Тери Терри

Обреченная

© Самуйлов С.Н., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Часть 1: Хаос

Порядок – это суррогат, насаждаемый властью. Природа всегда стремится к хаосу. Кому стоит доверять?

А2

Общественный манифест

Человек тяготеет одновременно к созиданию и разрушению. Дождись, когда враги натворят бед, и приди им на выручку: их обвинят, а ты останешься в выигрыше. Зачем тратить лишние силы?

Астрид Коннор, член парламента от оппозиции, личный дневник

1. Сэм

Мы в ловушке. Тонкая загородка из стекла и металла – вот все, что отделяет нас от ненависти и лютой злобы. Страх скручивает внутренности, сбивает дыхание.

Папа отрывисто велит водителю увозить нас, но бесполезно – машина окружена.

Лица искажены гневом, рты кривятся, они выкрикивают проклятия. Кто-то бросает кирпич в мое окно, и я невольно вскрикиваю, но стекло выдерживает – оно пуленепробиваемое, так просто его не разбить. Но что, если пытаться снова и снова?

Машина начинает раскачиваться. Люди наваливаются со всех сторон, и нас шатает.

Вой сирен приближается, и толпа вокруг отступает и разбегается. Появляются специальные отряды полиции для противодействия уличным беспорядкам, скрытые стенами щитов и вооруженные дубинками, которые тут же пускают в ход. Повсюду люди и кровь.

Какая-то девушка падает возле нашей машины, но никому до нее нет дела – ее же затопчут и раздавят! Я привстаю, но ничего не вижу.

– Саманта, пригнись! – велит папа.

Шины скрипят. Каким-то чудом водитель, разворачивает машину, слегка заехав на тротуар, и проталкивается сквозь вопящую толпу.

На дороге мы ускоряемся, насколько это вообще возможно на запруженных лондонских улицах – не мы одни едем в эту сторону, все бегут от происходящего.

Папа сердито выговаривает в трубку за то, что охрана пропустила засаду. Закончив, он обращается ко мне:

– Саманта, мне срочно нужно на работу. Придется тебе поехать со мной.

Мы ни разу не попадаем на «красный», как будто светофоры специально переключают для нас. Вестминстер обнесен высоким забором, но когда подъезжает наша машина, открываются ворота, и нас впускают во двор. В кольце охраны (кажется, это обычное дело при повышенном уровне опасности) мы торопливо выбираемся из салона и взлетаем по ступеням.

Папа спешно уходит, и я остаюсь в одиночестве. Просто стою и моргаю. В голове пусто, а из всех чувств осталось лишь странное ощущение, словно время изменило свое русло и потекло в обход меня, оставив меня в стороне от происходящего. Мне казалось, что я до сих пор сижу в машине, осажденной бушующей толпой.

Плеча касается холодная рука. Это Астрид Коннор, член парламента от оппозиции и «теневой» министр чего-то там. Мы с ее дочерью ходим в одну школу.

– Саманта, дорогая, ты в порядке? Должно быть, ужасно испугалась. – Она растягивает губы в подобие ободряющей улыбки, но выходит неважно.

Я сглатываю. Не знаю, что ответить, и наконец выдавливаю:

– Можно мне домой? – звучит до отвращения тоненько и жалобно.

– Нужно выяснить. Для начала проверим кордон и найдем, кто сможет отвезти. – Она оглядывается и знаком подзывает одну из секретарш, девушка с готовностью подбегает. – Выпей пока чаю, а я постараюсь тебе помочь.

Меня отвели в кафе и усадили за стол. Принесли чай, и, чтобы не расплескать его, я крепко обхватываю чашку ладонями – руки тряслись.

На стене висит телевизор. По новостям крутят сюжет с места сегодняшних событий, которые называют «происшествием». На Би-би-си вообще любят это слово. Когда я вижу на экране все случившееся: напирающую толпу, машину, тонущую в людском море, – я будто переживаю утро заново. Странное чувство – наблюдать за всем со стороны.

Далее сообщается, что протестующие напали на машину заместителя премьер-министра Грегори, с которым в это время находилась его дочь. На экране появилась наша фотография. Старый снимок с прошлогодних выборов – мне четырнадцать, и я в дурацком платье. Оно голубое, под цвет глаз, как сказала мама, но в таком наряде, да еще когда льняные волосы завиты в кудряшки, выгляжу я куда младше. У папы серьезное лицо – политическая маска. Раньше казалось, что это выражение легко снимается, теперь же оно как будто приросло – так привыкаешь к посеребренным вискам, хотя от каждого «происшествия» седины прибавляется.

Как только нас упомянули, я принялась медленно считать про себя. Один… два… три… четыре… и тут началось. Телефон завибрировал – полился поток сообщений.

Сэм, ты как?

Нормально.

Что случилось?

Все, что в новостях! Только громче.

Ты где?

Скучаю в ВМ и пью чай.

Видео есть?

Вообще-то не до того было.

Ты как, подруга? Сегодня уроки отменили, хоть бы и завтра не было.

Да. Да!!!

Что ты видела? Испугалась?

Я задумалась. Мы как раз ехали, чтобы подбросить меня в школу, как вдруг… да уж… Развернулся настоящий ад. Сознание заполнила мешанина образов: гневные лица, крики, брошенный в окно кирпич, а потом – полиция и кровь. Ужас в глазах девушки, которая исчезла под ногами толпы у нашей машины.

И я соврала:

Ничего не видела.

А сообщения все шли: школьные друзья, учитель искусства, родственники, даже Сэнди, маленькая дочь лидера оппозиции, – только ленивый не написал. В основном по-разному задавали один и тот же вопрос: «Ты как? В порядке?» И я отвечала: «Да», и, кажется, так оно и было. По крайней мере, я… не пострадала – стекло ведь не разбилось. А если бы разбилось? Но этого не случилось. И все-таки в порядке я не была.

На сообщения я отвечала выборочно и в переписку вступала редко, но ждала при этом только одного звонка, единственного сообщения. И напрасно. Наконец я не выдержала и написала сама: «Привет, мам. Все хорошо. Рада, что тебе не интересно».

Никакого ответа.

2. Ава

Я с облегчением плюхаюсь на скамейку в своем излюбленном местечке – Кенсингтонских садах. Новая ограда вокруг дворца портит вид парка, но отсюда ее незаметно, и к тому же здесь не растут осенние увядающие цветы и не проходят центральные дорожки, а значит, и людей не встретишь.

Солнце в конце сентября ласковое, зеленеет трава на лужайках – по их цвету ясно, сколько труда в это вложено. Дует мягкий ветерок, в отдалении воют сирены. Я притворяюсь, что их вовсе нет, но ведь только благодаря им я не торчу сейчас в школе.

В Лондоне всегда есть место прекрасному. Сначала оно полупрозрачно, но постепенно обретает цвет. Меня не раз поражало это, но теперь я стыдливо отмахиваюсь от таких мыслей. Прощай, мир, здравствуйте, книги. Время утонуть в словах – книги еще одно излюбленное место уединения для меня.

Не вышло – буквы пляшут перед глазами, но отвлекает меня вовсе не боль, новая или застарелая, а нечто совершенно иное. В конце концов я сдаюсь и закрываю книгу. Ложусь на скамейку, согнув ноги в коленях, и наслаждаюсь ощущением теплого дерева на руках и спине сквозь тонкую ткань платья. Я зажмуриваюсь на солнце, но все же дрожу.

Почему именно она?

Я не могу отказаться. Даже повышенной стипендии не хватает на все школьные траты. Папа и так работает в несколько смен. Значит, мне придется учить эту девочку, иного выхода нет.

Но почему именно она?

3. Сэм

Спустя три чашки вестминстерского чаю, два шоколадных батончика и бесконечное количество новостных сводок пришла та же секретарша и сказал, что скоро меня отвезут домой. Все это время я рисовала одолженной ручкой на салфетке (все мои вещи остались в машине) – переносила на нее события сегодняшнего утра. Но им не хватало четкости, правдивости. Чудовищное, бессердечное и жестокое происшествие и все же настоящее. Обнаженное и без прикрас.

Секретарша заглядывает мне через плечо.

– Ого, – восхищается она. – Здорово рисуешь.

Пришел водитель, чтобы забрать меня домой, и я скомкала салфетки и бросила через комнату в корзину – попала с первой попытки.

Поздним вечером я сидела в кровати с карандашом и бумагой для эскизов и пыталась изобразить увиденное – из памяти, а не из телевизора. Наблюдались некоторые расхождения, будто в отличие от меня репортер смотрел на все через специальный фильтр, какими в новостях обычно «замыливают» картинку, когда хотят скрыть лица. И вот тут я пожалела, что все-таки не сделала хотя бы пару фотографий.

Если еще раз окажусь в гуще протестов, постараюсь об этом вспомнить.

В дверь постучали.

– Да?

Заглянул папа.

– Увидел под дверью свет. Уже поздно, Саманта. Мне кажется, пора ложиться.

Я пожала плечами. Папа вошел и тут же увидел разложенные на покрывале рисунки. Он подтащил к кровати стул от письменного стола, устроился на нем и взял меня за руку. Давно он не заглядывал в мою комнату, чтобы пожелать спокойной ночи, а ведь никогда не забывал ДО выборов и, уж конечно, теперь не случайно увидел под дверью свет. В таком огромном доме пройти мимо моей двери можно только специально.

– Прости, что бросил тебя утром, – извинился папа. – Как ты себя чувствуешь?

И впервые я честно ответила:

– Не очень хорошо.

– Я тоже. Но никому не рассказывай.

– Одно дело видеть такое по телику, и совсем другое – участвовать… – голос дрогнул.

– Знаю. Не сравнишь.

– Что произошло? Я, конечно, слышала, что говорят в новостях: протесты вызваны безработицей и проблемами с жильем, но разве это вызовет такую злобу?

– Как я понимаю, все задумывалось мирно, но определенные группировки намеренно меняют ход таких протестов в своих целях.

– Кто на этот раз?

– Ведется…

– Расследование. Слышала в новостях. А я хочу знать правду.

– Я не в праве обсуждать…

– Это не интервью, и я должна знать. Целью были мы? – вот и задан наконец пугающий вопрос.

– Не думаю, – смягчился папа. – Скорее всего, их просто заинтересовала правительственная машина. Мы оказались не в то время не в том месте. А теперь ложись спать, я еще поработаю.

– Тебе тоже не мешает немного поспать.

Папа улыбается.

– Скоро лягу. Сначала нужно решить пару скучных вопросов. И не волнуйся – наблюдение за дорогами усилено, так что подобное не повторится.

Стоит чему-то случиться или почти случиться, как принимаются меры – одно усиливают, другое предотвращают. А если должно случиться нечто невообразимое, с чем не сталкивались?

Прежде, когда папа говорил «не волнуйся», я быстро успокаивалась. Я верила, что ему все подвластно, и теперь странно осознавать, что это не так, и не просто осознавать, а знать это наверняка. Мир вокруг переворачивается и меняется, и нет больше ни полной безопасности, ни безусловной уверенности. Лондон превратился в зыбучие пески.

– Где мама?

– Осталась у сестры. И правильно – сегодня не стоит разъезжать по городу. Итак. Что ты сделаешь, когда я закрою дверь?

– Лягу спать.

– Умница. – Папа собрал рисунки, сложил их на столе и прошел к двери. – Что-то еще хотел… – Он рассеянно посмотрел на меня, но тут же кивнул. – Ах да. Собирался сказать утром в машине, но со всеми этими событиями… Меня беспокоит твоя успеваемость в школе – слишком много уроков ты пропускаешь.

Я возвела глаза к потолку. Да неужели? Столько всего происходит, а мы говорим о школе.

– Не закатывай глаза, ты отлично знаешь, как важен аттестат. Я посоветовался с твоим классным руководителем через своих помощников. Одна шестиклассница дает частные уроки. Встретишься с ней сегодня после занятий… вернее, уже завтра.

– Что? Завтра? Но у меня другие планы. Кто это?

Папа пожал плечами. Если и знал имя, то уже забыл. Он включил ночник, выключил верхний свет и наконец закрыл дверь.

По крайней мере, это поможет мне отвлечься. Не могу поверить, что он решил все, даже не спросив меня.

Интересно, кто это все-таки?

4. Ава

Она ласково поет.

Sov, du lilla videung,

än så är det vinter…[1]

Льется знакомая и нежная мелодия, в объятиях рук и покрывала тепло. Я уютно устраиваюсь в шерстяном коконе и вдыхаю запах мамы – смесь цветочного аромата и специй. Ее длинные волосы мягко щекочут щеку.

…sov, du lilla vide,

än så är det vinter…

Слова мне почти не знакомы, их запрещено учить, и все же я понимаю, о чем поется в плакучей песне. Папе наверняка не понравится – если бы слышал, велел бы замолчать. И она уступит: не стоит знать чужой язык, когда запрещают все неанглийское; но только папа отлучится, как шведский обязательно пробивает себе дорогу.

…Solskensöga ser dig,

solskensfamn dig vaggar.[2]

И вдруг песня обрывается, звучит другая.

В голове мечутся отрывистые ноты. А в душу прокрадываются страх и печаль. Слова знакомы, но я не желаю их слышать и крепко зажимаю уши ладонями.

Но все равно слышу.

Она ушла, и я кричу, чтобы вернуть ее.

Я резко просыпаюсь. Сердце тяжело бьется о ребра, и я тянусь в темноте, чтобы включить светильник у кровати, но вспоминаю: лампочка перегорела, а есть покупки и поважнее. Вой сирен нарастает. Должно быть, во сне я услышала этот звук, поэтому видение сменилось кошмаром. А мне хотелось вернуться к началу, к маминым объятиям.

Я разозлилась на себя.

Она ушла. Сколько?.. Шесть лет назад?

Забудь уже.

И тут к вою сирен примешался другой звук – звонок будильника. Пора собираться в школу.

На выходе я задержалась у шахматной доски. Ход сделан, и мне придется поломать голову над ответом – только так я и поняла, что этой ночью, пока я недолго спала, папа все-таки приходил домой.

Решение оказалось очевидным: передвинуть слона на две клетки, чтобы вывести из-под удара и нанести собственный. Видимо, папа устал. Я переместила фигуру и переставила флажок – теперь ясно, что ход сделан.

Телефон завибрировал – сообщение от папы.

Ты уже вышла?

Я улыбнулась, перешагнула через порог и, удерживая книги одной рукой, заперла дверь. Только после этого ответила:

Конечно.

Будь осторожна. Не сокращай дорогу.

Я сунула телефон в карман. Притворюсь, что не видела или увидела слишком поздно, на полпути. Телефон снова пиликнул, и, не удержавшись, я бросила взгляд на экран.

Я знаю, что сообщение ты получила. Не забывай: у твоего папы суперспособности.

Я вздохнула.

Помню! Ладно, не буду.

Но вскоре я пожалела, что не пошла короткой дорогой. Приходится шагать быстрее, чтобы не опоздать и поскорее миновать творящееся вокруг. Бездомные теперь обосновались и на этой улице, и не просто один-два человека, сбившихся с пути, а целые семьи. Папа бы сказал: притворись, что не видишь, и не смотри в глаза – это опасно; но как можно не замечать детей, которые жмутся друг к другу в картонных коробках?

Сегодня холодно и сыро, и ничего не напоминает о вчерашнем солнечном дне. Совсем скоро зима запустит в город ледяные пальцы, и пешеходы побегут быстрее, пряча взгляды, как, по мнению папы, и мне следует поступать.

Но теперь все иначе. Вовсе не чувство вины (мне повезло больше, но я не помогаю другим) вынуждает тех, кто спешит в школу или на работу, отворачиваться. А страх. Возможно, я – следующий. И даже вероятно.

Если не считать бездомных людьми, то и собственный страх не нужно признавать.

5. Сэм

На следующий день уроки не отменили, а жаль – повод хороший.

По дороге я нервничаю и никак не могу успокоиться. Наверное, с папой было бы лучше, но он уехал рано, и я добираюсь одна. Он сказал, что целью нападения были не мы, но почему же машина едет другим путем? Жаль, его нет и не у кого спросить.

Но ничего не случилось, и, когда школьные ворота открылись, я почувствовала облегчение. Мы въехали внутрь и проехали еще одни ворота.

Открывая пассажирскую дверь, водитель приподнимает шляпу. Вчера был он же, вез нас сквозь толпу людей, пожалуй, слишком быстро – не все успели убраться из-под колес. В душе меня передергивает, но внешне я остаюсь невозмутима. В утренних новостях сообщалось, что пострадало двое полицейских, но ни слова о протестующих, а ведь ясно, что не всем удалось выйти сухими из воды.

Время до звонка я обычно коротаю в художественном корпусе. Мимо проходит группка шестиклассниц – им разрешается не носить форму, зато все остальные обязаны ходить в уродливых темных пиджаках и юбках. Интересно, есть ли среди них мой репетитор? А ведь можно просто благополучно выкинуть дополнительные занятия из головы.

– Эй, Сэм! – Это Энджи. Поравнявшись, она берет меня за руку. – Ты как?

– Ничего. Но не прочь еще денек отдохнуть.

Энджи сочувственно морщится.

– Ты наверняка могла остаться дома сегодня, раз такое случилось.

– Не выйдет. Правда. – Я закатила глаза.

У батареи отопления нас ждали Рут и Шарлиз. В этих старых зданиях всегда холодно: даже когда снаружи светит солнце, стены не пропускают его тепло.

– В следующий раз, если попадешь в переделку, всеми силами обостряй ситуацию, – советует Шарлиз. – Отдохнем от школы подольше, – и подмигивает.

В ее словах нет злого умысла, но я еще не отошла от поездки. Да и спала сегодня беспокойно.

– То есть мало того, что нашу машину раскачивали и закидывали камнями? Лучше, чтобы побили все стекла?

В ответ – неловкое изумление. Жалею ли я о словах? Не то чтобы. Я жалею вообще о случившемся. О том, что такое произошло.

Молчание нарушает Рут.

– Зачем это кому-то нужно? – недоумевает она.

Вот тот самый вопрос, который не давал мне уснуть: и правда, зачем?

– Папа говорит, это дело рук евров, – замечает Шарлиз. – Надо было всех их гнать, пока границы не закрылись. И сейчас не поздно, только у правительства духу не хватит поступить правильно. – Она взглянула на меня, явно ожидая, что я соглашусь – можно подумать, я в этом как-то замешана.

Но придумать ответ я не успела – подошли остальные девочки из нашей компании. Меня быстро осмотрели, нашли, что руки и ноги на месте, и переключились на более важные темы: например, вечеринку в честь дня рождения Шарлиз. Ей исполняется шестнадцать, и обсуждение угощений, наряда именинницы и гостей, а еще парней, приглашенных из разных школ, растягивается до звонка.

Первый урок – английский. Обычно у меня нет сложностей с этим предметом, но сегодня я не могу сосредоточиться – ну честно, Ромео и Джульетта никак не связаны с тем, что творится сейчас в моей жизни, а в это время приходится торчать в школе для девочек. К тому же они вели себя по-дурацки. Умирать ради парня, которого едва знаешь, – верх глупости.

Учительница заметила, что я таращусь в окно, но замечания не сделала. Кажется, мне решили сегодня делать поблажки.

Прозвенел звонок. Но меня попросили задержаться. Похоже, я все-таки ошиблась.

– Да, мисс?

Учительница дождалась, когда класс опустеет и дверь закроется.

– Как ты себя чувствуешь, Саманта?

Ей и правда интересно или это обычный учительский способ подвести к другой теме?

– Неплохо, – уклончиво ответила я.

– Хочешь о чем-нибудь поговорить? – Я покачала головой. – Лучший способ пережить волнение – выговориться. Тебе следует сосредоточиться на учебе. Особенно в этом году. Бла-бла-бла экзамены бла-бла-бла…

Я кивала и делала вид, что мне очень интересно слушать про экзамены, иначе бы до пенсии отсюда не ушла.

Следующим шел урок искусства. Я нашла свою работу с прошлой недели и установила ее на мольберте. Мы пишем натюрморты. Даже миска фруктов увлекла меня настолько, что на прошлой неделе я с головой погрузилась в светотень и перспективу – пыталась все передать верно.

– Миссис Дженсон, – подает голос Шарлиз.

– Да? – обреченно отозвалась учительница.

– Когда мы начнем рисовать что-нибудь интересное?

– И что же, например?

– Людей.

– Ясно.

– В смысле натурщиков. Мужчин, – раздались смешки, девочки заухмылялись.

Миссис Дженсон сделала вид, что ненадолго задумалась, затем взяла из запасов персик, не попавший в натюрморт, и сказала:

– А на что тебе воображение, Шарлиз?

– Миссис Дженсон! – притворно ужаснулась Шарлиз под нервные смешки соседок.

– Не спеши, Шарлиз. Вот освоите светотень, перспективу и цвет, тогда и поговорим про рисунок с натуры.

– Можно считать, что согласилась, – заметила Шарлиз, обернувшись к нам с Рут.

– Мечтай, – фыркнула Рут.

Под конец урока миссис Дженсон, как обычно, прошла по рядам и задержалась у моей работы.

– Молодец, Сэм, – похвалила она.

Я смотрю на свою работу и понимаю, что правда неплохо передала композицию на столе. Но я лишь скопировала увиденное, а не оживила его. Яблоко не хочется укусить.

Или бросить в кого-то.

Ни еда, ни оружие – так зачем же оно?

6. Ава

Я уже думала, что она не появится, и собралась уходить – поторопилась, конечно, но я вроде как нервничала, а я этого терпеть не могу.

Но тут увидела ее сквозь стеклянные двери. В сопровождении замдиректора – хочет убедиться, что она не сбежит? Дверь открылась, и ее втолкнули в комнату.

– Доброе утро, Ава. Вы знакомы?

Саманта качает головой, но я-то ее знаю. Кто же не знает?

– Саманта, это Ава Николлс. Одна из лучших учениц среди шестых классов.

В голосе – нескрываемое изумление. Не хватает добавить: поразительное достижение для стипендиата, особенно из такой семьи. Мне как-то уже довелось от нее услышать подобное – на вводном занятии для новеньких, она сказала, не смущаясь моего присутствия: если уж она такого добилась, представь, на что способна ты. Но сегодня она смолчала.

– А это Саманта Грегори, – будто бесценное произведение искусства представляет.

– Лучше просто Сэм, – замечает Саманта Грегори, переминаясь на месте.

Я киваю и коротко улыбаюсь.

– Привет, Сэм.

– Что ж, я вас оставляю. Используй это время с умом, Саманта, – велит замдиректора и уходит, а Сэм закатывает ей вслед глаза.

Как только дверь закрывается, Сэм обходит комнату для дополнительных занятий. Она разглядывает книги на полках, письменные принадлежности на столе, все щупает и напрочь меня не замечает. Двигается она как кошка – маленькая, но удивительно гибкая и точная в движениях.

– Может, присядешь и начнем?

Она вздыхает, садится напротив и, уперев локти в стол, складывает подбородок на ладони.

– Чего ты ждешь от этих уроков? – поинтересовалась я.

– Побыстрее уйти.

Я вскидываю бровь, и она смущается. Распрямляет плечи и складывает на груди руки.

– Прости, ты тут ни при чем. Просто идея не моя, и у меня были планы. Уверена, ты тоже с радостью занялась бы чем-нибудь другим.

– Наверное, но мне нужны деньги.

Она явно заинтересовалась, будто не понимала, как можно нуждаться в деньгах.

– Сколько тебе платят?

– Минимальная стандартная оплата для семнадцатилетних – двадцать фунтов в час.

– Давай так: я плачу тебе двадцать пять фунтов в час, а ты притворяешься, что учишь меня, и отчитываешься, как блестяще проходят наши занятия. Видишь выгоду? Итого сорок пять фунтов в час без лишних усилий, а у меня появится свободное время.

Я делаю вид, что раздумываю над предложением, но на самом деле пытаюсь скрыть изумление. Сколько же у нее денег, что она может вот так запросто их раздавать? Крошечная часть меня готова была соблазниться таким предложением – скорее, чтобы просто отделаться, чем заработать денег, хоть они и пришлись бы весьма кстати.

Я покачала головой.

– Ты предлагаешь лгать. Я не согласна. Не могу пойти на такое. К тому же меня наверняка исключат, если поймают.

– Проклятье. Так и знала, что откажешься.

– Слушай, они просто хотят подтянуть тебя к экзаменам. Неужели тебя это не волнует?

Сэм пожала плечами. Склонила голову, и волосы закрыли лицо. Разве по-настоящему бывает такой оттенок? Вряд ли, но отросших корней не видно. Она откинула волосы назад и взглянула на меня.

– Не то чтобы совсем не заботит. Просто кажется не особо важным.

– А что же важно? – мне и правда стало любопытно, что интересно такому человеку.

Она смотрела на меня и, очевидно, сомневалась, отвечать или нет. Наконец она отвела взгляд и покачала головой.

– Если не получается отвертеться, лучше побыстрее отделаться. Приступим?

– Конечно. – Я открыла записи, которые дали учителя. – У меня задания по всем предметам. Кроме рисования.

– А я-то надеялась, что мы будем писать натюрморт.

– Тут я тебе не помощник. Можешь выбрать, с чего начать. Хочешь?

Она пролистала записи и выбрала самое короткое задание.

– Математика.

И вскоре становится очевидно, что особой сложности предмет для нее не представляет – было бы стремление. Отличницей ей вряд ли стать, но учиться может и получше.

Вот только стремления нет. И без того у нее все есть. Ей не грозит остаться без работы и ночевать в картонной коробке.

7. Сэм

Только я вошла в комнату, раздался тихий стук. Дверь открылась – мама. Выглядит она… невероятно: голубое шелковое платье, светлые, почти как у меня, волосы забраны наверх, красивый макияж – «смоки-айз» смотрятся удивительно хорошо.

– Милая. – Она раскрывает объятия и притягивает меня к себе. – Осторожно, макияж! – просит она. Воздушный поцелуй.

– Привет, мам. Ты хорошо вчера добралась домой?

– Разумеется. Ужасное происшествие! С тобой все в порядке?

– Да, – лучше поздно, чем никогда, наверное. – Было…

– Где ты была? Я звонила.

– Э… в школе? Ну знаешь, такое место, куда ходят, пока не стукнет восемнадцать. Чтобы учиться всякому.

– Не паясничай. Почему именно сегодня ты опаздываешь? Неужели забыла, что мы идем на благотворительный ужин в Тейт.

– Ходила на дополнительные занятия – папина идея. Забыла снять телефон с беззвучного режима, прости.

Она раздраженно качает головой.

– И о чем он только думал? Теперь придется поторопиться. Я попросила Пенни подготовить тебе одежду и пригласила Франческо, чтобы сделать укладку и макияж, и он уже сетует, что времени в обрез. Машину подадут через пару минут.

– Я вчера плохо спала и правда очень устала. Извинись за меня.

– Нет, Саманта. Дорогая, не стоит забывать, как нам повезло – и очень важно поддержать этот благотворительный ужин. И я особенно настаиваю на твоем присутствии, поскольку папа на встрече. Одевайся, живо. А затем поспеши в мою гардеробную к Франческо.

Она выплыла из комнаты, и я привалилась к двери. На кровати и правда лежало платье. Бледно-голубое, почти точь-в-точь как мамино, но короче и более закрытое. Кажется, прежде я его не видела.

Я надела платье, скорее даже втиснулась в него – шили его у маминого любимого портного по имеющимся меркам. На заметку: снять мерки заново.

Терпеть не могу чулки. На секунду я задумалась, простят ли мне голые ноги, но нет – платье слишком короткое. Теперь туфли в тон – боже, ну и каблук, дюйма четыре. Еще одна ночь на шпильках.

Раздался стук. На этот раз заглянула Пенни. Пришла меня поторопить.

– Чудесно выглядишь! – восхитилась она.

В дверях я задержалась и коротко глянула на свое отражение в зеркале. Милое платье, но есть в нем нельзя, как и бегать в таких туфлях. Франческо просто уложит волосы и сделает незаметный макияж, и наверняка получится даже красиво, но все же неестественно. Как улыбка, которую я надену на этот вечер.

Сегодня охрану усилили – впереди и сзади нас сопровождают машины. Задние не похожи на обычные правительственные автомобили. Неужели они правда думают, что достаточно снять узнаваемый номер? Три блестящие новенькие машины с тонированными задними стеклами едут в ряд – надо же, какое совпадение.

Я волнуюсь, когда мы выезжаем за ворота, но сегодня дороги свободны, и мы мчимся без происшествий. Наверняка даже приедем «вовремя»: то есть опоздаем на двадцать минут, что отвечает всем приличиям в мамином представлении.

Мы проезжаем через большую рамку металлоискателя и выбираемся из машины, над головами тут же раскрываются зонты, поскольку накрапывает дождь. В глаза без остановки бьют вспышки – вокруг толпа журналистов. Понятно, для чего мама заставила меня прийти.

Внутри – обычная очередь важных рук, которые нужно пожать, одни лица хорошо знакомы, другие вижу впервые. Сегодняшний благотворительный ужин – это новая задумка галереи Тейт, направленная на поддержку одаренных художников. Их немного среди приглашенных, но они по-хорошему выделяются необычными прическами и нарядами и явно восхищают дам и кружат головы девушкам – нет отбоя от желающих поболтать с ними. Я возвела глаза к потолку. Наверное, мама заметила, потому что тут же ткнула пальцем под ребра. Должно быть, не нашлось ни одной женщины-художника или же членов благотворительного комитета, маминых подруг, между прочим, больше интересует другое.

Шарлиз пришла с родителями. Она утащила нам по бокалу шампанского и увлекла меня на балкон. Пару глотков, и пузырьки ударили в голову, зато улыбаться стало проще.

– Ты видела, как вырядилась Стелла? – фыркнула Шарлиз. – Господи! А этот Лукас, как его там? Он пришел с одним из художников. Просто милашка!

– Что ж, спасибо, – произнес голос позади. Похоже, это и есть Лукас. И ему весело.

Я покачала головой.

– Ты нарушила первое правило сплетницы, Шарлиз: прежде чем обсуждать кого-то, оглядись.

Лукас ухмыляется. И правда милашка, понятно, почему Шарлиз так решила: высокий, с длинными волнистыми волосами и теплыми карими глазами.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

– Сэм. А ты, должно быть, Лукас-как-его-там.

– Единственный и неповторимый. Мой дядя Гил – художник, а я его тут сопровождаю.

– Сэм тоже художница, – вставляет Шарлиз, быстро же она оправилась.

Я качаю головой.

– Вовсе нет. Просто иногда рисую.

– И пишет красками.

– Не хотите еще шампанского? – спрашивает Лукас.

Я вновь качаю головой.

– Пожалуй, – соглашается Шарлиз, и Лукас исчез в дверях. – Да он же с тобой флиртует! – зашипела подруга. – Забирай, уступаю по дружбе.

Не успела я и рта раскрыть, как вернулся Лукас с двумя полными бокалами.

– Прости. – говорит Шарлиз. – Только что вспомнила, что обещала… э… кое-что сделать.

И сбежала.

Я спрятала лицо в ладонях и покачала головой.

– Это не я придумала. Она.

– Проклятье, – Лукас снова ухмыляется и протягивает бокал. – Не пропадать же добру.

И я невольно беру бокал и отпиваю – всего глоточек, обещаю себе.

– Итак, почему ты сегодня пришел с дядей?

– Я немного рисую, так что он пригласил меня в качестве сопровождающего.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать. Ты всегда такая любопытная?

– Вообще-то, нет. Это все пузырьки виноваты. – Я хмуро заглянула в бокал и сделала еще глоток, чтобы проверить.

– А тебе?

– Что?

– Сколько тебе?

– Почти шестнадцать.

– И часто ты бываешь на таких вечерах?

– Ну и кто теперь любопытный? Только по принуждению мамы.

Лукас вдруг искренне рассмеялся.

– Что?

– Хоть меня и пригласил дядя, но заставила пойти мама. Выпьем за то, чтобы пережить этот вечер. – Он поднял бокал, мы чокнулись, и мне пришлось делать еще глоток. Это ведь тост. Воспитанные люди не отказываются, правда?

Я вновь нахмурилась.

– И когда бокал успел опустеть?

– Еще?

– НЕТ! Ни за что!

Краем глаза я заметила сквозь стеклянные двери, что в зале засуетились.

– Ой. Кажется, все уже рассаживаются.

– Мы можем сесть рядом?

Я покачала головой.

– Все места заранее расписаны. Я буду сидеть за самым скучным в мире столом.

– Рад знакомству, Сэм, – сказал Лукас, и я молча улыбнулась в ответ.

Я прошла в зал и села рядом с мамой за скучным столом важнейших людей. Лукас расположился в центре зала и теперь смотрел в другую сторону, а рядом с ним… о, понятно. Он оказался за одним столом с Шарлиз, и, глядя на этих двоих, я вдруг, по непонятной причине, почувствовала себя неуютно.

Или она теперь решит, что он свободен, и в очередной раз «по уши втрескается», или же вспомнит, что мы лучшие подруги, и выльет на него поток бестактных подробностей обо мне.

К счастью, первое более вероятно. С ним весело поболтать после шампанского, но вряд ли это зайдет дальше.

На случай, если у Шарлиз внезапно проснется совесть, я набрала ей сообщение под столом: «Он весь твой, подруга».

Обед выглядит аппетитно, пусть и с претензией на высокое искусство, хотя, может, я просто так голодна, что готова есть все подряд, только вот в этом платье даже дышать сидя тяжело. Я хихикнула про себя – представила фотографии, если швы и правда разойдутся. Но, попробовав первое блюдо, почувствовала тошноту, и принялась гонять остатки по тарелке.

Наконец обед кончился. Всю дорогу от дверей до машины приходится раздавать воздушные поцелуи и поцелуи в щеку. Лукас стоял в стороне и, увидев меня, с улыбкой кивнул.

И снова вспышки. Машина дожидается с открытыми дверями, и, скользнув в салон, я тут же сбрасываю туфли, заматываюсь в покрывало и расстегиваю пару пуговиц на спине. Мама заметила и покачала головой.

Я закрываю глаза и откидываюсь на сиденье. В голове пульсирует (многовато шампанского и маловато еды), и я принимаюсь воображать, чем разживусь, когда доберусь до кухни дома – до смерти хочется есть.

Я уже задремала, когда щелкнул микрофон водителя.

– Впереди авария, поедем в объезд. Путь проверили – безопасно, но… колоритно.

– Только этого не хватало, – вздохнула мама.

Сон как рукой сняло. Колоритно? Что это значит? В любом случае хочу посмотреть.

Сначала мы едем самым обычными улицами, но постепенно они все сужаются, а магазинчики сжимаются – где-то не хватает стекол, в других окна заколочены досками. Здания подпирают кучи мусора. На стенах то и дело попадаются надписи – кажется, «А2», хоть и читается с трудом. Повсюду слоганы, но на такой скорости их не разобрать. На углу пара человек пьет что-то, завернутое в пакет. Они смотрят на нашу машину с любопытством и презрением.

Еще поворот. У дверей домов тесно жмутся друг к другу люди. Они что, спят прямо на улице? От изумления у меня глаза на лоб полезли.

Мы остановились на «красный».

К машине подошла женщина и постучала в стекло. Оно тонированное: я вижу, а меня – нет. На руках женщина держит ребенка, другой, постарше, цепляется за ногу.

– Прошу, мне нечем кормить детей, – говорит она. – Умоляю!

Младенец, кожа да кости, таращится, полуприкрыв глаза, да и сама женщина и другой ребенок выглядят не лучше. Ужас охватывает меня, подступает тошнота, я не верю собственным глазами.

– Мам?

Нет ответа.

– Мам! – Я обернулась. Лицо пустое, глаза смотрят прямо. – Ты что, не видишь? Нужно помочь!

Но тут загорелся «зеленый», и мы уехали.

8. Ава

Сэм уже ждала в комнате дополнительных занятий. Почти легла на стол, положив голову на руки. Глаза закрыты.

Я громко хлопнула дверью.

Она подскочила и выпрямилась. Зевнула. Бледная, под глазами залегли тени.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– А? Да. Просто устала, голова немного болит. Не выспалась.

– Я видела фотографии в газете. Благотворительный ужин?

– Вроде того.

– Значит, домашние задания ты не сделала?

– Не-а. Но я не виновата – меня заставили идти.

– Не важно, кто виноват, тебе нужно сдать задание по английскому завтра. Давай сначала им и займемся. А потом сделаем курсовую по естествознанию, которую тоже надо сдать завтра.

Сэм застонала.

– Не-е-ет. Слишком много. Одно задание, а потом перерыв.

– Если только короткий.

– Давай так: сначала делаем что-нибудь скучное, потом рисуем друг друга.

Я удивилась, но и раньше слышала, что она хорошо рисует. Хотя могли просто преувеличить – ведь это Сэм.

– Я не умею рисовать, – призналась я, но все же интересно увидеть ее работу.

– Просто попробуй, а я подскажу. Так и ты чему-то от меня научишься.

Я засомневалась. Не уверена, что правильно тратить часть отведенного времени на что-то, кроме школьных заданий, но вдруг это поможет ей лучше учиться?

– Хорошо, – уступила я. – Но сначала – английский.

Я открыла папку, и Сэм изобразила, будто ее тошнит.

– Серьезно? Написать от лица Джульетты любовный сонет для Ромео? Они же полные психи. Кто в здравом уме умрет ради парня? И вся эта любовь с первого взгляда – дичь полнейшая!

Удивительно слышать такое от Сэм: большинство девочек в школе постоянно волочатся за парнями.

– Ты, наверное, так говоришь, потому что не встретила своего единственного.

– Еще один миф – «единственный». Будто из всех людей в мире тебе подходит только один. Ну и какова вероятность вам встретиться? А вот какова: настолько близка к нулю, что не стоит даже пытаться.

– Необязательно верить, просто вообрази, что ты Джульетта и только что впервые встретила Ромео. Ты веришь в любовь с первого взгляда, и это – она.

– И сочинить сонет.

– Всего четырнадцать строк. Представь, что хочешь нарисовать Ромео, может, так легче будет.

Сэм склонила голову к плечу, раздумывая.

– То есть как будто сонет – это рисунок словами?

– Почему бы и нет?

Она посидела, глядя на пустую страницу тетради, а потом взялась за ручку.

9. Сэм

Почти вся моя жизнь – сплошное притворство. Я так хорошо научилась соответствовать чужим ожиданиям, быть кем-то другим, что, кажется, потеряла саму себя.

Я попыталась представить себя на месте Джульетты, понять ее чувства, а затем стала с одной стороны тетради рисовать, а с другой – писать. И неожиданно помогло вот так сплетать рисунок со словами. Ава наблюдала и подкидывала идеи для размышлений, когда мои заканчивались, она напоминала мне о правильной рифме сонета, если я забывала ее соблюдать.

Когда я закончила, она коснулась нарисованного Ромео. Он напоминал Лукаса, но намеренно получился до отвращения идеальным: поймет ли учитель шутку? Поймет ли Ава?

– Это карикатура, – заметила она. Поняла. И я обрадовалась.

– Готово, теперь перерыв, – напомнила я, но свет вдруг погас. Без предупреждения, даже лампочки не мигали – только что комната ярко освещена, а в следующий миг уже погрузилась во мрак. Двери заперты, а окон в крошечной комнатке нет – непроглядная тьма.

Наваливается паника, непрошеная и глупая, желудок сжимается, и я принимаюсь лихорадочно шарить в кармане в поисках телефона. Нахожу и включаю фонарик. Тонкий луч света прорезает темноту, и мне становится легче дышать.

– Что происходит? – спрашивает Ава.

– Наверное, электричество вырубилось.

Я открываю дверь и выглядываю в сумрачный коридор. Пусто. Возвращаюсь в класс, Ава идет в смежную комнату с окном.

– Не только в школе, – замечает она. – Во всей округе.

Я проверяю батарею телефона. Забыла зарядить вчера – осталось одиннадцать процентов. Сколько продержится? В таких старых зданиях мало окон, и мне хочется выйти из тьмы на улицу, поскорее оказаться на воздухе.

– Думаю, это знак, что на сегодня хватит, – говорю я.

– Согласна, – кивает Ава.

Мы собираем вещи и идем по узкому коридору, освещая путь экраном телефона, который едва разгоняет темноту. Мы проходим сквозь двери во внутренний двор. Появляются еще люди: учителя, ученицы, которые задержались в школе по той или иной причине. Все идут к административным корпусам и главному входу, но путь преграждает заместитель директора.

– Пришло распоряжение всем временно оставаться в школе. – Не успевает она договорить, в отдалении раздается вой сирен.

– Что происходит? – опасливо спрашивает одна учительница, и замдиректора бросает на нее недовольный взгляд.

– Уверена, что все в порядке. Полагаю, это просто попытка избежать заторов на дорогах из-за отключения электричества. Мы ожидаем пояснений. А пока можете оставаться во дворе или пойти в библиотеку. В школе уже началась уборка, но всем лучше собраться в одном месте.

Все направились в библиотеку, а я – к скамейке у входа, хотелось остаться на воздухе. Ава замешкалась.

– Ты не обязана оставаться со мной, – говорю я.

Но она села рядом, и, с одной стороны, я обрадовалась компании, а с другой – испытала раздражение.

– Я закончила твое задание по английскому, – говорит Ава. – Сделка есть сделка – будем рисовать друг друга тут? Я посредственный художник, так что не обижайся.

– Не буду.

Я достала карандаш и блокнот для рисунков, которые никогда не вынимала из школьной сумки, оторвала несколько листков и передала Аве. Что угодно, лишь бы не думать о времени. Как скоро окончательно стемнеет? Солнце уже садится.

