внушает людям, что терраса на крыше — предел мечтаний. А тут… Я всегда как-то обходился, не высовывался на террасы, но ничего не говорил об этом.

За окном стемнело. Выступившие капли пота скатывались, точно слезы, по лицу Теда. Скотт включил свет. Комната, уютно обставленная — мягкая мебель, диванные подушки, вышитые рукой Джини, кресло-качалка с высокой спинкой, книжный шкаф светлого дерева, — словно ожила. Но Тед ничего не замечал. Он оставался в другом мире, где его со всех сторон обложили чьи-то свидетельские показания и где его ждала тюрьма — на двадцать или тридцать будущих лет. Да, он прав, решил Скотт. Единственная для него надежда — вернуться в тот прошлый вечер.

— Выбирай, что хочешь, — сказал шериф. — Гипноз или пентотал натрия?

— Все равно… И то и другое… Не важно.

Скотт пошел к телефону и позвонил в больницу Джону Уайтли:

— Ты что, с работы никогда не уходишь?

— Иногда ухожу. Вот сейчас, например, как раз уезжаю домой.

— Боюсь, не получится, Джон. У нас тут еще один экстренный случай…

Глава 62

Крейг и Бартлет шли к главному корпусу. Они сознательно пропустили час коктейля и видели издалека, как с крыльца сходят последние отдыхающие. Негромкий гонг призывал на ужин. С океана дул свежий ветерок, ритмично раскачивая темную бахрому лишайников, свисающих с разлапистых ветвей гигантских сосен, которые замыкали санаторий с северной стороны. Мигали цветные лампочки.

— Не нравится мне это, — сказал Бартлет Крейгу. — Элизабет Лэнг затевает непонятно что, ей, видите ли, хочется поужинать с нами за одним столом. А уж окружному прокурору как это не понравится! Его главная свидетельница, и вздумала преломить хлеб с врагами.

— Бывшая главная свидетельница, — напомнил Крейг.

— И настоящая тоже. Мадам Росс не в своем уме. Еще один очевидец — квартирный воришка. Попадись они мне под перекрестный допрос, я бы мокрого места от этой парочки не оставил.

Крейг остановился, ухватил его за плечо.

— То есть, по-вашему, у Теда есть еще шанс?

— Черт, нет, конечно. Он же виновен. Да и лгать не умеет, чтобы выкрутиться.

В фойе главного корпуса висело объявление: вечером состоится концерт фортепианной и скрипичной музыки. Бартлет прочитал фамилии концертантов.

— О, первоклассные исполнители! Я слышал их в прошлом году в Карнеги-Холле. Бываете там?

— Да. Изредка.

— И какую же музыку вы любите?

— Фуги Баха. Вас это, полагаю, удивляет.

— Не задумывался, честно признаться, — буркнул Бартлет в ответ. Скорее бы уж избавиться от этого дела, где клиент виновен и не способен толком солгать, а его правая рука — человек обидчивый и с комплексами.

Мин с бароном, Сид, Черил и Элизабет уже сидели за столом. Спокойна и безмятежна была только одна Элизабет. И как-то так вышло, что роль хозяйки тоже взяла на себя за столом она, а не Мин. Места справа и слева от нее оставались незанятыми. При появлении Крейга и Бартлета она радушно протянула им руки:

— Вот, сберегла вам места рядом с собой.

Интересно, что бы это значило, мрачно подумал Бартлет.

Выждав, пока официант разлил по бокалам безалкогольные напитки, Элизабет сказала:

— Знаешь, Мин, честно признаться, приеду домой и с таким удовольствием выпью чего-нибудь крепкого…

— Надо было самой о себе позаботиться. У нас у всех есть заветные чемоданы на висячем замке. А где же твой? — отозвался на ее слова Сид.

— В моем заветном чемодане содержимое поинтереснее выпивки, — ответила ему Элизабет.

На протяжении ужина она оживленно болтала, вспоминала прежние приезды в «Кипарисы». Подали десерт, и только тут Бартлет все-таки бросил ей вызов.

— Мисс Лэнг, — проговорил он, — у меня впечатление, что вы ведете какую-то игру. И не знаю как кто, а я не склонен участвовать в играх, не будучи ознакомлен с правилами.

Элизабет как раз подносила ко рту ложечку с малиной. Она прожевала и проглотила ягоды и, положив ложечку, ответила:

— Вы абсолютно правы. У меня были свои причины собрать вас всех сегодня за ужином. Я должна объявить, что больше не считаю Теда виновником смерти моей сестры.

Соседи по столу обратили к ней недоуменные взоры.

— Давайте поговорим об этом, — продолжала Элизабет. — Итак, кто-то сознательно постарался довести Лейлу до срыва и с этой целью присылал ей злобные анонимные письма. Думаю, это была ты или ты. — Она указала на Черил, потом на Мин.

— Ничего подобного, — возмущенно сказала Минна.

— Я же тебе говорила, предъяви все письма, и можно выследить по ним, кто их слал, — сквозь зубы прошипела Черил.

— Возможно, я так и сделаю, — ответила Элизабет. — Мистер Бартлет, Тед говорил вам, что в тот вечер, когда погибла моя сестра, и Сид, и барон были вблизи ее квартиры? — Изумление на лице адвоката доставило ей явное удовольствие. — Я знаю, вам известны все обстоятельства смерти Лейлы. И еще один или два человека из присутствующих это знают. Но ведь все могло происходить совершенно иначе. Сид и Хельмут вложили средства в постановку. Сид знал, что пьесу написал Хельмут. И они вместе отправились уговаривать Лейлу, чтобы она не бросала спектакль. Что-то у них там не получилось, и в результате Лейла погибла. Можно было бы представить это как несчастный случай, но какая-то женщина божится, что видела, как Тед боролся с Лейлой. Да тут еще и мои показания, что Тед вернулся в квартиру Лейлы, — и вот Тед оказался в ловушке.