– Не знаю, с чего начать, – признается Ава.

– Начни с чего-то одного, например, завитка волос. Необязательно сразу рисовать все лицо. Выбери одну деталь – можешь передать ее точно или изменить, как подсказывает тебе художественное видение.

– Не уверена, что у меня оно есть. Но попробую.

Она берет карандаш и внимательно на меня смотрит, затем делает набросок и вновь поднимает взгляд. А я изучаю ее лицо – пропорции. Ее не назовешь красивой, скорее привлекательной. Ава рисует глаз. Высокие скулы – красивые. Глаза расставлены немного широко, длинные ресницы – и без грамма туши. Темные прямые волосы заправлены за левое ухо и свободно струятся по правому плечу. Взгляд сосредоточенный, и не только сейчас – любое занятие поглощает ее без остатка. Вот что нужно перенести на рисунок. Карандаш касается бумаги – я приступаю.

Вчера я соврала. Хоть мы и не общались раньше, но Аву я уже знала и сейчас рисовала не впервые. В школьном море тщательно нарисованных лиц и аккуратно уложенных волос она выделяется. Я ужасно удивилась, увидев ее в классе для дополнительных занятий, куда меня вчера притащила замдиректора, и долго не могла взять себя в руки, прежде чем сесть.

Есть в Аве какая-то особенность, которую до сих пор мне не удавалось передать. Но сейчас, когда она сидит передо мной, я настроена решительно.

Честно говоря, в местное общество она не вписывается, да и близких подруг у нее нет: ни к одной компании она не примкнула, так и держится особняком. Всегда в стороне. Одиноко ли ей? Непохоже. Она вполне… самодостаточна, будто ей нет дела до окружающих, словно их вообще не существует. Странно, но к ней, вопреки обыкновению, даже не цепляются, хотя она учится на стипендию и одевается… ну… скромно. А ведь здесь такого не прощают – у многих учениц вроде Шарлиз или Рут в гардеробных можно разместить целый дом. Если же я рискну одеться, как Ава, меня точно заклюют и обязательно поместят в список «самых безобразно одетых учениц». Мне любопытно и немного грустно. Почему же ее не трогают?

Я замечаю, что она закончила рисовать и теперь ждет меня. Она подается вперед и пытается заглянуть в мою тетрадь, но я отворачиваюсь.

– Еще нельзя.

Ава вновь садится прямо, и я продолжаю рисовать ее глаза, слегка растушевывая линии…

Работа увлекает меня, и я вздрагиваю, когда Ава вдруг прокашливается.

– Разве еще что-то видно? – беспокоится она.

Я и не заметила, как солнце скрылось, и страх тут же затопил сознание. Электричество в школе еще не дали, но в окне библиотеки мерцают огоньки. Наверное, горят свечи.

– Пойдем, – предлагаю я, закрывая тетрадь.

– Можно взглянуть?

Я замешкалась с ответом – хотелось все-таки сначала закончить рисунок, поэтому решила повременить.

– Попозже, хорошо? Здесь слишком темно, а внутри все будут пялиться.

– Ладно. Только сначала позвоню папе.

Ава достает из сумки телефон – вот это древность, и до сих пор работает, что удивительно. Здоровается, говорит, что еще в школе, и объясняет про электричество. Слушает ответ и прощается. Наконец она поворачивается ко мне с полными удивления глазами.

– Папа сказал, что весь этот район перекрыт.

– Он полицейский?

Она с сомнением качает головой.

– Водитель такси, – звучит почти с вызовом, будто в ожидании реакции. Я не знала этого, и в школе наверняка не знали, иначе бы давно поползли слухи – хоть ее и не трогают, но такое точно бы не спустили. Она рассказала то, чем обычно не делится?

– Он всегда в курсе, что и где происходит, – говорит Ава.

Я достаю телефон – он в режиме «беззвучного». Пара пропущенных звонков от папиного секретаря, один от него самого, а следом сообщение: «Ты в школе? Не уходи».

Я перезваниваю.

10. Ава

Свечи озаряют взволнованные лица в библиотеке. Сэм стремится ближе к дрожащему свету, в людской круг. Ее взгляд мечется по сумрачным углам комнаты, будто она боится затаившихся теней.

Мы садимся. Здесь несколько десятков учителей и вполовину меньше учениц. Они рассредоточились по комнате, болтают, читают или, уткнувшись в телефоны, что-то печатают и занимаются своими бесконечными делами, а свет экранов бросает призрачные тени им на лица.

К нам подходит заместитель директора

– Мы ждем разрешения от полиции, чтобы разойтись.

Она ничего не спрашивает у Сэм, но во фразе явно звучит скрытый вопрос. Люди оглядываются, прислушиваются.

Сэм пожимает плечами.

– Я только знаю, что дороги перекрыты.

Она не говорит им того, что сказала мне после разговора с отцом на улице: полиция проверяет район, есть предположения, что на электростанции совершена диверсия.

Вдруг потолочный свет моргнул и зажегся. Послышалось всеобщее ликование.

Позже зазвонил телефон Сэм.

– Да… ага… двадцать минут? Можно завезти Аву домой? Ладно, я сброшу адрес сейчас.

Она повесила трубку.

– Водитель подъезжает.

– Нам еще не велели отпускать людей, – возразила заместитель директора, но тут зазвонил ее телефон – все подтвердилось. Люди стали одеваться, прощаться, рассуждать, что же произошло, почему пришлось так долго ждать. Учителя убедились, что всех учеников заберут.

– Мы отвезем Аву, – сказала Сэм, когда к нам подошли.

Мы тоже одеваемся, потом идем к воротам.

– Где ты живешь? – говорит Сэм.

– Я сама доберусь, все в порядке.

– Не дури. Уже поздно, и неизвестно, что там происходит. Просто скажи адрес, потому что сначала нужно проверить путь или что-то вроде.

– Спасибо, не надо.

Вид у Сэм озабоченный, она оглядывается. Ищет заместителя директора? Я прощаюсь и, не дав ей сказать ни слова или продолжить спор, шустро проскальзываю к черному ходу.

Я ввожу код, чтобы открыть ворота, а затем быстро поднимаюсь по дороге к повороту на автобусную остановку.

На улице пусто, лишь пара прохожих. Пожалуй, безумие отказаться от такого предложения. Что, если автобус не придет или они вовсе не ходят?

Почему я не согласилась? Я вздохнула. Знаю, но не хочу признаваться себе.

Не хочу, чтобы она увидела мой дом. В этом все дело, правда?

А ведь я, кажется, перестала заботиться о том, что обо мне подумают окружающие. И вдруг снова. И даже хуже. Не все окружающие. А именно она.

11. Сэм

Мы проезжаем одни за другими двое ворот. Так не получилось бы, наверное, если бы электричество не дали. Мы бы оказались заложниками мер безопасности – ха! Хотя наверняка есть какие-нибудь способы экстренно открыть ворота.

Почему произошла диверсия? Вокруг школы – большие дома, дорогие магазины и рестораны, и всюду защита и охрана: рамки металлоискателей, сигнализация, камеры.

И все электронное, как правило. Кое-где наверняка имеются генераторы, а где их нет, должны быть меры на случай экстренного отключения электричества: зачем нужны ворота, которые замуруют тебя, если энергия отключится? А что, если случится пожар?

Мне не по себе. Вот почему полиция перекрыла дороги и велела всем оставаться на местах, пока район не очистят.

Дороги полупустые, и тугой узел напряжения постепенно ослабевает, чем ближе мы подъезжаем к дому.

Вдруг позади раздаются резкие звуки, будто кашляет неисправный двигатель. Без остановки. Это что, перестрелка?

Я включила связь с кабиной водителя.

– Что происходит?

– Полицейская операция. Нас не коснется.

Я волнуюсь за Аву. Звуки раздаются неподалеку от школы, а я даже не знаю, где Ава живет, куда направляется и как собирается добраться до дома, так что и проверить не могу. Меня мутит от страха за нее. И почему она отказалась ехать?

Первые дополнительные занятия оказались не такими, как я себе представляла. Ава, конечно, заставила меня каким-то чудом работать, но было кое-что и помимо занятий. Например, наши разговоры. А еще я рисовала ее.

Никогда прежде я не была так откровенна, как сегодня с Авой. Почему? Видимо, не выспалась и не следила за языком.

Сказала, что не верю в любовь с первого взгляда. Друзья бы поспорили со мной – они только об этом и трещат. Мы с Шарлиз дружим с пяти лет и раньше делились друг с другом всем. Не считая семьи, она была самым близким для меня человеком. Но все изменилось, когда она открыла для себя мальчиков. Она влюбляется каждую неделю и только об этом теперь и говорит. Неудивительно, что ничем подобным я с ней не делюсь.

А еще я не верю, что где-то есть единственный, предназначенный нам человек. Во всяком случае, мне такой раньше не встречался.

Ава не похожа на моих друзей. Я правда пыталась ее нарисовать настоящей, но не вышло передать глаза. Хорошо бы она вновь мне позировала. Я хочу этого.

«Пожалуйста, пусть все будет хорошо, Ава».

Я едва знаю ее. Если хоть одна девочка в моей школе попадет в беду или поранится, я буду беспокоиться, но не настолько. Не понимаю.

12. Ава

Холодает, и я на ходу сильнее запахиваюсь в пальто.

Дорога, по которой я обычно хожу к остановке, сейчас перекрыта. Я отхожу все дальше, и мне попадается все больше перекрытых дорог – полиция, и вид у нее взволнованный. Кажется, я заблудилась.

Папа бы наверняка выбрал лучший маршрут, таксисты всегда знают такой, а я сомневаюсь и уже подумываю позвонить ему, но тогда он разволнуется, а приехать и забрать меня он не может: все дороги перекрыты. Я дошла до магазина на углу, куда порой захаживаю, чтобы спросить дорогу, но магазин оказался закрыт. А раньше всегда был открыт. Я огляделась, и тут до меня дошло, как безлюдно в районе – и тихо, будто улицы, здания и опустевшие тротуары задержали дыхание. Где все?

Мимо на скорости пронеслись еще полицейские машины, и тишина раскололась: вопли, треск, оглушительный грохот, эхом отдающийся в ушах, а потом крики. Это что, перестрелка?

По крайней мере, путь теперь свободен, пора убраться подальше от всех звуков. Я круто развернулась, едва не срываясь на бег, но удерживая себя: теперь лондонская полиция не любит бегунов. Я шла до тех пор, пока звуки не отдалились и не выдохлась, оказалась далеко от того места, где должна быть, и совершенно заблудилась. По крайней мере, здесь есть люди – хотя меньше, чем ожидаешь увидеть ясным вечером, – но я свободно вздохнула.

Телефон завибрировал. Звонил папа.

– Привет, – ответила я.

– Ты где?

– Не знаю. Я шла на автобус, но пришлось свернуть.

– Я так и подумал, что это случится. Узнай, где ты, а я приеду и заберу тебя.

Следовало отказаться. Мне семнадцать, я далеко от места событий, я смогу найти метро или автобус и добраться домой.

Вместо этого я дошла до угла и стала читать таблички с названиями улиц, чтобы папа мог забрать меня.

13. Сэм

Я долго ворочалась, пытаясь уснуть, и наконец сдалась. Папа наверняка сможет узнать, все ли с Авой в порядке. Полиции станет известно, если с ней что-то случилось, и они не откажут папе в просьбе. Он уже давно не работает в Скотленд-Ярде, но прежних связей хватит, чтобы быстро все разузнать. Я прошла к окну, выходящему во двор перед домом, и стала ждать.

Приехал папа только после полуночи. Я ждала его на верхней ступеньке лестницы.

– Привет.

– Сэм? Почему ты не спишь?

– Хотела у тебя кое-что спросить.

Но тут в руке завибрировал телефон. Я взглянула на экран.

«Это Ава. Мне дали твой номер, когда предложили стать репетитором. Не волнуйся, я уже дома. Спокойной ночи».

– В чем дело?

Я покачала головой.

– Беспокоилась за одного человека, но не важно, уже узнала, что все в порядке.

Неужели она столько времени добиралась домой? Или просто только сейчас надумала написать? Да уж.

Отец приобнял меня за плечи.

– Раз уж ты не спишь, можем выпить в честь праздника. Я – виски. А ты – горячий шоколад. Что скажешь?

– Что празднуем?

– Сегодня все прошло очень хорошо. Идем.

Мы прошли на маленькую кухню за его кабинетом. Удивительно, он позвал «праздновать», а не велел «спать», хотя завтра в школу. Может, знает, что занятий не будет?

– Это как-то связано с моей школой или тем, что происходило в округе?

– Да. Авария на электросетях – всего лишь прикрытие. Планировались атаки по всему району, и мы их остановили.

– Возле моей школы? – меня охватил ужас. Я хожу туда с одиннадцати лет. Мне часто бывало скучно и тесно в заточении среди заборов, ворот и охраны, но все же я всегда чувствовала себя там в безопасности.

– Я следил за ситуацией. Все было под контролем, иначе бы я прилетел на вертолете, чтобы тебя забрать. Поверь мне.

Он налил себе виски. Засвистел чайник, и папа налил воду в чашку и размешал растворимый горячий шоколад. Давненько я не приходила сюда за чашкой шоколада. Наверное, уже просрочен.

– Держи, – говорит папа.

– И далеко от школы все случилось?

– Близко.

– И что там планируют завтра?

– Весь район обыскивают и проверяют, завтра школа закрыта.

Я звякнула чашкой о бокал.

– Ура! Точно?

Он кивает.

– Не привыкай.

– Кто за этим стоит? Что они собирались сделать?

– Все равно пресса скоро узнает, так что можно говорить. Но до завтра никому не рассказывай.

– Вообще-то после полуночи я обычно устраиваю пресс-конференцию для журналистов, но сегодня, так и быть, отменю.

– Смотри мне. Слышала о А2? Анархия Для Всех Абсолютна?

– А2? Вчера, проезжая на машине, видела такие надписи, но раньше они мне не попадались.

– Одна из радикальных группировок, которые стремятся к беспорядку и разрушению. Они устроили диверсию на электросетях, чтобы обойти уязвимую систему безопасности и напасть на дома и офисы. Цели выбирались как будто случайно. Но мы узнали об их планах, выследили их и окружили. Оглушительный успех при совместных усилиях полиции и сил правопорядка.

Он звякнул бокалом о мою чашку.

Но меня начинает знобить, и я безуспешно пытаюсь согреться горячим шоколадом. Нападения планировали возле школы?

– Зачем они это делают?

Но едва вопрос прозвучал, я вспомнила мимоходом подслушанные разговоры, полустертые граффити и женщину, которая вымаливала у нас помощь, чтобы накормить ребенка. Анархисты не признают власти, которая не считается с человеческой жизнью. В этом все дело, да? Они хотят разрушить устоявшийся порядок, сломать его.

– Здравомыслящий человек не в силах понять причину таких поступков, – объясняет папа. – Но не волнуйся, мы их остановили. Теперь выявляем остальные связи – больше они не доставят неприятностей.

Он сказал: одна из группировок. Не станет одной, так появятся другие.

– Не делай такое серьезное лицо и отправляйся уже спать. Хоть школа и закрыта, думаю, без дела ты не останешься. Что с репетитором?

– Все хорошо. В смысле она нормальная.

– Попроси ее заглянуть завтра.

Я торопливо, почти бегом поднимаюсь по лестнице, будто пытаюсь сбежать от мыслей. Они во множестве теснятся в голове, но я гоню их прочь. Жаль, что завтра даже отвлечься нечем – занятия отменили. Не хочется проводить весь день в одиночестве, но и привычные занятия не привлекают – если загляну к Шарлиз, придется выслушивать бесконечную болтовню о приготовлениях к празднику или высказывать подробное мнение о всех возможных сочетаниях нарядов с обувью. Она не принимает простого «не нравится», ей обязательно нужно знать точно почему, и хотя такое уже бывало не раз, сейчас мне это кажется не важным.

Папа попросил пригласить Аву, и меня приводит в ужас мысль, что день без школы испортится дополнительными занятиями, но лишь отчасти. У папы и его секретарей наверняка есть номер, чтобы позвонить Аве. Но сейчас у них и без того полно забот. Если не напомнить, он так и забудет об этом.

Я закрываюсь в спальне и достаю из стола незаконченный рисунок – почти готово, но все же чего-то не хватает. Что-то не так.

У меня есть сообщение от Авы. Есть ее номер.

Не слишком ли поздно для ответа? Чтобы не передумать, я набрала: «Здорово, что ты в порядке. Я волновалась! Узнала, что школа завтра закрыта. Придешь ко мне?»

Я не ожидала ответа, все-таки час ночи, но он пришел, когда я чистила зубы.

«С удовольствием».

Я забралась в кровать и укрылась. Ночник горит, но слабый свет едва разгоняет тени – сегодня они подобрались слишком близко. Страх возвращается. Я встаю и зажигаю настольную лампу.

Теснее заворачиваюсь в одеяла. С каждого бока по подушке, чтобы получилось гнездо. Спиной – на плюшевого льва, пусть охраняет.

Но и этого мало. Я отчаянно борюсь со сном. Но стоит закрыть глаза, и свет исчезает.

Темно.

Ничего не видно. Я стараюсь пошире распахнуть глаза, но все равно не могу ничего разглядеть. Вдруг ко мне подкралось какое-нибудь чудовище, а я об этом даже не знаю? Я плачу, мне страшно, такого ужаса я никогда не испытывала.

Никто не приходит.

Я буду вести себя хорошо, обещаю. Отведите меня домой. Пожалуйста.

Глаза напряженно вглядываются в темноту и начинают различать пятна, которые то появляются, то исчезают – и я безуспешно пытаюсь их поймать. Сердце бьется часто и громко.

Я хочу домой…

14. Ава

– Да тут целый Колизей поместится, – замечает папа.

И почти не преувеличивает. Хоть вид и загораживают высокий забор и ворота, все же ясно, что дом большой и просторный – три этажа, а может, и четыре. И обширная прилегающая территория. Весь район прячется за заборами – контроль и порядок. Наверняка здесь есть аварийные генераторы, мгновенный вызов полиции и прочее.

Совсем не такими улицами ехали мы сюда.

Живот скручивает до тошноты. Здесь мне не место. Этого я и ожидала. Зачем же согласилась прийти? Я прекрасно могу учить Сэм в школе, хоть это и тяжело, только не дома, потому что так я чувствую… не знаю… будто контролирую ситуацию. Здесь такого не будет.

Но уже слишком поздно. Папа подъезжает к воротам металлоискателя и нажимает кнопку.

– Да? – механический голос.

– Такси с Авой Николлс.

Недолгое молчание, затем ворота медленно открываются. У маленькой будки караульного помещения стоят два охранника, оба вооружены. Так охраняют все большие дома или только дома политиков?

Нас пропускают к следующим воротам. Охранник стучит в мое окно и требует удостоверение личности. Он изучает документ, оглядывает меня и, наконец, кивает. Затем говорит что-то в микрофон наушников.

Мы ждем, но следующие ворота не открывают. Вместо этого распахивается маленькая дверца рядом с ними, и выходит женщина.

– Кажется, в святая святых мне хода нет, – замечает папа с ноткой раздражения в голосе. – Иди.

Я делаю глубокий вдох, открываю дверь и выбираюсь навстречу женщине.

– Здравствуй. Ава? Меня зовут Пенни. – Она улыбается – Я тебя провожу.

В руках у нее плата за такси, и я вижу, что папа собирается отказаться, но сумма внушительная.

Я возвращаюсь в машину за пальто и книгами и шепчу:

– Может, стоит принять? Другому таксисту ведь тоже заплатили бы.

Деньги папа взял, но с явной неохотой. Такие места и такие моменты, когда становится очевидна наша бедность, ожесточают его, напоминают, чего мы лишились, когда закрыли его кафедру в университете. Классическое образование не оправдывало своей стоимости и оказалось не у дел, а ученая степень папы за ночь стала бесполезна.

– Позвони, как закончишь, – попросил он и помахал с невозмутимым лицом.

Я развернулась и последовала за Пенни сквозь следующие ворота.

Кажется, ее ничем из себя не выведешь – видимо, из тех людей, которые замечают таксистов, лишь когда хотят оспорить выбранный ими маршрут. Мои джинсы и кофту с длинным рукавом она оглядела неодобрительно, очевидно, я тоже пришлась ей не по вкусу. Мы не вошли через главный вход, а прошли по дорожке к черному.

– Секунду, – говорит Пенни и через внутренний телефон сообщает: – Саманта, пришла Ава.

– Проведи ее наверх, пожалуйста, – произносит голос Сэм.

– Сюда, – говорит Пенни.

Мы проходим через дверь, минуем коридор и поднимаемся по лестнице. На верхней площадке я оглядываюсь и вижу изысканную извилистую лестницу, которая, очевидно, ведет к главному входу. Мы поднимаемся по другой лестнице, идем по коридору мимо бесчисленного количества дверей. Внутри дом выглядит даже больше, чем кажется снаружи. Высокие потолки, картины на стенах, явно дорогие и подлинные. Такое чувство, будто я попала в музей. Не очень-то подходит для жизни – нет ощущения, что ты оказался дома.

Мы заворачиваем за угол и видим Сэм, которая идет нам навстречу.

– Привет, – говорит она. – Спасибо, Пенни. Дальше я сама. Можешь послать чай в мою мастерскую?

– Разумеется.

Сэм тоже в джинсах, но хоть они и поношенные, сидят как влитые – обтягивают не слишком плотно и вид имеют явно дизайнерский. Простая красная рубашка сползла с плеча, будто Сэм только что торопливо ее накинула. Немногие шестиклассницы, и я среди них, с сожалением отказались от школьной формы – стипендиатам ее обычно выдают, и это помогает не выделяться. А Сэм? Даже форма сидит на ней с непринужденной легкостью, и это в школе, где большинство для этого прилагает огромные усилия. Сегодня на ней тоже нет ни макияжа, ни украшений. Она не старается выглядеть изумительно, а просто… выглядит, и это еще более неловко.

– Что? – спрашивает она и одергивает рубашку.

Я что, пялюсь?

– Прости. – Я оглядываюсь. – Дом меня немного ошеломил.

– Большой. Но почти необитаемый, – говорит Сэм. – Могу устроить экскурсию, если хочешь.

Ей явно не хочется, поэтому, вопреки любопытству, я качаю головой.

– Покажу тебе свой укромный уголок, – говорит она, и мы идем. Придержав дверь, она замечает мою ношу. – Многовато книг.

– Учителя сказали, что ты отстаешь по многим предметам.

– Весело. – Мы минуем коридор и останавливаемся у другой двери. – Моя комната.

Это оказалась огромная спальня: кровать, письменный стол, книжные полки, шкафы, даже диван. А в конце – еще две двери. Одна, наверное, ведет в ванную. Мы подходим ко второй. Должно быть, за ней и есть мастерская. На двери знак «Не входить» с пугающе правдоподобным черепом.

А дальше – радостный беспорядок. Сквозь окно во всю стену комнату заливает свет даже в такой пасмурный день, как сегодня. Другие стены расписаны сценами, кажется, из «Властелина колец» и «Гарри Поттера», а все остальные поверхности покрыты блокнотными листками. Повсюду столы, заваленные рисовальными принадлежностями, красками и кистями. В центре комнаты стоит почти пустой стол, Сэм сдвигает вещи и разрешает мне разложить учебники.

– Это ты сделала? А стены?

Она переминается с ноги на ногу: неужели смутилась?

– Ага. Было время, когда мне не хватало бумаги и холста. Давно хочу закрасить, но все руки не доходят.

– Но ведь красиво!

Я оставляю книги на столе и брожу от рисунка к рисунку.

В дверь постучали, и Сэм отлучилась. Вернулась она с подносом.

– Сюда никому нельзя. Эта комната не для учебы, здесь хороший свет для рисования. Вот почему ты тут. Твой портрет вчера я так и не закончила, а сделка есть сделка. Не знаю, зачем ты все это притащила. – Она поморщилась, недовольно глянув на учебники, и поставила рядом с ними поднос с чаем.

Она ведь шутит. Правда же? На крючок меня не подцепишь.

– Свой рисунок я закончила и не виновата, что ты такая медлительная.

– Ты его принесла?

– Да. Но не покажу, пока не увижу твой.

– Справедливо. Но его надо закончить. Хочешь чаю?

На подносе лежат печенье, пирожные и булочки.

– Это все нам?

– Повар думает, что мне не мешает поправиться. А мама – что похудеть, но ее сегодня нет. – Она закатила глаза.

– По-моему, все и так хорошо.

Сэм пожала плечами.

– Я ем что хочу, пока они не видят. Поэтому не стесняйся – на кухне умрут от счастья, когда увидят пустой поднос.

Я взяла булочку с кремом и вареньем – вкуснотища.

– Что с тобой было вчера? – спрашивает Сэм, покусывая печенье. – Зря отказалась ехать с нами.

– Наверное, – соглашаюсь я. – Папа тоже не обрадовался. Ничего страшного. Он приехал и забрал меня.

– Мы отъехали, и почти сразу раздались выстрелы. Где-то возле тебя?

– Неподалеку, думаю. Я пошла в другую сторону, так что почти ничего не видела – только как пара полицейских машин пронеслась мимо. Сегодня в новостях лишь об этом и говорят: удалось предотвратить запланированные атаки.

Сэм кивнула.

– Папа рассказал мне вчера. Он вернулся домой радостный, сказал, что скоро всех нарушителей выследят и арестуют. Уже, если верить утренним новостям.

Она произнесла это и потупилась, будто раздумывая над чем-то.

– Если верить новостям? Есть другие сведения?

– Всегда есть. – Она пожала плечами. – Но мне ничего не известно. Папа рассказывает только то, что через пять минут попадет в заголовки. Кстати, о папах. Тебя подвез твой?

Я кивнула.

– Надо было сказать! Я бы его пригласила. Хотя у Пенни глаза бы на лоб полезли, узнай она, что твой отец… – Она оборвала себя и явно смутилась.

– Что? Что мой папа – таксист?

– Извини. Я не хотела.

– Все нормально. Не важно, – ответила я, но соврала. Дело в том, чем он занимается, или в том, что Сэм понимает, как это воспримут люди? Наверное, все сразу. Не знаю даже, что меня больше беспокоит. И я перевожу тему: – Кто такая Пенни?

– Вроде помощницы экономки. Она нормальная, но приставучая.

– Итак, подсчитаем: два охранника у ворот, повар, помощница экономки – значит, есть и сама экономка, – ты, твои родители.

– Ага. А еще команда садовников. Горничные. Водители. И приходящие охранники – количество зависит от того, что происходит. Отсюда почти невозможно выскользнуть незаметно.

– Почти?

Она усмехается, но больше тему не развивает.

– Ты наелась?

Я киваю. Она относит поднос и возвращается.

– Ладно. – Она оглядывается и подтаскивает стул поближе к окну. – Садись.

Я подчиняюсь, и она устанавливает рядом небольшой мольберт.

– Я не против, но только если потом мы сделаем задания, – говорю.

– Конечно. Обязательно. Но после моя очередь выбирать, чем мы займемся.

– Твои родители считают, что платят мне за то, что я тебя учу, а не за то, что отвлекаю.

– Чушь. Маме вообще это не интересно, к тому же она ушла в салон. А папа целый день проведет в Вестминстере. Больше сюда никто не ходит, значит, никто и не узнает. А теперь помолчи.

Она напряженно кривится.

– Чуть поверни голову налево. Нет, слишком далеко.

Я поворачиваюсь вправо, но она качает головой и подходит.

Теплая ладонь легко касается щеки. Она выбирает нужное положение головы и отступает. Невесомо касается подбородка, обращая мое лицо еще больше к свету.

И вновь отклоняется.

– Вот. А теперь постарайся не шевелиться.

Она садится на табурет у мольберта, берет в руки карандаш и внимательно изучает меня, но при этом будто смотрит сквозь. Что видит она в моих чертах: линии, тени – знаки на бумаге?

Я не шевелюсь и даже дышать, кажется, забываю. Голова кружится, и я каменею, будто под воздействием чар. И леденею внутри так, что уже, наверное, не оттаять.

15. Сэм

Ава – хорошая модель. Она послушно сидит без движения, обратив лицо к свету под лучшим углом.

И все же я не могу передать глаза так, как хочу. Совсем не могу прочесть их выражение.

Наконец я вздыхаю и открепляю блокнот от мольберта. Раздается шлепок, и Ава вздрагивает, глубоко вдыхает. Разминает плечи и бросает взгляд на часы. Глаза округляются.

– Ты только взгляни на время! Срочно за работу!

Я смотрю ей за спину, где висят настенные часы, и тоже удивляюсь: пролетело два часа. Если погружаюсь в рисунок, перестаю замечать время.

– Прости, что заставила тебя так долго сидеть без движения, – извиняюсь я. – Надо было попросить перерыв.

Она пожимает плечами.

– Я и не заметила. Наверное, уснула с открытыми глазами. Плохо спала вчера.

– И я. Что-нибудь снилось?

– Вчера или сейчас?

– Сейчас.

Беглая улыбка.

– Не помню, – отвечает Ава, но я не верю. – Можно посмотреть?

– Пожалуй. Мне не нравится, как вышло.

Она подходит, смотрит на рисунок и открывает рот от изумления.

– Ничего себе! Да это же я!

Я перевожу взгляд с нарисованной Авы на живую и понимаю ее восторг. Я сохранила точность деталей, но вовсе не такой я хотела ее передать.

– Почему тебе не нравится?

– Сложно объяснить. Похоже на тебя, отражает внешне. Но внутренне не передает.

– Не понимаю. Мне кажется, вышло изумительно. – Она возвращается к книгам, вытаскивает листок бумаги и, помахав им, говорит: – Теперь я покажу тебе, что такое «не получилось».

Я беру рисунок.

Это мои глаза, но изображены по отдельности. Один смотрит направо, а другой, полускрытый ресницами, – вниз. Пропорции и впрямь «гуляют», и, в отличие от моих рисунков, реальность отображена лишь отдаленно, но выглядит интересно.

– Почему именно глаза?

Она пожимает плечами.

– Не знаю. Ты сказала выбрать часть лица, и мне понравились глаза.

– Скорее абстракция, чем рисунок, но если ты этого и добивалась, то неплохо. Если же хочешь получить более реалистичное изображение, думай о нем с точки зрения математики: дели на части. Тебе ведь нравится математика.

– Каким образом?

– На примере моего глаза: в какой части радужки находится зрачок? Нужно изучать детали и соблюдать пропорции.

– Или просто сказать, что это абстракция.

Я смеюсь.

– Именно. Хочешь поменяться?

– Правда? Я могу забрать свой портрет?

– Конечно. Забирай, я нарисую другой.

– Отдам папе. Спасибо.

– Держи. Давай подпишем свои рисунки. По-моему, так делают все художники.

Мы пишем инициалы под своими рисунками.

И она вновь принимается разглядывать свой портрет.

– Ты очень талантливая.

Я пожимаю плечами.

– Просто мне нравится рисовать. Всегда нравилось. Но это всего лишь вымысел. Ничего общего с… – я помолчала, – реальностью. – Я обвожу рукой комнату. – Конечно, все это – намеренная выдумка, но теперь мне хочется рисовать жизнь, только не выходит отображать ее так, как хочется.

– Если тебе скучно на обычных занятиях, почему не пытаешься уделять больше времени рисованию? Ты можешь добиться выдающихся успехов.

Я неуютно обхватила себя руками.

– А что, если я не хочу этого?

– Почему?

– Не все такие целеустремленные, как ты. Почему ты так стараешься в школе?

– Я хочу поступить в хороший университет, получить хорошую работу. Мне ничего не поднесут на блюдечке. – Она прикусила губу. – Прости, я не то имела в виду.

– Все нормально, – говорю я, но это не так: правда больно колет. – Но не все могут жить так увлеченно.

– Но ведь вся эта комната – доказательство твоего таланта. Совершенно ясно, что тебе нравится рисовать. Я видела тебя за работой: ты увлекаешься настолько, что забываешь о времени. Хочешь того или нет, но ты художник. Почему бы не стать великим?

Она говорит, и в глазах ее загорается нечто новое, именно этого не хватало моему рисунку, вот что я отчаянно пыталась ухватить, но, вероятнее всего, как и в прошлый раз, не успею я достать блокнот, оно исчезнет.

Я просто покачала головой.

– Слушай, я не могу связно объяснить, но не представляю для себя никакого «потом». Особенно в последнее время.

– И тебе хватает «сейчас»?

– Иногда, – отвечаю я, но говорю неправду и чувствую раздражение. Из-за нее я думаю о том, что все время пытаюсь гнать прочь.

Но не успела я ничего сказать – у Авы зазвонил телефон. Она достала его, но тут же зазвонил и мой.

16. Ава

– Привет, пап. Что случилось?

– Опять какая-то заварушка. Я собирался приехать и забрать тебя, но многие дороги перекрыты. Не смогу добраться.

– Что происходит? Ты в порядке?

– Что со мной будет? Понятия не имею, что происходит: по дорогам проехать нельзя, отрезаны целые районы, твой тоже.

Я глянула на Сэм. Она уже отключила телефон.

– Подожди, я узнаю, что происходит. Сэм?

– Звонил папин секретарь. Но он не знает, что конкретно произошло. По всему району люди собираются на улицах, мешают движению. Ты не сможешь выбраться – из предосторожности перекрыли многие выезды. Папа говорит, что тебе лучше остаться у нас, пока все не уляжется.

– Ты слышал? – спрашиваю я в трубку.

– Слышал.

– Кажется, я тут надолго.

– Обещай, что не поедешь одна домой. Если соберешься, предупреди меня.

– Обещаю, – говорю я и не собираюсь обманывать: вчерашние события потрясли меня. Не хочу дважды такое пережить.

Мы попрощались, и я взглянула на Сэм, пытаясь осознать: я что, правда тут остаюсь?

– Прости. Кажется, придется ждать, пока дороги откроют. Что происходит, как думаешь?

– Не знаю. Явно не то же, что вчера.

– Это точно твой папа подстроил, чтобы не выпускать репетитора из дома, пока ты не сдашь экзамены.

– Ха! С него станется. Но можешь спросить сама: он обещал приехать к ужину. Мамы не будет.

– Он сможет попасть домой?

– Очевидно, если очень захотеть, доберешься из Вестминстера сюда, но не более того. У него назначена встреча перед ужином, так что придется ехать домой.

– Ох, ладно, – мне стало неуютно. Ужин? В этом доме? С заместителем премьер-министра. И Сэм.

– Посмотрим, что там в новостях, – предлагает Сэм.

Мы возвращаемся в спальню. Сэм берет пульт и щелкает кнопкой – то, что я приняла за платяной шкаф, открывается, и появляется телевизор. Сэм устраивается на краешке кровати и указывает мне на стул.

– Готова? – Не дождавшись ответа, она наводит пульт и включает телевизор. Тут же запускается круглосуточный новостной канал.

– …срочное сообщение. В четыре часа состоится пресс-конференция с мэром Лондона и представителями полиции, с последующей прямой трансляцией обращения премьер-министра с Даунинг-стрит.

Я взглянула на часы на столе: 15:45.

А пока эфир заполняют сюжеты о вчерашних событиях: отключение электричества, ответные действия сил правопорядка. Полицейские рейды по домам в Лондоне, Бирмингеме, Манчестере, Глазго. Моментальные и решительные меры против А2. Но теперь добавились слухи о беспорядках в Лондоне в связи с рейдами, а также повсеместное перекрытие дорог.

Началась пресс-конференция: мэр кратко излагает события, о которых только что говорилось в новостях, особое внимание уделяя Лондону: места проведения рейдов, число арестов. Потом начались вопросы.

– Откуда полиции стало известно о планах А2?

– Мы не вправе разглашать секретные сведения, касающиеся безопасности. Этот успех доказывает, что жители Лондона могут доверять тем, кто их защищает.

– Как вы прокомментируете сообщения о применении полицией силы?

– К сожалению, безопасность города требует жестких мер. Мы не вправе рисковать и упустить террористов.

Но тут мэру что-то шепнули на ухо, и, не успел никто задать других вопросов, пресс-конференцию быстро свернули.

– Что-то они скрывают, – пробормотала Сэм. – Интересно что.

– Политики всегда что-то скрывают, – замечаю я, но тут понимаю, что это и отца ее касается. – Прости, я не…

– Все нормально. Вполне справедливо, – ответила она, но ей стало явно не по себе, как и мне, когда она говорила, что Пенни не одобрит моего отца.

– Иногда лучше скрыть.

– Необязательно.

На экране появляется дом 10 по Даунинг-стрит, и выходит премьер-министр Пауэлл. Она устало улыбается, костюм помят.

– Наш бесстрашный лидер, – произносит Сэм с явным сарказмом. – Хватит с меня. Ты не возражаешь?

Я качаю головой, и телевизор выключается. Премьер-министр исчезает, не сказав ни слова.

– Твой отец не любит Пауэлл? – спросила я. – Ведь он привел ее к власти.

– У меня и свое мнение есть, вообще-то.

– Прости, я не хотела…

– Расслабься. Я знаю. Просто больная тема – на людях приходится действовать единым фронтом. Но я не решаю за отца. Можешь сама спросить его о Пауэлл, если хочешь. Не знаю, хочет ли премьер что-то изменить, в итоге она не меняет ничего, правда? Человек она, может, и не плохой, но правитель – никудышный.

– Выборы в прошлом году кончились… неожиданно, да? Ты следила?

– Пришлось. Все здорово поволновались. Чуть не рехнулись, когда Партия закона и порядка Армстронга обошла остальные, но не получила абсолютного большинства. А потом все и вовсе перевернулось вверх тормашками, когда папина Партия свободы сформировала коалиционное правительство не с партией Армстронга, а с реформаторами.

– Нельзя предвидеть заранее, правда? Ты знала?

– Нет. Но отец кое-что сказал за день до того – ты же никому не расскажешь?

– Ну разумеется, – обещаю я.

– Он спросил: что лучше – сбежать в компании крыс или пойти на дно с кораблем?

– И кто есть кто?

– Не уточнял. Как бы то ни было, решение далось ему с трудом. В стране и без новых выборов хватало беспорядков и проблем, и пришлось решать на благо большинства, а не из собственных интересов.

Я с восторгом смотрю на Сэм, наблюдаю, как эмоции сменяются на ее лице. Я это просто обсуждала не раз, а она этим живет.

– Вы с отцом наверняка близки: твои глаза блестят, когда ты говоришь о нем.

– Правда? – Она смутилась. – Да, пожалуй, мы всегда были близки. Хотя раньше мы виделись чаще.

– Теперь, когда ты увидела, как обстоят дела с правительством, что ты выберешь? Сбежать с крысами или пойти на дно с кораблем?

Сэм усмехнулась.

– Разумеется, сбежать. Кому охота утонуть? Но что, если это просто уловка, крысы бегут с корабля и остаются на корабле, и что ни выберешь, все неверно, – глаза ее темны и не вяжутся с улыбкой. – Хватит политики. – Она тряхнула головой. – Я даже готова сделать домашнее задание.

– Прекрасно. Давай разберемся с естествознанием.

– Только если мы сможем делать то, что я хочу сегодня вечером.

– Что?

– Не скажу.

– Хорошо. Но я наверняка об этом пожалею.

17. Сэм

Вещи, которые я одолжила у мамы, преобразили Аву. Она отказывалась их надевать, пришлось показать, что эту одежду приготовили отдать на благотворительность. К тому же мои вещи ей не подойдут, а с мамой они примерно одного роста.

Я выбрала для нее черные брюки – слегка коротковаты, но сидят неплохо – и фиолетовый джемпер, подчеркивающий блеск темных волос.

Ава с неуверенностью разглядывает себя в зеркале.

– Не похожа на себя, – говорит она.

– Добро пожаловать в мою жизнь. Идем. Мамы нет, так что ужин будет на славу.

– Не думаю, что смогу много съесть в этих брюках.

– Кофта прикрывает живот, если нужно, просто расстегни пуговицу. Идем же.

Мы прошли по коридору, спустились по ступеням и вышли к главной лестнице.

– Какие перила! – восхищается Ава, поглаживая резное дерево.

– Хочешь скатиться? – предлагаю я, но тут внизу раздаются голоса. – Давай попозже. – И мы пешком спускаемся к главному входу.

– Привет, пап, – здороваюсь я. Рядом с ним стоит Астрид Коннор – а она что здесь делает? Она же из оппозиции.

– А, Саманта, – отвечает папа. – А это, должно быть, твой репетитор, Ава?

Я киваю, и они жмут руки.

Астрид, на лондонский манер, дважды целует меня, не касаясь щеки, и папа представляет ей Аву. Та с явным облегчением, что не пришлось целоваться, жмет руку. Наконец Астрид прощается.

– С ней ты и встречался? – спрашиваю я, когда за Астрид закрывается дверь.

– Она просто заглянула поболтать по-соседски. Живет неподалеку, – объяснил папа Аве. Это правда, но раньше добрососедские отношения ее не интересовали.

О чем они говорили? Она всегда вызывает во мне неуверенность. Мы со Стеллой, ее дочерью, ходим в одну школу, так что иногда пересекаемся с Астрид, а еще она на днях вызволила меня из Вестминстера, когда все меня бросили. Но зачем же она на самом деле приходила сегодня? Я не могу спросить у папы напрямую в присутствии Авы, да и он все равно не ответит.