На почтительном расстоянии, но в пределах слышимости топтался официант. Минна сделала ему знак отойти. Бартлет видел, что за соседними столиками стали на них оглядываться, почуяли атмосферу скандала.

— Тед не помнит, чтобы он возвращался в квартиру Лейлы, — продолжала свои рассуждения Элизабет. — Но допустим, что он действительно вернулся; и допустим, сразу же ушел опять, а один из вас стал бороться с Лейлой. Вы все трое примерно одного роста. Был дождь. Мадам Росс могла видеть, как Лейла с кем-то борется, и просто заключила, что это должен быть Тед. А вы уговорились между собой переложить на Теда вину за гибель Лейлы и что-то ему наговорили, что сами придумали. Разве не правдоподобно?

— Минна, эта девица не в своем уме, — прохрипел барон. — Ты должна понять, что…

— Я решительно отрицаю, что был в тот вечер в квартире у Лейлы, — сказал Сид.

— Ты признаешь, что побежал за Тедом. Но откуда? Может быть, из квартиры? Потому что он видел, как ты тащил по террасе Лейлу? Тогда тебе здорово повезло, что Тед все немедленно забыл, ведь он перенес такую травму… Барон утверждает, что слышал, как ругались Тед и Лейла. Но я их тоже слышала. Я позвонила туда. И того, что рассказывает барон, не услышала.

Облокотившись на стол, Элизабет обводила взглядом их негодующие лица.

— Очень признателен за информацию, — сказал Генри Бартлет. — Но вы упускаете из вида, что появился новый свидетель.

— И весьма кстати появился. Но я сегодня разговаривала с окружным прокурором. Свидетель этот довольно тупой. В тот вечер, когда он якобы видел, как Тед выбрасывал Лейлу через перила террасы, он был на самом деле за решеткой. — Элизабет встала. — Крейг, ты проводишь меня до моего коттеджа? Мне надо еще собрать вещи. И хочется на прощание немного поплавать. Когда еще мне придется здесь опять побывать. Может быть, никогда.

Снаружи стояла непроглядная тьма. Луну и звезды снова скрыл туман, китайские фонарики в кронах деревьев казались размытыми светлыми пятнами.

— Ну и театр ты устроила, — сказал Крейг.

— Действительно, театр. У меня ведь нет никаких доказательств. Если они сговорятся и будут держаться одной версии, я ничего не смогу опровергнуть.

— А у тебя есть еще и другие письма, которые получала Лейла?

— Нету. Это был только блеф.

— Но насчет нового свидетеля лихо ты им врезала.

— И тоже сблефовала. Он действительно был задержан в тот вечер, но выпущен под залог в восемь часов. А Лейлу убили в 9.30. Это можно будет использовать для того лишь, чтобы слегка подорвать к нему доверие.

Подошли к ее коттеджу. Элизабет прислонилась к Крейгу плечом.

— О Господи, с ума можно сойти, да? У меня такое чувство, будто я все копаю, раскапываю жилу истины, как когда-то старатели раскапывали золотую жилу… Но беда в том, что у меня совсем мало времени, вот и пришлось перейти на взрывы. Но по крайней мере так я могла его… или ее испугать и спровоцировать на ложный шаг.

Он погладил ее по волосам:

— Ты завтра уезжаешь?

— Да. А ты?

— Тед еще не возвращался. Не иначе напился где-то. Можно его понять. Хотя, с другой стороны, на него не похоже… Дождемся его, конечно. Но ты… когда все это будет позади и ты придешь в себя… позвони мне, обещаешь?

— Конечно. Чтобы услышать, как ты сюсюкаешь под японца на автоответчике? Ах да, забыла, ты же эту запись стер и надиктовал другую. Ну зачем, Крейг? Мне всегда так это нравилось. И Лейле нравилось.

Он замялся. Но Элизабет не стала ждать ответа.

— Когда-то здесь, в «Кипарисах», было так здорово, — задумчиво проговорила она. — Помнишь, как Лейла в первый раз тебя сюда пригласила? Еще до Теда?

— Ну конечно.

— А как ты с ней познакомился? Я забыла.

— Она жила в «Уинтерс-отеле» в Беверли-Хиллз. Я послал ей цветы в номер. Она позвонила поблагодарить, пригласила зайти. Она как раз собиралась сюда, ну и позвала меня с собой.

— А потом она встретила Теда… — Элизабет чмокнула его в щеку. — Дай Бог, чтобы моя сегодняшняя затея сработала. Если Тед не виновен, я не меньше, чем ты, хочу выручить его из беды.

— Я знаю. Ты ведь в него влюблена, верно?

— Да, с того самого дня, как ты познакомил с ним нас с Лейлой.

У себя Элизабет быстро натянула купальный костюм, запахнулась в халат. Потом присела к столу и написала подробное письмо Скотту Элсхорну. Позвонила горничной. Пришла новая девушка, Элизабет ее раньше не видела, но выбора не было, приходилось положиться на везение. Конверт, адресованный Скотту, она засунула в другой конверт и приложила короткую записку.

— Будьте добры, передайте это утром Вики, — распорядилась она. — Только Вики, никому другому. Вы меня поняли?

— Конечно, — обиженно пожала плечиком новая горничная.

— Благодарю вас.

Элизабет смотрела ей вслед. Как она, наверное, удивилась бы, если бы прочитала, что там написано!

Записка для Вики содержала всего одну фразу: «Если я случайно погибну, немедленно передай это письмо шерифу Элсхорну».

В восемь часов Тед вошел в специальную палату монтерейской больницы. Доктор Уайтли представил ему психиатра, у которого уже было все готово для инъекции. В углу стояла настроенная видеокамера. Скотт и один из помощников шерифа должны были засвидетельствовать показания, данные под действием пентотала натрия.

— Я все-таки считаю, что должен присутствовать твой адвокат, — сказал Скотт.

— Бартлет был решительно против этого теста. И не будем больше терять время на разговоры. Пусть выйдет на свет правда.