Все вместе мы прошли в маленькую столовую. Такую «маленькую», что в ней поместятся десять человек. Нам накрыли за одним концом стола. Папа сел во главе, а мы с Авой – напротив друг друга.

– А вы двое чем занимались? – спрашивает папа.

– Уроки – закончили задание по естествознанию.

– И когда надо было сдать?

Я возвела глаза к потолку. «Надо было»…

– Сегодня, но школа не работает, так что все сдадут позже.

– И это отняло весь день?

– Вообще-то нет, но…

– Еще мы смотрели новости и говорили о прошлогодних выборах, – добавила Ава, и я обрадовалась, что она вмешалась. Не думаю, что папа обрадовался бы, узнай, сколько часов я рисовала. Врать я никогда не умела.

– Чудесно! Политические дебаты. Ты следила за выборами, Ава?

– Конечно. Столько всего было на кону.

– Немногие молодые люди проявляют такой интерес.

Ава прищурилась, выпрямилась и покачала головой.

– Вы ошибаетесь. Мы не голосуем, но вынуждены мириться с итогами.

– Что бы ты хотела изменить?

– Вернуться в Европу. Открыть границы. Вернуть Ирландию. Отменить экономические решения, которые привели к нынешнему положению. Увеличить финансирование на медицину, библиотеки, университеты и социальное обеспечение.

– О, – удивляется папа. – Хочешь добавить: вернуть монархию?

Ава пожимает плечами.

– Это меня не слишком волнует.

– А что до остального… Если следила за выборами, то знаешь, что моя партия придерживается той же позиции.

Я почувствовала себя зрителем теннисного матча – подать, отбить, снова подать.

– Значит, вы тоже миритесь с тем, что хотели бы изменить.

Папа искренне рассмеялся, и я поняла, что он от души наслаждается спором с Авой, и внутри шевельнулось чувство, похожее на зависть: он никогда не спрашивал моего мнения по этим вопросам.

Да и зачем? Я всегда на его стороне.

– Вы бы изменили ситуацию, если бы могли? – спрашивает Ава.

– Возможно. Но приходится разбираться с тем, что есть, а не фантазировать о том, что могло быть. В этом и разница между подростком в шестнадцать…

– Семнадцать.

– Пусть в семнадцать – и человеком, которого положение вынуждает принимать жизненно важные решения, а повлиять на ситуацию, которая привела к необходимости решений, он не может. Приходится пользоваться тем, что имеется.

– Например, формировать коалиционное правительство с реформаторами, несмотря на политические разногласия?

– Точно.

– А что вы думаете о нашем премьер-министре?

– А это я оставлю при себе.

И этим все сказано.

– А вы не думали, как могли бы сложиться события, если бы вы выбрали Партию закона и порядка Армстронга?

Папа удивленно усмехнулся. И до меня вдруг дошло: не затем ли приходила Астрид? Не об этом ли они говорили?

– Для человека свойственно сомневаться в своих решения, – наконец ответил папа. – И прежде всего я не политик, а человек.

Я нечаянно звякнула вилкой о тарелку, и папа обернулся, будто только вспомнил о моем существовании.

– И что же вы двое планируете на сегодня? Уроки?

– Пап! Я уже сделала английский, математику и естествознание на эту неделю. Школа точно завтра закрыта?

– Полагаю, что так.

– Значит, сегодня мы можем отдохнуть, – решила я. Шарлиз звала меня к себе, но я сомневалась. А тут вдруг резко решилась. – Мы идем к Шарлиз.

– Не думаю, что на улице безопасно.

– Это вопрос жизни и смерти!

– Что ж. В таком случае…

– Она живет всего лишь за углом. Мы можем поехать, если хочешь.

– Так будет лучше. Я договорюсь. На восемь?

– Да, хорошо.

18. Ава

Папа Сэм, сославшись на работу, не стал дожидаться пудинга. Глядя, как он идет к дверям, я вдруг подумала, что в личном общении он по-настоящему приятный человек. По телевизору об этом ни за что не догадаешься.

– У тебя классный папа, – замечаю я.

– Случается.

– Кажется, он не возражал, что я задаю так много вопросов – надеюсь, я не перегнула палку, – я внезапно забеспокоилась. – Но когда он заговорил о молодежи, я не смогла удержаться. Это не страшно?

– Поверь, Ава, он любит хороший спор – иначе зачем бы ушел в политику?

В словах угадывается раздражение, и я вдруг понимаю, что Сэм не принимала участия в разговоре. Наверное, почувствовала себя лишней.

– Тебе тоже стоило высказаться. При мне ты не стеснялась, почему сейчас промолчала?

– Он бы это оценил, пожалуй. Все в порядке, Ава. Ему не достался такой умный ребенок, как ты.

– Сэм! Перестань…

Дверь открылась, и я покачала головой, оборвав себя на полуслове. Внесли поднос со сладостями. Огромными кусками шоколадного торта.

– Мой любимый! Спасибо, – поблагодарила Сэм. – Можете отнести папе наверх вместе с чаем? И проверьте, заказал ли он машину для нас на восемь.

– Конечно, мисс.

Дверь закрылась, и Сэм откусила кусочек торта.

– Вкуснятина!

– Мы правда пойдем к Шарлиз?

– Ага.

– В смысле, к Шарлиз Лейтон?

К той самой, которая по популярности уступает разве что Сэм. Но Сэм куда приятнее Шарлиз. Такое слово к той вообще не применимо.

– Именно к ней.

– Слушай, она же твоя подруга, иди без меня. Я прекрасно проведу время за книгой. Необязательно брать меня с собой.

– Нет, обязательно. Я сделала естествознание, а мы договорились, что после я выберу нам занятие.

– Она знает, что я приду?

– Да, я предупредила.

– Она не возражает?

– Конечно же, нет.

– А что там за вопрос жизни и смерти?

– Никогда не угадаешь с Шарлиз. Будет жаловаться или на парней, или на сложности с выбором наряда. Можешь поучаствовать. – Она подмигнула, а я подумала, что она, наверное, не догадывается, как мало меня интересует то и другое.

Нам сообщили, что машина уже ждет.

Мы забрались в салон, проехали одни ворота, затем другие и выехали на дорогу. Водитель скоро повернул налево и миновал пару особняков – получилось не совсем «за углом», учитывая размер домов, но все же минутах в пяти ходьбы.

На въезде – камера. Ворота открываются, за ними – еще одни, и мы въезжаем во двор.

Дом Сэм даже меньше этого. Этот большой и более новый, современный. Водитель помогает нам выбраться.

– Когда возвращаетесь, мисс? – спрашивает он.

– Мы позвоним, – отвечает Сэм.

Главная дверь открывается.

– Сэм! – это Шарлиз, она обнимает Сэм. – А это Ава?

– Да. Привет.

– Входите. – Она буквально подпрыгивает от нетерпения, восторга и еще чего-то. Лицо Сэм принимает озадаченное выражение.

– Так в чем дело? – спрашивает Сэм.

– Ничего такого, правда. Просто хотела убедиться, что ты приедешь.

– Зачем?

– Идем же. – Шарлиз берет Сэм под руку и тянет по длинному коридору к двери. Оттуда доносятся смех и голоса – не мы одни прорвались за оцепление, или же все ее друзья попросту живут рядом.

За дверью оказалась огромная комната. Здесь повсюду были диваны, укромные уголки, столы со стульями, а в дальнем конце за барной стойкой стоял бармен. Собралось много народу, парней и девушек, некоторых я даже видела в школе. Но Сэм сразу выделяет взглядом одного парня: он развалился на диване в компании девочек, которые смотрят на него с жадным вниманием.

– Здесь Лукас? – удивляется она и, взглянув на Шарлиз, качает головой. – Что ты наделала?

Шарлиз смеется.

– В смысле «Ромео»? Просто скажи «спасибо».

– Шарлиз!

Лукас (видимо, это он) поднимается и подходит к нам. Высокий кудрявый парень, и мне кажется, будто я его где-то видела, хотя мы точно не встречались. «Ромео», сказала Шарлиз. Ах да. Вот почему он показался знакомым. Это его Сэм рисовала. Но то была намеренная карикатура, а живой Лукас воплощал почти идеального Ромео. Шарлиз наверняка видела рисунок Сэм и провела параллели.

Лукас улыбается одной Сэм, а она краснеет и стесняется. Он подходит вплотную, и она смотрит ему в глаза.

Ага, понятно. Значит, вот в чем дело.

Они хорошо смотрятся вместе: оба привлекательные, брюнет и блондинка.

Шарлиз берет меня под руку и, сказав, что просто обязана представить всем, уводит прочь, оставляя Лукаса и Сэм наедине.

Я послушно следую за ней, отвечаю, когда ко мне обращаются, стараюсь влиться в общение, но осознаю, что это место и эти люди мне чужие.

Хотя нет, все наоборот, верно? Это я чужая для них. Странная. И теперь, среди толпы, я чувствую себя еще более одинокой.

19. Сэм

– Я рад, что ты пришла, – говорит Лукас. – Надеялся вновь увидеться.

Я вижу, как уходят Шарлиз с Авой, и не могу подобрать слов.

– Это и есть твой репетитор? Та девушка, с которой ты пришла.

– Ава? Да, она помогает мне. Я отстаю по всем предметам, кроме рисования. Но Ава – друг, – говорю я и понимаю, что это правда. Не стоило ее заставлять приходить сюда сегодня: ей здесь будет не по душе. Да и мне тоже.

– Шарлиз показала мне твои рисунки. У тебя и правда талант.

Я напрягаю память. О каких рисунках идет речь? И внутри все сжимается. Платья. Она описывала, а я рисовала для портнихи.

Качаю головой.

– Это правда. Тебе не удалось переговорить с моим дядей на благотворительном ужине? Хочешь с ним встретиться? Посмотришь мастерскую, увидишь, что он сейчас вытворяет с краской.

Сначала я прихожу в восторг: «Ого! Попасть в мастерскую настоящего художника!» Но потом тяжело вздыхаю.

– Мне нелегко куда-то выбраться: вся эта суета с охраной и прочим. Ему вряд ли понравится.

– Хочешь выпить?

– Нет, больше никакого шампанского.

Хотя оно могло бы помочь не чувствовать себя социально не приспособленным существом.

Лукас ухмыльнулся.

– Понял. Что-нибудь безалкогольное?

– Давай. Имбирный эль.

Он отходит к бару, а я оглядываюсь в поисках Авы и нахожу ее на диване возле Энджи. Неплохой выбор – Энджи более дружелюбна к чужакам, чем остальные. Я направляюсь к ним.

– Потрясающий, – вздыхает Энджи.

Мне становится неловко.

– Нормальный. Не совсем в моем вкусе, так что можешь забирать, если хочешь.

– Шарлиз оторвет мне голову: ей столько пришлось сделать, чтобы вас свести.

– Кто он? – спрашивает Ава, но ответить я не успеваю – подходит Лукас с бокалом. Но тут же уходит, чтобы принести выпить девочкам.

– Почему Шарлиз пытается меня с кем-то свести? – спрашиваю я у Энджи.

– Она считает, что, как подруга, обязана найти тебе принца и наконец растопить сердце Снежной королевы.

– Ха, – кисло выдавила я и вновь почувствовала себя не в своей тарелке, что бывало всякий раз, когда поднимали такую тему. Мне еще просто не встретился парень, который вызвал бы подобные чувства. Да и вряд ли встретится. Но признаться в этом – все равно что бросить подругам вызов.

Энджи кинула взгляд в сторону двери.

– А вот и Рут, наконец-то, – произнесла она и исчезла, оставив нас с Авой, но сказать я ничего не успела – вернулся Лукас с минеральной водой.

Мы чокнулись с Авой бокалами, и я, обернувшись к Лукасу, сказала:

– Прости, тусовщицы из нас не очень. Поищи компанию поинтереснее.

– Ни за что. – Лукас сел на диван.

– Ава как раз спрашивала, кто ты такой. Я мало что знаю, может, сам расскажешь?

– Кто я? Ох. В отвлеченном или приземленном смысле? Я – Лукас-как-его-там.

Он усмехается.

– Ха!

– Я познакомился с Сэм на благотворительном вечере и напоил ее шампанским.

– Вот почему у тебя тогда болела голова, – догадалась Ава.

– Именно, – киваю я.

– Больше нечего рассказывать, – признается Лукас. – Перешел в шестой класс «Ист Лондон Колледж».

– Далековато отсюда, – заметила Ава. – Ты живешь в том районе?

– Да.

– Как же ты сюда попал? Ведь большинство дорог перекрыто, – удивляюсь я.

– Сначала ехал на автобусе докуда смог, а потом шел пешком.

– Долго же пришлось идти, учитывая, сколько дорог перекрыто.

– Шарлиз сказала, что вопрос жизни и смерти и я обязан прийти. – Лукас ухмыльнулся. – Я знаю, Сэм, что тебе не по душе сводничество. Мне тоже. Давай просто дружить, пусть позлится.

Я с облегчением улыбнулась.

– Думаю, с этим я справлюсь. Скажи, ты ведь был на улице, как там обстановка?

– Моросит. Молодая луна. Недовольство нарастает. Полиция ворвалась не в тот дом: мальчик побежал, и ему выстрелили в спину. Сейчас он в больнице.

– Что? – холодею от ужаса. – Хочешь сказать, они ошиблись? Выбрали не тот дом?

– Именно. Промахнулись на один.

– Но почему тогда этого не показали по новостям? – спрашивает Ава.

– А ты как думаешь? Власти все отрицают – утверждают, что семья, проживающая в этом доме, связана с А2. Чушь собачья.

– Откуда тебе все это известно?

Он вдруг стал страшно серьезным.

– Потому что я знаком с ним. С этим парнем. Мы друзья.

20. Ава

Мы вернулись к Сэм чуть за полночь.

Прошли парадным входом и стали подниматься по лестнице, но тут позади в окнах блеснул свет фар.

Сэм замерла и обернулась.

– Интересно, кто из родителей сегодня допоздна задержался?

Мы спустились в холл как раз вовремя – дверь открылась, и вошла мама Сэм.

Любопытно было увидеть ее вживую. Она часто по той или иной причине мелькает в прессе – прическа, платье, посещение мероприятия, – и вживую она выглядит еще красивее. Даже обворожительно в длинном платье и с гладко зачесанными наверх волосами. На шее, в ушах и волосах поблескивают бриллианты, по всей видимости настоящие. Сэм очень похожа на маму, только пониже ростом. И выглядят они почти ровесницами. Как будто сестры.

– Саманта, дорогая. – Миссис Грегори берет дочь за руки и целует, не касаясь щеки. – Представь мне свою подругу.

– Это Ава. Помнишь, я писала, что она поживет у нас? Она мой репетитор. Ей пришлось остаться, потому что все дороги перекрыты.

– Разумеется. Рада знакомству, Ава, – говорит миссис Грегори с улыбкой. И тоже целует меня, овевая ароматом духов. – Чем вы сегодня занимались, девочки? Почему еще не спите?

– Ждали тебя, разумеется, – отвечает Сэм и напускает на себя шутливо-строгий вид. – Который, по-твоему, час?

Зазвенел смех.

– Нас не выпускали из Альберт-холла. Не разрешали покинуть зал, пока не очистили дороги – какая суета. Ступай в кровать, детка. – Она гладит Сэм по щеке, и на меня наваливается тоска по материнской ласке.

Мы вместе поднимается по лестнице, но на нижней площадке, пожелав спокойной ночи, расходимся с миссис Грегори.

– Пенни сказала, что постелила тебе в гостевой комнате напротив моей, – сказала Сэм. – Там уже есть одежда, полотенца и прочее. Комната с ванной. – Мы прошли по коридору. – Вот, – дверь открылась, и щелкнул выключатель.

Комната не уступает по размерам спальне Сэм, только выглядит не такой обжитой – грандиозные апартаменты, которые скорее напоминают отель и могут, вероятно, вместить всю нашу двухкомнатную квартиру, да еще и место останется.

– Нравится? – спрашивает Сэм.

– Более чем. Спасибо.

Сэм замешкалась в дверях.

– Ты устала?

Я пожимаю плечами.

– Наверное, но не уверена, что сразу усну.

– И я. Давай поговорим?

Она приглашает меня в свою спальню. На столике у дивана ждет поднос с попкорном, чипсами и газировкой. И шоколадным тортом.

– М-м-м, полуночный пир! – радуется Сэм. – Повар наверняка умеет читать мысли.

Она насыпала попкорн в миску и жестом позвала меня сесть рядом.

– Ну и денек.

– Точно.

– Думаешь, Лукас сказал правду про своего друга?

– Не удивлюсь. Ошибки случаются, но такие ошибки… – Я передернула плечами. – Ответственные должны понести справедливое наказание, а не прикрываться ложью. – Я нахмурилась. – Но все же это странно.

– Что?

– Если друг Лукаса в больнице, то что он сам делал на вечеринке?

Сэм задумчиво склонила голову.

– Не знаю, – наконец сказала она. – Он не выглядел расстроенным, хотя, может, просто старается не думать об этом.

– Возможно, – это я способна понять. Самые тяжелые мысли я запираю внутри, не выпускаю. Но если так, зачем вообще об этом упоминать? Странно все это.

Некоторое время мы молча жуем, и, несмотря на темы, которые мы обсуждаем, я чувствую себя уютно и тепло рядом с Сэм в одежде ее мамы.

– У тебя очень красивая мама, – заметила я.

– Ха! Ну еще бы. Хорошо выглядеть – ее работа.

– Сэм!

– Правда. Больше ее ничего не интересует.

– Ты не должна так говорить о своей маме.

– Я ее, в отличие от тебя, хорошо знаю.

– Ты права. Но уверена, что она о тебе заботится. И у тебя хотя бы есть мама.

В резко наступившей тишине медленно оседало осознание сказанного.

– Прости, – пробормотала Сэм. – Я не знала. Что с ней случилось?

– Она ушла. Шесть лет назад, когда границы закрыли. Она из Швеции, решила вернуться назад, а не оказаться здесь взаперти. Решила оставить нас.

– Ужасно. Прости. От нее ничего не слышно с тех пор?

– Ничего. Ни одного электронного письма.

– Ох, Ава, – в глазах Сэм светится сочувствие, она тянется ко мне, и мы сплетаем пальцы.

– Хуже всего неизвестность. Все ли с ней в порядке? Может, что-то случилось и потому она не пишет? Как-то так. – Она пожала плечами. – Иногда я даже желаю, чтобы с ней что-то случилось. По крайней мере, это объясняет ее молчание. Но за такие мысли я себя ненавижу.

– Этот день назвали Днем расставаний: уехать или остаться – решай сейчас. Много людей пострадало.

– Сколько семей вроде моей раскололось. Но ей незачем было уходить. Ее не вынуждало незнание языка – она прекрасно говорила по-английски. Просто решила оставить нас с отцом.

– Какой она была?

– Милой. В голове не укладывается. В моих воспоминаниях живет теплая, удивительная женщина, которая заботится обо мне, поет песни и любит – такой и должна быть мать. И поэтому я не понимаю. И никогда не пойму. – Я склоняю голову к плечу и, глядя на Сэм, признаюсь: – Я редко рассказываю о маме.

И это правда. Почему же открылась Сэм?

Сэм во многом разрушила мои ожидания. Сначала я стеснялась в ее обществе, но потом разглядела за внешностью настоящую Сэм. На самом деле она забавная, талантливая и добрая.

Она выпустила мою руку и потянулась за куском шоколадного торта. Мы отдалились всего лишь на какие-нибудь пару дюймов, но преодолеть это расстояние невозможно.

Остается надеяться, что она не разглядела, как я тянулась к ней и в то же время жаждала оказаться подальше, как хотела ее презирать. Не вышло, и все еще больше запуталось.

Она заговорила о Лукасе и призналась, что рисовала Ромео с него.

– Это твой настоящий Ромео? – Я подтруниваю над ней, но в то же время хочу услышать ответ.

Она качает головой, но я понимаю, что он занимает ее мысли.

Я улыбаюсь. Мне радостно и вместе с тем грустно. Я рада, что она доверяет мне и дружит со мной, – рядом с ней я не чувствую себя одинокой. Но в то же время мне грустно.

21. Сэм

На следующий день я смотрю, как исчезает за воротами такси Авы. Полиция уладила ситуацию на дорогах, и она вернулась домой.

Почти всю ночь, много часов подряд, мы проболтали. И с трудом встали к ланчу.

Хоть мы и знакомы недавно, я отчего-то ей доверяю. И я была собой: говорила что думаю, не скрывала чувств и не взвешивала каждое слово. Я ощущала себя освобожденной… если можно так сказать. И я уже ждала новой встречи.

Грустно было узнать о ее маме, поэтому я решила помочь.

Вечером, я постучала к папе в кабинет.

– Входите.

Я приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

– Здравствуй, Саманта. – Он сгорбился за столом, хмуро сдвинув брови – явно устал и напряжен. Не лучшее время для просьбы, и я неуверенно отступила.

– Все хорошо, входи, – подбодрил папа. – Мне не помешает перерыв.

– Как скажешь. Хочешь чаю?

– Неплохая мысль.

– Закажем или сделаем?

– Сами справимся. – Он встает, и мы идем в маленькую кухню. Я ставлю чайник.

– Что-то случилось?

– Как обычно. Не волнуйся.

– Ты всегда так говоришь.

– А ты всегда много волнуешься.

– Ха. – Я разлила чай по кружкам и вспомнила, о чем еще хотела спросить. – Это как-то связано со вчерашним визитом Астрид Коннор?

Он помедлил с ответом, помешивая молоко.

– Без комментариев.

Я закатила глаза. Обычно я отступала, но не в этот раз – любопытство победило.

– Не каждый день заместитель премьер-министра встречается с известным представителем оппозиции. Решила на ходу переобуться?

– Без комментариев.

Я внимательно его разглядываю.

– Нет, дело точно не в этом. Хм.

– Будто на «Время вопросов» попал. Дурное влияние Авы? Откуда такой внезапный интерес к политике?

Меня задели такие слова.

– Ничего внезапного – наследственная тяга.

– Не лезь в это, Сэм. Политика – это грязь.

– Значит, ты думаешь, мне это не по зубам?

– Просто пытаюсь тебя защитить. Мне нужно работать. Ты что-то хотела?

– Вообще-то хотела просить об одолжении для Авы.

– Каком?

– Ее мама уехала в Швецию в День расставаний, и с тех пор о ней ничего не слышно.

Папа покачал головой.

– Бедная девочка.

– Ава считает, что в отъезде не было смысла. Будто за этим что-то кроется. И дело тут не в законе против всего неанглийского. Ава говорит, ее мама хорошо владела английским.

– И ты просишь меня узнать что-нибудь?

– Да. Поможешь?

Он поколебался, затем достал телефон из кармана.

– Напомни мне полное имя Авы.

– Ава Николлс. – Папа сделал заметку в блокноте. – Спасибо, пап.

– Ничего не обещаю, может, и выяснять нечего. А теперь иди спать. Завтра в школу.

Я улеглась в кровать и стала таращиться в потолок в ожидании сна. Вчера засиделась допоздна, сегодня проспала полдня – кажется, мои биологические часы сбились.

А еще меня кое-что беспокоило. Почему меня так разозлил разговор об Астрид?

Папа не слушает – вот почему. Не понимает, что я чем-то интересуюсь и имею свое мнение. Вчера за ужином он совсем не так вел себя с Авой. Может быть, это просто дань вежливости и желание заполучить будущего избирателя, но дело вряд ли только в этом. У него сложился идеальный образ дочери, которому я должна соответствовать и от которого не смею отступать – отвратительно. Я никогда не выходила за рамки и делала, что велят. Неужели он уже не примет другую дочь?

Наконец я задремала. В голове мелькали обрывки прошедшего дня – Ава, Лукас, – но тут на столе завибрировал телефон. Кто-то звонит?

Я велела себе не обращать внимания, но, увы, сон уже ускользнул. Придется ответить. Я нашарила телефон, полагая, что звонок уже перешел в голосовую почту, нажала «Ответить» и только после поняла, что номер незнакомый. В полночь?

– Да?

– Сэм? Это Лукас.

– А, привет.

– Шарлиз дала твой номер. Прости, что так поздно.

Голос звучит странно, непривычно… прерывается от волнения.

– Что-то случилось?

– Да. Наверное, не стоило звонить. Не знаю, зачем я это сделал. Ты спрашивала о том, что вчера случилось… и…

– Просто скажи. В чем дело?

– Мой друг, о котором я тебе говорил.

– Которому выстрелили в спину?

– Да. Его зовут… звали… Кензи. Он умер в больнице.

22. Ава

По дороге я вновь читаю сообщение Сэм.

Надо поговорить. В библиотеке, в обед. Ты умеешь хранить секреты?

Когда я пришла, она сидела на стуле и притворялась, что читает. Держа книгу вверх тормашками.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Она утягивает меня в дальний угол библиотеки и проверяет проходы между книжными полками – никого.

– Помнишь друга Лукаса, которого застрелили? Умер вчера.

Я смотрю на нее сперва с изумлением, а потом с подозрением. К чему все это?

– Друзья и семья сегодня собираются устроить протест – скорее даже пикет. Лукас участвует. Просит меня тоже пойти.

– И что ты думаешь?

– Не знаю.

– В чем суть?

– Возьмутся за руки и растянутся на милю в районе Боу, неподалеку от дома Кензи. Участвуют разные группы – они требуют мира, ответов и чтобы пришел конец насилию, – взгляд полон решимости, голос звучит увлеченно, живо, раньше я ее такой не видела.

– Ты хочешь пойти.

– Хочу. Но боюсь. Придется ускользнуть от охраны – это легко сделать в школе. Но папа… – Она качает головой. – Как думаешь, что мне делать?

Я медлю с ответом. Лучше сказать: не ходи, не рискуй. Но ведь не этого она сейчас хочет.

– Хорошенько подумай. Ты недавно говорила, что имеешь право на собственное мнение. Так и есть. Но одно дело говорить и думать, а другое – делать то, что может отразиться на твоем отце.

– В кои-то веки его это не касается. Мне хочется сделать это. Я хочу принять участие в том, что происходит снаружи.

Ей это действительно нужно. Я вижу, но внутри все обрывается: а если с ней что-нибудь случится?

– Я пойду с тобой, не против? – слова вырвались, не успела я их осознать. Дело может принять серьезный оборот: если в школе узнают о моем участии в чем-то недозволенном, то лишат стипендии. Я уже готова отказаться.

– Ты правда мне поможешь?

Глаза Сэм сияют, и сомнения исчезают.

– Конечно, – говорю я.

– Спасибо!

23. Сэм

Все проще простого. У всех шестиклассников есть код от черного входа. После уроков мы задержались на дополнительные занятия, но через полчаса уже ускользнули. Я отослала водителя, сказав, что поеду с Шарлиз и останусь у нее после школы. Если ей позвонят с расспросами, она меня прикроет – я сказала, что встречаюсь с Лукасом. И не обманула, но заниматься мы будем вовсе не тем, о чем она думает.

Я знаю, что мой поступок может отразиться на папе, но сегодня я – это я, а не его дочь, поэтому меня не должны узнать. Ава помогла мне замаскироваться: позаимствовала в театральном кружке очки с прозрачными стеклами, спрятала мои волосы под шарф и заставила сменить форму на джинсы и уродливый черный джемпер, забытый кем-то. Он оказался слишком велик и так отличался от привычных вещей, что меня и мама бы не узнала.

Мы идем по улице. Смеркается. Внутри все бурлит. Вот что чувствуешь, когда можешь самостоятельно ходить по улице в любое время. В свете фонарей ветер гоняет по дорогам поздние осенние листья, оранжевые и красные.

– Ты уверена? – спрашивает Ава.

– Да. А ты? Можешь не ходить. Я и одна не пропаду, – вру я, но тут ближайший фонарь мигает и гаснет. Накатывает непрошеный ужас. Я жмусь к Аве и вцепляюсь в ее руку. Другие фонари вверх по улице горят и разгоняют мрак, но, как ни убеждаю себя, не могу избавиться от страха. Я ускоряю шаг и тяну Аву за собой.

– Ты в порядке? – волнуется Ава.

– Нет. В смысле да, просто не люблю темноту, – признаюсь я.

Обычно я такого вслух не говорю. И, когда мы подходим к другому фонарю и дыхание выравнивается, я жалею о сказанном.

– Я заметила.

– Что?

– Что ты боишься темноты. Догадалась по твоему поведению, когда в школе отключили электричество.

Я удивлена. Она заметила? Мне казалось, я хорошо скрываю чувства – больше никто не обратил внимания.

– Да, наверное. Немного. Но это нестрашно. – Мы дошли до поворота оживленной дороги, залитой светом магазинов и ресторанов, и хватка страха ослабла.

– Почему? Есть какая-то причина или просто так?

Я помедлила и ответила коротко:

– В детстве меня надолго заперли в темноте. С тех пор я ее не люблю.

– Заперли? В смысле специально? Надеюсь, не твои родители?

– Ну, конечно же, нет. – Я вижу вопрос в ее взгляде, но не хочу вдаваться в подробности, точно не сейчас. – Слушай, это долгая история, оставим для другого раза, – говорю я и не верю, что другой раз наступит.

– Хорошо. Мы пришли, – сказала Ава.

Мы спускаемся в подземку, оставляем сумки на сканере, а сами проходим через рамочный металлоискатель.

У многих людей проездные, как у Авы, а мне приходится покупать билет. И то и другое нужно прикладывать к считывающему устройству. Вокруг полно людей.

Последний раз я ездила в метро пару лет назад, до выборов. Но и тогда меня сопровождали, и не один друг, как сейчас. Было это до того, как здесь ввели проверки, как в аэропортах.

Я с любопытством разглядываю людей вокруг, но Ава шепчет в самое ухо:

– Не пялься. Людям это не нравится.

Теперь я смотрю на свои туфли, стены и не могу решить, куда деть взгляд.

– Расслабься, – говорит Ава.

Пять станций, затем пересадка на другую линию. Я насчитываю еще шесть станций, потом мы сходим и поднимаемся по лестнице.

– Который час? – спрашивает Ава, и я смотрю на часы.

– Еще двадцать минут.

Мы выходим из подземки и идем по улице. Мне кажется или воздух буквально трещит от напряжения? Люди повсюду. В Лондоне так всегда? Не знаю.

Мы сворачиваем налево, где указал Лукас. Все рассчитано: сколько людей нужно, чтобы растянуться цепью от улицы до улицы, и мы часть этого – длинной людской реки, протянувшейся до Сент-Мэри-ле-Боу.

Я вижу Лукаса, прежде чем он замечает нас. Его трудно не заметить с таким ростом. Свет фонаря играет в его волосах. Мы подходим почти вплотную, когда он нас наконец замечает.

– Сэм? Не узнал тебя. Ты пришла! – Он поочередно обнимает меня и Аву. Я не против, но Аве явно не по себе, хотя она не говорит ни слова.

– Я же обещала.

– Знаю, но для тебя это наверняка не просто. Поэтому спасибо.

Вокруг снуют люди, будто случайные прохожие, но вот Лукас указывает нам место, и люди выстраиваются в ряд.

– Это моя сестра, Молли, – Лукас представляет девушку с темными, как и у него, волосами, – и мой младший братишка, Ники. Он должен был сидеть дома, но увязался за Молли, так что ничего не поделаешь. – Мальчик лет четырех или пяти посмотрел на меня и улыбнулся. У него светлые волосы, чуть темнее моих, но встречаются совсем белые пряди. – А это мой дядя, Гил, художник. Помнишь?

Время пришло.

Мы беремся за руки. Молли держит Ники, Лукас держит Ники и меня, я держу Аву, а Ава – меня и дядю Лукаса. Жители Лондона всех возрастов и цветов кожи, одетые бедно и богато, рука в руке растягиваются в бесконечную линию.

Машины тормозят, сигналят – цепь людей перекрывает движение.

– Получается! – восклицает Лукас. – Правда получается!

Люди прибавляются. Случайные прохожие или водители останавливаются, спрашивают, что происходит, и присоединяются или просто подбадривают.

И внутри зарождается чувство, которого я прежде не испытывала. Мы стоим вместе за мир, против насилия и требуем ответов от правительства.

Вниз по улице установили возвышение с микрофоном.

– Там родители Кензи, – объясняет Лукас. – Они ждут… а, вот и они.

Журналисты. Камеры. Лукас указывает на женщину с камерой: это его мама. Она тоже журналист.

Мама Кензи улыбается сквозь слезы. Папа вытягивает руку, и шум утихает.

– Это наш Лондон, – говорит он. – Мы хотим его вернуть. Мы собрались здесь, обычные люди, чтобы добиться одного – мира и безопасности для наших детей. Нас обвинили в связях с анархистами. Но вынуждены были отпустить благодаря доказательствам. Наш сын, наш мальчик… – Его голос дрогнул, он помолчал. – Кензи испугался и побежал, ему выстрелили в спину. Вчера он скончался. Мы хотим оплакать его мирно, без насилия.

И все плачут, не выпуская рук.

До чего же прекрасно!

Но в тот момент вмешалась полиция.

24. Ава

Оружие. У людей из толпы вокруг и из нашей цепочки. Будто специально ждали появления полиции. Яростные крики, и толпа устремляется на полицейских.

Только что родители Кензи призывали к миру и сейчас просят всех успокоиться, прекратить насилие, но их никто не слушает. Помост сбивают, и они пропадают из виду.

– Бегите! – кричит Лукас, и мы бежим: Сэм, Молли, Лукас с младшим братом на руках. Море людей не желает драться и пытается выбраться, но мы застряли между полицией, вооруженной дубинками и щитами, и теми, кто прятал оружие.

Молли ударили по голове, и она упала. Я поднимаю ее – она в крови. Где Сэм?

Сэм? Я зову ее. Лукаса и Сэм не видно.

Незнакомец хватает нас с Молли и тянет прочь, подальше от шума, стрельбы и хруста костей – удары так и сыплются на руки и головы. Мы втроем, Молли, я и незнакомый парень, вытащивший нас, ныряем в переулок, и все затихает.

– Где мои братья? – плачет Молли, а парень ее обнимает.

– Мы вытащим тебя отсюда, потом я вернусь и поищу их. Ты в порядке? В порядке? – повторяет он и, вопреки протестам, утягивает нас дальше. Дважды стучит, и дверь открывается.

– Заходите, живо, – велит добродушная женщина лет шестидесяти и цокает языком. Потом видит Молли, усаживает ее на стул и принимается стирать полотенцем кровь и слезы, струящиеся по ее лицу. Парень устремляется к двери, не слушая уговоров женщины.

Я следую за ним.

Я должна найти Сэм. Больше ничего сделать не могу.

Мы вновь попадаем в ночь.

25. Сэм

Всюду тела. Крики, вопли. В голову летит палка, но Лукас каким-то образом ее отклоняет, а я запинаюсь и падаю. Толпа уносит Лукаса. Я не могу подняться, пытаюсь, но меня сбивают снова и снова. Я отчаянно стараюсь встать, но тут меня хватают за плечо, вздергивают на ноги и тащат прочь, почти несут.

Мужчина, лет двадцати с небольшим, коротко стрижен, одет в простой темный костюм. Я его не знаю и безуспешно стараюсь вырваться из болезненной хватки. Полиция выпускает нас за ограждение, и он тащит меня, не останавливаясь. Наконец беспорядки остаются в стороне.

– Перестань вырываться, Саманта Грегори, – говорит мужчина. Он знает меня? От изумления я встаю как вкопанная.

– Кто вы?

Он не отвечает и открывает дверь машины.

– Садись. Отвезу тебя домой.

Я пристально на него смотрю и не двигаюсь с места. Тогда он лезет в карман за удостоверением.

Правительственным удостоверением. Агент Коулсон?

Я забираюсь в салон на заднее сиденье.

Меня трясет. Где Лукас? Ава? Ники? Молли? С ними все хорошо? А что с родителями Кензи?

Что случилось?

Слишком много вопросов и очень страшно. Я вынимаю из кармана телефон, но экран треснул и не реагирует на прикосновение. Наверное, разбила при падении.

Как агент Коулсон нашел меня?

А теперь он везет меня домой.

К папе.

26. Ава

Мы дошли до конца переулка, когда парень жестом велел остановиться. И достал телефон.

– Да? Лукас? Слава богу!

– Спроси, с ним ли Сэм, – прошу я.

– А Ники? А Сэм?.. Да. Хорошо. Сможешь добраться до моей тети? Молли досталось… Ладно. Пока. – Он отключается и кладет телефон обратно в карман.

– Ты Ава, да? – говорит наконец. – Подруга Сэм.

– Да?

– А я Джуро – парень Молли.

Я нетерпеливо киваю. Скорее, расскажи о Сэм! Вдруг накатывает страх – случилось худшее.

– Лукас видел, как Сэм вывели за полицейское оцепление – видимо, ее вытащил какой-то знакомый. Она в порядке. Ники тоже, он с Лукасом. Они свернули на боковую улицу, но ушли в другую сторону и сегодня сюда не вернутся.

Я испытала такое сильное облегчение, что ноги подкосились. Джуро подхватил меня под руку. Крики и топот приближались.

– Ого, пора сваливать.

И мы бежим.

27. Сэм

Папа пожимает агенту Коулсону руку.

– Спасибо. Я ваш должник, а долги я отдаю всегда.

– Не стоит беспокойства, сэр.

Дверь закрывается.

– Идем.

Одно слово, всего одно, но сколько в нем скрытой ярости. Меня ведут в кабинет.

– Саманта, о чем ты только думала?

Я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова: хочется так много рассказать, но я не знаю, с чего начать.

– Если бы этот агент не узнал тебя… боже мой. А если бы с тобой что-нибудь случилось… – И он крепко прижимает меня к себе.

Страх и трагические события ночи дают о себе знать, и я плачу, а папа гладит меня по голове. Он что… тоже плачет?

Я пытаюсь рассказать, почему пошла, ради чего все пережила, но он не слушает. Говорит, что понимает, что в молодости все совершают ошибки. Больше он такого не допустит. Меня не узнали только благодаря быстрой реакции Коулсона.

И мы забудем о случившемся.

Он отводит меня в комнату, велит ложиться и говорит, что завтра нужно вести себя естественно, будто ничего не случилось, чтобы никто не догадался.

Дверь закрывается. А я стою и не могу унять дрожь.

Что с Авой? Где Лукас? Все ли с ними в порядке? Когда Коулсон тащил меня сквозь толпу, ситуация выглядела плохо. Возвращается страх – меня же могли раздавить, растоптать.

Как можно после сегодняшнего оставаться дома и притворяться, будто ничего не случилось?

Я долго простояла, не шевелясь и окаменев. Мысли застыли, но я пытаюсь думать.

Номера Авы и Лукаса остались в телефоне, а их электронной почты я не знала. Можно поискать их в сети. Хотя подождите… Есть же школьная почта.

Теперь я тороплюсь – запускаю планшет, вхожу в школьную систему.

Вижу входящие и едва не падаю от облегчения. Сообщение от Авы – отправлено почти час назад.

Привет, Сэм. Давай перенесем следующее занятие на четверть часа? У меня появились кое-какие дела. Не беспокойся насчет английского завтра. Я уверена, что ты получишь хорошую оценку. Ромео у тебя вышел как живой – за него не волнуйся.

С ней все хорошо. Лукас – она явно догадалась, с кого написан Ромео, – тоже в порядке. Они оба не пострадали. Я могу вздохнуть свободно.

Я ответила, чтобы она не волновалась за меня:

Конечно. Без проблем. Увидимся завтра.

Не помню, как я переоделась в пижаму и забралась под одеяло. Включила весь свет: ночник, прикроватную лампу и лампу на потолке.

Сколько чистоты и красоты было в нашем поступке – держаться за руки ради мира. Я никогда прежде не ощущала такого единства с людьми.

Но полиция все испортила. Зачем? Мы не делали ничего плохого, просто держались за руки. И как только они появились, раскрыли себя и те другие, и полилась кровь.

Мы невольно попали между молотом и наковальней. Сколько криков боли, сколько раненых. Что случилось после того, как меня утащил Коулсон?

Это уже показывают в новостях?

Я нашла пульт и включила телевизор. Час проходил за часом, и внутри меня с каждым новым сообщением рос ужас. Повсюду беспорядки, не только в Лондоне, но в Манчестере, Бирмингеме, Глазго и в других городах. Они мгновенно растеклись по всей стране. Люди высыпали на улицы – устраивают драки, мародерствуют. Горят дома и машины.

Меня вернули домой, потому что я дочь своего отца. Я в тепле и безопасности. Но люди, которые живут в этих городах, больше не увидят покоя.

Все происходящее не укладывается в голове. Убитые горем родители Кензи хотели не этого: они призывали разорвать порочный круг насилия. Но вся страна вдруг воспользовалась смертью мальчика, чтобы умножить страдания.

А папа? Я ждала, что он придет в бешенство, потребует объяснений и выдать имена тех, кто со мной был. Я надеялась, что хоть раз смогу рассказать ему, о чем думаю, и, может быть, хотя бы раз он послушает.

Но я ошиблась.

До сегодняшнего дня я никогда его не подводила.

Он не воспринял мой поступок серьезно, не понял моих чувств и даже не попытался понять. Он хочет, чтобы я не рисковала, молчала и держалась подальше от журналистов. И никогда не вспоминала о случившемся.

Но иногда желания не совпадают с действительностью.

28. Ава

Наутро я встала с тяжелой головой, будто, как и Молли, получила дубинкой. С трудом оторвалась от подушки, когда прозвенел будильник.

Раздался стук. Папа дома? Дверь приоткрылась, и он заглянул в комнату.

– Я подвезу тебя сегодня – не хочу, чтобы ты ехала на автобусе.

Так что пришлось вставать и собираться в школу – привычная рутина, как в самый обычный день, но чувство нереальности происходящего не покидает.

Мы завтракает на кухне под выпуск новостей. Во многих районах города до сих пор не утихают беспорядки, но в том, где расположена школа, все спокойно – мы специально проверили список закрытых школ. Моя в нем не значилась.

Всю вину за беспорядки возложили на организаторов изначального протеста, семью Кензи, но ведь это не так – какая-то группировка обернула мирную акцию себе на пользу. В сообщениях упоминается А2.

Папа обеспокоенно молчит. Раньше я не видела его таким взволнованным.

– Скоро все уладится, правда? – с надеждой спрашиваю я.

– Город, да и вся страна, как пороховая бочка. И уже давно. Люди в отчаянии: они терпят нужду и сыты этим по горло. Смерть мальчика стала последней каплей. Не уверен, что ты права, честно говоря.

– Может, останемся сегодня дома?

Папа пристально на меня взглянул.

– Моя умница, малютка Ава не хочет идти в школу? Удивительно.

– Я чувствую себя не в своей тарелке от всего произошедшего… и происходящего.

– Сохраняй спокойствие и продолжай в том же духе – слова из прошлого, но что еще остается? – Папа встает и, наклонившись, целует меня в лоб. – Я не настаиваю, можешь остаться дома.

Но тут я вспомнила сообщение Сэм: «Увидимся завтра».

– Нет, ты прав. Пойдем.

– Вот теперь я тебя узнаю.

Мы сели в машину, но, прежде чем тронуться, папа еще некоторое время слушал радио, подбирая лучший маршрут. Сначала мы не заметили ничего странного – те же привычные улицы. Только у людей поменялась походка, изменилось выражение лиц, всюду раздавались торопливые шепотки.

Потом я стала замечать граффити. Наш район всегда разрисован, но теперь в неожиданных уголках, на стенах, даже на тротуарах появилась свежая красная краска, и везде одна надпись: «Власть А2 навсегда». Вчера этого не было. Внутри меня все похолодело: неужели вчера в протест вмешались А2?

Повсюду непривычно много полицейских, и почти на каждой улице нам встречаются патрульные машины. Горизонт затянуло дымом – в новостях говорили о пожарах.

Мы едва ползем в густом потоке машин: сдвинулись, остановились, снова чуть проехали. Впереди горит «красный».

– Я могу отсюда добраться на метро, – предлагаю я. Здесь, за углом, как раз станция подземки.

– Нет, я тебя довезу. Не уверен, что приедем вовремя, но…

Он резко замолчал, повернул голову налево, и я проследила за его взглядом. Люди с криками выбегали из подземки.

Вдруг земля под нами вздрогнула и затряслась.

– Из машины! – закричал отец. Мы открыли двери и побежали.

29. Сэм

Мне хочется схватить папу, встряхнуть его и закричать, чтобы он выслушал. Но я будто онемела.

Это игра: мы желаем друг другу доброго утра, передаем тосты и вместе садимся в машину. По пути в Вестминстер папа планирует высадить меня у школы – наверное, хочет убедиться, что я больше не совершу ошибок.

Мы выезжаем из дома.

– Вчера я забыл тебе сказать, – говорит папа. Забыл или просто отвлекся, когда дочь притащил домой правительственный агент? – Я узнал кое-что о матери твоей подруги Авы. Это целая история.

Я внимательно жду продолжения.

– Что там?

– И, боюсь, не самая счастливая. В медицинских записях значится, что у нее была злокачественная опухоль – она умирала. Вероятно, поэтому и уехала.

Дыхание перехватило. У мамы Авы был рак? Бедняжка Ава.

– Но как болезнь связана с отъездом?

– Все случилось в День расставаний: евры решали остаться или уехать, пока границы не закрыли. Но, по новым правилам, все, кто оставался, обязаны были заново получить гражданство, а вместе с ним и все права и привилегии. Но до получения гражданства бесплатная медицинская помощь не полагалась. Думаю, в этом причина отъезда.

– Ава не знала, я уверена. Почему родители скрыли это?

– Иногда родители скрывают от детей правду, чтобы защитить их. – Он посмотрел на меня, будто хотел этим что-то сказать, но я не обратила внимания.

Как рассказать Аве? Стоит ли вообще рассказывать? Для нее нет ничего хуже неизвестности, но нужна ли такая правда?

Я смотрю в окно. Движение все замедляется и, наконец, останавливается.

Впереди горит «красный».

По тротуарам на работу и учебу спешат люди, и, наблюдая за ними, я размышляю: может, кто-то из них вчера тоже участвовал в протесте?

И вдруг толпа заволновалась. Все взгляды обратились в одну сторону. Лица наполнились ужасом.

Люди с криками срываются с мест.

Папа спрашивает водителя, что происходит, а я отчаянно пытаюсь разглядеть. Люди бросаются врассыпную. Под ногами у них мелькают размытые красные буквы.

Толпа рассеивается и отчетливо проступает надпись. Граффити «Власть А2 навсегда».

– Увези нас! – велит папа водителю. Но как? Со всех сторон нас обступили машины. И тут мы ее видим. Толпа расступается перед девушкой. Она одета в школьную форму и широко улыбается, но поверх одежды накинуто вовсе не пальто. И я не верю собственным глазам. Провода, электроника – это массивный пояс смертника.

Она что-то сжимает в руке.

– Всем лечь! – приказывает голос. И секундой позже раздается выстрел, и я замечаю женщину-полицейского, которая держит оружие. Девушка запрокидывает лицо… алое… алое, как краска….

А потом… потом…

ВСПЫШКА.

ГРОХОТ.

ЯРОСТЬ.

Часть 2: Порядок

Свобода и безопасность – отвлеченные понятия, и потребность в них зависит главным образом от того, насколько человек голоден и испуган. Прежде свободны, мы нуждаемся в установлении безопасности, экономической стабильности и равенства. Лишь удовлетворив эти потребности, мы можем искать и по-настоящему ценить свободу.

Уильям Армстронг, лидер оппозиции, коалиционные дебаты

Опаснее всего человек, убежденный в правильности своих поступков. Полезнее всего человек, которого ты в этом убедил.

Астрид Коннор, член парламента от оппозиции, личный дневник

1. Ава

Я держу папу.

Он кашляет и пытается что-то сказать.

Кажется, «прости».

– Тише, – велю я. – Это все не важно.

– Я… я так ошибся. Прости меня. – Он судорожно дышит и кашляет, захлебываясь кровью. В уголке рта алые пузыри. Кажется, он хочет сказать: «Люблю тебя».

– Я тоже тебя люблю, папа, – шепчу я. Он замолкает и затихает. Становится бездвижным, и я плачу.

Появляются врачи. Они пытаются оторвать меня от папы, но понимают, что опоздали. Всюду крики боли и страданий. Другим людям тоже требуется помощь, и врачи уходят.

Мы бежали, как и все вокруг, подальше от эпицентра взрыва и дыма, который поднимался из подземки. Но на углу столкнулись с ним. С парнем, на котором был надет пояс. Пояс смертника.

Отец повалил меня на землю и прикрыл собой. И этим спас.

Отца больше нет, но я не выпускаю его из объятий. Больше я сделать ничего не могу.

2. Сэм

Почему время замедляется, когда случается что-то плохое? Не для того ли, чтобы мы запомнили и запечатлели в памяти каждую деталь и потом без конца переживали случившееся?

Я не могу закрыть глаза. Пытаюсь, но не могу. Но не из-за того, что вижу.

Хуже всего не первые выстрелы и не оглушительный взрыв. Страшнее всего крики.

И запах: горящие машины, дома и люди оставляют в горле привкус разрушения и смерти.

Ощущение папиной руки, уверенной и сильной, которая отстегивает ремень безопасности, вытягивает меня через покореженную заднюю дверь.

Я стараюсь не смотреть на машины – нашу и ту, в которой ехала охрана. Один автомобиль подлетел, перевернулся и раздавил другой. Водитель в крови. Не этот ли металлический привкус я чувствую на языке? Или я прикусила язык? Во рту кровь. Подбегает охрана, которая ехала позади, и собирается нас увести, но папа передает им меня. А сам возвращается, чтобы помочь раненым. Еще во время работы в полиции он проходил курсы первой помощи. И сейчас считает своим долгом помочь.

Меня переполняет гордость за него. Так часто бывает, но сегодня чувство настолько сильное, что даже оттесняет страх.

На время.

Кошмары все еще ждут своего часа.

3. Ава

– Имя?

– Ава Николлс.

– Покойного.

Слово бродит в голове и наконец обретает смысл.

Папочка.

– Это мой отец. Итан Николлс.

– Дата рождения? Адрес? Ближайшие родственники?

Я механически отвечаю на вопросы, но вижу лишь, как застегивают черный мешок. Таких полно вокруг. Машины «Скорой помощи» заняты живыми. Мертвым приходится ждать.

Дата рождения и дата смерти – сегодня. В пятьдесят два года.

– Тебя есть кому забрать?

Пытаюсь собраться с мыслями.

– Я остаюсь с ним.

– Дорогая, здесь холодно. Тебе надо переодеться. Иди домой.

– Домой? – Я недоуменно смотрю на женщину. Дом там, где мы жили вместе с папой. Как я теперь вернусь туда одна?

– Сегодня общественный транспорт не работает. Если тебя некому забрать, тут есть бесплатные такси.

– Такси?

– Ты в порядке?

Разве это возможно? Но она старается помочь, а ведь есть и другие люди. Поэтому я вру, что меня заберет дядя, и она с облегчением отходит.

Но с места я не двигаюсь. И жду. Наконец одна из «Скорых» забирает папу.

Уже поздно. Тело онемело – от холода и всего случившегося. И я иду туда, где когда-то был дом. Идти далеко, но делать больше нечего.

Вскоре я натыкаюсь на горящее огнями кафе и вваливаюсь внутрь. Собравшиеся оборачиваются ко мне, и в глазах проступает ужас. Я оглядываю себя – вся в крови. Папиной.

Меня силой усаживают на стул и суют в руку чашку чаю – истинно английский способ борьбы с трудностями и ответ на любую проблему. По крайней мере, чашка теплая и согревает ладони.

На стене висит телевизор, и все внимательно слушают. Но никому точно не известно, что на самом деле произошло и почему. Сообщения приходят из всех уголков Лондона. Смерть, разрушения, еще бомбы. Смертники. Он был не один.

Что мне теперь делать?

Телефон все еще в кармане. Я достаю его: зарядка почти кончилась, но сигнал ловит. Вот чем хороши старые телефоны – переживут что угодно.

Кому позвонить? Мы с папой всегда держались обособленно, он говорил, что ему это нравится, но, по правде, когда он стал работать таксистом, большинство институтских приятелей просто утратили к нам интерес и стали все реже навещать. Папины родители умерли, а с братом он почти не общался. Я даже не знаю, где он живет.

Я позвонила Сэм. Не знаю почему. Мы ведь едва знакомы, но именно ее голос мне сейчас хотелось услышать.

Раздалось два гудка. Она вряд ли возьмет трубку, да? Щелчок, и заговорил голос – не Сэм, и я испугалась: вдруг с ней что-то случилось?

– Где Сэм? С ней все хорошо?

– Кто спрашивает?

– Ее подруга, Ава.

– Здравствуй, Ава. Это Пенни. Сэм в порядке, ее телефон сломался, и звонки перенаправили домой. Что ей передать?

– Я… Я не знаю.

– Ава? Ты в порядке?

Слов не находилось. И я уже готова была положить трубку.

– Ава? Ты там?

Но решилась.

– Папа… Он умер… Бомба…

– Ох, Ава. Мне так жаль. Где ты? С тобой кто-нибудь есть?

– Нет. Я не знаю, где я. Какое-то кафе.

– Секунду. – Она помолчала. – Попроси адрес кафе, мы пошлем за тобой машину.

4. Сэм

– Со мной все в порядке, правда, – настаиваю я. И немного лукавлю. Но после всего, что я видела, глупо жаловаться на пару синяков, которые получила, валяясь в машине.

– Вытяни руки, а теперь согни.

Я вздохнула, послушно выполнила, что просят, и задохнулась от боли.

Меня тыкают, колют и тянут в разные стороны.

– Ничего серьезного, – наконец решила врач.

– Говорю же.

– Немного обезболивающего. Как насчет снотворного? – Она выписывает рецепт на компьютере, и тут входит папа. Я спешу его обнять. Он коротко прижимает меня к себе и отпускает.

– Как моя девочка? – спрашивает он, и доктор дает ему тот же скучный ответ.

– Да все в порядке, – говорю я снова. – Поехали уже домой.

– Лучшая мысль за весь день.

Уже поздно. А меня не покидает странное чувство, будто меня силой разбудили и вскрыли голову, как раковину устрицы, и она уже никогда не закроется.

Вскоре мы уже едем в машине. Она ничем не отличается от предыдущей, которая превратилась в груду металла. Я вдруг вспоминаю прежнего водителя, его кровь.

Конечное же, за рулем теперь не он. Нового я не знаю. Они часто меняются, а я даже не запоминаю, кто нас возит, и это неправильно. Тот водитель уже не вернется домой в отличие от нас.

Папа говорит по телефону.

– Планы поменялись, – говорит он. – Сначала отвезем тебя домой, потом я поеду на работу. Срочная встреча.

– В такой час?

– Она давно началась, и я уже опаздываю. Я должен тебе кое-что рассказать, – говорит папа, и меня пронзает страх.

– С мамой все хорошо? А с бабушкой? А с тетей Мо? – спрашиваю я, торопливо перечисляя всех, за кого волнуюсь.

– Подожди. Семья в порядке. Дело в твоей подруге. Аве. С ней все хорошо… Но ее отец…

– Что случилось?

– Возле них взорвалась бомба. К сожалению, он погиб.

Я пытаюсь осмыслить услышанное. Ее папа? Который привез ее в наш дом? Я так с ним и не познакомилась.

– Ава звонила тебе, и Пенни ответила. Они с твоей мамой послали за ней машину. Она скоро будет у нас.

5. Ава

– Ава Николлс?

Я медленно оборачиваюсь. И вижу мужчину в черном костюме, какие обычно носят правительственные водители.

– Да.

– Машина ждет.

Он знает о папе. Это видно по глазам и чувствуется по тому, как он помогает мне подняться.

– Накинь. – Он снимает пиджак и набрасывает мне на плечи.

Люди в кафе разглядывают нас, размышляя, кто я такая и почему меня забирает водитель, да еще и пиджаком делится. Но большинство слишком заняты собственными страхами и волнениями, чтобы обращать внимание на происходящее.

Ехать до Сэм недалеко, но на дорогах царит беспорядок, и приходится постоянно сворачивать, так что поездка растягивается. Я вижу сквозь разделительное стекло между кабиной и салоном, что водитель постоянно переговаривается по рации, но не слышу слов.

Когда мы наконец проезжаем двойные ворота в доме Сэм, Пенни уже ждет меня с пледом в руках и в этот раз не кривит высокомерно лицо.

– Спасибо, – благодарю я.

Она отводит меня в прежнюю комнату. И говорит, что Сэм скоро вернется и тогда мы увидимся. А после наполняет мне ванну.

Когда она наконец уходит, я сажусь на краешек стула и оглядываюсь.

Что бы со мной сейчас было, если бы не дружба с Сэм? Не знаю. Как и не знаю, сколько мне позволят здесь оставаться или куда я пойду после – все эти мысли, эгоистичные мысли, кружатся в голове, потому что я не могу поверить в случившееся. Я понимаю, но не осознаю.

Это ошибка, кошмар. Я вот-вот проснусь…

Это все неправда. Папа никогда бы меня не оставил…

Почему я сегодня не настояла, чтобы мы остались дома? Он бы уступил, если бы я попросила. Я хотела этого, должна была так и сделать. Почему же не сделала?

Я не настояла, и он повез меня в школу.

А потом…

Я пытаюсь отогнать то, что видела и слышала: взрыв, крики… и… и…

В прошлое возврата нет, нельзя забывать об этом. Папа спас меня. Правда же?

Но его последними словами были «прости», как будто ему было за что просить прощение.

А потом… потом… Он умер. Он правда умер. Ведь так?

Они забрали его. Положили в мешок и увезли. Но куда?

«Папочка?»

Но он не ответил. Не может и уже никогда не ответит.

Я обняла себя за плечи и разрыдалась.

6. Сэм

Я осторожно стучусь в дверь Авы, но ответа так и не получаю. Что мне делать?

Я медлю и заглядываю в комнату. Горит только маленькая прикроватная лампа, и глаза не сразу привыкают к полумраку. Ава сидит на диване с прямой спиной и кутается в халат. Бледная, щеки ввалились, будто она разом похудела, или из нее вышибли дух, и я пытаюсь поставить себя на ее место: что, если бы умер мой папа? Это легко могло произойти. Мы оба были в паре метров от смерти.

Она посмотрела на меня, но не шевельнулась, и я прикрыла дверь.

Я стояла молча.

– Мне жаль. Не знаю, что еще сказать, – наконец выдавила я.

Она покачала головой – едва уловимое движение в тусклом свете.

– Я тоже, – выдыхает она.

Я подхожу к ней, сажусь рядом и беру ее холодную руку. Она приваливается ко мне, будто ищет опоры. И мы долго сидим рядом, не шевелясь. Наконец ее дыхание выравнивается, похоже, она засыпает.

Шторы открыты. Начинается восход, и я вижу великолепный рассвет, яркими полосами расчерчивающий небо.

Алый купол укрывает затопленный кровью Лондон. Ему никогда уже не оправиться.

7. Ава

Я просыпаюсь медленно. Все тело затекло, онемело. Один бок замерз, другой согрелся – кто-то ко мне прижимался? Я открыла глаза. Сэм. Спит на диване в гостевой комнате ее дома, и сначала я теряюсь, а потом вспышкой боли приходит осознание.

Папочка.

В дверь стучат. Я отодвигаюсь подальше, но встать не успеваю – в комнату заглядывает Пенни, как раз когда Сэм просыпается и начинает потягиваться и зевать.

– Не хотела мешать, но вам обеим следует поесть. Можете спуститься через полчаса, или я пришлю что-нибудь наверх.

– Папа дома? – спрашивает Сэм.

– Недавно вернулся. Сказал, что присоединится к завтраку.

– Дай нам минутку, – просит Сэм, и Пенни скрывается за дверью. – Ты хочешь позавтракать тут или внизу?

Я молча смотрю на нее. Завтракать с ней и ее отцом? В той столовой с длинным столом? Может, и ее мама придет. Я качаю головой.

– Останусь тут.

– Ладно. – Она медлит. – Не возражаешь, если я спущусь? Хочу узнать, что происходит.

– Иди. Расскажешь потом, – выдавила я.

– Ты уверена?

– Да. Иди.

– Думаю, мне тоже не помешает душ, – решила Сэм. Она неловко поднимается, и я замечаю синяки на щеках.

– Ты поранилась?

– Нет. Не очень серьезно. Долгая история, потом расскажу.

– Ладно. Иди в душ.

Сэм уже направляется к двери, но вдруг возвращается и коротко целует меня в щеку.

– Я попрошу Пенни прислать тебе завтрак.

И она исчезает, закрыв за собой дверь, а на щеке остается след поцелуя.

Она хочет расспросить отца о происходящем? Мозг, кажется, отказывается нормально работать. Ее наверняка интересует Лондон.

Я встаю и иду в ванную. Мою руки и замечаю, что моя одежда, которую я вчера оставила на полу, когда наконец решила принять остывшую к тому времени ванну, исчезла. Чистые, аккуратно сложные вещи нашлись на стуле в комнате.

Я беру пульт от телевизора и, не снимая вчерашнего халата, забираюсь в кровать. Нужно поспать, я знаю, но все еще не могу поверить в случившееся и надеюсь, что стоит закрыть глаза, и все исчезнет, растворится, как сон или кошмар. Но сегодня утром ничего не изменилось, и я еще не готова провалиться в небытие.

Я включаю новости.

Экран заполняют сцены вчерашних ужасов. Я вздрагиваю от каждого сообщения. В Лондоне было семь смертников. Все молодые, как тот, которого мы видели, – подростки, моложе меня, судя по лицам. Почему они решили так поступить с собой, с людьми? С моим папой?

Везде алые надписи – А2, Анархия Для Всех Абсолютна. А ведь правительство во главе с премьер-министром утверждали, что уничтожило эту группировку.

Они ошиблись, и вот кошмарное тому доказательство. Люди требуют отставки Пауэлл.

Подробности не задерживаются в голове – места, число убитых и раненых. Говорят об отце Сэм, и я перематываю, чтобы послушать.

На экране кадры с камеры наблюдения: девушка в поясе смертницы, бегущие с криками люди. Выстрел. Ударная волна разрывает девушку и все вокруг нее. В воздух подлетает машина и приземляется на другую. Из ее салона каким-то чудом выбираются Сэм с отцом, и меня охватывает дрожь, когда я осознаю, что они чуть не погибли. Сэм не говорила.

Журналисты выражают много восторгов по поводу того, как заместитель премьер-министра остался помогать раненым. Прежде чем уйти в политику, он служил в полиции.

Я смутно помню, что перед выборами рассказывали о его героизме, но даже не предполагала, что он боролся на самой передовой – был специалистом по контртеррористической работе и учился оказывать неотложную помощь.

Значит, мир терроризма он знает не понаслышке, а теперь столкнулся с ним лицом к лицу. Вместе с Сэм они оказались на волосок от гибели.

Я не забыла, о чем мы говорили, за что выступал он как общественный деятель и его партия: играть имеющимся раскладом.

Если бы выборы прошли иначе, если бы выиграла партия Грегори, ничего подобного могло бы не произойти?

Явка была очень низкая. Мало кто пришел голосовать. Лень? Безразличие? Или разочарование: за кого ни голосуй, ничего не изменится. А многие избиратели вовсе зря потратили свой голос – в знак протеста. И кто теперь громче всех жалуется на правительство и премьер-министра?

Мне было шестнадцать во время выборов. Я еще не имела права голосовать, хотя решалось мое будущее. Но дело не столько в выборах, сколько в бурных событиях, которые им предшествовали: выход из Евросоюза, День расставаний, когда мама уехала в Швецию, закрытие границ.

Почему я должна мириться с последствиями? Не хочу. Без папы мне нечего делать в этой стране.

Школа, оценки, университет – все это раньше казалось очень важным, но кто знает, когда школа вообще откроется?

Бессмысленно и дальше себе врать. Не важно, что она сделала или почему так поступила: единственный человек, который мне нужен сейчас, – моя мама.

8. Сэм

– Как дела у Авы? – спрашивает папа.

– Не знаю, – честно отвечаю я. Он берет меня за руку. Хоть мне и не хотелось оставлять Аву, я должна была увидеть папу, собственными глазами убедиться, что с ним все в порядке. Мама тоже тут и тоже выглядит уставшей. Хотя обычно она завтракает одна, даже так поздно.

– У Авы есть другие родственники? – спрашивает мама, и я холодею, когда до меня доходит: я и думать об этом забыла после всех событий. Ава не знает, что случилось с ее мамой и почему она ушла. Стоит ли рассказывать? Надо ли?

– Не уверена, – ответила я, значит, ей совсем некуда идти. – Она может пожить у нас? Подольше.

Родители обменялись взглядами.

– Нам следует думать в первую очередь о благополучии Авы, – сказал папа наконец.

Ответить я не успела – внесли завтрак.

– Не знаю, как вы, а я голоден как волк, – говорит папа. Если дело касается чего-то серьезного, неукоснительно соблюдается правило: сначала еда, потом разговоры. Папа любит повторять, что так мы помогаем пищеварению, но мне кажется, чем больше откладываешь разговор, тем меньше шансов его вообще начать.

Папа набросился на еду, будто голодал весь день, а мы с мамой ковыряемся в тарелках, но в этот раз причина явно не в том, что она беспокоится за фигуру. Под глазами темными тенями залегла тревога, заметная при утреннем свете.

Наконец папа отложил вилку.

– Расскажи, что можешь, – прошу я.

– Вы уже многое знаете из новостей, – отвечает он с усталой полуулыбкой. – Анархия Для Всех Абсолютна – А2 – возродилась и обрела еще большую поддержку. В основном среди недовольной молодежи. И они заранее спланировали эти взрывы.

– Зачем? Чего они хотят?

– Их главная цель – сеять хаос, что касается других – не ясно. Не стоит беспокоиться, мы вновь их прижмем.

– Ты не знаешь наверняка. В прошлый раз вы уже уничтожили их в Лондоне и не предполагали, что подобное может повториться.

– Не предполагали.

– Ну и как же вы собираетесь их остановить, если не знаете их дальнейших планов?

– Саманта. – Мама предостерегающе на меня глянула.

– Все нормально, – отвечает папа. – В отличие от прессы, она меня еще жалеет. Могу только уверить, что мы делаем все, что в наших силах.

И он принимается объяснять, как для нас усилятся меры безопасности, но я слушаю вполуха. Если правительство не может остановить подобное, то кто может?

Можно бесконечно усиливать меры безопасности, но будут ли люди в безопасности?

Странный день… Хотя «странный» – не самое подходящее слово. Абсурдный? Такое чувство, будто все происходит не по-настоящему. Я заглянула к Аве дважды: сначала она попросила оставить ее временно одну, а потом уснула или, может, просто очень хорошо притворялась спящей.

Я пыталась нарисовать все то, что видела вчера, чтобы избавиться от воспоминаний. Но ощущение кисти в руке почему-то только усиливало нереальность происходящего.

Камера. Где она? Совсем о ней забыла. Умное устройство меньше телефона – рождественский подарок от кого-то из родственников. Я обшарила всю комнату и наконец нашла камеру в глубине стола.

Буду повсюду носить ее с собой. Стану сама все фотографировать, чтобы потом различать реальность и вымысел.

Если меня вообще когда-нибудь еще выпустят из дома.

Я вышла в сеть. Без телефона чувствую себя отрезанной от мира. Половина школы интересуется, как у меня дела, но я не могу заставить себя бесконечно отвечать на одни и те же вопросы.

Я написала Шарлиз и рассказала про телефон – она объяснит всем, почему я не выхожу на связь.

Шарлиз сообщила, что в школе все хорошо. Это значит, что у близких друзей Шарлиз все хорошо, про незаметных и непопулярных речи не идет, но я на всякий случай проверяю на школьном сайте – никаких сообщений.

Шарлиз сказала, что Лукас пытался мне дозвониться. Переслала его сообщение, но я попросила передать, что я в порядке и свяжусь с ним позже.

Я откладываю планшет. Солнце садится, и теперь на горизонте видно тонкую струйку дымка. Это пожары?

Мне не по себе, беспокойно. Папа уехал в Вестминстер и еще не возвращался. Я стою у окна в темной комнате и жду машину. Отец Авы умер. Только что был с ней, и уже нет.

Никакая охрана не обеспечит полной безопасности, правда?

Наконец во двор въезжают три машины. Папа выбирается из салона и входит в дом, и тогда я опускаю шторы, зажигаю свет и включаю телевизор.

Бледная ведущая с перепуганным взглядом читает новости. Мятежи охватили страну. Мародеры бесчинствует на улицах. Уже непонятно, кто все это организовал. Может, и А2. Но кажется, что к разрушениям просто присоединились все недовольные.

Я подошла к двери напротив и приложила к ней ухо. Ава тоже смотрит новости. Я постучала и открыла дверь.

– Можно войти?

Она кивает. Мы долго сидим рядом и смотрим новости. Беспорядки в Лондоне и предместьях. Другие города, городки и деревушки Англии, Шотландии и Уэльса тоже охвачены волнениями.

Задействована армия. Дороги перекрывают.

– Будто началась война, – шепчет Ава, и я вздрагиваю от неожиданности – так долго мы сидели в тишине.

– Да уж. Но как такое могло случится?

– Папа, – она поморщилась, – говорил, что город похож на пороховую бочку. Одна искра – и все взлетит на воздух.

– По всей стране так.

– Ага.

Снова тишина. Показывают тот же репортаж, который мы уже недавно смотрели, и Ава выключает телевизор.

– Сэм, я хочу тебя кое о чем попросить.

– О чем?

– Знаю, сейчас не до того, но, как только получится, можешь попросить своего папу об одолжении?

– Конечно. О каком?

– Я хочу уехать. Здесь мне делать нечего. Я знаю, что границы закрыты, но, возможно, он сможет мне помочь выбраться из страны? Я хочу поехать в Швецию и найти маму.

9. Ава

Глаза Сэм наполняются болью. Она сглатывает.

– Ава. Я не… не могу… – Голос срывается, и я пугаюсь.

– В чем дело? Что случилось?

Она качает головой.

– Я не хотела говорить. Хотела подождать. Не лучший момент.

– Можешь не спрашивать. Я сама попрошу.

– Дело не в этом. Получается, что я уже спросила.

– Как это?

– Пару дней назад. До того, как… в общем, до всех этих событий. Не о переезде в Швецию. Я попросила его разузнать что-нибудь о твоей маме. И он узнал.

Плохие новости – это видно по лицу Сэм. И я словно начинаю тонуть, будто я оказалась посреди моря и вода смыкается над головой, отрезая свет и небо. Я не чувствую, но вижу, как Сэм подходит и берет меня за руку.

– Ну же. Говори. – Голос звучит слабо.

– Ладно. Ава, мне очень жаль. Твоя мама болела. У нее был рак. Ты ведь знаешь, что случилось в День расставаний: до того, как границы закрылись, европейцам пришлось решать – уехать или остаться. Те, кто выбирал остаться, проходили процедуру получения гражданства, но до его получения ни медицинской страховки, ни других преимуществ у них не было. Папа говорит, что, скорее всего, она уехала в Швецию, чтобы лечиться.

Мама болела? Я пытаюсь вспомнить те дни, когда она еще жила с нами. Знала ли я? Могла бы догадаться? Ничего не припоминаю, но я ведь была тогда еще маленькой. Мама мазала содранные коленки, лечила простуду, а не наоборот. Если и было что-то не так, я не замечала этого.

– Может, ее вылечили? И сейчас она в порядке?

Сэм покачала головой.

– Мне так жаль, Ава. Папа сказал, это была последняя стадия. Она уже умирала, когда собралась уезжать.

Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку дивана. Внутри все немеет. Не могу осознать, не могу понять. Мама уехала, потому что болела? Она должна была остаться с нами, с любящей семьей.

Но тогда бы мы наблюдали, как она медленно угасает и мучается без лекарств. Она не могла обречь нас на такое. В этом все дело, правда?

Я так долго злилась, что она бросила меня, бросила папу, а она умирала, и я даже не знала об этом.

А папа знал?

10. Сэм

Ава снова захотела остаться в одиночестве, но я боялась уходить. Она была спокойна и молчалива. Я думала, новость ее сломает. Может, осознание придет позже. Я сказала, чтобы она будила меня в любое время, если захочет поговорить.

Вернувшись в комнату, я принялась расхаживать из угла в угол. Уже очень поздно, третий час, но как уснуть?

Я с сомнением включила ноутбук. Не хотелось пустой болтовни ни с Шарлиз, ни с кем-то еще. А что насчет Лукаса? Шарлиз говорила, он пытался связаться со мной. После всего, что мы вместе пережили на акции протеста, только он, пожалуй, остается настоящим, искренним.

Я: Привет, Лукас. Надеюсь с тобой и твоей семьей все в порядке. Сумасшедшие деньки. И плохие новости. Папа Авы погиб от взрыва бомбы. Она пока поживет у меня.

Ответ пришел почти моментально. Тоже не спится?

О нет. Бедная Ава. А ты как? Я видел в новостях, что вы с отцом тоже чуть не погибли. Ты в порядке?

Я: Всего пара синяков. Но на душе паршиво. Почему не спишь, уже поздно?

Лукас: Шумно у нас тут. Сирены, и не только.

Я: Не только? Что происходит?

Лукас: За моим окном Армагеддон, как я себе его и представлял. Не волнуйся, мы заперлись и не собираемся выходить.

Я пришла в ужас. Большинство моих знакомых живут в охраняемых районах вроде моего. Мне даже в голову не пришло, что Лукас может оказаться в опасности только из-за того, что живет не в том месте.

Я: Обещай писать время от времени, чтобы я знала, что ты в порядке.

Лукас: Ага! Тебе все-таки не безразлично. Все хорошо, честно. У нас нечего красть, кроме книг, а мародеров они не интересуют.

Я: Обещай!

Лукас: Торжественно клянусь написать утром. А теперь я собираюсь зарыться в подушки и уснуть. Чего и тебе желаю.

Я: Обязательно.

Лукас: Береги себя.

Я: Ты тоже.

Я переодеваюсь в пижаму, забираюсь в кровать и включаю телевизор. Живая съемка с вертолета. Полиция уже не может контролировать то, что происходит на улицах Лондона и других городов. Небо на горизонте раскалилось. Здания горят. Люди, закрыв лица, разоряют магазины. На улицах драки. Беспорядки охватывают все больше районов – их отмечают на карте, и с каждым часом их становится все больше.

Меня начинает мутить.

Огонь пылает ярко, но не разгоняет тьму.

До чего скучно ходить с мамулей по магазинам! Я прячусь за вешалками с одеждой и хихикаю и когда она сама пытается меня найти, и когда ей на выручку бросается продавец. Но их голоса удаляются, и я осторожно выглядываю. И вижу незнакомую женщину. Постороннюю.

– Привет, Сэм, – говорит она и улыбается. – Идем, я отведу тебя к маме и папе.

Она берет меня за руку. Но я не вижу мамы, когда мы выходим из магазина, и, испугавшись, пытаюсь вырваться. Она держит крепко.

Меня запихивают в машину, привозят в незнакомый дом, но мамы с папой здесь нет.

Закрывают в комнате. Мне холодно, я хочу есть, и здесь темно.

Так темно, что ничего не видно. Темнота подобна монстру внутри меня, который выбирается, только когда я одна.

Я плачу, но никто не приходит.

Я буду вести себя хорошо, обещаю. Просто заберите меня домой. Пожалуйста.

Пожалуйста, я хочу домой…

11. Ава

Я запираю дверь и приваливаюсь к ней, на миг закрыв глаза.

Какое облегчение, что рядом никого нет. Я настояла на том, чтобы одной вернуться домой, но отец и так вряд ли отпустил бы Сэм, хотя до моего района беспорядки еще не добрались. Водитель и охрана должны были помочь мне со сборами, но я отказалась: мне нужно время и не нужны свидетели.

Я делаю глубокий вдох, считаю про себя и вновь вдыхаю и только потом открываю глаза.

Несколько дней назад я выходила в эту дверь вместе с папой. Ничего не изменилось, да и не могло. Все очень обыденно.

Наша игра в шахматы – моя очередь. Я не стала двигать фигуры – пусть последний ход останется за папой.

Сначала моя комната. Тут все просто.

Я пробегаю пальцами по книгам на полках. Пока я росла, моими друзьями были книги, многие из них – подарки родителей. Я погладила корешки и стала складывать книги в приготовленные коробки.

Я знала, что следует поторопиться. Через час или два обо мне вспомнят и решат помочь с коробками.

Теперь комната папы. Конечно, раньше это была комната обоих родителей, и здесь до сих пор остались мамины вещи. Папа так и не смог от них избавиться. И хотя мама нас бросила, папа все же был к ней во многом привязан. Во всяком случае, я так раньше думала.

Или, возможно, папа знал больше.

Я ведь, наверно, именно поэтому хотела сюда вернуться? Эти стены точно хранят ответы, которые я так отчаянно хочу получить.

Сначала я внимательно просматриваю вещи мамы. И нахожу в глубине стола медальон – как она могла его забыть? Она никогда его не снимала. В нем хранилась моя детская фотография и локон впервые срезанных волос. Я открываю крышку, но медальон пуст. Неужели она забрала то, что он хранил, но оставила его, чтобы я однажды нашла? Я надеваю его на шею, и вскоре серебро нагревается от кожи.

Еще нашелся джемпер, который она носила в моих воспоминаниях и который я тут же натягиваю поверх футболки, и томик стихов, которые она любила. Стихи на шведском – прочитать не могу, но все равно забираю с собой.

Теперь вещи папы.

Личных вещей у него мало, только книги – он изучал и преподавал классическую литературу в университете, пока факультет не закрыли. Я упаковала пару его любимых авторов, которых он без конца перечитывал. Этих страниц когда-то касался он, а теперь их гладят мои пальцы.

А вот и толстый шарф, который я давным-давно вязала для него и с которым он не желал расставаться. Я прижала его к лицу и вдохнула знакомый запах – мяты, кофе и чего-то еще. Я дышала, пытаясь навсегда запомнить этот запах.

Теперь письменный стол.

Счета. Банковские реквизиты – скоплено немного. Из нижнего ящика я выгребаю мелочь. Здесь же нашлись счета за аренду – мы платим вперед и ежеквартально. Папа заплатил три недели назад, поэтому у меня есть время, чтобы решить, как поступить дальше. Бумаги, разбросанные фотографии: среди них одна, где мы все втроем, и я не помню, чтобы видела ее раньше. А под фотографиями старая коробка из-под шоколадных конфет. Я снимаю крышку.

Внутри письма. От мамы. Со шведскими марками. Целая пачка, начиная с самых ранних, написанных много лет назад еще до моего появления, до замужества, до того, как она навсегда переехала к папе.

Я стала просматривать письма и обнаружила, что даты прыгают. По телу побежали мурашки. Некоторые письма написаны уже после того, как она ушла.

И среди них есть нераспечатанные письма, адресованные мне. Руки мои дрожат. Эти письма я вижу впервые. Я смотрю на них, написанные моей матерью, которая, как я считала, бросила меня, ни разу не оглянувшись. Она писала мне?

Не могу сейчас об этом думать, просто не в силах. Я сунула их в сумку к остальным письмам, решив, что прочитаю потом.

А на дне коробки лежит письмо, которое отличается от остальных. Оно в официальном конверте, с отпечатанным, а не написанным от руки адресом. Письмо для папы и пришло через несколько месяцев после того, как мама ушла.

Я открыла его.

Слова прыгают перед глазами.

…сообщаем вам, как ближайшему заявленному родственнику… скончалась вчера.

Папа знал. В тайне от меня он хранил написанные ее рукой письма. Все это время он знал, что с ней случилось, и не говорил мне.

12. Сэм

Ава стоит у окна в своей комнате, спиной ко мне. Коробки, совсем немного, аккуратно сложены у стены – мало же у нее осталось от прошлой жизни.

– Ава?

Она оборачивается. Подруга бледнее прежнего, под глазами залегли глубокие тени. К груди крепко прижата сумка на ремне.

– Ты будто призрака увидела.

– Похоже, что так.

– Ты в порядке? Прости, глупый вопрос.

– Все нормально. Я будто… оцепенела.

Шею она обмотала толстым вязаным шарфом. И сейчас, будто вдруг вспомнив о нем, она поспешно его размотала и бросила на пол.

– Ава?

– Он знал, Сэм. Папа. Знал о маме.

– Знал? Ты уверена?

– Да. Я нашла ее письма. И еще… – Она передернула плечами. – Извещение о смерти, через несколько месяцев после ее ухода.

– Мне так жаль, Ава.

– Я уже была готова, конечно, но все равно поразилась, когда увидела. Но это еще не все. – Она смотрит на меня. Глаза ее полны боли и злости. – Мама и мне писала. Но я не получила писем – папа хранил их в коробке в своей комнате.

– Ты их читала?

– Еще нет. Они здесь. – Она бросила взгляд на сумку, которую прижимала к груди, и вновь посмотрела на меня. – Я догадывалась, о чем-то таком. Перед смертью он пытался что-то сказать. Он пытался извиниться. – Она качает головой. – Как он мог так поступить? Ничего не рассказал, а я все это время думала, что она просто бросила меня, будто я для нее ничего не значила.

Теперь уже я беспомощно качаю головой.

– Не знаю.

– Теперь уже не спросишь. Я не могу разозлиться на него, выслушать его и, наконец, простить. И это навсегда.

– Ох, Ава. – Я делаю единственное, что могу, – подхожу к Аве, не пугаясь ее ярости и гнева. Беру ее за руку и усаживаю рядом с собой на диване. Ава послушно садится, хотя видно, что она напряжена до предела.

– Теперь, когда я точно знаю… знаю, что мама умерла, мне некуда идти. Я не могу вечно жить у вас в гостевой комнате.

– Почему нет? У нас хватает места. В этом доме легко заблудиться.

– Дело не в этом. А что скажут твои родители?

– А что они скажут? Прошу, не уходи. Как бы то ни было, не думаю, что папа тебя выставит: что о нем тогда напишут в газетах? Сначала он утверждает, что А2 уничтожены, потом выставляет на улицу девушку, которая осталась сиротой по милости этой группировки. Вот уж чего точно не случится.

Она смотрит на меня, склонив голову к плечу, и выдавливает смешок.

– Пожалуй, ты права. Но все равно не в этом дело.

– А в чем же?

Она качает головой.

– Я уже даже не знаю.

– Оставайся. Поверь мне.

Она бледно улыбается.

– Спасибо, что выслушала. Но меня ждут письма. – Она касается сумки, которую так и не выпустила. – Хочу почитать в одиночестве.

– Ты уверена?

– Да, вполне.

– Дай мне знать, если надоест одиночество или захочется поговорить. Что бы ни случилось. Ладно?

– Хорошо. Обещаю.