Он снял пиджак, скинул ботинки и лег на кушетку.

А еще через несколько минут он уже описывал последний час, который провел с Лейлой.

— Она все время упрекала меня в том, что я будто бы ее обманываю. Показывала фотографии, где я с другими женщинами. Групповые. Я объяснял, что у меня такая работа. Я строю отели. А вдвоем я не был ни с одной. Лейла весь день пила. И я пил с ней. Осточертело. Я ей сказал: надо, чтобы она мне верила, я не в состоянии до могилы терпеть сцены, которые она закатывает. Она ответила, что давно знает — я хочу с ней порвать. Лейла, Лейла. Как сумасшедшая. Я старался ее успокоить. Она исцарапала мне руки. Раздался телефонный звонок. Звонила Элизабет. Но Лейла продолжала кричать на меня. Я ушел. Спустился в свою квартиру. Посмотрелся в зеркало. Лицо исцарапано до крови. И руки тоже. Попробовал связаться по телефону с Крейгом. Понимал, что больше так жить нельзя. Что все кончено. Потом подумал, как бы она что-нибудь с собой не сделала. Лучше побыть с ней, пока не удастся вызвать Элизабет. Но я сам так пьян. Лифт. Ее этаж. Дверь распахнута. Лейла кричит.

Скотт насторожился, подался вперед:

— Что она кричит, Тед?

— «Не надо! Не надо!»

Теда била дрожь. Потрясенный, недоумевающий, он мотал по подушке головой.

— Тед, что ты видишь? Что происходит?

— Распахнул дверь. В комнате темно. Терраса. Лейла! Постой, постой! Помоги ей. Боже мой, да хватай же ее! Не дай ей упасть! Не дай маме упасть!

Тед зарыдал. Душераздирающий плач наполнил комнату. Все его тело содрогалось.

— Тед, кто это с ней сделал?

— Руки. Видны только руки. Ее уже нет. Это отец! — Голос Теда прерывается. — Лейлы нет. Она умерла. Папа ее столкнул. Папа ее убил!

Психиатр оглянулся на Скотта:

— Больше мы сейчас ничего не услышим. Либо это все, что он знает, либо же его сознание не способно принять всю правду.

— Этого я и опасаюсь, — прошептал Скотт. — Скоро ли он очнется?

— Скоро. Просто пусть немножко отдохнет. — Джон Уайтли встал. — Пойду взгляну на миссис Михэн. Я скоро вернусь.

— Я с тобой. — Видеооператор сворачивал свое снаряжение. — Оставь пленку в моем офисе, — сказал ему Скотт, а помощнику дал указание: — Останься здесь пока. Никуда мистера Уинтерса не отпускай.

Старшая сестра в отделении интенсивной терапии встретила их в большом волнении:

— Мы как раз собирались послать за вами, доктор. Кажется, миссис Михэн приходит в себя.

— Она опять сказала: «Голоса», — подхватил ободренный Уилли Михэн. — Я не знаю, о чем она, но она-то знает, что говорит.

— Значит, она уже вне опасности? — спросил шериф.

Джон Уайтли просмотрел карту, пощупал Алвирин пульс. И ответил очень тихо, так что Уилли Михэн едва расслышал:

— Не обязательно. Но знак хороший. Теперь читайте молитвы, все какие знаете.

Веки Алвиры дрогнули, поднялись. Устремленный вверх взгляд сфокусировался и остановился на лице Скотта. Ей непременно нужно было ему сказать что-то важное.

— Голоса, — прошептала она. — Не были.

Скотт наклонился к самому ее лицу:

— Миссис Михэн, я не понял.

Вот так бывало, когда Алвира убиралась в доме у миссис Смит. Миссис Смит всегда требовала, чтобы она отодвигала пианино и собирала оттуда пыль. И сейчас ей так же трудно, как было трудно двигать пианино. Только сейчас еще гораздо важнее. Она хочет сказать им, кто сделал ей тот укол, но никак не может вспомнить имя. Его самого она ясно себе представляет, а вот фамилию забыла. Алвира волнуется, силится объяснить шерифу:

— Это не доктор мне сделал… Не его голос… Это другой… — Она закрыла глаза и почувствовала, что уплывает в сон.

— Ей лучше, — радостно зашептал Уилли Михэн. — Она старается вам что-то сказать.

«Что значит «это не доктор», «не его голос»? — недоумевал Скотт. — О чем она толкует?»

Он бросился вон из палаты и вбежал в комнату, где находился Тед. Тот уже сидел в тесном пластиковом креслице, понурясь и сложив на коленях ладони.

— Я открыл дверь, — без выражения произнес Тед. — Руки держали Лейлу за перилами. Белый шелк вздулся, она била руками, как крыльями.

— А кто ее держал, ты не заметил?

— Все произошло в одно мгновение, я, кажется, попробовал крикнуть, а ее уже нет, и тот, кто ее держал, вдруг исчез, наверное, побежал вдоль ограждения террасы.

— Какого он роста, ты себе представляешь?

— Нет. Мне казалось, это мой отец держит за перилами маму. Я как будто бы даже лицо его видел. — Тед поднял голову и заглянул Скотту в глаза. — Значит, я ничем не помог ни тебе, ни себе, так?

— Так, — без околичностей подтвердил Скотт. — Теперь попробуем свободные ассоциации. Я буду называть слова, а ты говори первое, что придет в голову. Голоса.

— Идентификация.

— Еще.

— Уникальность. Особенность.

— Еще.

Тед пожал плечами.

— Миссис Михэн. Она постоянно об этом говорила. Она решила брать уроки дикции и со всеми обсуждала акценты и голоса.

«Это не доктор… Не его голос…» Мысли Скотта возвратились к прерывистому шепоту Алвиры Михэн и к ее записям застольных разговоров. Идентификация. Уникальность. Особенность.