Я обняла ее. Она не сразу расслабляется, но потом прижимается ко мне щекой. Отстраняется и смотрит на меня. В ее глазах появляется что-то новое, чего я не могу прочесть.

Она опускает взгляд и говорит:

– Иди.

13. Ава

Я слежу за Сэм, когда она идет через комнату. На пороге она останавливается, будто сомневаясь, но все-таки выходит. Дверь закрывается.

Я вздыхаю, откидываюсь на спинку дивана. Злость проходит: ее прогнали слова Сэм об отце. Я улыбаюсь, но улыбка быстро сходит.

Она все еще не знает главной причины, почему я не могу оставаться здесь в качестве ее подруги. Не знаю, как долго я смогу скрывать свои чувства к ней.

Но куда еще мне пойти?

Я качаю головой. Я просто пытаюсь отвлечься от того, что нужно сделать. Я отчаянно хочу прочитать письма и вместе с тем боюсь.

Я открываю сумку. Письма к папе тоже здесь. Их я оставлю на потом или вовсе не стану читать.

Я достаю те, что адресованы мне, не меняя порядка.

Сначала самое раннее. Я касаюсь надписи на конверте – обвожу пальцем буквы, которые она выводила, чтобы отправить письмо мне.

Я вскрываю конверт, достаю листок, раскрываю его и читаю.

«Моя драгоценная Ава!

Сначала я должна сказать: прости, что не попрощалась. Я посчитала, что поступаю правильно, но стоило уехать, и я тут же пожалела о своем решении. Прости меня.

Я вернулась в Швецию. Я так по тебе скучаю, больше чем по звездам в небе, чем по волнам в океане. Я уехала не потому, что хотела.

Я больна. Ужасно больна. Без помощи врачей мне не обойтись, но этого мы не можем позволить себе в Лондоне. Поэтому мы с твоим папой решили, что мне лучше вернуться домой, в Швецию.

Я знаю, что папа любит тебя. Он сделает все, чтобы присмотреть за тобой, чтобы сделать тебя счастливой. Прости и его тоже.

С любовью,

Мама».

Полились слезы, и зрение затуманилось. Читать я больше не смогла.

Позже я одно за другим открыла остальные письма. В каждом мама говорит, как сильно любит меня. А еще она рассказывает о цветах в больничном саду, о том, что видит в облаках, о добрых медсестрах и докторах, которые пытаются ей помочь.

В последнем чувствуется, что она уже догадывается о близком конце. Она говорит, что я должна быть храброй, что у меня есть сила и упорство, чтобы достичь чего угодно.

И прощается.

14. Сэм

Я вернулась в комнату, и тут же в дверь постучали. Вошла мама.

– Папа вернулся, – говорит она. – Хочет поговорить с нами обеими в кабинете. Сейчас.

– О чем?

– Не знаю, – трудно не заметить, как мама взволнована.

Мы вместе входим в кабинет сквозь открытую дверь, и мама закрывает ее за нами.

– А вот и мои девочки, – говорит папа.

– Что случилось? – спрашивает мама.

– Садитесь. – Мы переглянулись и опустились на диван. Он подтащил стул и сел к нам лицом. – Пришло время для семейного совета.

– В чем дело, Мертон? – беспокоится мама.

– Информация конфиденциальная, учтите.

Со мной обычно не делятся такими сведениями.

– Ты меня пугаешь, – говорю я.

– Премьер-министр Пауэлл подает в отставку в связи с недавними событиями в Лондоне и стране.

– Когда? – спрашиваю я.

– Сегодня вечером состоится пресс-конференция.

– Значит, теперь премьер-министром станешь ты? – говорит мама.

– Маловероятно, – отвечает папа. Мама явно разочарована, а я чувствую облегчение.

– Это значит, что вся реформаторская партия лишается мест или просто назначат другого лидера? – спрашиваю я, мысли беспорядочно скачут. – А что с коалиционным правительством? Будут выборы?

Папа вскинул бровь.

– Вопрос еще решается. Мне нужно возвращаться.

– Ты что, всю ночь не спал? – спрашивает мама.

– Почти. Прилег на пару часов в кабинете на диване.

– Ты можешь нам еще что-нибудь рассказать? – прошу я.

– Имей терпение. – Он помедлил. – Пришло время перемен. Этой стране нужен твердый правитель, – говорит он и берет нас с мамой за руки. – Команда Грегори в сборе? – спрашивает он, как раньше спрашивал всякий раз перед важными политическими событиями, когда нам с мамой приходилось стоять за его спиной, улыбаться и махать. Это значит, что мы вместе против целого мира и нельзя показывать слабину.

– Конечно, – говорит мама.

Он целует ее в щеку и сжимает мою руку.

– Саманта? – спрашивает он.

Он хочет, чтобы я согласилась, не зная, что нас ждет и что мне предлагают. Но я соглашаюсь. А как иначе? Я киваю, и он целует меня в щеку.

– Мне нужно в душ, переодеться, и я пойду, – говорит папа. – Смотрите новости, телефоны отключите. Телефонной службе велено пока блокировать звонки.

Он поднимается и идет к двери.

Мы с мамой переглядываемся. Она качает головой.

– Что дальше? – Мама обнимает меня, по-настоящему, не боясь помять одежду или испортить макияж.

Это случается так редко, что я еще больше пугаюсь.

Я дождалась папу на лестничной площадке. Меня мутило от предчувствия, что вот-вот случится нечто плохое: не только со страной, но и с нами.

Вскоре он спустился ко мне, в свежем костюме, и я проводила его до дверей.

– Пап. Мы бежим с крысами или идем на дно с кораблем? Пусть будет ни то, ни другое, пусть кто-нибудь другой решает.

Но он не слушает. Никогда не слушал, с чего бы стал сейчас?

15. Ава

Я застряла в дверях, испугавшись людей. Мне не хотелось никого видеть, но Сэм рассказала, что происходит, и я не смогла остаться в стороне. Надеялась незаметно постоять в уголке и уйти, когда захочется.

Но Сэм, наверное, ждала меня. Стоило войти, она обернулась к двери и помахала. И я пошла, будто меня подцепили на крючок. Она приберегла мне местечко рядом с собой на диване. С другой стороны сидит ее мама и, увидев меня, кивает. Пенни тоже тут, стоит позади дивана, а еще десяток других, незнакомых людей расселись по диванам и стульям. Женщина, похожая на маму Сэм, но с более округлой фигурой – должно быть, сестра, а еще другие родственники, друзья и старшие слуги. Пенни коротко касается моего плеча, но ничего не говорит, все остальные тоже молчат. Они будто затаили дыхание, и я спокойно выдыхаю – все внимание сосредоточено на телевизоре, а не на мне.

По новостям показывают то, что теперь называется «Зверства А2», и произносится это явно с заглавной буквы. Лондон, Бирмингем, Манчестер и Глазго стали целью четырех смертников. Я поняла, что есть и другие люди, которых это коснулось, и почувствовала себя не такой одинокой. Вот только все зашло слишком далеко, беспорядки и насилие не могу быть делом рук только одной группировки. Будто на свободу вырвалось то, что долго, очень долго ждало своего часа.

И не только эта комната ждала, затаив дыхание. По лицам ведущих новостей и экспертов, к которым обращались за советом, ясно читалось: близятся перемены, которые перевернут все.

Наконец прозвучали слова: «Далее прямая трансляции пресс-конференции из Вестминстера». Кто-то нашел пульт и прибавил громкость.

Все три партийных лидера – Грегори, Армстронг и Пауэлл – стоят плечом к плечу. Но ведь это не настоящая пресс-конференция. Она проходит в стенах Вестминстера, так что присутствуют только специально приглашенные корреспонденты.

Премьер-министр Пауэлл подходит к микрофону. Прочищает горло. В руке у нее листок, и он дрожит.

– Спасибо, что собрались здесь сегодня после череды событий, которые случились на прошлой неделе и останутся в моей памяти самыми кровавыми. В первую очередь позвольте мне от лица всего правительства и всех партий принести глубочайшие соболезнования всем невинным жертвам, пострадавшим от террористических зверств, а также их друзьям и семья. Мы сделаем все возможное, чтобы помочь им справиться с последствиями.

Этой ночью в ходе длительных переговоров нами было достигнуто историческое соглашение между тремя партиями. С настоящего момента я снимаю с себя обязанности премьер-министра. Парламент распускается, и объявляется чрезвычайная ситуация. Это беспрецедентный случай для нашей страны. В ходе трехсторонних переговоров было решено внести изменения в действующее законодательство. Подробности последуют позже. С настоящего момента и до урегулирования ситуации формируется временное правительство на основе нового коалиционного правительства, после чего состоятся выборы. – Она помолчала. – Это было честью для меня – стоять во главе великой страны.

Она делает шаг назад и… вперед выходят Армстронг и Грегори. Армстронг встает у микрофона.

– Для нас наступают тяжелые времена. Нашей стране требуется порядок, твердая и честная рука, которая заставит террористов из А2 отвечать за свои поступки. Не время для партийной политики, нужно заявить о себе, приняв решительные меры.

Он продолжает говорить, и его слова наверняка придутся по душе многим людям, но в них нет смысла. И я перестаю прислушиваться. И хоть моя собственная жизнь полна событий, голова идет кругом от услышанного.

Каковы последствия? Парламент распущен, и теперь страной правит Армстронг, а Грегори становится его заместителем, пока… все не придет в порядок? Что это вообще значит? И как они будут править без одобрения парламента?

Никак. Это уже не демократия.

Я повернулась к Сэм, а вокруг радостно загомонили. На ее лице тоже отражается изумление, но оно быстро сменяется искусственной улыбкой, когда мама шепчет ей что-то на ухо.

16. Сэм

Лицо застыло, мышцы свело – так я старалась удержать соответствующее приличию выражение. Но как же хотелось вскочить на стол и завопить: неужели, никто не видит, что произошло только что?

«Команда Грегори» – напомнила я себе, пока мама не успела. И только у Авы лицо выражало то же изумление, которое испытала я, но едва пресс-конференция закончилась, она выскользнула из комнаты, перед уходом крепко сжав мою руку. Я сомневалась, что она спустится, когда так долго пряталась, чтобы прочитать мамины письма, но теперь сама отчаянно хотела вырваться из комнаты и поговорить с ней. Я задыхалась.

Не выйдет.

Мама пригласила в основном членов семьи, нескольких близких друзей, но и среди них есть те, кто не входит в «команду» и с радостью что-нибудь шепнет прессе.

Трехстороннее соглашение. Значит ли это, что папа выбрал такой путь? Я отчаянно хочу поговорить с ним, узнать, что происходило в кулуарах.

Хотя вряд ли он много скажет.

Домой папа вернулся спустя несколько часов. Пожимает руки, принимает поздравления в политическом бессмертии: все еще у власти и все еще заместитель премьер-министра – судьба Пауэлл его не постигла.

Мы ужинаем.

Папа источает благодушие – надел свою публичную маску. Мама сияет – она стала собой, счастлива быть в центре внимания. Но как долго это продлится?

И как долго должно продлиться?

Во время бури самое спокойное место в ее центре, но нельзя оставаться там вечно – рано или поздно шторм поглотит и тебя.

Улыбка не сходит с лица, но глаза молят папу: скажи мне, скажи хоть что-нибудь, чтобы я увидела смысл происходящего. Но если он и видит мою тайную мольбу, то не придает ей значения.

Может, папа выпил больше обычного, но его рука слегка дрожит, когда он произносит тост за здоровье нового премьер-министра. Больше ничего не указывает на то, что он на самом деле думает.

Когда меня отпускают, я мчусь в комнату, хочу постучаться к Аве, но сомневаюсь. Дверь сама открывается. Ава услышала мои шаги.

– Привет, – говорит она. – Не ожидала такого.

– И я.

– Устроим марафон новостей на всю ночь?

– Сил нет, но давай. – Я слабо улыбаюсь.

– У тебя или у меня?

– У меня. У меня есть еда. Если ты действительно этого хочешь. Ты в порядке? По поводу маминых писем.

– Не совсем, но я пока не хочу о них говорить. Не сейчас.

– Хорошо. Идем.

Мы устроились на диване в моей комнате, укрылись покрывалом и включили телевизор. Открыли коробку спасательных шоколадных конфет, оставленных на экстренный случай. Я чувствую тепло руки Авы и, ощущая ее рядом, дышу свободнее, головная боль проходит.

Снова и снова повторяют пресс-конференцию, которую мы только что посмотрели. Корреспонденты обращаются к экспертам, простым людям, разным политикам – они рассуждают на тему того, что все это значит. Не все реагируют спокойно.

А на этом фоне разворачиваются беспорядки.

17. Ава

На следующее утро, когда в дверь постучали, я подумала, что пришла Сэм, но это оказалась Пенни.

– Здравствуй, Ава.

– Доброе утро.

– Как ты? Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо.

– Ты сейчас не занята? Миссис Грегори хочет поговорить с тобой.

Мама Сэм хочет поговорить со мной? Именно сейчас, когда хватает и других забот.

– Конечно. Секунду.

– Я подожду, – говорит Пенни и закрывает дверь.

Я догадываюсь, о чем пойдет речь, и отчасти жду этого разговора, но, с другой стороны, опасаюсь его – совершенная бессмыслица. Кажется, способность мыслить рационально меня подвела. Вместо этого я причесалась, оправила рубашку – ее, среди прочих вещей, оставили для меня в комнате, когда я только приехала, вероятно, раньше ее носила мама Сэм. Я делаю пару глубоких вдохов и выхожу из комнаты.

Мы проходим по коридору, спускаемся по лестнице, минуем другой коридор и входим в гостиную. Пенни уходит.

– Ава, дорогая. – Миссис Грегори поднимается и целует меня, не касаясь щеки, и усаживает возле себя. – Как ты поживаешь?

Ей правда интересно или она просто проявляет любезность. Скорее, второе.

– Хорошо, спасибо. А вы?

– Немного устала после всех вчерашних восторгов. Подумала, нам следует поболтать.

Я попыталась расслабиться, но не вышло.

– Мы рады, что ты с нами, Ава.

– Спасибо. Очень мило с вашей стороны.

– Теперь нам нужно подумать, как лучше поступить в твоих интересах. У тебя есть семья или близкие друзья, у которых ты могла бы остановиться?

– У моего отца был брат, но они не общались. Я не знаю, где он живет. А моя мама родом из Швеции. Там наверняка осталась семья, но я их не знаю.

– Ах да, Мертон упоминал. Печальные новости, учитывая остальные события. Мне так жаль, что тебе пришлось узнать об этом после случившегося с отцом. – Она коснулась моей руки. – Разумеется, ты можешь остаться у нас, но есть и другой вариант. Мы поддерживаем связь с твоим классным руководителем, и она сообщила, что школа готова выплачивать тебе повышенную стипендию, чтобы покрыть расходы на пансион до конца учебы. Что скажешь?

Я удивлена.

– Но ведь стипендия покрывает только оплачу обучения.

– Обычно так и есть. Но, полагаю, они решили выделить средства из бюджета в сложившихся обстоятельствах. Что думаешь?

Ясно, какого решения от меня ждут. Выбора нет.

Здесь я оставаться не могу. Хороший выход.

– Замечательно. Спасибо, – говорю я, но не чувствую ни охоты, ни радости, что приходится покидать этот дом и Сэм. Он ведь стал для меня убежищем.

В пансионе меня ожидает такой же теплый и дружеский прием, как на вечеринке у Шарлиз. Раньше я могла хотя бы уйти после занятий, но смогу ли я постоянно с ними жить?

– Школа, вероятно, откроется уже на следующей неделе. Вещи перевезешь на машине. Но прежде следует еще кое-что обсудить.

– Конечно. Что?

– Жаль, что приходится напоминать тебе об этом, Ава, это все наверняка очень непросто. Мы узнали у полиции о теле твоего отца.

О теле. Тут же в памяти всплывает, как папу упаковывали в пластиковый пакет. Потом его увезли на «Скорой», но куда? Я постаралась взять себя в руки. Мне следовало подумать об этом раньше.

– Возможно, у него были пожелания по поводу похорон? Есть ли какой-нибудь семейный участок на кладбище?

Я качаю головой, голос меня не слушается.

– Мы с Мертоном обсудили это и решили тебе помочь. Пенни расскажет подробнее.

– Я… спасибо.

И, будто по сигналу, входит Пенни с папкой в руках.

Мама Сэм тут же прощается, сославшись на дела, и я понимаю, что разговоры о смерти или организации похорон не укладываются в ее уютный мирок, что она едва способна думать об этом и с трудом выдерживает подобные разговоры.

Мы возвращаемся в мою комнату. И Пенни принимается рассказывать о погребении и кремации, о том, что делать с пеплом, и расспрашивает, какие похороны я предпочитаю. Я пытаюсь слушать, но мыслями то и дело возвращаюсь к вопросу, о котором раньше не задумывалась.

Что стало с моей мамой? Ее закопали? Или кремировали? Но границы закрыты. И я никогда не смогу навестить ее могилу.

Не уверена, что хочу навещать и папину могилу.

Кремация. Ничего религиозного – папа был атеистом. Очень простая церемония. Пенни узнает, где и когда ее можно провести, и даст мне знать. А позже я разбросаю пепел – пока не решила где.

– Ты в порядке? – искренне интересуется Пенни.

– Конечно, нет. Но спасибо, что спросили.

Она сочувственно кивает, касается моей руки. Просит не стесняться и говорить, если нужна какая-то помощь.

Мы прощаемся на пороге, и я застываю, глядя на дверь Сэм через коридор. Я так хочу обсудить с ней все случившееся, но она наверняка еще спит: вчера мы легли поздно.

Подожду. Я закрываю дверь и возвращаюсь в кровать. Как долго я буду называть ее своей? Интересно, когда все наконец уладится и я смогу вернуться в школу?

Я включаю новости и понимаю: очень не скоро.

18. Сэм

Утром, еще не до конца проснувшись, я в замешательстве забываю о случившемся. Я одновременно думаю: «Пора бы будильнику прозвонить» и совершенно не волнуюсь об этом, потому что хочу спать дальше.

Но воспоминания тут же затапливают сознание. Сегодня снова не будет занятий, а я уже тоскую по скучной, нормальной жизни.

Я шарю в поисках телефона. Еще точно рано, будильник бы только прозвенел. Наверное, я сбила себе биологические часы, и теперь они разбудили меня.

От Лукаса пришло сообщение несколько минут назад.

Лукас: Угадай, что я сегодня видел под окном?

Я: Не знаю. Что?

Лукас: Угадай.

Я: Летающую кастрюлю. Большого говорящего кролика, белого и пушистого. Хм… своего брата-близнеца, о котором раньше не знал.

Лукас: Нет, нет и нет. Я видел это…

Чуть позже приходит фотография.

Я в ужасе смотрю на экран. Огромная металлическая штука, которой точно не место на обычной лондонской улице. То есть раньше было не место. Теперь же через дорогу видны сожженные магазины, всюду руины и скелеты машин. Приходится моргнуть пару раз, чтобы понять – мне не чудится.

Это танк. Обычный военный танк, который стоит на улице у Лукаса под окном.

Я: Мне не кажется?

Лукас: Ты видишь танк?

Я: Да.

Лукас: Если у нас не групповая галлюцинация, то это правда танк.

Я: Что он делает?

Лукас: Сейчас? Подожди, проверю… Ничего. Просто стоит с угрожающим видом. А поблизости бродит парочка военных – кажется, они заняли магазин вниз по улице и теперь просто слоняются вокруг. Когда он тут появился прошлой ночью, с улицы все разбежались. С тех пор очень тихо.

Я качаю головой. Думаю, в городе он не один. Что делает армия на улицах Лондона?

Я уже печатала ответ, когда телефон в руке зазвонил, и я вздрогнула. Мама. Еще и восьми нет. С ума сойти.

Я нажала «ответить».

– Привет. Что случилось?

– Прости, дорогая, я знаю, что еще рано. Нам нужно подготовиться ко встрече с прессой – выезжаем через пару часов. Совместное заявление премьер-министра и твоего папы, команде Грегори быть обязательно, как и семье Армстронга. Поднимайся, Пенни скоро принесет тебе новое платье, если, конечно, его сумеют доставить. Если нет, придется придумать запасной план, – в голосе появляются панические нотки. – Ну же, поторопись, Саманта.

– Хорошо. Пока.

Пришло еще одно сообщение от Лукаса.

«Ты тут или испугалась размеров моего танка и грохнулась в обморок?»

Я: Не грохнулась. Но дела зовут: нужно подготовиться к дурацкой пресс-конференции. Следи за танком.

Лукас: Обязательно. Повеселись.

19. Ава

– Кажется, ты куда-то собираешься.

– От скуки я бы точно так наряжаться не стала, – буркнула Сэм и поправила подол платья, бледно-голубого и блестящего, подходящего к глазам. Она выглядит изумительно и в то же время так непривычно.

Сэм пристально на меня посмотрела:

– Что-то не так?

– Мы говорили с Пенни об организации похорон для папы.

Она касается моей руки.

– Наверное, очень тяжело с этим сейчас разбираться.

– Никуда не денешься. Мне здорово помогают твои родители, что очень щедро с их стороны.

– Послушай знатока. Деньги для них ничего не значат. Вот сочувствие и поддержка – куда сложнее. Они выбрали простой путь.

– Сэм! – воскликнула я пораженно.

– Просто не нужно лишней признательности. Я рада, что они помогают, но деньги для них – пустяк.

– Ты так и не сказала, куда собираешься.

– Новое правительство, – она вскидывает брови, затем прищуривается, – выступает с заявлением. А на фоне должны стоять обожающие семьи.

– Интересно, что они скажут.

– Понятия не имею. Я училась ни на что не реагировать. Давай попробуем.

Во взгляде появилась уверенность. Сэм пригладила волосы, выпрямилась и, сцепив впереди руки и чуть подавшись вперед, будто с жадным вниманием, надела искусственную улыбку.

– Отлично. Хм-м, что ж, посмотрим… Вводится обязательная военная служба. – Она даже не дрогнула. – А как насчет призыва в армию в пятнадцать? – Никакой реакции. – Хорошо, у тебя получилось. Надеюсь, тебя это не слишком измотает.

Сэм погасила улыбку и привалилась к дверному косяку.

– О, будет точно не просто. Но я больше волнуюсь о том, что скажут.

Я кивнула.

– И я.

Она взглянула на меня.

Даже на каблуках Сэм все равно ниже меня. Она склоняет голову набок.

– Спасибо, Ава.

– За что?

– Тебе пришлось столько пережить, а ты стоишь здесь и слушаешь меня. Ты не представляешь, как важно иногда говорить то, что думаешь. – Она коротко меня обняла, коснулась мягкими волосами щеки. И я вдруг осознала.

Она ведь не знает. Что я уезжаю. Не стала бы молчать, если бы знала. Но сейчас не время рассказывать.

Она ушла, а я осталась сожалеть, что не решилась: что, если она узнает от своей мамы?

20. Сэм

Мама бегло оглядывает меня с ног до головы. Затем чуть одергивает рукав, поправляет украшение на шее. И, наконец, взяв меня под руку, поворачивает к большому резному зеркалу в коридоре верхнего этажа.

Она очень серьезно рассматривает наше отражение, и я спешу сказать то, что ей приятно услышать.

– Как сестры.

И это правда. Ни за что не подумаешь, что это моя мама. Мы очень похожи, только я ниже ростом, и особенно заметно сходство в таких нарядах – на ней костюм того же оттенка, что и мое платье, и сшитый из того же материала. Кому-то пришлось потрудиться ночью, чтобы сшить эту одежду.

Она улыбается.

– Пожалуй.

Папа уже уехал. Мы спускаемся по лестнице в холл, где нас встречает новая спецгруппа охраны. Я волнуюсь, но боюсь не того, что нас ждет на конференции, а дороги. Во всяком случае, пока. И я не расстаюсь с камерой, как с талисманом. Я подвесила ее за маленькое колечко к браслету – можно и в рукаве спрятать, и в руке держать. Мама не заметила маленькое и тонкое устройство, когда осматривала наряд.

Внизу нас ожидает человек пять мужчин и женщин. Среди них помощник папы, которого я уже встречала. Он спешит к нам.

– Лейтон, рада встрече, – говорит мама.

– Честь для меня сопровождать двух юных дам, – говорит он, и я подавляю желание закатить глаза. – Позвольте представить вам новую охрану.

Звучат имена, и я улыбаюсь и киваю каждому человеку вслед за мамой, но вдруг узнаю одного из них – это агент Коулсон, который утащил меня подальше, когда начался кошмар во время протестов. Сначала я злилась, что он привел меня к отцу, но, не сделай он этого, вряд ли бы я выбралась невредимой из такой давки. Интересно, это повышение? Так папа решил отплатить долг?

Я взглянула на маму – стоит ли признаться, что мы встречались? Нет. Папа бы вряд ли рассказал ей. Стоило ей отвернуться, Коулсон коротко подмигнул, будто понял то же самое.

Нас с мамой провожают к новой машине – это лимузин с двумя рядами сидений, обращенных друг к другу, в задней части салона. Автомобиль бронированный, а стекла в нем – пуленепробиваемые, так что можно почти ничего не опасаться, но вместо того, чтобы успокоиться, я лишь еще больше разволновалась: неужели чего-то все-таки стоит опасаться?

Мы выехали из дома и скоро подъехали к охраняемому выезду из района. И я увидела за воротами его – танк. Я бы пришла в ужас, если бы уже не видела один на фотографии Лукаса, но все же трудно поверить глазам.

На лице мамы изумление.

– Это действительно необходимо? В этом районе?

– Это устрашающий фактор для защиты района, – отвечает Лейтон.

Я торопливо делаю снимок танка, усиленной охраны на воротах и дополнительной охраны на въезде в Вестминстер.

Двери открыты. Пора.

21. Ава

– А теперь совместное заявление из Вестминстера от нового премьер-министра Уильяма Адама Армстронга и его заместителя Мертона Грегори.

Камеру наводят на собравшихся. Справа – жена Армстронга с сыном и дочерями и Сэм с мамой, слева – советники, а сами Армстронг и Грегори – по центру. Армстронг ступает вперед.

– Трудности, с которыми столкнулась наша страна, стали для нас испытанием. Но в единстве наша сила, и поэтому наша задача – преодолеть разногласия в обществе. Долгое время богатствами нашей страны пользовались лишь избранные в ущерб народу. Это должно измениться. И это изменится.

Он обрисовал смелый план: перераспределить богатства. Отнять лишнюю частную собственность и отдать бездомным. Обеспечить рабочими местами при поддержке государства. Ввести строгие законы против дискриминации на основании пола, сексуальных предпочтений, страны происхождения или языка. Значит ли это, что пришел конец закону о запрете всего «неанглийского»?

Неужели они правда пойдут на такое? Смогут ли они так вернуть недовольных, примкнувших к А2, обратно в лоно общества?

Я смотрю на этого человека, слушаю его речи и удивляюсь, как ему удалось обойти соперников и обставить все так, чтобы ни перед кем не отвечать. Он не лишен обаяния, но в характере чувствуется твердость. Сможет ли он действительно выступить против банкиров и потомственных богачей и отнять их собственность?

А что станет с такими людьми, как семья Сэм, где деньги пришли со стороны жены? Ведь они поддерживают Армстронга? Сделают ли для них исключение, чтобы сохранить их поддержку?

Сэм не меняет ни улыбки, ни живой заинтересованности в позе. Но тут Армстронг прерывает свою речь.

– Разумеется, этим наши действия не ограничатся. В первую очередь мы должны принести безопасность на улицы ради наших детей. – Он бросает взгляд налево, где стоят семьи. – Военное прошлое, служба в полиции и в антитеррористических подразделениях делают Мертона Грегори лучшей кандидатурой, чтобы воплотить жесткие меры.

Теперь вперед выступает отец Сэм и произносит:

– Последние дни и недели стали для нас серьезным испытанием. Пришло время для решительных мер – те, кто учит наших детей жестокости, не уважают ценностей, принятых в нашем обществе. Пришло время для верховенства закона, чтобы вернуть порядок на улицы. Будут применены следующие чрезвычайные меры: со вчерашнего дня к подавлению беспорядков, бунтов или незаконных собраний привлекается армия. С настоящего момента по всей стране в девять часов вечера объявляется комендантский час. Нарушение комендантского часа ведет к незамедлительному аресту. Уже создано новое элитное подразделение для выявления и уничтожения террористических организаций в нашей стране. Вербовка сотрудников, а также усиление армии и полиции начинается немедленно. И наконец, вводится смертная казнь за террористическую деятельность и измену родине.

Я изумленно распахиваю глаза. Смертная казнь? Смертную казнь в Великобритании отменили… десятки лет назад.

Слово вновь берет Армстронг и подводит итог всему выступлению. А дальше – улыбки, рукопожатия, похлопывания по спине, и все это время я таращусь на экран, а в голове кружатся мысли.

Собственность и богатства перераспределят: чью собственность и кто будет это решать?

Смертная казнь за преступления, абстрактно названные «терроризмом и изменой», но что сюда относится? И кто решает?

Элитный отряд – с какими полномочиями?

И комендантский час: нарушение ведет к аресту, но с каким наказанием?

Сэм держится молодцом все время, но, видимо, я настолько хорошо ее изучила, что замечаю напряжение вокруг глаз. Руки, которые она сцепила перед собой, будто одеревенели – или мне кажется? Может, это мне все только чудится.

Отлично, Армстронг. Ты подстроил все так, что при поддержке Грегори станешь любимцем людей. Но если что-то пойдет не так, то винить будут не тебя.

22. Сэм

Когда гаснет красный огонек новостных камер, я валюсь с ног. Я ищу взглядом папу, но он беседует с Армстронгом, а потом один из секретарей уводит меня и детей Армстронга.

– Ты как, Сэм? – шепчет Сэнди, старшая из троих, и я напоминаю себе, что не следует расслабляться.

Пожимаю плечами.

– Ноги болят, – говорю частичную правду.

– А у меня – лицо. Слишком долго улыбалась, – говорит Сэнди и морщится. Ей не больше одиннадцати – учится в первом классе моей школы и уже отлично справляется с тем, чтобы стоять неподвижно и улыбаться. А это не так-то просто.

Нам принесли газировку и кексы, но я бы убила за чашку чаю.

– Раздражает, что приходится торчать тут с детьми, – буркнула Сэнди, и я едва не рассмеялась: в точности мои мысли, хотя я рада была сбежать от давящего внимания общественности. Ее брат с сестрой – близнецы, им лет по восемь, и они вскоре затевают спор о том, кто получит последний шоколадный кекс. Их жизни уже не будут прежними. Сплошные бронированные лимузины и охрана – команда Армстронга и команда Грегори, а шоколадных кексов на всех не хватит.

Всю пресс-конференцию я не выпускала крошечную камеру из рук. Вряд ли кто-то заметил – я не делала снимков во время прямого репортажа, зато делала до и после. Фотографировала ничего не подозревающих людей, чтобы знать, кто с кем стоял под взглядами всей страны, даже то, как они стояли – язык тел: кто расслаблен, а кто напряжен.

Теперь я фотографируюсь с Сэнди, а на фоне дерутся близнецы.

Дети устали и стали капризничать, Сэнди принялась зевать, а мой желудок потребовал горячей еды. Наконец про нас вспомнили. Лейтон? А с ним Коулсон и еще один агент.

– У меня чудесные новости! – воскликнул Лейтон.

Я изогнула бровь. Это все сон?

– Вы летите домой на вертолете! А сопровождать вас будут эти джентльмены.

– На вертолете? – Близнецы и Сэнди пришли в восторг и принялись одеваться, а я посмотрела на Коулсона и увидела в его лице напряжение. Он стоит у двери, и я подхожу к нему, чтобы не пугать детей.

– Что происходит? – спрашиваю тихо.

Он оборачивается, смотрит на меня, и на мгновение на его лице проступает нерешительность – он сомневается, сказать правду или поскорее отделаться от ребенка. Первое побеждает.

– В районе собираются большие группы протестующих, – говорит он. – Мы должны вас увезти.

– Спасибо, что сказали правду.

– Вам она по зубам.

К нам присоединяются мама и миссис Армстронг, и мы спешим по коридору. На лице Сэнди проступает неуверенность, будто она смутно осознает – что-то не в порядке. Мы подходим к двери и слышим: звук разъяренной толпы. Смутные, отдаленные стоны и хрипы заполняют воздух.

Нас окружают агенты вместе с Коулсоном и ведут к парковке, которую каким-то чудом очистили для нашего транспорта.

Это большой военный вертолет, чтобы всех вместить. Над нашими головами вращаются лопасти, и близнецы со всех ног бегут под ними. Нам помогают взойти на борт.

– Где папа? – спрашиваю я маму, когда мы садимся рядом.

Коулсон помогает нам пристегнуться и слышит вопрос.

– Он с премьер-министром уже улетел на другом вертолете, – говорит он.

– Женщины и дети не вперед, – ворчит миссис Армстронг.

– Им не дают выбора в вопросах безопасности, – говорит другой агент, который всеми руководит. – Этим занимаемся мы.

– Превосходно, – говорит миссис Армстронг, и в голосе ее звучит многослойный сарказм.

Теперь я внимательно ее разглядываю. Пожалуй, мы можем поладить. Она ведь когда-то боролась за гражданские права. Что она думает обо всем происходящем и о роли ее мужа в этом? Мне любопытно.

Мы взлетели, и мой желудок ухнул вниз. Странное чувство, когда взлетаешь и слышишь, как вращаются лопасти над головой. Я специально села поближе к окну и сейчас смотрела, как вертолет пересекает небо.

Я прижалась к стеклу, не выпуская из рук камеры, и снимала всю дорогу. Надеюсь, я выбрала правильный угол, чтобы снимать землю под нами. Проверять я не решилась: вдруг кто-то заметит, возмутится и отнимет камеру.

Под нами Вестминстер, Темза. Толпа бурлит и вопит, окружает нас, но мы поднимаемся все выше. Вокруг протестующих сжимается кольцо – военные. Полиция.

Что случится потом? Можно ли арестовать стольких людей разом?

Папа сказал, что отныне снимается запрет на смертную казнь: ничего не обсуждали, не проводили референдум или голосование.

Можно ли всех этих людей обвинить в терроризме и измене родине?

23. Ава

– Кажется, я видела в саду вертолет, – говорю я.

– О, представляешь, мы на нем только что прилетели.

– Что ты видела?

– Все то же. Толпы людей. Полиция. Солдаты. Пара танков.

– Ты в порядке, Сэм?

Она пожимает плечами, но искусственная улыбка и напускное равнодушие сходят, и остается лишь усталость. Она смотрит на меня.

– Я просто… знаешь…

В дверь стучат, и заглядывает Пенни.

– Простите, что прерываю, девочки. Саманта, родители хотят тебя видеть через десять минут – семейный обед, только вы трое. Ава, тебе что-нибудь пришлют.

Сэм пытается возражать, что меня не пригласили, но я качаю головой.

– Уверена, вам надо поговорить. Все хорошо.

С моей точки зрения так и есть, но плечи Сэм поникли – я знаю, что сейчас она хочет вовсе не этого.

– Спасибо, Пенни, – говори она. – Я приду через минуту, не нужно меня провожать.

И мы обе смотрим, как Пенни уходит.

– О боже! – стонет Сэм. – Опять «команда Грегори»?

– Команда Грегори?

Она качает головой.

– Раньше папа любил эту фразу, сейчас стал ее повторять. Прости, что приходится оставлять тебя одну.

– Не важно, честно.

– Мне нужно переодеться. Эти туфли – просто пытка.

– Пока ты не ушла, хочу сказать кое-что.

Она оборачивается и внимательно ждет.

– Что-то случилось?

– Нет, пока ничего. По правде говоря, мне повезло. – Я немного нервничаю. – Что ж, школа предложила мне повышенную стипендию. Поэтому я переезжаю в пансион.

Она нахмурилась, чуть сдвинув брови. Покачала головой.

– Ты что, правда хочешь целыми днями проводить в школе – не только учиться, но и жить там?

– Думаю, так лучше.

– О.

– Когда школу снова откроют, я перееду.

Она уткнулась взглядом в пол. Потом вновь посмотрела на меня.

– Ты точно этого хочешь?

– Нет, конечно. Я хочу снова жить с папой. И, черт возьми, с мамой тоже.

В глазах Сэм сочувствие, но не такие чувства я хочу в ней вызывать. Я качаю головой.

– Теперь этого не будет. Ты опоздаешь к ужину, если сейчас не пойдешь переодеваться.

– Точно. Ладно. – Она не сдвинулась с места.

– Иди, Сэм.

Она отвела взгляд и вышла. Хлопнула дверь напротив.

Я привалилась к стене. Отчего-то кажется, что я поступаю неправильно.

Стоило обсудить подробнее? Не знаю. Я обязана была рассказать раньше, чем она узнает об этом от своей мамы.

Но к чему такая спешка с ужином? Они ведь только приехали, могли бы сначала отдышаться.

Я нахмурилась, внутри поселилось беспокойство. Они хотят оградить Сэм от общения с людьми вне «команды Грегори»?

Вот почему мне вдруг повезло получить повышенную стипендию – они хотят избавиться от меня, устранить.

Но если бы стипендия была делом рук родителей Сэм, они бы об этом наверняка сказали. Если только не хотели, чтобы Сэм узнала.

Я покачала головой: ну и глупости приходят в голову. Они столько сделали для меня, зачем станут теперь избавляться?

24. Сэм

Стоит поторопиться. Я опаздываю, вот только ноги не слушаются и идут медленно. Преодолев первый пролет, я столкнулась с мамой – она как раз выходила из комнаты. Она останавливается и ждет, когда я спущусь.

– Ну и денек, – произносит она.

– Ага.

Мы входим в столовую.

– Вот и две мои красавицы, – говорит папа, поднимаясь.

Мы садимся, вносят ужин. Кажется, привычное домашнее правило говорить за едой о пустяках никто не отменял. Родители обсуждают всякую ерунду: погоду, меню, но сегодня я не в настроении, чтобы играть в эти игры.

– Почему притихла? – наконец замечает папа.

– Устала.

И это правда. Мне хотелось есть, но аппетит пропал. Кажется, я еще… до конца не переварила все, что видела и слышала сегодня. Не покидает чувство, будто я сплю и вижу сон и завтра над этим всем просто посмеюсь.

Потом я вспомнила о камере и о фотографиях – я еще не успела их просмотреть. Я сунула ее в карман джинсов, когда спускалась, и теперь, коснувшись, почувствовала странную уверенность. То, что удалось заснять, поможет мне увидеть, что это не сон, что я не теряю разум.

– Сэм?

– А?

– Я только что говорил, что тебе нужно возвращаться к занятиям. Мы надеемся, что школа скоро откроется, тебе следует готовиться.

– Правда? Мы сейчас об этом будем говорим?

– Не думаю, что Ава сейчас сможет тебе помочь. Мы узнаем, может ли школа предложить другого репетитора.

– Нет! Мне кажется, она не откажется. Хотя она сказала, что съезжает, уезжает в пансион. Ей повысили стипендию.

– Ты будешь по ней скучать, – утверждает папа.

– Да. Буду. Больше, чем думаю. Я привыкла, что она рядом.

Внесли чай. И мы снова остались одни.

– Я хотел, чтобы сегодня ужинали только мы втроем – насладились моментом, – говорит папа. – Некоторое время я буду занят, но, полагаю, сегодня все сложилось удачно.

– Как всегда, – улыбается мама. Мне становится неуютно от этого семейного счастья, когда Лондон и всю страну охватила разруха.

– Пап. Зачем нас везли вертолетом? Что за толпа была внизу?

– Как видишь, нам ничего не угрожало. Не о чем беспокоиться.

– Я не об этом. Откуда взялось столько людей, да еще сразу после твоего выступления? Как будто ждали. Или люди собрались спонтанно, когда поняли, что им не нравится услышанное?

– Ведется расследование. Скоро мы выявим виновников и наведем в городе и стране порядок.

– Я удивилась, когда услышала про смертную казнь, – сказала мама, чем удивила меня.

– Это наказание для самых тяжелых преступлений, – ответил папа.

– Ты же всегда официально выступал против, – заметила я.

– Времена меняются, Саманта. А теперь послушайте: завтра мы проведем краткое совещание по вопросам безопасности. Решено установить дополнительные камеры, усилить охрану и повысить уровни защиты. Следить за выполнением решения будет агент Коулсон. А мы тем временем пару дней погостим в Чекерзе.

– Замечательно! – обрадовалась мама.

– Однако разглашать не стоит в целях безопасности, – говорит папа. – Никому не рассказывайте, куда мы собираемся.

– Разумеется, – маму это явно задело.

– Саманта?

– А? Да, никому не скажу. Доволен?

– Буду доволен, если так и поступишь.

– С тобой все в порядке, дорогая? – волнуется мама.

– Голова разболелась. Я правда устала.

– Долгий день, – замечает папа. – Отправляйся-ка в кровать.

Я соглашаюсь, желаю спокойной ночи. Незаметно я снимаю, как они улыбаются друг другу – фу! Смотришь на моих родителей и думаешь, почему они вместе? Он старше, а она всегда была несравненной женщиной, да и не нуждалась ни в чем. Нет, папа, конечно, в молодости был ничего, хотя странно о нем так думать. Мама говорит, что форма ему очень шла: он еще служил в полиции, когда они поженились. Но он постоянно занят работой и какими-то заботами, а она ни о чем не беспокоится и только ходит по вечеринкам. Что у них общего?

Я не понимаю, как или почему, но хоть они во многом и не схожи, но как будто созданы друг для друга.

Команда Грегори хорошо получается на фотографиях: политик, светская львица и я. Но мне все меньше и меньше нравится позировать на камеру.

Ложиться спать? Нет уж.

Я постучалась к Аве.

25. Ава

Одни и те же новости по кругу – запись недавнего выступления. Как военным удалось сдержать беспорядки в Лондоне и как их теперь подавляют. Комментарии. Случайные люди, которые с восторгом благодарят армию за то, что она наводит на улицах порядок ради безопасности детей. Мы доедаем уже вторую коробку спасательных шоколадных конфет, но со всеми этими событиями никакого шоколада не хватит.

– Не понимаю, – говорит Сэм.

– Что именно?

– Видимо, все. – Она возводит глаза к потолку. – Почему все считают вмешательство армии, смертную казнь, введение комендантского часа и прочие меры правильными? Я понимаю, что все новости показывают только в одном свете. Думаю, они с легкостью нашли бы тех, кто готов высказать противоположное мнение. Но по глазам этих людей видно, что они проглотили.

– Знаю. Правительство как будто говорит: «Делайте, что велено и когда велено, а если посмеете ослушаться, например бродить по улицам после девяти, мы вас арестуем. А если вы нам сильно не понравитесь, то готовьтесь к смертной казни. Ах да, вы за это не голосовали, и члены парламента тоже, но поделать с этим ничего нельзя, пока мы не решим, что все снова под контролем. Может, потом мы и проведем выборы, но пока живите с тем, что есть». И все встают и аплодируют.

– Именно. Давай поищем другое мнение в сети, – предлагает Сэм и достает планшет.

Сначала мы просматриваем «желтую прессу», но она или молчит, или повторяет правительственную линию.

– Очень странно, – говорит Сэм.

– Можно мне?

Сэм отдает планшет.

– Не будем смотреть известные новостные источники, запустим общий поиск.

Я задумалась ненадолго, а потом ввела «В Великобритании нет демократии», «Великобритания-Армстронг-Грегори-демократия», «Британские журналисты против»…

Сначала попадалась всякая глупая болтовня, которой полно в интернете, но вдруг…

– Попробуй это, – предложила Сэм и указала на ссылку, которая вела в блог Гианы Экономос. Страница загрузилась, и появилась фотография.

– Это же мама Лукаса! Она была на протесте в защиту Кензи. Я видела ее издалека, но это точно она.

– Экономос – явно греческая фамилия, – замечаю я. И тут же понимаю, что уж она точно не пойдет на поводу у правительства. В последние годы очень многие англизировали свои фамилии, отказавшись от своих корней.

Я перешла на страницу «Обо мне».

«Я уже более двадцати лет работаю журналистом-фрилансером. Но последнее время все издания, для которых я раньше писала, отказываются печатать мои статьи. Все началось в тот же день, когда вышла моя статья о трехстороннем соглашении, которое положило конец великой истории демократической Британии. Не дайте себя одурачить: демократия мертва.

Я продолжу писать о развитии событий на этом сайте. Прошу, рассказывайте друг другу, не молчите. Если хотите поделиться своими историями или фотографиями, все данные для связи указаны на контактной странице».

Мы переглянулись и прочитали единственную статью. Под заголовком «Смерть демократии».

– Она здорово разозлилась, – заметила Сэм едва слышно.

– Да. И наконец-то мои мысли озвучены: они договорились за нашей спиной. А что про это элитное подразделение для защиты закона и порядка? Она называет их «лордерами».

– Похоже на СС или гестапо. Никому ведь не известно, кто они такие и чем займутся. Мне кажется, учитывая все происходящее, это нечестно.

– Нечестно? Новая система не подразумевает сдержек и противовесов.

– Ава, неужели все правда так плохо? Ведь они обещают создать рабочие места, дать бездомным жилье. А в остальном просто хотят наладить ситуацию. Поэтому и ввели войска и комендантский час, правда же? Хотя меня приводит в ужас мысль о смертной казни. А что, если случится ошибка? Нельзя выпустить человека из тюрьмы, если он уже мертв.

Я и хотела бы ее утешить и успокоить, но не могу.

– Прости, Сэм. Я знаю, что это твой папа. Но все и правда очень плохо. Они устроили все так, что полностью развязали себе руки. А пресса? Случайность, что мама Лукаса потеряла работу, когда написала честную статью? Нет. События освещаются очень однобоко, потому что вся пресса и все новости проходят цензуру. Другого объяснения просто нет.

– Думаешь, Би-би-си им тоже подчиняется? И газеты?

– Наверняка.

– Ты веришь, что мой папа приложил к этому руку? – Она склоняет голову набок. – Может, все делается за его спиной?

– Может, он и не замешан напрямую, но наверняка так или иначе в курсе. Если и нет, то, скорее всего, подозревает. Он же политик и знает, какая буря поднимается, стоит о чем-нибудь объявить. Но все молчат, и это странно.

– Если мы это понимаем, значит, и другие смогут?

– Может быть. Наверное, когда ситуация успокоится, люди очнутся и попытаются что-то изменить. Но вряд ли многие.

– Сейчас они просто боятся. Дело ведь в этом, да?

– Думаю, да. Они видели в новостях, как люди гибнут, а может, их знакомые тоже погибли или пострадали и уже не смогут вернуться к прежней жизни, к тому же на улицах власть захватила неуправляемая толпа. Они просто хотят, чтобы все закончилось. И я тоже напугана, но скорее от того, что творит правительство.

Мы стали искать другие новости, блоги, комментарии на веб-сайтах. В дверь постучали. Мы переглянулись. Уже за полночь.

Сэм в панике соскакивает, чтобы посмотреть, кто пришел.

Пенни.

– Что-то случилось? – спрашивает Сэм.

– Вовсе нет. Но твоя мама попросила убедиться, что вы не засидитесь допоздна, Саманта, она говорит, что завтра тебя ждет тяжелый день. И еще она напоминает, что у тебя болела голова, и просит передать таблетки. – Пенни протягивает стакан с водой и маленький поднос с таблетками.

Сэм неуверенно взяла таблетки, запила их и вернула стакан Пенни.

– Прости, Ава, я правда устала.

– Неудивительно, после такого дня. Поговорим завтра?

– Конечно.

Я вышла вслед за Пенни и закрылась в своей комнате. Включила новости, а потом подумала, что надо было попросить планшет.

Я вернулась и постучала.

– Входите, – раздалось из-за двери.

Я заглянула в комнату. Сэм уже переоделась в пижаму и собиралась ложиться в кровать.

– Можно у тебя попросить планшет?

– Конечно, бери. Заряжается на столе.

– Спасибо, – сказала я и забрала его вместе с зарядкой. – Хороших снов.

Я щелкнула выключателем у двери.

– Нет! – воскликнула Сэм. – Пожалуйста, оставь.

Я включила свет.

– Ты спишь со светом?

– Странно, я знаю.

– Спокойной ночи, Сэм.

Но, вернувшись в комнату, я от беспокойства не нахожу себе места. И я раздернула занавески. В окно мне видно парадный вход и охрану. Теперь их стало больше. Караул за воротами тоже усилен. Кажется, это военные, хотя трудно различить в тусклом свете фонарей.

Каждый шаг Сэм отслеживают. Знают ли они, что она не сразу легла спать? Не затем ли приходила Пенни? Они подслушивают?

Пожалуй, многие позавидовали бы Сэм, но я начинаю понимать, каково это – все время жить вот так. Кажется, что не хватает воздуха, становится невыносимо тесно.

Она мирится с этим долгие годы, но теперь положение ухудшилось. И сейчас, когда ей особенно нужны друзья, я ее бросаю.

26. Сэм

Принесли таблетки прямо в комнату, да еще в такой час – что-то новое.

Я устраиваю из одеял уютное гнездышко. В этой комнате, вдали от мира, я всегда чувствовала себя в безопасности. Рядом с папой я тоже ничего не боялась, будто он мог защитить меня от чего угодно. Но эта уверенность пошатнулась, когда нашу машину окружили разъяренные протестующие или когда мы едва не погибли от взрыва бомбы. Далеко не все он может предугадать, не всему может помешать.

Вот почему они с Армстронгом все это затеяли? Комендантский час, участие армии, смертная казнь, даже подразделение, которое мама Лукаса назвала «лордерами», – все это невероятно, невозможно и слишком жестоко. Но, может быть, все это нужно, чтобы их дети и дети по всей стране жили в безопасности? Если в этом их цель, значит, они поступают правильно, так ведь?

Головная боль отступает, я уже вот-вот усну – нужно просто расслабиться. Но отчего-то я пока не хочу…

Вокруг темнота. Я сижу тихо как мышка.

Мрак вязкий и густой. Слез не осталось, каждый вдох в тягость.

БАХ! Крики. Грохот. Мне очень страшно. Я зажимаю уши ладонями и зажмуриваюсь, так что перед глазами пляшут звездочки.

Саманта? Саманта!

Кто-то касается моей руки, и я вдруг нахожу силы, чтобы закричать.

Саманта, это я, папа. Все хорошо, ты в безопасности.

Но я все еще боюсь открыть глаза – вдруг это мне чудится? Я так этого ждала, но окажется, что это всего лишь уловка.

Но он начинает петь, как пел мне перед сном, и укачивать меня.

Это и правда папа? Я открываю глаза, но вижу с трудом – непривычно яркий свет и слезы ослепляют. Правда папа. На нем форма, но это он.

Он берет меня на руки, крепко обнимает, и я говорю, что виновата, обещаю вести себя хорошо всегда-всегда.

Папина хорошая девочка. Навсегда.

27. Ава

– Мне нужно сходить на примерку, – говорит Сэм и надевает привычную маску. – Мама хочет дождаться, когда закончат перешивать вещи, потом мы встретимся с папой и поедем в гости к друзьям на пару дней.

– Ты уезжаешь? – Я удивилась, что ее отец уезжает, учитывая все происходящее. – Дороги не опасны?

– Это недалеко и, видимо, безопасно, – отвечает Сэм, но ей явно что-то не дает покоя – то ли дорога, то ли сама поездка. Странно, что она не говорит, куда они едут. Поэтому я не спрашиваю.

– Думаю, ты права, иначе бы вас не пустили.

– Тебе не будет скучно? Есть чем заняться?

– Скучно? Точно не будет. Мне нужно готовиться к школе, хотя вряд ли я сегодня этим займусь. Кажется, мне перешла твоя головная боль.

– Попросить у Пенни таблетку? – спрашивает Сэм и хмурится. – Хотя, пожалуй, лекарство чересчур сильное – я спала как убитая. И ты, наверное, надолго отрубишься.

– Не стоит переживать. Все в порядке. Иди.

Теперь при свете дня я вижу в окно, что вчера оказалась права: за воротами дежурят солдаты. Сэм, мама и агент безопасности забираются в одну из больших новых машин. Ворота выпускают их и закрываются.

Я вновь включаю новости. Сообщают об ущербе, который нанесли мародеры. Кое-где пожары удалось потушить. Проводятся аресты, но количество не уточняется. Определенных районов советуют избегать, но совершенно очевидно, что ситуация приходит в норму быстрее, чем я ожидала.

Как будто протестующие сдались.

У меня и правда разболелась голова: видимо, слишком долго пялилась в экран планшета, выискивая новости, которые еще не подверглись цензуре. Отчего-то было очень сложно остановиться.

Мне немного известно об Армстронге, поэтому я решила разузнать побольше. Но ничего, кроме обычной ерунды, которую пишут в биографиях, не попадалось. Он всегда был жестким. А вот его жена раньше боролась за гражданские права. Наверное, им было что обсудить.

И, последовав внезапному порыву, я поискала информацию об отце Сэм. Кажется, я уже что-то слышала о том, как он попал в политику.

Начинал он простым полицейским, известным только благодаря жене, богатой, красивой светской львице – такой она была и такой осталась.

А потом их дочь Сэм похитили. Ей было всего три. Потребовали выкуп. Но он раскрыл дело и нашел, где прятали дочь. И привез домой невредимой. Видимо, так он и заработал себе имя. Вскоре после этого он подался в политику.

Я прочитала все, что нашла, по тому делу. «Желтая пресса» пестрела сообщениями о богатой бедняжке, запертой в темноте. Вот почему она теперь спит со светом.

По другой версии, отец отказался платить выкуп и вступать в сделку с бандитами. Он утверждал, что похитители редко возвращают своих жертв живыми, даже получив деньги.

Очень жестко. Все закончилось хорошо, но вдруг обернулось бы иначе – что, если… не будь выкупа, Сэм так и осталась бы в темноте навсегда?

Неужели это не выдумка? Если так, то знает ли Сэм?

28. Сэм

Я всего раз была в Чекерзе, когда предыдущий премьер-министр приглашал нас погостить на выходные. Мне запомнился милый загородный дом и то, как мы резвились с собаками. Тогда все казалось восхитительным – папа только что стал заместителем премьер-министра, и все этому радовались.

Теперь у меня другие чувства от поездки в Чекерз, особенно учитывая то, что добираемся мы туда, как в каком-нибудь фильме о Бонде. Вместо того чтобы проделать весь путь на машине, проехав немного, мы высаживаемся и летим на вертолете. Видимо, и правда никому не положено знать, куда мы направляемся, и это пугает.

Мне совестно, что я утаила от Авы правду – пришлось сказать, что отправляемся к друзьям. Нужно было что-то придумать, вот я и солгала. А вдруг нет? Можно ли считать Армстронгов друзьями? Я их плохо знаю, но вряд ли «дружба» – настолько растяжимое понятие.

Вскоре мы уже подлетаем к Чекерзу, и с высоты загородный дом премьер-министра выглядит иначе. Вокруг раскинулась необъятная территория, и, несмотря на раннюю осень, трава здесь все еще зеленая. Интересно, есть ли у нынешних хозяев собаки?

Вертолет поджидало столько агентов, что я вновь почувствовала себя неуютно.

– Добро пожаловать! – приветствует Армстронг, пожимает папе руку и целует маму.

А кто там позади, рядом с женой Армстрога? Астрид Коннор вместе с дочерью Стеллой. Что они здесь делают?

– Астрид, рад встрече! – говорит папа без всякого удивления. И снова рукопожатия и поцелуи.

Что Астрид здесь забыла? Она встречалась с папой еще до всех политических перемен. Неужели это все, этот договор между папой и Армстронгом, дело ее рук?

Взрослые уходят, оставляя меня с миссис А и детьми. Глядя на то, как веселятся Стелла и дети, я чувствую ободряющее спокойствие.

Позже вместо пышного ужина мы устроили пикник. После еды меня и детей – Стелла все еще тащилась последней – вместе с миссис А отправили… в библиотеку.

В библиотеку? Зачем?

В центре очистили большую длинную площадку, и близнецы под руководством миссис А начинают устанавливать ворота для крикета.

Крикет? В библиотеке? В Чекерзе? Как тут не смеяться.

Быстро выясняется, что у миссис А жесткая подача. Папа вряд ли бы одобрил то, что мы устроили в историческом здании, но я бегаю, веду себя глупо и смеюсь и оттого впервые за долгое время расслабляюсь.

Чуть позже Сэнди попросила выключить свет, чтобы посмотреть в телескоп. Я с трудом удержалась от протестующего крика, а то опозорилась бы перед детьми. К тому же еще не так уж темно. Я молча считаю вдохи и пытаюсь сохранять спокойствие. Наконец дети насмотрелись.

– Сэм, твоя очередь! – говорит Сэнди.

– Не хочу.

– Хочешь! Посмотри на луну!

– Ладно. – Я решаю уступить, чтобы поскорее включили свет. Руки трясутся. Я смотрю в телескоп, но вижу лишь светлые и темные кляксы.

– Я ничего не вижу, все размыто.

– Выбери точку на горизонте над землей, а потом снова наведи телескоп на небо, – говорит миссис А.

По ее совету я настроила телескоп так, чтобы изображение получилось четким, и уже собиралась навести его на луну, когда краем глаза заметила какое-то движение. Я немного перенастроила телескоп и вновь посмотрела. Точно! У самой земли крадутся черные тени. Если бы они не шевелились, я бы их даже не заметила.

– Не поможете мне? – прошу я миссис А, и она подходит. – На лужайке посторонние, – говорю тихо, чтобы услышала только она. Она наклонилась, посмотрела в телескоп и, вновь выпрямившись, развернулась к остальным.

– Ну что, ребята, наперегонки в главный холл? – предлагает она.

Дети завизжали и сорвались с места, а мы с миссис А поспешили за ними. В руке у нее появился телефон, и она стала торопливо кому-то рассказывать об увиденном. Но в холле нас уже ждала охрана.

– Всем наверх. Живо, – велел Коулсон.

29. Ава

Я посмотрела поверх книги на Пенни, которая появилась в дверном проеме.

– Здравствуй, Ава. Можно войти?

– Конечно. – Я закрыла книгу.

Пенни опустилась на стул напротив дивана.

– Хочу поговорить по поводу кремации твоего отца. Она состоится в следующую субботу.

– О. Ладно. Спасибо за помощь.

– Не стоит благодарности, Ава. Кого мне известить? Друзей? Коллег? Родственников?

– Папа был не очень общительным. У него есть брат, но мы незнакомы, и у меня нет его адреса.

– А как насчет работы?

Я рассказала ей о папиной работе таксистом в крупной компании и об университете, где он преподавал классическую литературу и языки. А после узнала, как все пройдет: сначала церемония, потом кремация. Мне сообщат, когда можно будет забрать пепел, но забирать его необязательно, пока не решу, что с ним делать. Абсурдный разговор.

– У меня есть и хорошие новости, Ава. – Она улыбается.

– Наконец-то. Какие?

– Вероятно, на следующей неделе, в среду или четверг, уже начнутся занятия. Заместитель директора предлагает тебе переехать пораньше, чтобы обжиться.

– О.

– Все в порядке? Ты же хочешь переехать?

– Да, конечно. Просто удивилась, что так скоро, да и Сэм с родителями в отъезде. Мне кажется, неправильно уехать, не поблагодарив.

И не убедившись, что с Сэм все в порядке.

– Я передам им. Мы рады, что ты жила с нами все это время, несмотря на сложившиеся обстоятельства. Мне помочь тебе собрать вещи?

– Нет. Все уже упаковано в коробках из квартиры, – они все еще стоят вдоль стены. – Ничего другого нет.

– Значит, я заказываю машину завтра на утро? В десять водитель будет тебя ждать.

30. Сэм

Теперь земля от забора и до дома ярко освещена. Слышны крики, высокие отрывистые звуки. Это что, стрельба?

Я прижимаюсь к стеклу и зажимаю кнопку повтора съемки. Кто бы это ни был, но их, кажется, окружают – быстро и легко. В их действиях нет организованности, и они безоружны – как только раздались выстрелы, они упали и закинули руки за голову.

Но ведь никто не знал, где мы. Но когда в небе снуют вертолеты нетрудно догадаться, что здесь что-то происходит. Только вот если они хотели действительно напасть, то наверняка бы подошли к этому более… не знаю, организованно, что ли, и не заявились с пустыми руками.

С нами оставили Коулсона, который постоянно переговаривался по рации в другом конце комнаты. Я стараюсь подслушать, но улавливаю лишь интонацию.

Наконец он подходит к нам.

– Ситуация уже под контролем. Наши люди обыскивают дом и прилегающую территорию, чтобы никого не упустить.

Миссис А кивает. Она очень спокойна и задумчива. В отличие от нее, мама здорово разволновалась и вздохнула с облегчением, когда услышала слова Коулсона.

Я вернулась к окну. Появились новые люди – похоже, солдаты – и принялись обыскивать территорию, как и сказал Коулсон, и вскоре нам сообщили, что опасность устранили. Миссис А развела детей и Стеллу по комнатам, но я отказалась уходить.

Папа и Армстронг пришли в бешенство и спрашивают одного из агентов безопасности, откуда арестованным известно, что мы здесь будем. И как они умудрились обойти заборы и охрану?

Оказалось, что нападавшие понятия не имели, что в доме кто-то есть, – это обычные хулиганы, которые ни за что не сунулись бы сюда, если бы знали о нас и усиленной охране.

Но что, если агенты ошибаются? Как бы все сложилось, если бы мы не возились с телескопом и не заметили этих якобы хулиганов, крадущихся по лужайке? Я чувствую слабость. И гоню прочь мысли. Страшно представить, чем бы все обернулось, если бы они пробрались в дом.

Наверное, это отразилось на моем лице – папа подошел и положил мне руку на плечо.

– Я никому не позволю тебя обидеть. Не забывай об этом, хорошо?

– Хорошо.

Он обнял меня и отправил нас с мамой наверх, в наши комнаты, а сам с Армстронгом и Астрид остался внизу.

Окна моей комнаты выходят на ту же лужайку, по которой крались хулиганы. Чувствуя тревогу, я проверила, закрыто ли окно. Дверь не запирлась, и пришлось подпереть ее стулом.

Я решила, что не скоро усну, и даже не стала пытаться. Вместо этого я перекинула в телефон все фотографии, которые скопились в камере за несколько дней, чтобы увидеть их на экране.

Сегодняшние снимки вышли удивительно четкими. Камера способна сильно приближать и подстраиваться под световые условия. Фотографии делались через каждую секунду, и сейчас, пролистывая их, я будто смотрю подрагивающее видео.

А что нарушители? Большинство – мои ровесники, а многие и вовсе выглядят младше. Военные заставили их уткнуться лицами в землю и заложить руки за голову. Одного за другим их грубо вздергивали на ноги и заковывали в наручники. Всего их оказалось двадцать.

Вид у них испуганный, а не злой, и, кажется, они безоружны.

Зачем они вообще пришли? Неужели это действительно просто хулиганы, как и сказал тот агент?

Я подумываю позвонить Аве, чтобы узнать ее мысли по этому поводу, но уже очень поздно. Она наверняка спит.

Поговорим, когда вернусь.

31. Ава

В воротах меня встречает заместитель директора.

– Ава, мне ужасно жаль, – говорит она, и сочувствие ее буквально переполняет.

– Спасибо, – отвечаю я, потому что надо что-то ответить. Но благодарить за жалость так же глупо, как и жалеть. Так принято в обществе: просить прощения, что сбил кого-то с ног или пролил кофе кому-то на книгу. Она всегда мне широко улыбается, будто я какой-то особый социальный проект, с которым нужно быть по возможности менее искренним.

Но когда начнутся занятия, от этого ведь никуда не денешься, правда? Все будут так делать. «Нам жаль, Ава». Девочки, которые прежде со мной даже не разговаривали, теперь будут сочувствовать и улыбаться.

Но нельзя уже отвечать, как прежде – с вызовом или вовсе пропускать мимо ушей. Теперь придется следить за словами. Если стипендию отменят, пострадает не только моя учеба, я лишусь крыши над головой.

– Смотритель принесет твои коробки. Идем, я тебя провожу.

Неужели она правда думает, что я, проучившись в школе с одиннадцати лет, сама не найду дорогу?

Мы идем через школу в дальнюю ее часть, к пансиону. Хоть я и знаю, где он находится, но внутри никогда не была и теперь волнуюсь.

– Другие девочки уже приехали?

– Разъехались до начала занятий.

– А когда вернутся?

– Вероятно, в четверг. Мы ждем подтверждения от властей.

Она открывает дверь в пансион. Нас встречает заведующая, которую представляют как миссис Морган, и заместитель директора прощается.

– Я провожу тебя в комнату, – говорит миссис Морган. Мы поднимаемся на три пролета по лестнице, и мне становится жаль уборщиков – в моих коробках в основном книги.

Мы проходим к двери в самом конце коридора.

– Пришли. Выпускницы живут в отдельных комнатах. К счастью, одна освободилась.

Это прямоугольная коробка с узкой кроватью, столом и полками. Стены голые.

– Ванная справа дальше по коридору. Кухня закрыта, но мы что-нибудь придумаем – спускайся в шесть. Есть общая комната с телевизором, – говорит миссис Морган и указывает на другую дверь. – Устраивайся, не буду мешать.

Она уходит, я кладу сумку на кровать и подхожу к окну: оно выходит на полупустую служебную парковку, окруженную забором с колючей проволокой.

Холодно. Я включаю отопление, но теплее не становится. Я обнимаю себя руками, но мороз охватывает не только тело. Здесь мне предстоит отныне жить. Пока не закончу шестой класс, а потом что?

В голове звучит голос папы: «Учись хорошо, детка, получи стипендию. Поступи в университет, но не выбирай такую непрактичную специальность, как я». Обычно за этим следовало: «Будешь мне надеждой и опорой в старости». Но этому больше не суждено случиться. Внутри все сжимается в болезненной растерянности – так бывает всякий раз, когда я вспоминаю о папе: боль от утраты и злость за скрытность сплетаются в тугой узел.

Я иду в общую комнату, потому что там теплее – нет окон, – чтобы заняться привычным делом: смотреть новости.

Пришло срочное сообщение из Чекерза.

– Группа нарушителей проникла на территорию загородного дома премьер-министра в Букингемшире. В это время в резиденции находились премьер-министр и его заместитель с семьями, а также член парламента Астрид Коннор с дочерью.

– Только что поступило сообщение из кабинета премьер-министра, – продолжает корреспондент и читает с планшета в руках: – «Безопасность наших семей, общества и частной собственности – наиважнейшая задача для нас. Преступники ответят по всей строгости закона».

Сэм в Чекерзе? Но почему она не сказала, куда отправляется? Вероятно, ей запретили. Ничего страшного, что она мне ничего не сказала, пытаюсь убедить себя я. Поколебавшись, достаю телефон и набираю:

Только что видела новости. Ты как?

Ответа нет.

32. Сэм

Следующим утром мы собираемся в спешке: планы поменялись. Сегодня мы все, и Армстронги тоже, возвращаемся в город, пробыв в Чекерзе один день вместо двух. Причин никто не говорит.

В дверях появляется мама.

– Саманта, ты готова?

– Почти. – Я застегиваю чемодан и поворачиваюсь, чтобы забрать телефон, но его нет на прикроватном столике. Я проверяю сумку на случай, если уже положила его. Нет. Я нахмурилась.

– В чем дело?

– Не могу найти телефон.

– Что с ним случилось на этот раз?

– Ничего! Я точно помню, что оставляла его у кровати.

Вчера, когда я просматривала фотографии, у меня уже слипались глаза, так что я вполне могла положить телефон не на столик, а на покрывало, откуда он ночью свалился на пол. Я осмотрелась, потом заглянула под кровать.

– Поторопись, Саманта, нас уже ждут. Если телефон найдут, нам его вышлют.

Меня охватывает тревога. Не мог же телефон за ночь раствориться, но что с ним тогда случилось? Может, его кто-то взял? Я скинула на него все снимки, которые сделала за день, кто-то мог заметить и захотел их удалить.

Но это же бессмыслица – они все остались в камере.

Только вот о ней могут и не знать: решили проверить телефон, каким-то образом обойдя пароль, увидели фотографии и забрали его.

Я покачала головой.

«Не будь параноиком, Сэм», – велела я себе.

Когда мы наконец добрались домой, я тут же пошла к Аве. Открыла дверь, ожидая увидеть ее за книгой или новостями, но в комнате ее не оказалось. Я осмотрелась и поняла, что все ее вещи пропали.

Я набрала Пенни по внутреннему телефону.

– Привет. А где Ава?

– Она вчера переехала в пансион при школе.

– Уже? Я не знала.

– Вы увидитесь в школе через пару дней – обещают, что занятия начнутся в четверг.

Чудесно.

Я нашла планшет и зарядку на столе в своей комнате – два сообщения от Авы, вчера вечером и сегодня утром, с одинаковым текстом: все ли со мной в порядке?

Я написала: «Прости, что не отвечала – потеряла телефон. Все хорошо. Ничего страшного не случилось».

И тут же пришел ответ:

«Хорошо. Включи новости».

Я включила телевизор. Внизу экрана бежала надпись: «Прямой эфир, Чекерз». Что там сейчас происходит?

Я смотрю на экран и растерянно моргаю. На лужайке солдаты возводят… я не могу поверить глазам. Три помоста с веревками.

Не может быть. Мне не чудится? Виселица. На лужайке в Чекерзе?

Я пишу на планшете сообщение Аве:

«Что за ерунда?»

Ава: Кажется, ты говорила, что ничего страшного не произошло.

Я: Так и есть. Говорят, это просто хулиганы, и они даже не знали, что в доме кто-то есть. Они же совсем дети.

Ава: Повесят только тех, кто старше восемнадцати.

В прямом эфире. По телевизору.

Не верю, такого просто не может быть. Что происходит? Я не сплю?

Я: Нужно идти.

Я бегу в кабинет папы, стучу в дверь и вхожу, не дожидаясь ответа.

– Папа!

– Что случилось?

– Они… – Я задыхаюсь. – Они вешают людей. В Чекерзе!

Он откладывает ручку и кивает.

– Да.

– Но почему? Без всякого суда? Что они такого сделали?

– Их судили полевым судом. Наша главная задача – обеспечить безопасную жизнь всем детям, тебе в том числе. Поэтому послание должно быть убедительным.

– Но папа! – От изумления я не нахожу слов.

– Это не обсуждается.

– Пап, – передо мной совершенно незнакомый мужчина. Он не похож на моего отца, который всегда поступал только правильно. Неужели, он изменился? Или я просто никогда его не знала.

Не знаю, что страшнее.

– Иди, Саманта. Мне нужно работать. – Он вновь погружается в бумаге, разложенные на столе. Прогнал!

Из кабинета я выхожу, едва волоча ноги, но в комнату уже бегу. Запершись у себя, я хватаю камеру и скидываю все фотографии на планшет. Я без остановки просматриваю снимки из Чекерза.

Но вижу всего лишь испуганных детей.

Я возвращаюсь назад на несколько дней и пролистываю все фотографии, которые сделала за последнее время, начиная со снимков из вертолета, когда под нами собиралась толпа недовольных после объявления о созыве нового правительства. И снова вижу только подростков. Они расстроены, как и я сейчас, но безоружны. Но солдаты сбивают их с ног.

И это натворил папа – это последствия его сделки с Армстронгом.

Но он говорит, что хочет меня обезопасить, хочет всех обезопасить.

Я через силу включаю телевизор и смотрю новости. Два парня и девушка – им немногим больше восемнадцати. Веревки, открывающиеся люки. Они падают, дергаются и затихают.

Ава говорила, что теперь не будет никакого надзора за действиями правительства, но ничего подобного я и предположить не могла.

Что там говорила мама Лукаса? Демократия мертва? Я ищу ее блог с планшета.

Странно, но найти не могу.

Я зашла в историю просмотров и нашла ссылку, но она не открылась. Тогда я стала просматривать всю историю в поисках другой ссылки, но та оказалась единственной, да и то не рабочей.

Минуточку, а это что за ссылка? Моим планшетом пользовалась Ава. Она искала информацию об Армстроге? О папе тоже.

И обо мне.

Зачем?

Она интересовалась моим похищением. Для чего?

Любопытство пересиливает, и я прохожу по ссылкам, которые просматривала Ава. Я была совсем маленькой тогда, и у меня не осталось четких воспоминаний, но меня до сих пор мучают кошмары, и я гоню прочь мысли о случившемся. Никогда прежде я не говорила об этом и не пыталась ничего выяснить.

Папа спас меня. Его называли героем – он и сейчас пытается им быть, да?

И тут я вижу то, отчего застываю, почти не дыша. Он отказался платить выкуп? Они угрожали убить меня, и все же он отказался платить. Он выследил их и спас меня, но что, если бы он опоздал?

Даже собственный ребенок не стоит того, чтобы идти на сделку с преступниками.

Нужно пойти и спросить его. Я давно знакома с политикой и прекрасно знаю, что не всему в прессе можно верить.

Но откуда-то я знала точно, что это – правда.

Тогда он отказался платить выкуп даже под угрозой моей смерти. Он ведь и сейчас делает то же самое. Хочет наказать преступников, заставить их поплатиться – арестовать, как моих похитителей, или даже повесить. Но на самом деле ему не важно ни мое мнение, ни мнение других людей, так ведь?

Всю жизнь я отчаянно пыталась не огорчать его поступками, соответствовать ожиданиям. Но как я могу поддерживать то, что он творит сейчас?

Это невозможно. Просто невозможно.

На экране выскочило сообщение: Лукас, спрашивает, почему я не отвечаю на звонки. Я качаю головой – сделаю вид, что не заметила.

Но тут вспоминаю, что блог его мамы больше не работает. Все ли в порядке?

Я: Прости, потеряла телефон. Ты как?

Лукас: Плохо. Позвони мне на домашний. Пожалуйста. Нужна помощь.

И высылает номер.

Что случилось?

Он снял трубку после первого же гудка.

– Это я, – говорю. – Что случилось?

– Моя мама. Она пропала.

– Пропала? Что значит «пропала»?

– Они пришли и забрали ее.

– Кто?

– Лордеры, кто же еще. Она журналист. Написала статью, как правительство злоупотребляет властью. Собиралась отвезти Ники к тете, но тут одна за другой подъехали правительственные машины, маму скрутили и запихали в одну из них. Я все видел в окно на втором этаже. Пока сбежал вниз, ее уже увезли. Ники ревел в машине один. Она пропала.

Нет. Я затрясла головой, но в трубку этого не видно.

– Нет, быть такого не может. Ее наверняка похитили какие-нибудь бандиты и теперь потребуют выкуп, – сказала я и неуютно поежилась – до сих пор жутко говорить о таком.

– Страшно думать, но уж лучше бы так, чем то, что случилось на самом деле. Папа обивает пороги, пытается добиться ответов, но ему ничего не говорят. Ты можешь что-нибудь узнать?

– Поверить не могу…

– Если не можешь поверить в то, что происходит вокруг, значит, живешь в мире фантазий. Очнись, спящая красавица.

Связь оборвалась.

Я в смятении смотрю на трубку в руке. Неужели это правда? Значит, Ава не ошиблась? Правительство, в том числе и мой отец, мешают людям узнать правду и поэтому заставляют замолчать журналистов, а если они не желают подчиняться, то просто их устраняют?

А бедный Ники, которому едва ли больше четырех или пяти, остался один плакать в машине и звать маму. Что, если бы Лукаса не оказалось рядом?

Бедняга Лукас, бедная его семья. Боюсь представить, что они сейчас переживают. Я безуспешно пытаюсь перезвонить и начинаю волноваться – надеюсь, он не отвечает только потому, что сердится.

Если есть причина для ареста мамы Лукаса, значит, ей предъявят обвинение и будут судить – все как обычно. Ей положен один телефонный звонок, так что семья узнает, что с ней.

Но я вспоминаю виселицы в Чекерзе. Отец сказал, что виновных судил полевой суд, не знаю, что это, если какой-то суд и был, то прошел очень быстро: их повесили на следующий день после ареста. Вот почему нас рано отослали домой – чтобы мы не видели этого.

Лукас просит о помощи, но что я могу? Папа ничего мне не расскажет. Он, вероятно, считает маму Лукаса преступницей.

Я перебираю в памяти других журналистов, которые всегда докапывались до правды, задавали неудобные вопросы и доставляли массу неприятностей – папа терпеть не мог давать им интервью. На ум пришли пятеро. Поочередно я поискала всех в сети. Ничего – ни блогов, ни статей. Даже аккаунты в социальных сетях удалены.

Откуда людям знать правду, если ее старательно прячут? Если ее постоянно замалчивают?

Улицы Лондона наводнили военные. Но мы ни с кем не воюем в привычном смысле – в нашу страну никто не вторгается. Британцы борются с британцами, армия – с гражданскими. Сидя в тепле и безопасности, мы наблюдаем, как быстро и жестоко подавляются протесты.

Угодная государству пресса неустанно твердит, что жесткие меры – это благо, и с этим можно согласиться. Ведь на улицах станет безопасно. Люди снова смогут ходить на работу. Послезавтра открывают школы, в том числе и мою.

Но в девять часов вечера начинается комендантский час, и всякого, кто окажется на улице в это время, ждет арест.

Тюрем на всех не хватит, и потребуются новые.

Придется увеличивать армию, а это обеспечит работой всех нуждающихся – они смогут носить оружие и угрожать соседям.

А кто будет следить за всем? Агенты закона и порядка, лордеры, как те, что забрали маму Лукаса?

Я никогда не сомневалась в папе. Конечно, порой он меня раздражал и расстраивал, но я всегда оставалась в команде Грегори, если это требовалось. И хотя он отказывался меня слушать, я верила, что он сделает все возможное, чтобы защитить меня.

Но… он отказался идти на уступки похитителям, когда мне было три. Он знал, что неподалеку от моей школы планируются нападения, но не оставил меня дома в этот день. Может быть, боялся выдать А2, что ими заинтересовалось правительство, но тогда ясно, что ему важнее.

Это вовсе не месть или подростковый бунт против родителей. Все гораздо сложнее.

Пришло время стать самостоятельной и принимать решения, правильные с моей точки зрения. А не полагаться на ожидания папы.

Я пишу Лукасу с планшета:

Прости. Я очнулась. Ты прав. Но папа никогда не расскажет мне о твоей маме. Может, я могу помочь по-другому?

Часть 3: Мятеж

Если хочешь объединить общество, найди виноватого. Как только люди начинают мыслить с позиции «мы против них», им легко навязать идеалы и цели любого строя.

Астрид Коннор, член парламента личный дневник

История показывает: если отнять у общества право голоса, последуют проблемы.

Линеа Армстронг, жена премьер-министра Армстронга, в прошлом борец за гражданские права

1. Ава

Прозвенел звонок. Первым уроком шла химия и лекция о законах термодинамики. Рука механически водит по бумаге, делая записи, но разум в это время бродит далеко. Закрытая система всегда строится на энтропии, хаосе, но сейчас порядок насаждают насильно. Сколько еще смогут они удерживать энтропию на коротком поводке?

Второй звонок. Перемена.

Кажется, всем уже известно о папе, и коридоры заполнены бесконечным потоком сочувствия.

Только и слышу: «Сожалею о твоем папе». А о маме? Она тоже умерла, и я только недавно об этом узнала, но никому не рассказала. Незачем – не открывай рану, не будет и крови.

Знает только Сэм.

Последний раз мы общались позавчера, когда я сказала ей включить телевизор, и больше от нее никаких вестей не было. Надеюсь, она в порядке, насколько это возможно после случившегося, учитывая, что ее отец во всем этом замешан. Раньше во время перерыва на ланч она всегда перекусывала в холле корпуса искусств. Но встречаться с Шарлиз и ее друзьями мне не хочется.

Я чувствую себя опустошенной и беззащитной. Мама умерла давно, но узнала я только сейчас. Первое потрясение прошло, но теперь боль от потери и застарелая тоска слились в невыносимую утрату и печаль – все эти чувства я раньше отодвигала в дальний угол сознания.

Никогда прежде не чувствовала я себя такой одинокой. Мне очень не хватает Сэм. Я хочу остаться с ней наедине. Пожалуй, только с ней за всю свою жизнь я могла говорить свободно. Но что чувствует она? Утаила про поездку в Чекерз, как знать, может, и о другом не рассказывает. Но, несмотря на такие мысли, я все же ужасно скучаю по ней, и это чувство сплетается с тоской по потере родителей.

Я уединились в излюбленном углу библиотеки в окружении книг. Раньше я любила проводить время только в компании бумажных приятелей, которые аккуратными рядами заполняли полки вокруг.

Но все изменилось.

2. Сэм

– Смотрите-ка, кто про нас вспомнил, – прищурившись, фыркнула Шарлиз.

– Не глупи! – осекает ее Энджи, и они с Рут меня обнимают. Но Шарлиз по-прежнему раздражена и даже обижена, и я пытаюсь понять причину. Наконец до меня доходит, и я холодею. Не может быть! Как я могла забыть про ее день рождения? Меня захлестывает чувство вины.

– Шарлиз, мне правда жаль, что я не смогла прийти на твою вечеринку.

– Уверена, что поездка в Чекерз куда важнее.

– Все не так, и ты знаешь, что это неправда – я бы охотнее пришла к тебе. Но мне не оставили выбора и не разрешили никому рассказывать. Простите, что пропала.

– Не совсем. Кто просил меня передавать сообщения?

– Ты права. Я была ужасной подругой. Прости.

Я искренне сожалею, но как-то отстраненно, будто расстроила постороннего человека. Мы, конечно, давно дружим, но теперь, наверное, уже по привычке. С Шарлиз не получится говорить так откровенно, как с Авой.

– Ну хватит уже, – встревает Энджи. – За то, что чуть не погибла от взрыва бомбы, тебе положены небольшие поблажки. И еще это нападение на Чекерз. Ты в порядке?

Я не тороплюсь с ответом. Нападение на Чекерз – значит, вот как об этом сообщалось. Стоит ли рассказывать, как все было на самом деле? Хотят ли они услышать правду, по силам ли им ее узнать?

– В чем дело, Сэм? – спрашивает Энджи, но я медлю. Отец Рут занимает высокую должность в полиции. Мама Шарлиз работает на Би-би-си. Я им, конечно, доверяю, но стоит тщательно подбирать слова.

– Конечно, в порядке. Как иначе? Но я хочу кое-что обсудить. Даже два вопроса, по правде говоря.

– Что такое?

– Расскажите мне все о вечеринке – каждую мелочь. И о Лукасе.

3. Ава

Не поднимая взгляда (реже смотришь в глаза, меньше слышишь сожаления), я выхожу из библиотеки во двор. Я не видела ее и почти прошла мимо, но что-то заставило меня вскинуть голову, и мы столкнулись взглядами.

Впервые за день я улыбаюсь.

– Сэм?

– Ава. Привет.