Голос барона на последней пленке. Скотт вдруг тихо охнул:

— Тед, вспомни, что еще миссис Михэн говорила про голоса. Что-то насчет того, что Крейг умеет подражать твоему голосу.

Тед с усилием свел брови.

— Она меня спрашивала, правда ли то, что писали один раз в колонке «Светская жизнь», — будто Крейг в студенческие времена отвечал вместо меня на телефонные звонки и девушки, которые мне звонили, не различали наши голоса. Я подтвердил. Его подражания еще в школе пользовались бешеным успехом.

— Да, и она уговаривала его продемонстрировать, насколько похоже у него получается, но он отказался, — кивнул Скотт, увидел недоумение на лице Теда, но отмахнулся: — Сейчас некогда объяснять, откуда я знаю. Дело в том, что Элизабет хотела, чтобы я именно на это обратил внимание.

— О чем ты? Я не понимаю.

— Миссис Михэн приставала к нему с просьбами изобразить, как ты говоришь. Разве не понятно? Он не хотел, чтобы его считали искусным имитатором. Ведь Элизабет только то и показывает против тебя, что слышала твой голос. Элизабет подозревает его, и, если она даст ему это понять, он постарается с ней разделаться.

Только тут Скотт осознал, что сейчас все решают минуты. Он сжал Теду локоть:

— Бежим! Скорее в «Кипарисы»!

В коридоре на бегу он отдал распоряжения помощнику:

— Позвони в санаторий Элизабет Лэнг, скажи, чтобы сидела у себя и не отпирала дверь. Вторую патрульную машину отправь туда.

Они пробежали друг за другом через вестибюль больницы. В машине шериф включил сирену. Ты опоздал, думал он об убийце, даже если ты убьешь Элизабет, тебя это уже не спасет.

Полицейская машина неслась по шоссе Салинас-Пеббл-Бич. Скотт продолжал отдавать команды по радиотелефону. Тед слушал, и постепенно смысл происходящего проник в его до сих пор еще затуманенное сознание. Стали видны до плеч руки, державшие Лейлу за ограждением террасы, выступило плечо, часть шеи, все такое знакомое, словно его собственное. Поняв, какая опасность угрожает сейчас Элизабет, он стал машинально давить ногой на днище автомобиля, отчаянно нащупывая воображаемый акселератор.

Глава 63

Она, конечно, с ним играет. Это ясно. Но, как и остальные, она его недооценила. И, как остальные, она за это заплатит.

Спокойно и методично он разделся, отпер чемодан. Маска лежала поверх акваланга и костюма для подводного плавания. Забавно вспомнить, как в самый последний момент Сэмми увидела за стеклом маски его глаза и узнала. Когда он позвал ее голосом Теда, она побежала на зов. Никакими свидетельствами не удалось настроить ее против Теда. И никакими неоспоримыми свидетельствами, хотя он так расстарался, даже нового очевидца выставил, но все равно ничем не удалось убедить Элизабет.

Напяливать резиновый костюм упаришься. Когда со всем этим делом будет покончено, снаряжение для подводного плавания надо ликвидировать. Мало ли, вдруг смерть Элизабет вызовет подозрения, лучше, чтобы ничто не напоминало, что он опытный аквалангист. Тед мог бы помнить. Но вот не вспомнил же он за все эти месяцы, что он умеет подражать его голосу. Эх, Тед. Такая тупость, такое простодушие. «Я пытался тебе дозвониться, это я отчетливо помню». Тед послужил свидетелем его неопровержимого алиби, пока не всунула свой нос эта любопытная Алвира Михэн. Стала приставать, покажите, как вы умеете подражать голосу Теда. Ну пожалуйста, один разок. Хотя бы что-нибудь скажите. Хотелось удушить ее. Но с этим пришлось подождать до вчерашнего дня, когда он проскользнул вперед нее в процедурный кабинет и спрятался в чулане со шприцем в руке. Жаль, она так и не узнала, когда слышала голос барона, что это он, что под конец он все-таки исполнил ее просьбу — показал свое подражательское искусство.

Ну вот, костюм для подводного плавания надет. Он навесил на спину акваланг, погасил свет, подождал. До сих пор мороз по коже при мысли о том, как он вчера вечером чуть было не открыл дверь, когда на пороге стоял Тед. Тед, оказывается, хотел с ним все обсудить. «Я начинаю думать, что ты — мой единственный настоящий друг», — так и сказал.

Он чуть-чуть приоткрыл дверь. Прислушался. Никого нигде не видно. Шагов не слышно. Поднимается туман, так что не проблема добежать до деревьев и под их прикрытием пробраться к «Олимпийскому бассейну». Надо очутиться там раньше Элизабет, и, когда она будет плыть мимо, схватить ее свисток быстрее, чем она успеет поднести его ко рту.

Он тихо вышел, осторожно ступая, пересек лужайку, обходя стороной круги света, падающего от фонарей. Жаль, не удалось довести дело до конца в понедельник вечером — Тед помешал, стоял возле бассейна и смотрел на Элизабет.

Тед всегда мешал. И богат, и собой хорош, девушки за ним хвостом ходили. Пришлось смириться, принять условия игры, стать для него нужным человеком, сначала в колледже, потом в бизнесе, помощником, мальчиком на побегушках. Каждый шаг наверх давался ценой большого труда, пока в один прекрасный день авиакатастрофа в одночасье не возвысила его до положения правой руки Теда. А потом Тед потерял Кэти и маленького Тедди, и уже можно было прибрать к рукам бразды правления компанией…

Но тут появилась Лейла.

При воспоминании о ней у него заныло внизу живота. Как она была хороша. Как он сжимал ее в объятиях… Но потом он приехал с ней сюда, и она познакомилась с Тедом. А его бросила. Точно мусор, которому место на помойке.

Сколько раз он смотрел, как эти тонкие руки обвивали шею Теда и жаркое тело льнуло к Теду, а ему оставалось только уйти, чтобы не видеть их вместе, чтобы в одиночестве строить планы мести и ждать своего часа.