Она заняла ту же скамейку, где мы сидели в тот раз под темнеющим небом и рисовали друг друга, пока еще можно было что-то увидеть. Кажется, будто прошла целая вечность. Всему виной обилие событий в моей жизни и в мире?

– Как твои дела? – Я присаживаюсь рядом.

– Не знаю. А твои?

– Так же.

– Странно вновь ходить на занятия, когда все вокруг притворяются, будто ничего не случилось. Для тебя наверняка все еще хуже.

Она озвучивает в точности, о чем я думала целый день. Я киваю и уже собираюсь согласиться, но тут понимаю, что она не улыбнулась в ответ, а сейчас поглядывает на часы.

В сумке Сэм зазвонил телефон.

– Извини, нужно ответить. – Она поднимается и отходит в сторонку.

Я растерялась и забеспокоилась.

То время, что я провела у Сэм, совпало со сложными переменами в моей жизни и жизни ее семьи, нам обеим хотелось выговориться. Похоже, все прошло. Или я просто надумываю.

А может, Сэм никак не примирится с тем, что устроил ее отец, не хочет смотреть правде в глаза и потому избегает разговоров со мной.

Или что-то случилось и ей нужна помощь? Я хмурюсь. Если бы не телефонный звонок, я бы узнала.

Погодите, она же сказала, что потеряла телефон.

Я качаю головой. Что за нелепость. Нашла или купила новый. Что с того?

И все же мне неспокойно.

4. Сэм

– Лукас, это ты?

– Единственный и неповторимый. Уже подумал, что не ответишь.

– Прости, я была не одна.

– Нужно встретиться. Сегодня сможешь?

– Да. Собираюсь с Шарлиз и Рут за покупками в новый магазин на Бонд-стрит. Там есть кафе на четвертом этаже – я улизну от них и буду ждать тебя около пяти?

– Да. Я знаю, где это. Кафе найду. Встретимся на месте.

– Я одолжила телефон Энджи, мне нужно его вернуть. Если что, звони Шарлиз.

– Хорошо. Береги себя.

– Ты тоже.

Мы попрощались, и я нажала «отбой», но так и осталась стоять на дорожке за библиотекой. Сердце бешено стучит, ладони взмокли. Соберись, Сэм! Мы живем в свободной стране (пока что), и договориться о встрече с другом в кафе – это не преступление.

А вот наш возможный разговор – другое дело.

Чтобы успокоиться, я сделала пару глубоких вдохов и стала обходить библиотеку.

Стоп. Вдруг Ава еще не ушла?

В ожидании звонка от Лукаса я глубоко погрузилась в собственные мысли, и она застала меня врасплох. Пожалуй, я не готова с ней разговаривать, во всяком случае сейчас. Почему-то рядом с ней меня тянет на нежелательную откровенность. Ей не стоит знать, что я встречаюсь с Лукасом и почему это делаю, но, даже если я ничего не скажу, она догадается, что я что-то утаиваю.

Но дело не только в этом: я все еще не возьму в толк, зачем она искала информацию о нас с папой.

Я разворачиваюсь в обратную сторону – придется обойти пару зданий, чтобы не проходить мимо входа в библиотеку.

День тянется невыносимо медленно, минуты кажутся часами. Когда наконец раздается последний звонок, я подскакиваю на месте.

– Торопишься? – подмигивает Шарлиз. Подруги решили, что между мной и Лукасом что-то есть, и я не спешу их разубеждать. Это правда отчасти, только в другом смысле.

Во дворе уже дожидается новый лимузин. Пришлось рассказать маме, чтобы получить разрешение охраны, но говорить при этом на понятном ей языке: я и так пропустила день рождения Шарлиз и просто умру, если не куплю ничего нового на вечеринку к Рут и не выберу это сама. Без участия мамы на одобрение потребовалось бы несколько дней.

Водитель открывает для нас двери, и Шарлиз первой ныряет в салон и тут же приходит в восторг. Впереди рядом с водителем сидит Коулсон. Он молча кивает в зеркало заднего вида.

Дороги пугающе спокойные. Мы проезжаем контрольно-пропускные пункты, где сканируется номерной знак автомобиля. Поток машин останавливают, чтобы мы проехали, но их и так мало, как и людей, что странно для Лондона.

– Тихо, правда? – произносит Рут и нарушает тишину в салоне.

То и дело на углу разных улиц нам попадаются вооруженные люди. Кто они? По виду – не военные и не полиция. На них черные массивные костюмы и пуленепробиваемые жилеты.

Это и есть лордеры? Быстро же они появились. О новых силах правопорядка только объявили, но, наверное, их планировали создать давно, иначе откуда тогда взялись эти костюмы? Со всеми этими событиями кажется, что прошла вечность, но на самом деле минуло только пару дней.

Я приноровилась делать украдкой снимки, сидя у окна, – камера зажата между пальцами, руки скрещены на груди.

На место мы приезжаем около четырех. Минуем охрану, проходим через большие стеклянные двери, и бразды правления тут же забирает Шарлиз. Для вечеринки по случаю шестнадцатилетия Рут заявлена формальная одежда – смокинги и вечерние платья. С пустыми руками домой возвращаться нельзя, поэтому нужно купить наряд, который понравится маме. К счастью, вкус у мамы и Шарлиз совпадает.

Я иду в примерочную с Рут, а Шарлиз приносит одно за другим платья, и мне приходится все примерять, то и дело поглядывая на часы и жалея, что нельзя просто надеть смокинг. Наконец осталось всего три.

– Рут, раз вечеринка твоя, то и выбирать тебе.

– Не терпится улизнуть на свидание, а? – подкалывает Рут. – Пожалуй, вот это.

Она выбирает черное платье. Простое, но в то же время потрясающее.

– Нужно, чтобы понравилось маме, – замечает Шарлиз.

– Верно. Лучше с ней не ссориться.

– Тогда голубое, – предлагает Шарлиз, и Рут соглашается.

Шарлиз быстро подкрашивает мне глаза и губы, и только затем подруги меня отпускают.

Я поднимаюсь на четвертый этаж. Кафе в глубине здания, но я пришла на пару минут раньше и останавливаюсь у отдела с сумками, притворившись, что выбираю. Одна подходит к купленному платью, мне она даже нравится. Я примеряю ее перед зеркалом и кручусь в разные стороны.

Краем глаза я замечаю движение – в отражении мелькнул человек. Мужчина. Он торопливо отступает и отворачивается.

Он появляется всего на мгновение и тут же скрывается, будто поняв, что его заметили. Хоть расстояние и большое, но я уверена, что разглядела верно.

Это Коулсон.

5. Ава

Я заперлась в своей комнате. Кажется, прячусь.

Не могу выносить, что люди смотрят на меня со смесью сочувствия и неуверенного желания поступить правильно, а потом отступают с облегчением от выполненного долга. А еще в их глазах прячется страх, как будто случившееся со мной заразно и может перейти на другие семьи, но они избегают таких мыслей.

А я ни о чем другом не могу думать.

Я без конца перечитываю мамины письма, будто эта пара листиков бумаги, которые она когда-то держала в руках, могут рассказать о ней все. Долгие годы я считала себя брошенной и гнала прочь всякие мысли о маме. Теперь, узнав правду, я болезненно выуживаю из памяти все, что ее касается, но от времени и настойчивого забывания много стерлось и выцвело. Образ мамы никак не складывается.

Если я хочу узнать о ней все возможное и открыть ее с другой стороны, то стоит обратиться к оставшимся письмам. Тем, что она писала папе, и тем, что папа писал ей.

С одной стороны, мне хочется их прочитать, но, с другой стороны, я не могу себя пересилить. Стоит серьезно задуматься о папе, как приходят боль и злость. Я хочу горевать о маме и не хочу скорбеть об отце, который ее отнял.

Правильно ли это? Не знаю. Теперь уже я не смогу спросить, почему они так со мной поступили, но сейчас меня переполняют именно такие чувства, хоть и несправедливо сердиться на отца, который только что умер и чье тело до сих пор не предали огню. Мне кажется, что я поступаю дурно, и из-за этого чувствую себя виноватой, но гадко поступила вовсе не я.

Только вот ему уже никогда не испытать этого чувства. И никакого вообще.

Я держу письма, которые мама написала отцу. Не могу открыть их и прочитать. Сейчас точно. И, возможно, никогда не смогу.

И я никогда не смогу простить того, что он сделал.

Я вытянулась на кровати и оглядела свою комнатку. Вот и все, что у меня теперь есть. Стены наступают, сжимаются, давят. Эта тесная коробка не отпускает меня, стискивает в объятиях.

Мне остается или с боем вырываться наружу, или сжаться в углу и кричать.

6. Сэм

Я притворяюсь, будто разглядываю сумку, повернувшись спиной к Коулсону, чтобы скрыть от него изумление. Он что, ходит за мной по пятам даже в магазине?

Что же теперь делать? Мы с Лукасом знакомы и, наверное, можем встретиться, даже если Коулсон узнает.

А как же мама Лукаса? Они быстро выяснят, кто он такой, если уже не выяснили, и вряд ли обрадуются, что я встречаюсь с человеком из такой семьи. Нельзя ставить все под удар в самом начале. Подошла девушка-консультант и принялась расписывать достоинства сумки – ну еще бы, за такие деньги. Такое количество нулей и маму заставило бы засомневаться.

Я улыбнулась и протянула кредитку, про себя надеясь – хоть бы Лукас не прошел мимо, не увидел меня и не поздоровался.

Девушка упаковывает сумку в оберточную бумагу, а затем осторожно, даже с некоторым благоговением, кладет в специальный мешочек, а я мысленно ее поторапливаю. И тут замечаю Лукаса. Он стоит в дверях кафе и оглядывает столики – должно быть, поднялся с другой стороны по эскалатору.

«Только не оборачивайся».

Он будто услышал и скрылся в кафе. Продавец протянула мне чек, и я поспешила к эскалатору.

– Простите! Ваша сумка! – Я обернулась – сумка так и осталась на прилавке.

– О. Простите. Спасибо.

Я забрала ее и вернулась туда, где мы разошлись с Шарлиз и Рут. Коулсона теперь нигде не видно, но я уверена, что он по-прежнему следует за мной по пятам, просто не показывается.

Подруги все еще в примерочной с целой кучей платьев теперь уже для себя.

– Быстро ты, – удивилась Шарлиз.

Не знаю, как все объяснить, поэтому, покачав головой, рассказываю правду:

– Тот агент, который ехал с нами в машине, следит за мной. Я не пошла.

– Что? Правда? – ужасается Шарлиз. Подруги обмениваются взглядами.

– Ужасно, – говорит Рут. – Но какая разница, если даже он и увидит тебя с Лукасом?

Я возвела глаза к потолку и решила приукрасить:

– Мне можно встречаться с кем-то только с полного одобрения охраны, а я пока еще сомневаюсь.

– Черт возьми! – говорит Шарлиз. – Вы и правда как Ромео и Джульетта. – Она взглянула на Рут. – А что, если пригласить его к тебе на вечеринку?

Рут ухмыльнулась.

– Запросто.

– Шарлиз, напиши, пожалуйста, Лукасу, что я не приду. Не объясняй почему. И расскажи о вечеринке у Рут. Только напомни, что стиль одежды официальный.

Он точно найдет, в чем прийти, – приходил ведь на благотворительный вечер.

– Сделаю, – проворные пальчики Шарлиз порхают по экрану, наконец она поднимает взгляд. – Итак. Не хочешь еще раз примерить платье? Ведь тебя в нем увидит Ромео… в смысле Лукас.

Мы возвращаемся по все еще пустынным улицам, но, несмотря на присутствие военных – при взгляде на них меня пробирает дрожь на каждом пропускном пункте, – новые меры действительно позволяют чувствовать себя в большей безопасности. По дороге мы подвозим Рут и Шарлиз и наконец остаемся только втроем.

Почему он следит за мной? Может, теперь так положено для детей выдающихся политиков?

Или, скорее, положено для меня? Не охранять, а больше приглядывать, чтобы ничего не задумала.

Мы въезжаем во двор.

Водитель помогает мне выбраться из салона и забирает мои покупки. Коулсон уже тоже стоит рядом.

– Можно с вами поговорить? – спрашиваю я.

– Конечно.

– Отнесите это в мою комнату, пожалуйста, – прошу я водителя.

Он кивает и уносит сумки. Мы с Коулсоном остаемся наедине.

– Зачем вы следили за мной в магазине?

Вопрос его явно удивил, но затем он развеселился.

– Заметили меня? Теряю хватку.

– Зачем?

– Моя работа – защищать вас.

– От грабительских цен и карманников?

– От любой опасности, – лицо непроницаемое.

– Кстати, раз уж вы так пристально за мной следите, то наверняка сможете мне помочь.

– С чем?

– Мой телефон пропал.

– Неужели?

– Исчез в Чекерзе.

– Ясно.

– Что-нибудь знаете?

– Сожалею. Этот воришка от меня ускользнул.

Кажется, ему снова весело. Он точно знает, что случилось с моим телефоном. Может, сам его и взял? Наверняка. Но зачем? И почему не сказал?

– Больше я с вас глаз не спущу, – это что, предупреждение? – Что-то еще?

Я качаю головой, разворачиваюсь и поднимаюсь по лестнице. Водитель уже отнес мои покупки и теперь остановился, чтобы придержать дверь. Она захлопнулась за спиной, и я глубоко вздохнула.

Что, если бы Коулсон увидел меня с Лукасом?

Может, ничего бы и не случилось. Но на всякий случай стоит остерегаться.

7. Ава

Она укачивает меня и поет. У меня жар и сыпь, и все вокруг видится и ощущается иначе. Пижама трет кожу, как наждачная бумага, в голове будто взрывается фейерверк, и я поскуливаю.

Она целует меня в лоб, и губы у нее теплые и мягкие.

Она зовет меня lilla gumman, «своей малышкой» на шведском. И говорит, что завтра я проснусь и все забудется как дурной сон.

Это обещание.

Я открываю глаза. Она ошиблась.

В отдалении грохочет – наверное, поэтому мне и приснился фейерверк. В комнате холодно. Я встаю, одергиваю ночную рубашку и подхожу к окну.

Все та же полупустая парковка, окруженная стенами с колючей проволокой. А дальше… Вспышки и грохот.

Взрывы? Пожар? Ночь разрывает вой сирен.

Уже давно начался комендантский час, но никакие ограничения и правила не смогли остановить это.

Звук эхом разносится в холодной ночи, а я смотрю в окно и дрожу. Жаль, что Сэм нет рядом.

8. Сэм

Я не спала, когда все началось, – лежала и таращилась в потолок.

Теперь я стою у окна в своей комнате, даже заставила себя выключить прикроватную лампу, чтобы не выделяться в ореоле света.

Обычно глубокой ночью бывает темнее. Все явно происходит неподалеку.

Жаль, что Авы нет рядом. Стоит пересечь коридор, и можно не быть в одиночестве.

9. Ава

Я проскользнула в общую комнату с телевизором, хоть до завтрака оставалось еще долго. Меня уже опередили – несколько девочек кутаются в пледы, сидя на диванах. Новости включены.

Показывают сцены беспорядков, пожары. Звук сирен в новостях сливается с воем за окном, но с приближением рассвета все постепенно затихает.

Сообщают, что ситуация уже под контролем, дороги снова под охраной и безопасны. Лондон уже живет обычной деловой жизнью, но школы сегодня закрыты, и занятия возобновятся только в понедельник.

В комнате раздается хоровой стон.

10. Сэм

В субботу утром, позевывая, я стучу в дверь Шарлиз.

– Привет, Сэм. – Это папа Шарлиз. Он бледный и слегка уставший, но я наверняка выгляжу не лучше. – Входи. Они где-то в гостевом крыле. Анна тебя проводит. – Он делает знак, и подходит одна из служанок.

– Спасибо, – благодарю я и следую за Анной, но тут в холле открывается дверь. Я оглядываюсь. Это мама Шарлиз, и она явно чем-то недовольна – об этом говорит поза, напряженные плечи и выражение лица.

Заметив меня, она кивает, и они с мужем скрываются за дверью.

Шарлиз пригласила парикмахера, визажиста, а еще маникюршу, чтобы блистать на вечеринке у Рут, если мы до нее доживем. Хотя это скорее не вечеринка, а утренник – из-за комендантского часа придется начать в два часа, что странно для праздника.

Последнее время я плохо спала, да еще и вчерашние беспорядки, как их назвал папа, были всего в миле от нас, поэтому мне очень хотелось отказать Шарлиз и встретиться с ней уже на вечеринке. Но я пропустила ее день рождения, и вряд ли она бы простила меня сейчас, даже если бы весь Лондон провалился в тартарары.

Пока мне делают укладку и наносят макияж, я размышляю о том, что увидела в холле. Мама Шарлиз – не последний человек на Би-би-си, какой-то продюсер, и отвечает за новости и информационные программы, в которых в последнее время перестали обсуждать политику.

Учитывая события, она сейчас должна работать в поте лица. Что она вообще делает дома?

Наконец с маникюром, макияжем и укладкой покончено, и мы направляемся в смежную комнату, чтобы переодеться.

Я стучу в дверь Шарлиз.

– Помоги застегнуть.

– Секунду. Входи.

Она тянет за молнию, до которой я и сама бы дотянулась.

– Все в порядке? – спрашиваю я. – У твоей мамы все хорошо?

– А что? – Она поворачивается к зеркалу и оправляет юбку.

– Не знаю. Она выглядит утомленной. И папа тоже.

Шарлиз глянула на меня искоса.

– Они не хотят, чтобы я об этом знала.

– Но ты знаешь.

– Подслушала немного. Мама расстроена, что некоторые программы не пускают в эфир. Подумывает уволиться.

– Не может быть. Правда? – Вот это да! Она же закоренелый трудоголик, который жизни не представляет без работы.

– А папа злится. Говорит, что нужно играть по правилам. – Шарлиз закатывает глаза. – В деньгах мы не нуждаемся, почему бы просто не бросить работу, раз так хочется, правда?

– Наверное. Не знаю.

Если она перестанет играть по правилам, то исчезнет, как мама Лукаса.

11. Ава

В мире вокруг столько всего происходит, а меня тянет возвращаться снова и снова только в одно место, только к одному событию. Я закрываюсь в своей комнате, беру коробку с письмами в руки и уговариваю себя их прочитать.

Хотя бы коробку я могу открыть.

Сначала идут письма, написанные мамой для меня. Я так часто их перечитываю, что помню наизусть целые отрывки.

Дальше – мамины письма для папы и его ответы. Наверное, кто-то из хосписа отправил эти письма обратно.

А вот его последнее письмо, так и не прочитанное. Судя по дате на штемпеле, его отправили незадолго до извещения о маминой смерти – наверное, она не успела его получить.

Руки дрожат.

Ну же, Ава.

Я осторожно вскрываю конверт.

Внутри один листок и фотография.

Сначала я беру фотографию. Это же я! Я узнаю этот снимок! Я стою у вольера с обезьянами в Лондонском зоопарке – мы все втроем ходили туда каждый год на мой день рождения. В тот год нас было только двое – я и папа. Мне исполнилось двенадцать.

Я вынимаю письмо, но сперва не вижу букв. Приходится моргнуть, чтобы сфокусировать зрение.

«Драгоценная Брита,

представляю, через что тебе приходится проходить в полном одиночестве, но я ни на мгновение не забываю о тебе. Надеюсь, ты чувствуешь, как моя любовь, преодолевая огромное расстояние, укутывает тебя теплом.

Ты просишь рассказать о дне рождения мисс Проказницы. Прилагаю фотографию. Я сомневался, стоит ли нам идти вдвоем, – я бы сказал, что она скучает по тебе больше меня, но это невозможно, поэтому скажу, что мы скучаем одинаково. Как только мы оказались в зоопарке, она тут же принялась задавать свои бесконечные вопросы о животных.

Слушайся медсестер. Пускай тебя поскорее вылечат, и ты вернешься домой, где тебя ждут.

С безграничной любовью,

целую,

Итан»

Мисс Проказница. Я и забыла, что он меня так называл.

Теперь я вспоминаю, каким он стал после ухода мамы. Все время отпрашивался с работы. И очень старался ради меня, например вплетал ненавистные ленты в косы, и я сознавала, что он старался мне заменить маму, поэтому я терпела.

Мы были настолько близки, насколько могут быть отец с дочерью, и все же он утаил от меня то, что мне больше всего было нужно.

12. Сэм

– Рад видеть тебя, – с моим приходом лицо Лукаса озаряется улыбкой, хотя очевидно, что он тоже плохо спал. Под глазами залегли тени, лицо осунулось. – Это место… ого! – говорит он, но во взгляде вовсе не восхищение. Это просторный пентхаус с видом на Темзу и огни Лондона. Наверное, вчера они потягивали шампанское и смотрели отсюда, как горит город. – Здесь живет Рут?

Я качаю головой.

– Ее дядя. Он разрешил провести здесь вечеринку.

– Я оценил. Думаю, лучше уединиться на балконе. – Он берет меня за руку, пальцы у него теплые. Наверное, как и я раньше, тоже изображает любовь, чтобы нас оставили в покое. Или он держит меня за руку, потому что хочет? Как бы то ни было, я не понимаю своих чувств. Но руки не отнимаю.

Он ведет меня сквозь толпу. Все провожают нас взглядами, в том числе Шарлиз и Рут, и щеки мои розовеют.

Мы выходим на полукруглый балкон. Люди собрались, болтают, сквозь открытые двери льется музыка. Мы идем мимо и выходим на узкую часть балкона, которая заворачивает за здание.

– Возьми, холодно. – Лукас стягивает пиджак, я возражаю, но он набрасывает его мне на плечи, и мы садимся на скамейку в дальнем конце балкона.

Руки моей он так и не выпустил и теперь взял и вторую. Темные глаза смотрят напряженно. Мы одни, и если будем говорить тихо, то шум вечеринки скроет голоса.

– Поверить не могу, что люди так живут, когда вокруг столько голодающих. Это просто… – Он качает головой.

– Прости.

– Не твоя вина, что мы оказались по разную сторону баррикад.

– Ты в порядке? А семья?

Он пожал плечами.

– И да и нет. Нас выселили из дома.

– Что? Почему?

– Без причины. Если бы не родственники, мы бы остались на улице.

– Ох, Лукас. Мне так жаль.

– Мы держимся. Что случилось с тобой вчера?

– Я пришла, собиралась войти в кафе, где мы договорились встретиться, но заметила «хвост» – агент из приставленной охраны. Подумала, что нам не следует показываться вместе.

– Мудрое решение, пожалуй, учитывая мое семейное положение. Нам следует поостеречься, если ты решила участвовать.

– В чем?

– Я собираюсь сделать все возможное, и не только из-за мамы. Но тебе вовсе не обязательно ввязываться. Ты уверена? Точно хочешь участвовать? Ты хорошо подумала? Осознаешь все возможные последствия?

– Честно говоря, ни о чем другом я вообще не могу думать. Как можно остаться в стороне? Но и ответить не могу, пока не узнаю точно, во что ввязываюсь.

– Справедливо. Я поддерживаю связь с другими людьми, в основном подростками – мы пытаемся решить, что лучше предпринять. Думаем, что в первую очередь нужно выяснить, почему пропадают журналисты. Правительство не хочет, чтобы правда выплыла наружу, поэтому наша задача – донести информацию до как можно большего количества людей.

– Хорошая мысль. Например, через социальные сети?

– Именно. Мы регистрируем аккаунты с поддельными именами, которые нельзя отследить, и планируем начать с постов о пропавших людях вроде моей мамы. И о том, как правительство, вместо того чтобы остановить насилие, само его провоцирует – во что превратился мирный протест в поддержку Кензи, когда вмешалась полиция?

Я задумчиво кивнула.

– Тогда это обсуждалось в сети, но не слишком бурно, и все быстро затихло. Люди верят чему хотят верить, а они не хотят верить, что правительство ошибается. В политике умеют перевернуть все с ног на голову – у них на все готов подходящий ответ.

– Звучит безнадежно.

– Я имею в виду, что просто рассказывать о происходящем мало, нужно показывать, что на самом деле творится.

– Каким образом?

– С помощью фотографий. Попросить людей постоянно делать фото и видео и делиться ими.

Лукас кивает.

– Хорошая идея.

И он начинает перечислять, какие снимки можно раздобыть, например, с протеста в защиту Кензи, но на самом деле я имела в виду свои фотографии.

Но как их использовать? Тот, кто взял мой телефон, знает, что их могла сделать только я. А если телефон все-таки потерялся и никто этих фотографий не видел, все равно в вертолете над Вестминстером в день так называемых протестов, а потом и в Чекерзе было мало людей. Меня не трудно вычислить.

– А еще нам нужен тег, тот, что все смогут использовать, – говорит Лукас. – Тот, что сможет жить и без нашего участия, если все получится. Я все думаю о последней маминой статье – «Смерть демократии».

– СД. Напоминает какой-нибудь судебный департамент. И не очень понятно. Нужно что-то более запоминающееся. Как насчет: Борись за Демократию?

– Лучше так: борись за единство и демократию – БЕДА.

– Мне нравится. Но целиком аббревиатура звучит странно, тебе не кажется?

– Так легче запомнить. К тому же если взрослые услышат, то решат, что это какой-то подростковый сленг, и не обратят внимания.

– Согласна, – киваю я. Но дело не только в этом. Слово звучит настоящим, живым. Хочу, чтобы все получилось. А еще хочу рассказать о фотографиях. Но боюсь.

Лукас заглядывает мне в глаза, будто ищет какой-то ответ. Если заглянет слишком далеко, сможет ли он увидеть, что я скрываю?

Внезапно музыка обрывается, и голоса замолкают. Лукас отстраняется и оборачивается к выходу на балкон.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Давай узнаем.

13. Ава

В дверь стучат. И заглядывает девочка, которую я едва помню по совместным обедам в пансионе и с которой еще не обмолвилась ни словом.

– Привет. Миссис Морган велела собраться и смотреть.

И тут же отходит к другой двери, не успеваю я спросить: «Что смотреть?»

Я закрываю книгу, встаю и выхожу в коридор. Все собираются в общей комнате.

По телевизору идут новости.

– Начинается, – говорит кто-то, и голоса смолкают.

– Далее прямое включение из Вестминстера…

Отец Сэм.

– По докладам о безопасности и предварительным донесениям нам стало известно, что зверства и беспорядки последних дней – дело рук А2. Поступившие данные вызывают беспокойство и призывают не расслабляться. Однако нет никаких сомнений, что в наших силах, в силах всей нации, положить конец жестоким событиями, подрывающим устои нашего общества.

Как сообщалось ранее, возраст террористов-смертников, которые совершили нападения в четырех городах, мужественно переживших выпавшую на их долю утрату, колеблется от двенадцати до пятнадцати лет. По предварительным оценкам, молодых людей тщательно готовили к нападению, что привело к чудовищным и жестоким последствиям не только для них, но и для остальных граждан. Однако при ближайшем рассмотрении причин, повлекших за собой печальные события, меняется и картина происходящего.

В день, когда правительство объявило о планирующихся мерах, подростки призывали друзей через социальные сети устроить протест. Таким же способом были организованы жестокие беспорядки последних дней.

Организаторы, иначе говоря, подстрекатели, а также исполнители – те, кому принадлежала идея, и те, кто воплотил ее в жизнь, надев на себя пояса смертников, – все они были очень молоды. И теперь перед нашей нацией стоит сложная задача: как искоренить зло, которое укрепилось в наших собственных домах и поставило наши жизни под угрозу. Эта зараза может коснуться любого ребенка, независимо от социального положения. Наша молодежь нуждается в нашей защите – как от самих себя, так и друг от друга. И наша обязанность – эту защиту обеспечить во что бы то ни стало.

Я слушаю и не могу оторваться от экрана. Отец Сэм рассудительно и спокойно заявляет всей стране, что виноваты во всем случившемся мы, молодежь. Я киплю от возмущения. В стране бардак, и все из-за того, как его сверстники голосовали, или вовсе не голосовали, или выкинули голос из-за бессмысленного предубеждения, а вину возлагают на нас? Где здесь логика?

– Отныне вводятся следующие новые меры.

Молодые люди младше шестнадцати лет имеют право собираться группами более четырех только со специального разрешения школьной или местной власти. Соответствующие инструкции будут предоставлены. Все нарушители данного запрета немедленно подлежат аресту. Также для всех молодых людей младше шестнадцати лет вводится новый комендантский час с шести часов вечера, который до особого распоряжения можно нарушить только в компании родителей или опекунов. Все нарушители данного запрета подлежат немедленному аресту.

Все молодые люди в возрасте от двенадцати до семнадцати лет обязаны постоянно иметь при себе идентификационную карточку нового образца и предоставлять на проверку по требованию полиции или других уполномоченных лиц.

В случае отсутствия удостоверения или отказа его предоставить следует немедленный арест. Новые удостоверения начнут раздавать через школы по всей Великобритании в ближайшие дни.

И наконец, вводится запрет на владение и использование мобильных телефонов для детей младше шестнадцати лет. Все договоры на связь для этих лиц немедленно аннулируются, а все мобильные устройства подлежат описи и сдаче через специальные пункты приема во всех школах. Также аннулируются сим-карты для планшетов и сходных устройств. Все нарушители данного запрета подлежат немедленному аресту.

Дальнейшие слова тонут в недовольном ропоте, охватившем общую комнату, который только усиливается, когда те, кому еще не исполнилось шестнадцати, поняли, что их телефоны уже не работают. Будто палец, зависший над переключателем, только и ждал сигнала.

В такие моменты понимаешь: как хорошо, что тебе уже семнадцать, но я оглядываю собравшихся девочек, учащихся престижной и дорогой школы, – откуда в таком месте взяться неприятностям? Но заявления правительства касаются всех – как там говорилось: эта зараза может коснуться любого ребенка. Поэтому исключением не станет ни один человек младше шестнадцати лет. Касается это даже их собственных детей, например Сэм.

А что с презумпцией невиновности?

Давно известно про возраст смертников. Почему вдруг меры принимают именно сейчас? Раньше они утверждали, что долг нации – защитить молодых людей от анархистов вроде А2, теперь же они утверждают, что всех людей нужно защищать от нас.

Девочки в этой школе не из тех, кто выступает против системы или затевает неприятности: их семьи богаты и пользуются всеми благами нашей системы.

Но это может измениться. Такие меры затронут интересы всей молодежи и вызовут гнев. Объединят и дадут общую цель.

Они захотят выразить несогласие, высказать собственное мнение.

Просто группами меньше четырех, до шести вечера и без телефонов.

14. Сэм

– Я самодовольно наслаждаюсь своим шестнадцатилетием, – говорит Рут. – Хотя твой папа испортил мне весь день рождения.

Она язвительно на меня взглянула. От веселой и непринужденной атмосферы не осталось и следа. Музыка больше не играет, свет включен. Люди разбились по группкам и поглядывают в мою сторону. Превосходно.

– Кажется, меня забыли спросить, какую политику вести, – отвечаю я Рут. – Вряд ли меня можно винить.

– Что теперь делать? – говорит Энджи. – В смысле эти меры касаются всех, кто еще не перешагнул возрастной порог. А уже шесть.

– Неужели все вступает в силу сегодня? Ведь объявили уже после шести часов. Чего они от нас ждут? – возмущается Рут.

– Но телефоны-то отключили, – возражает Энджи, поигрывая мобильным. Все, кому еще не исполнилось шестнадцати, обнаружили, что телефоны у них не работают, если бы мой не пропал, то наверняка тоже не работал бы. И как теперь его сдавать?

– Предлагаю в отместку провести всеобщую пижамную вечеринку! – предлагает Энджи.

– В таких нарядах? – Я пожала плечами и вернула пиджак Лукасу.

– Я – за. – Лукас наклоняется и целует мое голое плечо. Он застал меня врасплох, и, чувствуя его губы на коже, осознавая слова, я теряюсь. Это по-настоящему или тоже часть игры?

– Нас здесь больше четырех и нам меньше шестнадцати, – говорит Энджи. – Нам нужно разрешение?

– Это же касается только общественных мест, – возразила Рут.

– Как знать? Разве уследишь за всеми новыми правилами? – пожала я плечами.

– Что, если мы не станем их соблюдать? – предлагает Энджи. – «Мы» – это все. Что, если их вообще никто не станет соблюдать? Что они будут тогда делать? Не могут же они арестовать всех, кому еще не исполнилось шестнадцати лет, по всей стране, правда?

– Но твой телефон не работает, – заметила Рут. – Так что тут они победили.

Один из слуг подходит к Рут и что-то шепчет ей на ухо.

– Что ж, Сэм, по крайней мере тебе не придется тут торчать всю ночь. Тебя ждет водитель, чтобы отвезти домой.

Лукас проводил меня до дверей, на прощание обнял и шепнул на ухо:

– Обдумай все хорошенько. Дай знать, если захочешь участвовать, – просто напиши «да» или «нет». Я пойму.

В машине я киплю от злости. Сижу, выпрямив спину и сжав кулаки. Водитель должен был приехать только через час, чтобы успеть до комендантского часа в девять часов. Уже давно перевалило за шесть, так что не было смысла уезжать раньше, потому что к новому комендантскому часу мы все равно не успели. Зачем меня забрали домой?

По крайней мере, теперь на вечеринке спокойно смогут перемывать мне косточки.

Дома я сразу же поднимаюсь к себе и переодеваюсь в джинсы. А потом проверяю, на месте ли папа, но его секретарь говорит, что он все еще в Вестминстере и неизвестно, когда вернется.

Я подожду.

Папа приезжает около полуночи – очевидно, комендантский час его не касается. Я иду в его кабинет – он всегда первым делом заходит сюда. Помедлив, я сажусь в его кресло за столом.

Тут же дверь открывается и входит папа. Он удивлен и явно недоволен.

– Саманта, что ты тут делаешь? Не пора ли спать?

– Завтра выходной. А нам надо поговорить.

– Звучит серьезно. Налью себе виски. Хочешь горячего шоколада?

Горячего шоколада? Сидит на краешке стола, покачивая ногой. Всегда делает что хочет.

Обещаю всегда вести себя хорошо.

Я сглатываю.

– Нет, спасибо.

Бутылка виски звякнула о стакан. Он возвращается и садится напротив. Странно, что мы поменялись местами. Почему я села с этой стороны?

– Что же такого важного случилось, что потребовалось караулить меня в кабинете в такой час?

– Мне пятнадцать.

– Я в курсе. Вообще-то я присутствовал при родах. – Он отсалютовал мне стаканом и отхлебнул виски.

– Значит, все эти меры, о которых ты говорил сегодня, касаются и меня.

– И это мне известно. Но твой день рождения всего через пару недель.

– Не в этом дело. Как ты мог всю вину возложить на нас?

– «Нас» – это кого?

– Моих ровесников и тех, кто младше.

– Выводы сделаны на основе расследования. И, разумеется, лично тебя это никак не касается, Саманта.

– Я почувствовала себя преступницей.

– Не передергивай.

– А что по поводу того, что касается лично меня?

– О чем речь?

– Сегодня меня привезли домой.

– Я этого не знал. Но за твою безопасность отвечает охрана, не думаю, что они решили отвезти тебя раньше без причины.

– Ха. А что насчет того, что они следят за мной, ходят по пятам?

– О чем ты?

Неужели он и правда не знал?

– Агент Коулсон следовал за мной по пятам, когда я ходила по магазинам с подругами, – а ведь до этого место зачистили, так зачем же он ходил за мной?

Папа пожал плечами.

– Наверное, решил, что есть риск и нужно за тобой приглядывать.

– Если так, то зачем прятаться? Будто за мной шпионят.

– Очевидно они решили, что так лучше для твоей безопасности. Никто не шпионит за тобой, Саманта. Что с тобой сегодня?

Неужели все мои подозрения действительно беспочвенны? Извинения уже готовы сорваться с языка, но я тут же на себя разозлилась.

– Я просто хочу жить собственной жизнью.

– А я хочу, чтобы ты была в безопасности.

– Не нужно меня постоянно стеречь!

– Ты не знаешь мир так, как знаю его я, Саманта. Девушкам вроде тебя и Авы, да и мальчикам тоже, сейчас приходится иметь дело с ужасной неопределенностью. Стоит оказаться не в том месте, сделать один неверный шаг – и последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

– Ава тут вообще при чем? И ей уже семнадцать.

– Не важно. Кто-то должен за ней приглядывать.

Почему он вдруг упомянул Аву?

– Ава получила повышенную стипендию и поэтому переехала в пансион. – Он не отвечает, но тут меня озаряет: – Школа тут ни при чем, правда? Это сделал ты.

– Можешь не благодарить.

– Но, пап… почему ты даже не спросил и ничего не сказал?

– Кто-то должен за ней приглядывать. И за тобой тоже.

Приглядывать за ней? Но действительно ли это делается ради самой Авы? По какой-то причине он не захотел оставлять ее в нашей доме, поэтому потянул за ниточки. Может быть, она и сама этого хотела, но кто дал папе право решать за других людей, не спросив их мнения?

Так он всегда поступал со мной.

Я смотрю в его глаза и вижу неприятное отражение. Беспомощная девочка, не способная принимать решения или позаботиться о себе.

Он ошибается.

Я поднялась, прошла к двери. Первое решение. Захлопнула дверь за собой – второе.

Я вернулась в комнату, каждый шаг – это только мой выбор. Я больше не стану делать то, что он хочет.

Открыв дверь в комнату, я столкнулась с темнотой. Кажется, я оставляла свет включенным.

Я щелкнула выключателем и закрыла дверь. Но не успела сделать и пары шагов, когда заметила кое-что.

На столе лежит мой пропавший телефон.

Я замерла как вкопанная, волосы зашевелились на затылке. Как он сюда попал? Едва дыша я торопливо огляделась, проверила шкафы, занавески – все укромные уголки.

Никого.

Я заперла дверь.

Откуда телефон взялся на столе? И никакой записки – если бы его нашли и принесли в комнату, то обязательно бы оставили записку. И совершенно непонятно, как он тут вообще оказался.

По крайней мере, завтра будет что сдавать.

Я включила телефон и убедилась, что договор на связь тоже аннулирован. Нет сети.

Я зашла в альбом, чтобы удалить фотографии…

Но их не оказалось. Удалены.

Исчезли вообще все фотографии, а не только последние.

Растворились.

А раз аккаунт заблокирован, то и в облаке ничего не сохранилось.

Я села на кровать и закуталась в одеяло.

Новое правительство, новые меры. Пропавшие журналисты. Жестокий ответ на протесты. Виселица. А теперь и телефон вернулся, но без фотографий, которые показывали без прикрас жестокость полиции, армии и лордеров.

А по другую сторону Лукас со своим вопросом.

Все эти события сбивали меня с толку, но теперь все прояснилось. Больше не нужно проводить границы, решать, что хорошо, а что плохо. Я уже и так знаю.

В любом случае в этом деле с Лукасом нужно идти до конца. Кто-то – Коулсон? – брал мой телефон, видел фотографии, удалил их. Я уже завязла по уши.

Я взяла планшет. Разумеется, сим-карта уже не работает, но я могу использовать вай-фай.

Я пишу Лукасу всего одно-единственное слово.

Да.

15. Ава

Первым делом утром в понедельник проводится общешкольное собрание, обычно такое бывает только в начале и конце учебного года. В холле яблоку негде упасть.

Присутствуют здесь и правительственные агенты в серых костюмах, но они молчат. Говорит только директор, но она будто читает заготовленную речь, а я никогда прежде не видела, чтобы она так делала.

Она запинается – явно писала речь не сама. Наверное, ей передали уже заготовленные слова и велели прочитать перед всеми.

Она кратко изложила новые правила для учениц, не достигших шестнадцати лет, и рассказала о других изменениях, коснувшихся старшеклассниц, в том числе и меня. Сегодня нам выдадут новые удостоверения, которые придется постоянно носить на шее: красные достанутся тем, кто младше шестнадцати, а синие – тем, кто старше. Отличников, кому уже исполнилось восемнадцать, это не коснется.

Агенты в серых костюмах, кажется, вовсе не слушают. Изучающими взглядами они скользят по лицам собравшихся. То и дело один из них спрашивает что-то у заместителя директора, которая стоит неподалеку. Она отвечает, и он делает пометки. Как будто записывает имена.

В комнате набилось полно народу, но стоит тишина, только звучит голос директора. Раздается кашель, и он кажется оглушительным.

Наконец мы разбиваемся по классам и шеренгой тянемся к выходу. В дверях младшие сдают телефоны, их имена сверяют со списком, так что приходится ждать.

Сэм идет к выходу вместе со своими одногодками. Даже издалека я вижу – с ней что-то не так, будто она всю ночь не спала. Ее телефон забирают, отмечают в списке, и она скрывается за двустворчатыми дверями.

Нам не нужно сдавать телефоны, поэтому, когда доходит очередь, мы быстро выходим из зала, хотя все равно приходится растягиваться шеренгой и проходить мимо правительственных агентов. Они оценивающе разглядывают каждую ученицу, словно одним взглядом могут выявить опасного преступника – например, того, кто способен мыслить независимо. На всякий случай я заставляю себя опустить взгляд.

Позже нас группами заводят в зал, чтобы оформить новые пропуска. Для этого нужна не только фотография. У нас снимают отпечатки пальцев, сканируют сетчатку. А еще забирают слюну, наверное, для ДНК-теста. Сначала меня это приводит в ярость: какое право имеют они собирать обо мне, обо всех нас, такие данные? Но я тут же одергиваю себя. Не выделяйся из толпы.