Решение нашлось, когда появилась пьеса. Уже становилось ясно, что Тед начал его задвигать. Надо было доказать ему, что вкладывать деньги в спектакль было ошибкой. А заодно разделаться с Лейлой. До чего же приятно было слать ей те письма и видеть, как она под их тяжестью идет на дно. Она даже показывала их ему. А он советовал сжечь, спрятать, чтобы не попадались на глаза сестре и Теду. «Теда очень раздражает твоя ревность, а если ты расскажешь Элизабет, что с тобой происходит, она не поедет на гастроли, останется с тобой. И на этом, как пить дать, кончится ее театральная карьера».

Лейла благодарила за совет и делала, как он говорил. «Но скажи мне, — умоляла она, — это правда, Бульдожка? В самом деле у него кто-то есть?» Он отрицал многословно и путано, чем и добивался нужного эффекта. Она постепенно поверила письмам. Про два последних он вообще забыл. Считал, что их, не распечатывая, выкинули со всей корреспонденцией, поступившей после ее смерти. Ну да не важно. Одно сожгла Черил, второе выронила Сэмми, а он подобрал. Теперь наконец все складывается в его пользу. Осталось подождать до завтрашнего утра, и он станет исполнительным директором и президентом компании «Уинтерс Энтерпрайзес».

Он дошел до бассейна. Сполз в темную воду и переплыл на мелкую сторону. Элизабет всегда ныряет в самом глубоком месте. Тогда, «У Элейн», он вдруг отчетливо понял, что наступило время убить Лейлу. Все решат, что это самоубийство. Он пробрался в соседний номер на верхнем этаже и слушал, как они ругались и как Тед, хлопнув дверью, выбежал вон, и тогда ему пришла в голову мысль произнести несколько фраз голосом Теда, чтобы Элизабет подумала, будто Тед был с Лейлой до самого конца.

На дорожке слышны шаги. Она идет. Скоро, скоро он будет вне опасности. В первые недели после смерти Лейлы он думал, что проиграл. Тед не сломался. А обратился к Элизабет. Гибель Лейлы отнесли за счет несчастного случая. И вдруг такая небывалая удача: выискалась полоумная тетка, которая заявила, что видела своими глазами, как Тед боролся с Лейлой. И тогда главным свидетелем обвинения сделалась Элизабет.

Значит, так суждено. Теперь и Сид с бароном дадут важные показания против Теда. Барон не станет отрицать, что слышал, как Тед возился и ругался с Лейлой. А Сид встретил его бегущего по улице. Должно быть, Тед заметил снизу его и Лейлу у края террасы, но был настолько пьян, что ничего не соображал, и мысленно пережил заново тот случай с отцом, не забытый с детства.

Шаги все ближе. Он погрузился поглубже в воду. Как она уверена в себе, как все продумала. Ждет, чтобы он высунулся, напал, а она уплывет от него, свистя в свисток, призывая помощь. Ничего у нее не выйдет. Не успеет она.

Девять часов вечера. Как переменилась вся обстановка в «Кипарисах». Здесь и там коттеджи стоят темные, из многих, наверно, уехали. Уехал телеведущий; еще до ужина снялась с места графиня с присными; не появлялись сегодня в столовой теннисный инструктор и его приятельница.

Ночной туман густ, тяжел, он все обволакивает, всюду проникает. Даже китайские фонарики вдоль дорожек словно окутаны покрывалами.

На краю бассейна она сбросила халат и внимательно вгляделась в воду. Вода совершенно спокойна. Никого еще нет.

Она дотронулась до свистка у себя на шее. Все что потребуется, это поднести его к губам. Свистнешь — и прибегут на помощь.

Она нырнула. Вода сегодня какая-то плотная, густая. Или это кажется, потому что мне страшно? Я хорошо плаваю и обгоню любого, уговаривала она себя. Я обязана была пойти на этот риск. Другого пути нет. Сработает ли приманка?

Голоса. Алвира Михэн все время говорила на эту тему. Такая настойчивость чуть не стоила ей жизни. Вот и в больнице, еще даже толком не очнувшись… Потому что знала, что голос был не Хельмута.

Элизабет доплыла до дальнего конца бассейна, сделала переворот и на спине поплыла обратно. Голоса. А ведь она и сама определила только по голосу, что Тед находился у Лейлы за минуты до ее гибели.

В тот вечер, когда Лейла погибла, Крейг, по его собственным словам, сидел у себя дома и смотрел телевизор, поэтому не слышал звонков Теда. Что он был дома, ни у кого не вызывало сомнения. Звонок Теда как бы послужил доказательством его алиби.

Голоса.

Крейг заинтересован в том, чтобы Теда засудили. Тед собирается передать ему руководство компанией «Уинтерс Энтерпрайзес».

Когда она спросила его, зачем он переменил запись на автоответчике, достаточно ли это его перепугало, чтобы спровоцировать на открытое нападение?

Элизабет перевернулась и перешла на брасс. И тут к ней снизу протянулись черные щупальца рук, обхватили, прижали ее руки к бокам. От неожиданности она глотнула воды. Захлебнувшись, почувствовала, что ее тянут на дно. Попробовала отбиваться ногами, но пятки скользили по упругой резиновой поверхности подводного костюма, в котором был напавший на нее человек. Последним, отчаянным усилием она всадила ему локоть под ребра. От удара он на минуту ослабил хватку, и Элизабет рванулась кверху, на поверхность. Но едва успела один раз втянуть воздух и нащупать пальцами свисток, как руки снова сомкнулись вокруг ее тела и повлекли ее вниз сквозь черную толщу воды.

Глава 64

— Когда погибли Кэти и Тедди, я совсем выпал в осадок, — рассказывал Тед скорее даже самому себе, чем Скотту. Полицейский автомобиль промчался через дорожную заставу, даже не сбавив скорости. Выла сирена, сотрясая окрестности, слепящие фары выхватывали из загустевшего тумана только несколько футов видимости. — Все дела Крейг взял на себя. Вошел во вкус. Иногда в разговоре по телефону он притворялся, будто это не он, а я. Подражал моему голосу. Я в конце концов велел ему прекратить это. И он первый познакомился с Лейлой, а я ее у него увел. Я потому был так занят все последние месяцы перед смертью Лейлы, что проводил реорганизацию. Хотел сделать все так, чтобы он не был больше центральной фигурой, чтобы ответственность с ним делили еще двое. Он все это знал. И ведь это он нанял сыщиков смотреть за первой свидетельницей, тех самых сыщиков, которые так кстати оказались на месте, когда объявился новый свидетель, и не дали ему уйти.

Въехали на территорию «Кипарисов». Скотт повел машину прямо по газону. Остановился у коттеджа Элизабет. Навстречу выбежала дежурная горничная. Тед дубасил в дверь.

— Где Элизабет?

— Не знаю, — испуганно ответила горничная. — Она дала мне письмо. А что уезжает, не говорила.

— Покажите письмо.

— Но мне кажется…

— Давайте сюда.

Скотт прочитал записку, адресованную Вики, надорвал конверт и заглянул в текст письма.

— Где она? — нетерпеливо спросил Тед.

— О Боже, глупая девочка… Едем к бассейну. Скорее.

Автомобиль проломил живую изгородь, проехал прямо по клумбам и устремился в северный конец санаторского парка. Здесь и там в коттеджах начали загораться огни.

Они выехали на площадку перед бассейном. Бампером задели и опрокинули столик с тентом. И остановились на самом краю над водой. Скотт оставил включенными фары. В столбах света над водой клубился туман.

Скотт и Тед вглядывались в воду.

— Никого нет, — проговорил Скотт. Сердце у него сжалось. Неужели опоздали?

Но Тед указал на пузырьки на воде:

— Она там!

Он скинул ботинки и, не раздеваясь, нырнул с края бассейна. Коснулся дна. Всплыл. Крикнул: «Зовите подмогу!» — и снова ушел под воду.

Скотт нащупал в ящичке электрический фонарь, осветил дальний край бассейна и увидел человека в подводном костюме, вылезающего по лесенке из воды. Доставая револьвер, шериф подбежал к лесенке. Аквалангист с размаху боднул его головой в живот. Скотт выронил револьвер и грохнулся навзничь на бетонную площадку.

В это время вынырнул Тед, держа на руках безжизненное тело и поплыл к лесенке. Скотт опомнился, сел. Аквалангист задом прыгнул с лесенки прямо на Теда и увлек его вместе с Элизабет в глубину.

Скотт, тяжело дыша, нашарил поблизости на плитах свой револьвер, сжал рукоятку, направил дуло кверху и дважды выстрелил. В ответ взвыла сирена патрульного автомобиля, устремившегося им на помощь.

Держа Элизабет одной рукой, Тед другой старался наносить удары напавшему на них пловцу. Он еще не совсем очухался после пентотала натрия. Легкие его разрывались, сознание меркло. Как он ни напрягался, его кулак безболезненно шлепался в плотную, пружинящую резиновую ткань.

Маска! Надо сорвать с него маску. Отпустив Элизабет, Тед подтолкнул ее кверху. Противник разжал тащившую Теда вниз руку и, перехватив Элизабет, стал заталкивать ее обратно на дно. Тед, оказавшись на мгновение свободным, потянулся содрать с него маску. Но не успел: сильный пинок отшвырнул его назад.

Она задерживала дыхание, не позволяя себе сделать вдох. Заставила себя бессильно обмякнуть у него в руках. Вырваться она не могла. Единственная ее надежда — это чтобы он счел ее захлебнувшейся и отпустил. Даже по обхватившим ее рукам она узнала Крейга. Она выманила его, заставила саморазоблачиться — и вот теперь он опять улизнет.

Сознание покидало ее. Держись, говорила она себе. Нет, не она, а Лейла ей говорила. Воробышек, это я тебе внушаю. Не подведи меня. Он думает, что он вне опасности. Ты это можешь, Воробышек.

Она почувствовала, как руки отпускают ее. И она плавно идет ко дну, не давая себе рвануться вверх, на поверхность. Еще мгновение, Воробышек, еще миг. Он не должен видеть, что ты в сознании.

Тут она ощутила, что ее хватают, выталкивают вверх, на воздух. Другие руки, руки, которые поддерживают ее, обнимают. Тед.

Прохладный ночной воздух коснулся лица. Она делает судорожный вдох, а Тед обхватив ее одной рукой, плывет с нею, отфыркиваясь, напрягаясь, взбивая воду, заглушая все другие звуки.

Но тут на них наваливается тяжелое тело. Она успевает еще раз глотнуть воздух, прежде чем опять уйти под воду.

Она чувствует, как Тед пытается отбиваться. Крейг топит их обоих. Для него сейчас одно только важно: уничтожить его и ее. Вода давит ей на барабанные перепонки. Вот толчок, это Тед выталкивает ее наверх, из воды. Она ощутила, как Крейг вцепился ей в лодыжку, но сумела ударить другой ногой ему по пальцам и вырваться.

Очутившись на поверхности, она успевает заметить, как подъезжают машины, слышит крики. Раз, два, три, Элизабет набирает полную грудь воздуха и ныряет обратно, туда, где Тед ведет смертный бой. Она знает, где сейчас Крейг. Ее тело описывает в воде нисходящую дугу прямо к его голове. Он сдавил Теду шею. Элизабет вытягивает вниз руки. Лучи фонарей пронизывают толщу воды. Элизабет видит силуэт Крейга, видит, как отбивается Тед. У нее будет только одна попытка, на вторую рассчитывать не приходится.

Вот сейчас. Она ударяет по воде обеими ногами. И сверху хватается за маску на лице Крейга, подсовывает пальцы под резину. Он поднял руки, давит ей на подбородок, запрокидывает ей голову. Но она держится за край маски, не отпускает, пока не удается содрать ее у него с головы.

Не отпускает и позже, когда он ищет маску в воде вокруг себя, когда, сдавив ей руки, пытается вырвать маску, а она держит, не отпускает, пока кто-то не оттаскивает его и не выталкивает Элизабет на поверхность, и она, задыхаясь, глотает воздух, а ее поддерживают добрые, сильные руки.

Теперь наконец она может вдоволь надышаться. Она судорожно, со свистом, хватает ртом воздух, а Тед передает Крейга окружившим их в воде полицейским. И словно притягиваемые всесильным магнитом, Элизабет и Тед плывут навстречу друг другу и вместе, достигнув подножия лестнички, подымаются из воды.

Глава 65

Пятница, 4 сентября

Цитата дня:

Над любовью, восторгами, красотой

Не властны ни смерть, ни время.

Шелли

Дорогие гости санатория!

Некоторые из вас сегодня нас покидают. Помните, что единственной нашей заботой всегда были только вы, ваш комфорт, ваше здоровье, ваша красота. Возвращайтесь к своей обычной жизни, помня, что в санатории «Кипарисы» вас ласкали и холили и что здесь ждут, чтобы вы приехали к нам опять. Скоро будут достроены наши великолепные «римские термы». Посещение их доставит вам незабываемое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Будут установлены отдельные часы для мужчин и для женщин, а от четырех до шести мы сможем наслаждаться совместным купанием в европейском стиле. Кто не испытал, тот не знает этого удивительного, бесподобного ощущения.

Поскорее приезжайте опять в наш приют неги и упоения здоровьем среди безмятежной атмосферы санатория «Кипарисы».

Барон и баронесса Хельмут фон Шрайбер

Наступило ясное солнечное утро. В теплых лучах поднявшегося солнца растаял утренний туман. Над водой у берега кружили морские птицы, ныряли в волны прибоя и снова рассаживались на прибрежных скалах.

В наполовину опустевшем санатории жизнь продолжалась своим чередом. Шли занятия водной аэробикой в «Олимпийском бассейне»; массажисты разминали мускулатуру и месили сало; распаренные тела заворачивались в пропитанные травяным отваром простыни; производство красоты и роскоши не снижало темп.

Скотт Элсхорн пригласил к 11 часам Мин и Хельмута, Сида и Черил, Элизабет и Теда. Встретились в музыкальном салоне, за закрытыми дверями, недоступные для любопытных глаз и ушей.

Остаток минувшей ночи удержался в памяти Элизабет расплывшимся пятном. Обнимающие руки Теда… Кто-то кутает ее в халат… Доктор Уайтли отсылает немедленно в постель.

Когда Тед постучался к ней, было без десяти одиннадцать. Они вместе пошли по дорожке к главному корпусу, держась за руки и не испытывая потребности выразить словами то, что их соединяло.

Барон с Мин сидели бок о бок. Лицо у Мин было измученное, но какое-то, как показалось Элизабет, успокоенное. В стальной целеустремленности взгляда снова чувствовалось что-то от прежней Мин. Барон был, как всегда, воплощенное совершенство — причесан волосок к волоску, спортивная рубашка ниспадает с плеч величаво, как горностаевая мантия, плечи надменно развернуты, вид опять недоступный. Для него тоже минувшая ночь была временем изгнания демонов.

Взгляд Черил скользил по стенам, подбираясь кругами к лицу Теда. Достигнув цели, глаза ее прищурились, острый язычок облизнул губы — ну прямо кошка, изготовившаяся прыгнуть на запретную сметану.

А рядом с Черил непринужденно развалился Сид. В его облике снова появилось то, чего не хватало все последнее время: спокойная самоуверенность успеха.

Тед сидел рядом с Элизабет, закинув руку на спинку ее стула с видом покровительственным и настороженным, как будто опасался, что она ускользнет.

— Я полагаю, мы добрались до конца пути, — проговорил Скотт. Усталость, звучавшая в его голосе, свидетельствовала о том, что долгие часы минувшей ночи проведены им не в постели. — Крейг нанял Генри Бартлета, и тот посоветовал ему не делать никаких заявлений. Но я прочел ему письмо Элизабет, и тогда он во всем признался. Позвольте, я сейчас и вам его зачитаю.

Скотт вынул письмо из кармана.

«Дорогой Скотт!

У меня есть только один способ доказать то, что я подозреваю, и я собираюсь им воспользоваться. Вполне возможно, ничего из этого не выйдет, но, если со мной что-нибудь случится, значит, Крейг пришел к выводу, что я подобралась слишком близко к истине.

Сегодня вечером я практически обвинила Сида и Хельмута в том, что Лейла погибла из-за них. Надеюсь, этого окажется довольно, чтобы Крейг решил, что может без опасений разделаться со мной. Я думаю, это произойдет вблизи бассейна. По-моему, он там был и накануне вечером. Вся моя надежда только на то, что в воде я могу обогнать любого, а он, напав, выдаст себя с головой. Если же его план удастся, покарайте его и за меня, и за Лейлу.

Вы уже, конечно, прослушали пленки Алвиры Михэн. Заметили, как он встревожился из-за ее бесконечных расспросов? И есть одно место, где он пытается оборвать Теда, когда Тед говорит, что Крейг умеет подражать его голосу, и люди думают, будто это он.

Я-то решила, что это Тед кричал на Лейлу, чтобы она положила трубку. А она ему, мне показалось, ответила: «Какой же ты Орел?» Она плакала, поэтому я не все разобрала. Но Хельмут находился поблизости. Он слышал точно: «Это же ты, а не Орел». А я расслышала неверно.

И Алвирина пленка из процедурного кабинета. Вы ее послушайте внимательнее. Первый голос вроде бы барона, но что-то в нем не совсем так. Я думаю, это говорит Крейг, изображая барона.

Скотт, доказательств ничему этому у меня нет. Единственное доказательство мы получим, если Крейг решил, что от меня ему грозит опасность.

Посмотрим, что получится. Но одно я знаю наверняка и в глубине души знала, должно быть, всегда. Тед не способен на убийство, и мне все равно, сколько бы свидетелей ни заявляли, будто своими глазами видели, как он убивал Лейлу.

Элизабет».

Скотт убрал письмо и строго посмотрел на Элизабет.

— Жаль, что у тебя не хватило доверия, чтобы обратиться ко мне за помощью. Ты едва не поплатилась жизнью.

— Единственный был способ, Скотт. А что он впрыснул миссис Михэн?

— Инсулин. Он же сам рассказывал, что в студенческие годы работал летом в ганноверской больнице. Набрался там разных медицинских знаний. Впрочем, первоначально этот инсулин предназначался не Алвире. — Скотт опять обратился к Элизабет. — Он давно понял, что от тебя ему грозит опасность. И собирался уничтожить тебя в Нью-Йорке на той неделе, перед судом. Но когда Тед надумал приехать сюда, Крейг уговорил Мин, что надо пригласить и тебя, что при виде Теда у тебя пропадет желание давать показания против него. На самом-то деле ему нужна была возможность инсценировать несчастный случай. Однако тут возникла угроза со стороны Алвиры Михэн. Средство для ее убийства было у него уже заготовлено. — Скотт поднялся. — Все. Еду домой.

Но в дверях он все-таки задержался:

— Хочу высказать еще одно, последнее, соображение. Вы, барон, и вы, Сид, вздумали помешать правосудию, посчитав, что Тед виновен. Взяв на себя решать за суд, вы сослужили Теду худую службу и, может быть, косвенно повинны в смерти Сэмми и в покушении на миссис Михэн.

Мин подскочила:

— Да если бы они тогда же полезли со своими свидетельствами, Тед бы, наверное, отчаялся и признал себя виновным. Он должен благодарить судьбу!

— Ты тоже благодаришь судьбу, Мин? — вмешалась Черил. — Я так понимаю, что пьесу действительно написал барон. Ты вышла замуж не только за аристократа, врача и дизайнера, но еще и за писателя. Должно быть, ты вне себя от счастья — и, по-видимому, без гроша.

— Я вышла замуж за человека эпохи Ренессанса, — ответила Мин. — Барон возобновит операции в клинике по полной программе. Тед обещал заем. Все будет хорошо.

Хельмут поцеловал жене руку. Элизабет он снова напомнил маленького мальчика, заглядывающего в лицо матери. Мин теперь узнала, чего он на самом деле стоит, сказала она себе. Без нее он погиб. Это знание обошлось ей в миллион долларов, но возможно, она сочтет, что не переплатила.

— Да, кстати, — добавил шериф. — Миссис Михэн пошла на поправку. За это надо благодарить доктора фон Шрайбера, сразу же принявшего экстренные меры.

Тед с Элизабет вышли за ним следом на крыльцо.

— Постарайтесь, чтобы все это осталось для вас позади, — посоветовал он им. — У меня предчувствие, что в вашей жизни произойдут благие перемены.

— Уже произошли, — ответил Тед твердым голосом.

Глава 66

Полуденное солнце стояло высоко над головой. Но ласковый тихоокеанский ветер нес прохладу и запахи моря. Даже кусты азалий, раздавленные колесами патрульных автомобилей, начали оживать и подниматься с земли. Высокие, искривленные ветром кипарисы, казавшиеся ночью такими зловещими, смотрели при ярком солнечном свете приветливо, как старые знакомые.

Элизабет и Тед, стоя рядом, проводили шерифскую машину. А потом повернулись друг к другу.

— Все то, что было, теперь действительно позади, — со вздохом облегчения произнес Тед. — Элизабет, я только теперь начинаю это сознавать. Можно дышать полной грудью. И не просыпаться среди ночи с мыслями о том, как я буду жить в тюремной камере, лишившись всего, что мне было дорого на земле. Мне нужно снова поскорее взяться за работу. И мне нужна… — его руки обвились вокруг нее, — мне нужна ты.

Не сомневайся, Воробышек. Теперь все в порядке. Вперед. Делай, что я тебе говорю. Ведь вы созданы друг для друга.

Элизабет с улыбкой заглянула Теду в глаза. Сжала ладонями его щеки и притянула его губы к своим губам.

Ей почудилось, будто Лейла поет ей, как, бывало, пела когда-то давно:

«Не плачь, моя красавица…»

Убита красавица актриса Лейла Ласаль. Улики указывают на ее жениха — неотразимого Теда Уинтерса. Основной свидетель обвинения — сестра убитой, Элизабет Лэнг. Но слишком много людей имели причины любить — или ненавидеть — Лейлу Ласаль. И один из них не желает, чтоб Элизабет дожила до начала процесса… Нина Питерсон была задушена. В преступлении обвинили и осудили мальчишку-подростка. Муж Нины, Стивен, желает убийце смерти. Сын его был свидетелем совершившегося преступления. Но кто-то выслеживает и наблюдает — кто-то, кому известно, почему умерла Нина — и почему за ней последуют еще многие…

Мэри Хиггинс Кларк — признанная королева дамского детектива, романы которой удачно сочетают напряженную, непредсказуемую интригу с захватывающими романтическими страстями. Произведения писательницы продаются во всем мире миллионными тиражами.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Любимая (нем.).

2

дорогая (фр.).

3

Здоровье — в воде (лат.).

Content

Мэри Хиггинс Кларк
КТО-ТО ВЫСЛЕЖИВАЕТ
НЕ ПЛАЧЬ, МОЯ КРАСАВИЦА

КТО-ТО ВЫСЛЕЖИВАЕТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

НЕ ПЛАЧЬ, МОЯ КРАСАВИЦА

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Примечания