Наконец я получаю новое удостоверение, все еще теплое после печати. На меня смотрит серьезная черноволосая девушка, и я с трудом узнаю ее – так повлияли на нее происходящие перемены. Удостоверение крепят на длинный голубой шнурок и вешают на шею.

После занятий у пансиона собралась толпа.

Девушку, которая вчера вечером собирала всех в общую комнату, забирают – агент в сером костюме тащит ее за руку. Она плачет.

– Что происходит? – спрашиваю я у других девочек.

Кто-то отвечает:

– Флик не сдала телефон, поэтому ее забирают.

– Почему не сдала? – спрашивают в толпе.

– Ее мама в больнице. Они целый день переписываются.

Миссис Морган, директор пансиона, подходит к агенту и что-то говорит, но расстояние скрадывает ее слова. Ее отталкивают. Флик, теперь я знаю ее имя, запихивают в машину. И увозят.

– Что с ней будет? – спрашивает кто-то.

Ответа нет. Никто не знает.

16. Сэм

Я все записываю. Как агенты в серых костюмах, те же, что присутствовали на собрании – лордеры, – утаскивают маленькую девочку от друзей. Грубо запихивают в машину. А я просто наблюдаю за всем в безопасности класса, прижав камеру к оконному стеклу. К горлу подкатывает тошнота.

Я прячу камеру. Девочка мне смутно знакома – она дружит с младшей сестренкой Энджи. Кажется, Флик как-то-там. Ей не больше тринадцати.

За что ее арестовали? Ведь это именно арест? Язык не поворачивается применить такое слово к маленькой девочке. «Арест» подразумевает соблюдение законных прав и процессуальных норм, но это, кажется, больше не действует.

Но что могла натворить тринадцатилетняя девочка?

Флик наверняка живет в пансионе, значит, Аве что-то известно.

Я открываю дверь и просовываю голову в щель. По лестнице спускается девочка.

– Не знаешь, где комната Авы Николлс? – спрашиваю я. В ответ непонимающий взгляд. – Высокая, темные волосы, шестой класс. Недавно въехала.

Она пожимает плечами.

– Шестиклассницы все на последнем этаже.

Я взбираюсь по лестнице на самый верх и стучу в пару дверей. Никто не отвечает, но в конце коридора раздаются приглушенные голоса, будто работает радио или телевизор. Я заглядываю в приоткрытую дверь. Это общая комната со стульями, диванами и включенным телевизором. Здесь никого, кроме Авы.

– Привет, – здороваюсь я.

Она оборачивается, и на лице проступает изумление.

– Привет, Сэм.

– Можно войти? – мне неловко, будто мы не виделись долгие годы, хотя прошло всего пару дней.

– Конечно. Прости, никак не могу оторваться, хотя крутят одно и то же. – Она выключает звук.

– Время идет, а чушь все та же.

Во взгляде мелькает усмешка.

– Точно. Почему решила зайти, Сэм?

– Просто так. – Она вскидывает бровь. – Ладно, хотела кое-что спросить.

Я пересекаю комнату и сажусь рядом с ней.

– Странно, – говорит Ава. – Раньше мы часто общались. Что случилось?

И вдруг я вспомнила свое решение: не стараться все время говорить и вести себя правильно. Сначала я собиралась поступать так только с папой, но сейчас мне хочется того же. Не нужно бояться произносить мысли вслух.

– Ты переехала, когда меня не было.

– Не моя идея.

– Есть еще кое-что. Я смотрела истории поисковика и увидела, что ты искала информацию обо мне и моей семье.

– Мне просто было любопытно. К тому же информация не секретная, все ее видят.

– Могла просто спросить.

– Могла. А ты бы ответила?

– Не знаю. Но хочется самой решать, что рассказывать.

– Я понимаю. Но ты ведь просила отца найти информацию о моей маме, не спросив меня?

Я помедлила, раздумывая. Ведь так и было, правда?

– Ты права. Извини.

– Все нормально. Я и сама хотела узнать. Но то, что случилось на днях у библиотеки, меня обидело: будто тебе хотелось поскорее от меня отделаться.

– Прости, пожалуйста, – говорю я и уже хочу добавить «все не так», но ведь это не совсем правда. Я ждала звонка от Лукаса, но мне было неловко отвечать при Аве.

Мы пристально заглядываем в глаза друг другу, но вдруг взгляд Авы смягчается.

– Мир рушится, не хватало еще терять друзей, как думаешь? – спрашивает она. – Забыли?

Она протягивает руку, и я пожимаю. Ее ладонь теплая, а пожатие крепкое. Она с улыбкой отстраняется, и я улыбаюсь в ответ, и внутри будто распускается узел.

– Мне тебя очень не хватало, Ава. Я хотела поговорить с тобой, когда вернулась, но ты уже переехала.

– Прости. Все решили за меня.

Все гораздо серьезнее, чем она думает. Стоит ли рассказывать?

– Как тут живется? Нормально?

Она пожимает плечами.

– Неплохо. Где бы я ни находилась, меня все равно будет беспокоить одно и то же.

– Твои родители.

Она кивает.

– До сих пор в голове не укладывается, что папа знал о маме и ничего мне не рассказал. Еще и мир вокруг явно сошел с ума.

– Слишком много потрясений сразу.

– Да. К тому же они взаимосвязаны.

– В каком смысле?

– Если бы папа был сейчас жив и я узнала о маме то, что он скрыл причины ее ухода, не рассказал о смерти и не отдал ни одного ее письма, я могла бы на него разозлиться. Мы бы поругались. И он бы объяснил свой поступок. Я безумно скучаю по нему, но в то же время и очень злюсь. Неправильно испытывать теперь такие чувства, но я ничего не могу с этим поделать.

Я беру ее за руку.

– Звучит ужасно.

– Так и есть. – Она искоса бросает на меня задумчивый взгляд. – Не обязательно понимать поступки человека, чтобы любить его. Наверное, иногда даже хорошие люди совершают плохие поступки. Можно не соглашаться с их решениями, но все равно любить.

Эти слова оседают внутри меня. Речь все еще про ее отца? Моего это тоже касается в последнее время.

А я о нем говорить не хочу. Во всяком случае, не сейчас, хотя, возможно, и вообще никогда, особенно потому, что, несмотря на жгучее желание, не могу рассказать Аве о Лукасе и #БЕДЕ. Этого делать нельзя. У Авы и так полно забот, к тому же что станет с ее стипендией, если кто-нибудь узнает, во что она ввязалась? Я не могу позволить ей так рисковать.

– Мне пора, – говорю я. – Нужно успеть до первого комендантского часа.

– Конечно.

Я поднимаюсь, но тут нащупываю камеру в кармане и вспоминаю, зачем вообще пришла.

– Ах да. Я хотела тебя кое о чем спросить. Недавно арестовали девочку, это была Флик? Не знаешь почему?

– Я с ней незнакома лично, но слышала, что она не сдала телефон. Ее мама в больнице, и они переписываются. И за ней пришли.

Я в ужасе смотрю на Аву. Неужели это вся причина для ареста? Может, с ней поговорят, а потом отпустят? Что еще можно делать с тринадцатилетней, единственное преступление которой – желание поговорить с больной мамой?

Мы прощаемся, и я мчусь вниз по ступеням к месту, где меня должны забрать. Машина уже ждет, водитель и Коулсон немного нервничают из-за опоздания.

По дороге домой я смотрю в окно и размышляю о словах Авы. Я понимаю, что она имела в виду, когда говорила про своего отца, – нельзя отворачиваться от него из-за одной ошибки, хоть это действительно сложно понять.

Но то, что творит мой отец, – совсем иное. На мирные протесты отвечают насилием и арестами, восемнадцатилетних вешают за нарушение частных владений. Журналисты пропадают. Девушку тринадцати лет забрали за отказ сдавать телефон. Он изменил жизнь всех подростков в стране и возложил на нас вину за все плохое.

Дело не только в папе, во мне или моей семье. Причина не в нашем конфликте или споре, это не личное дело.

Это вышло далеко за рамки, и как все восстановить – не ясно.

17. Ава

Я бесцельно брожу по улицам. Здорово вырваться из школы – вдохнуть воздух вне места, стены которого раньше служили убежищем, а теперь стали тюрьмой.

Не об этом ли предупреждала Сэм?

Я ускоряю шаг.

Но это неправильно – нельзя убежать от случившегося. Дело не в родителях или моих собственных страданиях. Весь окружающий мир вдруг будто сменил направление. И я растерялась, сбилась с курса, словно на стрелку моего компаса бросили горстку железных опилок.

Стоит ли теперь гнаться за тем, что раньше казалось таким важным?

Но если это не важно, то что тогда? Будто внутри меня образовалась пустота.

Прохожие впереди сначала замедляют шаг, а потом и вовсе останавливаются, и я не сразу понимаю причину – на тротуаре устроили что-то вроде контрольно-пропускного пункта.

Я растерялась. Что происходит? Стоит ли повернуть? Очередь медленно двигается, и, решив посмотреть, в чем дело, я следую за потоком.

Проверяют удостоверения. Я в панике принимаюсь шарить по карманам, но вспоминаю, что мое так и висит на шее.

Проверяющие похожи на обычных полицейских. Когда подходит очередь, меня едва удостаивают взглядом – просто сканируют удостоверение и жестом велят проходить.

Я продолжаю прогулку. Солнце медленно тонет за горизонтом. Так я прохожу еще один пропускной пункт и еще один. Они стоят примерно через каждые полмили, и на всех сканируют мое удостоверение.

Так они могут отследить любого человека. Если, к примеру, я не успею отметиться в школе до девяти вечера, станет ли им известно, что я нахожусь не в положенном месте?

Если знать расположение пропускных пунктов, удастся ли их избегать? Увидев впереди еще один, я решила из любопытства проверить, но вскоре натолкнулась на другой, попыталась обойти и его, но в итоге вернулась в начало.

Нельзя же установить эти пункты повсюду. Для этого нужны люди и время.

И вдруг воздух на улице показался таким же удушливым, как в школе, и я развернулась назад.

18. Сэм

На следующий вечер в гости заглянули Шарлиз и Рут, которые по полной пользовались преимуществами возраста.

– Что, если сейчас вытащить тебя через главный вход? – размышляла Шарлиз. – Тебя арестуют?

Я пожала плечами.

– А что, если закрыть тебя в ванной до девяти и потом сделать то же самое?

– Не могу взять в толк все эти комендантские часы, – признается Рут. – Безумие какое-то.

– А твой папа что думает?

Она помедлила с ответом.

– Только про это молчок.

– Конечно, – обещаем мы.

– Он зол на то, как все делается, и на новых агентов – он зовет их лордерами.

Вот это да: слово уже подхватила полиция?

– Говорит, они всех вытесняют, и это неправильно. Многим старшим офицерам приходится раньше срока уходить на пенсию, чтобы освободить им дорогу. Он подумывает о том же.

– Пусть он поговорит с моим папой, расскажет об этом.

– Он пытался, Сэм. Твой папа не захотел с ним встретиться.

После этого разговор уже не клеится, и вскоре девочки уходят. Но Шарлиз забыла сумочку в моей комнате, и, оставив Рут внизу, мы возвращаемся.

В комнате Шарлиз достает из сумки маленькую коробочку.

– Что это?

– Подарок от Ромео. От Лукаса! Кстати, я рассказала ему о твоем рисунке.

Я пораженно открываю рот, внутри все сжимается от стыда.

– Зачем, Шарлиз! Как ты могла?

– Поблагодаришь на свадьбе. Ладно, он попросил отдать это Джульетте, – она подмигивает, – но так, чтобы никто не заметил. Любопытно, что там. – Она передернула плечами и фыркнула. – Похоже на украшение. – Она взвесила коробочку в руке. – Очень тяжелое украшение.

– Умерь пыл! Это секрет. И тебя ждет машина.

– Позже выпытаю, – обещает Шарлиз, обнимает меня мимоходом и торопливо убегает.

Я закрываю дверь в спальню и запираюсь в мастерской.

Поверить не могу, что она рассказала Лукасу о рисунке Ромео. Я поежилась. И давно он знает?

Если бы я тогда знала, что мы еще когда-нибудь увидимся, то не стала бы рисовать. Просто легче рисовать живого человека, чем воображаемый образ. Это ничего не значит. Во всяком случае, не то, что думает Шарлиз.

Я осмотрела коробку. Маленькая, продолговатая, завернутая в голубую оберточную бумагу с сердечками. Я разорвала и отбросила бумагу. Внутри – деревянная коробочка. Я открыла ее. Шарлиз оказалась права. Цепочка.

Я вытащила ее. Красивая. Серебряная, с медальоном в виде четырехлистного клевера. Пусть нам сопутствует удача. Но зачем передавать украшение таким способом? Мог бы послать по почте. И для чего вообще делать такой подарок?

Я вновь беру открытую коробочку и тут понимаю, что ее низ тяжелее верха, хоть размер у них и одинаковый. К нижней части крепится подушечка, на которой лежала цепочка, но с некоторым усилием ее удалось вытащить.

А под подушкой – пустое место, где спрятан мобильный телефон.

Я включила его и тут же пришло сообщение:

«Привет, Джульетта. Это Ромео. Подумал, что лишним не будет».

Пульс учащается. Хранение телефона – это нарушение всех мыслимых правил. Значит, цепочка – вовсе не романтический подарок, а всего лишь прикрытие, чтобы передать телефон? Отправить по почте нельзя – теперь всюду сканеры. Оставалось передать через Шарлиз.

Я тщательно обследовала весь телефон. Обычный смартфон, каких полно, маленький и легкий, такой легко спрятать в кармане. Из всех личных данных только различные аккаунты в социальных сетях. Вход выполнен с именем пользователя «СловоДжульетте999», но записей еще нет. Я улыбаюсь. Лукас – Ромео, а я – его Джульетта. А добавить «999», номер экстренной службы – прекрасная идея: так он говорит, что дело срочное.

Я ищу по тегу #БЕДА и натыкаюсь на пост об исчезновении мамы Лукаса, написанный «Ромео». Приложена ее фотография, и я внимательно ее рассматриваю – мы незнакомы лично, но эта женщина вдохновила меня на многое. Еще я нашла скриншот ее статьи «Смерть демократии» и посты о других пропавших журналистах.

Но все это – не только дело рук Лукаса. Под тегом #БЕДА находятся фотографии, сделанные по всей стране с разных аккаунтов.

Вот он, тот самый момент. Может ли Джульетта что-то добавить? Осмелится ли?

Прежняя Сэм испугалась бы и не посмела бросить вызов отцу. Ей захотелось бы выбросить телефон.

Вместо этого я перекидываю фотографии Флик в телефон и делаю собственный пост с тегом #БЕДА.

19. Ава

Впервые в жизни я пользуюсь популярностью. Точнее, мой телефон. Хоть он и древний, но все еще работает. Как только младшие ученицы поняли, что новых правил я не придерживаюсь, то стали меня осаждать. Они даже перестали выражать сожаление о смерти моего отца, можно подумать, это вообще была их вина.

Сейчас в моей комнате Амели и Читра.

– Ты видела? – спрашивает у меня Амели.

– Что видела?

– Беда.

– Какая беда? У кого?

– Да ты посмотри, это тег. – Она протягивает мне телефон. – Под ним постят все новости о пропавших журналистах и правительстве. Здесь и Флик есть. Значит, замешан кто-то из школы.

– Флик? Девочка, которую арестовали?

– Да, она. Но они немного ошиблись. Ее мама не болеет, а работает в больнице.

В коридоре раздаются шаги, и Амели торопливо блокирует экран и возвращает мне телефон. Когда дверь открывается, он уже лежит на столе как ни в чем не бывало. Заглядывает миссис Морган.

– Девочки, пора спать.

Она выпроваживает их и закрывает дверь.

– Заводишь подруг? – улыбается она.

Я молча смотрю в ответ.

– Последнее время в твоей комнате много посетителей. Надеюсь, никто из них не берет твой телефон. Ты же не хочешь отвечать, если их заберут, как Флик?

– Вы знаете, куда ее забрали? Что с ней?

Она качает головой и прощается.

Как только дверь закрывается, я беру телефон.

Пришлось повозиться, но наконец я нашла: «БЕДА», сокращенно от «Борись за единство и демократию», и пост с несколькими фотографиями Флик.

«Арестована школьница. В чем ее вина? Хотела поддержать маму в больнице и не сдала телефон».

Правительственные агенты, которые запихивали Флик в машину, помечены под тегом «лордеры».

По углу съемки нетрудно догадаться, из какого здания и даже из какого класса делались фотографии. Известно и время, так что виновного легко найти по расписанию. Если так, то вскоре его ждут большие неприятности.

Я поискала по тегу и нашла другие фотографии – все сделаны в последние пару дней. Нашлось несколько постов о пропавших журналистах, о чем упоминали девочки, и о других детях, которые подверглись аресту и после исчезли – и это по всей стране. Под каждым таким постом – море «лайков», «репостов» и гневных комментариев.

Мурашки пробежали по всему телу, и я поежилась.

Может, демократия и мертва, но по крайней мере теперь это не замалчивают.

А если люди очнутся и поймут, что творится вокруг?..

То, наверное, смогут все изменить.

20. Сэм

Я никак не могу уснуть. Не выпускаю телефон из рук, листаю фотографии в альбоме. И не перестаю думать: тег, который мы вместе придумали, теперь живет своей жизнью, особенно первое слово: борись.

Мы рискуем. Не следует расслабляться, ведь меня могут отследить. Но что, если мои фотографии могут что-то изменить? Могут все изменить?

Я не могу сидеть сложа руки.

Я просматриваю фотографии и выбираю наиболее изобличительные. Сначала те, что сделаны над Вестминстером во врем якобы беспорядков. Большинство протестующих не старше восемнадцати, а то и младше, и они ведут себя мирно. Им не понравились перемены, и они вышли, чтобы выразить протест. Но их окружили и повалили на землю. А потом распихали по полицейским фургонам и увезли неизвестно куда.

Потом пришел черед снимков из Чекерза. И снова пойманные вели себя мирно, всего лишь нарушили частные владения и испортили пару государственных памятников. На снимках они сдаются с поднятыми руками. К этому я добавила фотографии Би-би-си с казни.

#СловоДжульетте999

#БЕДА

Я все их выложила.

И тут же пришло сообщение. Ромео.

ОЧУМЕТЬ! Я и подумать не мог, что у тебя есть такое! Ты офигенная, просто бесподобная!

Я такая, да. Спасибо.

Мы переписываемся всю ночь, и я пытаюсь прогнать мысли о том, как закончила настоящая Джульетта. Порой я клевала носом, но тут же открывала глаза и спешила проверить посты – «лайки», «репосты» – и вновь писала Лукасу. Сотни быстро перешли в тысячи, и количество продолжало расти. Весь мир ставит лайки и делает репосты, но важнее всего, что это делают и здесь.

И наконец к рассвету по телу поползли мурашки.

#БЕДА правда стремительно набирает популярность.

21. Ава

Энтропия. Я чувствую, как она расползается по городу – беспорядок прокладывает себе дорогу.

Рано утром я вышла прогуляться перед школой. Не самое удачное время, особенно когда ночью мало спишь. Новые посты с тегом #БЕДА появлялись без конца, и я не могла оторваться – сначала увиденное поражало, но постепенно внутри зарождалось ликование, когда все больше людей вносило свою лепту.

Проходя пропускные пункты, я размышляла, задумаются ли они, зачем я прохожу такие расстояния и не замышляю ли чего. Но я просто хожу, чувствую и наблюдаю. На шее висит пропуск для тех, кому от шестнадцати до семнадцати – голубой. Вокруг полно таких же – не мне одной не спится. Красных мало, потому что детям до шестнадцати не положено собираться группами больше четырех, но и они здесь, просто стараются держаться порознь.

Подростки снуют вокруг группками, как в беспорядке мечущиеся частицы: здесь соединиться, тут разойтись – постоянно в движении. Даже дышится теперь легче. Воздух наполнен силой. Я это чувствую.

Чувствуют ли это власти? Проверяющие на пропускных пунктах нервничают больше обычного.

Со смесью страха и волнения я жду развития событий. Городу больше не нужно насилие, он уже достаточно натерпелся, но едва ли возможно иное решение.

Кровь бурлит, как во сне прошлой ночью. Я больше не хочу прятаться, не хочу убегать. Это мой город, мое сердце бьется в такт с его энергией. Я больше не чужая, я хочу быть его частью, я и так его часть.

22. Сэм

На следующее утро Коулсон садится не рядом с водителем, а сзади. Он никогда не садился сзади, и страх скручивает внутренности. Почему он вдруг сменил место?

Запрещенный телефон покоится глубоко на дне сумки. Я думала, что лучше держать его при себе, учитывая, что его предшественник пропал, но, видимо, ошиблась.

Водитель помогает мне сесть в салон.

– Доброе утро? – говорю я Коулсону с вопросительной интонацией, которая подразумевает вопрос: что вы тут делаете? В ответ он только кивает.

Водитель заводит машину, и мы выезжаем со двора. Загорается сигнальная лампочка – значит, водитель не услышит, что говорят сзади.

Коулсон молчит, но я подавляю желаю нарушать тишину пустой болтовней и просто смотрю в окно.

– Надо поговорить, – наконец произносит Коулсон.

Я медленно оборачиваюсь.

– Да? – говорю, и глаза его загораются весельем.

– Саманта, ты слышала об интернет-кампании «БЕДА»?

Я хмурюсь и качаю головой.

– А должна? Что это?

– Все противники государства выкладывают антиправительственные сообщения и фотографии.

Я вскидываю брови и пожимаю плечами.

– Не припоминаю такого.

– Рад слышать. Не в твоих интересах – и не в интересах твоего отца или правительства – впутываться в нечто подобное. И все же меня кое-что беспокоит.

– Что?

– Некоторые изображения под тегом #БЕДА кажутся знакомыми. Пожалуй, я их где-то уже видел.

На моем телефоне. И все-таки это было он. Взял телефон и удалил фотографии – больше некому. И он знает.

Я молчу, стараюсь дышать ровно, не выдавать себя.

– Разумеется, если ты узнаешь что-то об этих протестующих, лучше расскажи мне. Если скажешь правду, я смогу защитить тебя от последствий. Но раньше, чем все зайдет слишком далеко.

– Боюсь, мне нечем вам помочь.

– Саманта… Сэм. Моя работа – тебя защищать. Даже от самой себя. Позволь мне сделать свою работу.

Открывается моя дверь – водитель. Я и не заметила, как мы подъехали к школе.

Я беру сумку, стараясь унять дрожь в руках.

– Подумай хорошо, – говорит Коулсон.

Я выбираюсь из машины – только бы не хлопнуть дверью.

Не вышло.

23. Ава

Сегодня вновь проводится общешкольное собрание. Заранее ничего не объявляли, просто забрали всех с уроков и согнали вместе.

И вновь присутствуют лордеры – ничего удивительного. При взгляде на серые костюмы у каждого выхода в голове всплывает одно имя. Если они видели фотографии Флик, то догадались, что их сделали в нашей школе, и будут искать виновного.

Флик.

Сэм ведь спрашивала меня о ней.

Я сказала, что мама Флик в больнице. Я подслушала, и мне показалось, что она болеет, а не работает там. Тот, кто написал пост, повторил эту ошибку.

Необязательно, что это дело рук Сэм, кто-то другой мог подслушать то же самое и сделать ту же ошибку.

До меня вдруг дошло, и сердце оборвалось. Под тегом #БЕДА много постов от Ромео и Джульетты. Ромео… Сэм рисовала Ромео с Лукаса.

Некоторые фото сняты в Чекерзе, где была Сэм.

Я обегаю комнату взглядом.

И нахожу ее. Она сидит несколькими рядами дальше от моего класса по химии. Мне кажется или спина у нее напряжена?

Делают объявление. Они будут искать и проверять все мобильные телефоны. Всех обыскивают. Не только тех, кто подпадает под запрет в силу возраста.

Ох, Сэм, надеюсь, ты не наделала глупостей.

Начинают с первых рядов. Первый ряд проходит через двустворчатые двери в смежную столовую.

24. Сэм

Может ли сердце правда остановиться от страха? Мое замедлило ход, тяжелым эхом отдаваясь в ушах, когда второй ряд пошел на выход.

Я – в пятом.

Коулсон знал, что нас ждет сегодня в школе, потому и затеял этот разговор сегодня утром?

Шарлиз с обеспокоенным лицом легонько пихает меня локтем, и я заставляю себя расслабиться.

Думай, Сэм.

Обвинить меня можно в двух нарушениях: наличии незаконного телефона, подписанного на аккаунт, с которого выкладывались посты с тегом #БЕДА. Последнее, разумеется, куда хуже.

Получится ли удалить аккаунт незаметно?

Быстрее и проще сбросить все настройки на телефоне.

Я оглядываю холл. У каждого выхода стоят лордеры и обшаривают зал взглядами. Действовать нужно осторожно.

Справа от меня Шарлиз, слева – Рут. Я сижу почти в середине ряда, далеко от крайних кресел, и, скорее всего, моих рук не увидят, но сумка стоит на полу. Незаметно нагнуться не выйдет. В зале висит мертвая тишина – все на взводе. Не шаркают ноги, не скрипят стулья, что обычно бывает на тесных собраниях. Нормальное поведение, когда столько людей собирается вместе. Теперь любой звук, любое движение не пройдет незамеченным.

Позади кто-то кашлянул. Малознакомая девушка впереди хлюпает носом – старается шмыгать потише, но выходит оглушительно. Кажется, у нее аллергия. Шарлиз сильнее вжимается в спинку кресла, словно хочет отодвинуться подальше. Она боится микробов.

Салфетки. В моей сумке есть салфетки. Я могу достать их и незаметно взять телефон. Без лишних раздумий я лезу в сумку. Сую телефон в рукав и, похлопав девушку по плечу, передаю ей упаковку разовых платочков.

Вызывают третий ряд. Они поднимаются и направляются к выходу, загораживая лордеров. Значит, мы друг друга сейчас не видим.

Сзади вновь раздается кашель, похоже, у кого-то приступ. И люди начинают ерзать и оборачиваться.

Я смотрю на телефон.

Настройки.

Общие.

Сброс.

Сбросить все настройки.

Готово. Я закончила как раз вовремя – мимо прошел последний человек из третьего ряда.

Зажав телефон в руке, я не решаюсь пошевелиться. Что теперь с ним делать? Время будто растягивается, и я пытаюсь лихорадочно найти какой-то выход.

Четвертый ряд перед нами поднимается и идет на выход.

Шарлиз пихает меня ногой. И кладет ладонь поверх руки, в которой зажат телефон.

Она видела, что я сделала?

Она пытается отобрать у меня телефон. Ей уже шестнадцать, и не запрещено его иметь, но я все же сопротивляюсь. Что, если даже после стирания можно отследить данные о #БЕДЕ? И потом, как она объяснит два телефона. Она не осознает последствий.

Шарлиз забирает телефон и сует его в карман.

25. Ава

Нам велят выложить все телефоны, планшеты и другие устройства на поднос. Затем нас сканируют специальным прибором и проверяют сумки, чтобы ничего не утаили.

Я ужасно волнуюсь за Сэм. Неужели она и есть Джульетта, которая выкладывает посты под тегом #БЕДА? Они появились прошлой ночью. Если она выкладывала их с телефона и сейчас принесла его с собой, то вывернуться не удастся. Его точно найдут.

Меня подзывает лордер.

– Тебе лучше? – спрашивает она.

– Простите?

– Ты кашляла. Устроила целое представление. Сейчас тебе, кажется, полегчало.

– У меня такой кашель – то есть, то нет.

– Сейчас его нет.

– Нет.

Она берет телефон. Могут ли они проверить историю? Увидеть то, что смотрела я?

Взгляд у нее пристальный и холодный.

Она протягивает телефон обратно.

– Можешь идти.

26. Сэм

Я жду в коридоре. Где Шарлиз? Почему она так долго? Она шла впереди, но меня отпустили раньше. Меня тошнит от беспокойства. Пойду и расскажу правду – я должна – прямо сейчас! Я уже шагнула к двери, когда вышла Шарлиз.

Плечи расправлены.

– Шарлиз?

Она слегка качнула головой.

– Идем.

В школе перерыв на ланч, поэтому мы идем в корпус искусств. Она, как обычно, приваливается к батарее отопления, но, не успеваю я и рта раскрыть, вскидывает руку.

– Ничего не хочу знать. Не рассказывай ничего.

– Что случилось? Почему тебя так долго держали?

– Хотели знать, откуда у меня два телефона и почему только один зарегистрирован на мое имя.

– И?

– Я сказала, что второй для другого парня. – Она подмигнула.

– И тебе поверили?

– Ты же знаешь, что представления я устраиваю всегда на «отлично». Как бы то ни было, телефон забрали и пообещали сообщить родителям о незарегистрированном устройтве. Но арестовывать меня пока не за что. Еще бы! – Она закатила глаза.

– Тебе не следовало этого делать. Но спасибо. – Я сомневалась, стоить ли еще больше ее втягивать, но решила, что иного выхода нет. – У меня еще одна просьба. Напиши Лукасу.

– Куда уж больше. – Она достала телефон. – Что написать?

Мысли мечутся. Не стоит слишком откровенничать – что, если за Шарлиз теперь следят? Ей известно мало, и лучше не посвящать ее в подробности. Что было в коробочке с телефоном? Я коснулась четырехлистного клевера на шее.

– Напиши так: «Спасибо за украшение, но цепочка порвалась. Напишу, когда починю».

Она взглянула на меня, покачала головой. Напечатала сообщение, показала мне и отправила.

– Готово. Ты у меня в долгу.

– В неоплатном.

– Да уж. И даже больше. Я подумаю, как этим воспользоваться.

Она напускает на себя обычный невозмутимый вид, но я вижу, что допрос лордеров здорово ее напугал, и спешу обнять.

Мы дружим давно, но сложно поверить, что она подвергла себя такому риску ради меня. Последнее время меня не покидает чувство, что мы отдаляемся, но, видимо, дело только во мне. Шарлиз не изменилась, осталась прежней. Это я поменялась, у меня появились секреты.

Что касается телефона, то она уверена, что мы о нем больше не услышим, но я сомневаюсь. Что, если его проанализируют, восстановят настройки и узнают, для чего его использовали? Не знаю, где Лукас его взял, но вдруг его вычислят?

Уверена, это еще не конец.

27. Ава

Наконец я нашла Сэм в дальнем конце библиотеки.

– Надо поговорить.

– Что-то стряслось?

– Не здесь. Идем ко мне.

Я не жду ответа, просто разворачиваюсь и ухожу, и она следует за мной через всю школу в пансион, поднимается по ступеням и заходит в мою комнату.

Я запираю дверь.

– В чем дело? – спрашивает Сэм.

– На собрании этим утром я вдруг поняла кое-что про пост о Флик. По правде, мне рассказали о нем местные девочки, а потом я уже сама его нашла.

– Флик? – Она отводит взгляд, будто прячет глаза.

– Ты недавно спрашивала о ней, о девочке, которую арестовали, когда она отказалась сдавать телефон. Видишь ли, я кое в чем ошиблась. Ее мама не лежит в больнице, она там работает. Но вот что странно: тот, кто выложил пост, повторил мою ошибку.

– Да? Не понимаю, что…

– Слушай. А есть еще пост из Чекерза с фотографиями, и как раз когда ты была там. Думаю, это ты. Ты – Джульетта, а Лукас – Ромео.

Сэм молчит – не подтверждает и не отрицает, но, когда она поднимает взгляд, глаза ее выдают.

– Все-таки я права, – и меня наполняет, с одной стороны, восхищение, а с другой – страх за нее. – Я очень испугалась на собрании, что тебя поймают на каком-то нарушении. Пришлось даже покашлять, чтобы отвлечь всех.

– Так это была ты? Прости, что заставила тебя волноваться.

Я качаю головой: от нетерпения и растерянности не могу подобрать слов, что для меня не характерно, но мне удается выразить свои чувства:

– Это изумительно!

– Что?

– Идея, тег, весь замысел «БЕДЫ». Я в восторге. Это удивительно, восхитительно и смело. Я хочу присоединиться.

– Нет, Ава. Это слишком опасно.

– Что? А для тебя – нет?

– Я имею в виду, что тебе нельзя оступаться.

Я пожимаю плечами.

– Не думаю, что замдиректора сможет отнять мою стипендию из-за какого-то поста. – Я пристально смотрю на Сэм. – Ты что-то утаиваешь. Что ты скрываешь?

– Прекрати, пожалуйста. Перестань читать мои мысли. Меня это пугает.

– Скажи мне, Сэм.

– Это касается твоей стипендии. Я узнала только после твоего переезда: школа не давала тебе повышенную стипендию. Расходы покрыл папа.

Я в изумлении смотрю на нее. Мне и раньше приходило в голову, что это родители Сэм просто хотели нас таким образом разлучить, но решила, что неблагодарно подозревать в подобном людей, которые столько для меня сделали.

– Но зачем притворяться? Почему просто не рассказать?

– Или хотя бы не спросить, чего ты хочешь?

– Так это все-таки доброта и щедрость или…

– Или контроль и покровительство?

– Э… Да. Думаю, всего по чуть-чуть.

– Слушай, у нас произошла большая ссора. Он считает, что я не в состоянии принимать решения или судить, что хорошо, а что плохо. Но это касается не только меня, а всех людей определенного возраста. За нами надо присматривать, потому что нам очевидно нельзя доверять. Мы опасны для самих себя и друг для друга. Ему и в голову не придет спросить, чего ты хочешь.

– Ты злишься на него, да?

– Да. Есть немало причин. Только подумай. Они, все их поколение, привели страну к упадку. Что они сделали, когда Европу охватили политические и экономические волнения? Они проголосовали за выход из Евросоюза. А ведь большинство этого на самом деле не хотело, ну, или попросту поленилось голосовать, или проголосовало будто бы наперекор государству – и вот к чему это привело. Границы закрыли, людей вышвырнули, многим, как твоей маме, просто не оставили выбора. И все становится только хуже и хуже. Но виноваты почему-то оказываемся мы.

– Ты права. Винят нас, но мы всего лишь не согласны с тем, что сделали они. Хочу помочь, хочу участвовать. И не просто хочу – мне это нужно: я чувствую себя снова живой, когда перестаю думать о своих проблемах.

– Не позволю тебе рисковать из-за меня.

– Это не из-за тебя, Сэм. Этого хочу я – ради себя. Я так решила.

Она вздохнула.

– Не прощу себе, если с тобой из-за меня что-то случится. – Она откидывается назад, и я внимательно ее изучаю.

– Что случилось?

– Я принесла сегодня телефон в школу.

– Сэм! Что с ним случилось?

– Я удалила все данные. Шарлиз увидела и забрала телефон. Они выспрашивали, откуда у нее незарегистрированный телефон. Я очень боюсь, что на нем найдут какие-то следы и она попадет в неприятности.

– Ты же не заставляла ее.

– Нет. Но, думаю, она считает, он нужен мне, чтобы общаться с Лукасом.

– Она думает, вы встречаетесь? А вы встречаетесь?

– Мы не мешаем людям так думать, – говорит она, но чувствуется какая-то неуверенность в словах – то ли ей неуютно из-за маскарада, то ли потому, что между ними и правда что-то происходит. – Наверное, стоило рассказать Шарлиз правду. Лукас решил использовать ее втемную как посыльного – спрятал телефон в коробке, о чем Шарлиз не знала.

– Значит, ее втянул Лукас, а не ты.

Сэм задумчиво склонила голову.

– Наверное. Хотя я сама просила Шарлиз и Рут организовать нам с Лукасом встречу, не объясняя причин.

– Это не то же самое, что подложить кому-то незарегистрированный телефон, – возражаю я, и чем больше думаю об этом, тем больше мне не нравятся действия Лукаса. Хоть я и думаю, что они с Сэм поступили храбро и правильно, честно ли использовать Шарлиз?

– Не знаю. Наверное. Нужно было после все ей рассказать, да?

– Думаю, правда бы немного запоздала. К тому же безопаснее для нее не знать, в чем вы замешаны. По крайней мере теперь, если спросят, она может честно ответить, что ничего не знает о «БЕДЕ».

– Но если бы я рассказала, она хотя бы знала, как опасно брать телефон.

– Уже ничего не поделаешь.

– Пожалуй, что так. – Она выглядит измученной. – Я была ей плохой подругой последнее время. Но ты права. Я не могу принимать за нее решения или за тебя, как и ты не можешь принимать за меня.

– И?

– Пожалуй, ты в силах кое с чем помочь. Мне надо подумать.

28. Сэм

На следующий день Шарлиз не пришла в школу, и от страха за нее внутри все сжалось. Что с ней? Ее арестовали? Может, она просто болеет, подхватила грипп или что-то в этом роде, но это мало похоже на правду.

Я отправляю ей сообщение через школьную систему. Потом по электронной почте. Никакого ответа.

Я нашла Аву и рассказала ей, что произошло. Мы идем в ее комнату за телефоном.

Сначала я звоню Шарлиз на мобильный, но меня переадресует на автоответчик: «Данный номер больше не обслуживается». Краска сбегает с лица. Я набираю домашний номер Шарлиз.

Отвечают быстро, после первого же звонка.

– Да? – напряженный голос матери.

– Привет, это Сэм. Я…

– О, Сэм… Шарлиз… ее…

– Что случилось?

– Ее арестовали. Слушай, мне нельзя занимать линию. Пока.

Щелчок и гудки. Я смотрю на телефон в руке. Передаю его Аве. Она уже все поняла по моему лицу или снова прочитала мысли.

– Арестовали?

– Да, – отвечаю я, и тяжесть случившегося надавила на плечи.

– О нет.

– Мне нужно пойти и рассказать правду. Да?

– Тогда вас обеих арестуют. Ее все равно накажут, ведь она соврала про телефон.

Я смотрю на Аву и качаю головой.

– Если решат, что она выкладывает посты от имени Джульетты под тегом #БЕДА, то наказание будет явно хуже, чем за вранье о телефоне.

– Ты еще не знаешь, может, они никак не связывают телефон с постами Джульетты.

– Но за что тогда ее арестовывать? Я должна сдаться.

– Просто подумай. Как еще сейчас можно помочь Шарлиз? Не бросать «БЕДУ». Сделать ее частью движения: еще один подросток пострадал просто из-за наличия незарегистрированного телефона. Еще одна жертва режима. Если появится новый пост от Джульетты, станет понятно, что Шарлиз не имеет к этому отношения, раз настоящая Джульетта все еще на свободе.

Я роняю голову на руки. Ава говорит справедливые слова, и все же гораздо правильнее, по-моему, сдаться властям и проверить, поможет ли правда Шарлиз.

– Ну же. – Ава протягивает телефон.

– Не могу – не знаю пароля. Регистрировал Лукас.

– Напиши ему.

– Тогда тебя тоже могу отследить. Не хочу навлечь на тебя неприятности.

– Конечно, все сервисы сквозного шифрования давным-давно запретили, но можно попробовать вай-фай, а не мобильный интернет. Позвоним на мобильный через интернет. Для этого придется сменить IP-адрес, чтобы его не отследили.

Челюсть у меня так и отвисла.

– Откуда ты все это знаешь?

– Так можно звонить на мобильный бесплатно. Папа всегда звонил мне через вай-фай в такси. – Она морщится при слове «папа», а потом, покопавшись в настройках телефона, протягивает его мне. – Готово.

– Ладно. Номер я помню – специально на днях выучила. Подумала, что лишним не будет, раз уж один телефон потерялся, а вторым я вообще пользовалась незаконно. И не ошиблась.

Ава объясняет, как звонить на мобильный через интернет.

– А на моем планшете можно это сделать? – спрашиваю я.

– Да. Видишь, тут используется интернет-аккаунт. Связь идет через него, а не на номер мобильного. Можно писать и звонить, и тебя не отследят. Если только планшет специально не проверяют.

– Могут, – на месте Коулсона после фотографий я бы так и сделала, чтобы не оставлять мне ни единого шанса.

Я ввела номер Лукаса. Но сколько бы ни звонила, все время попадала на автоответчик. Оставить голосовое сообщение? Нужно что-то туманное.

– Привет, это я. У меня больше нет телефона. Связь через этот номер.

Тут же пришло сообщение.

Пока не могу говорить. Молли и папу арестовали. Мы с Ники прячемся. С трудом унесли ноги. Получил сообщение Шарлиз, сразу понял, что от тебя. Пытался ей позвонить, но номер отключен.

Я подозвала Аву. Глаза ее изумленно расширились.

Я ответила: «Как арестовали? За что? Телефон забрали на школьном собрании, но я успела удалить данные. Ш. помогла мне, и теперь ее тоже арестовали».

Лукас: Вот как они вышли на нас: восстановили данные и вышли через Ш. на меня.

Я: О нет, мне так жаль… Ты как? Где вы?

Лукас: Не уверен. Есть друзья, которым можно доверять, но я не хочу подвергать их риску.

– Наша квартира, – предлагает Ава, заглянув мне через плечо. – Она пустует, но аренда оплачена на два с половиной месяца вперед. Можно пожить там.

Я: Тут Ава. Это ее телефон. Она теперь живет при школе. Их с папой квартира пустует, а аренда оплачена еще на пару месяцев вперед. Она разрешает вам пожить там.

Лукас: Было бы здорово. Ава, ты уверена?

Я: Да, говорит, что уверена.

Я передаю телефон Аве. Она вводит адрес и код от двери: «Аристотель383донэ».

Я забираю телефон и вновь пишу: «Поверить не могу, что так получилось. Мне очень жаль».

Лукас: Кто же знал, что в школе начнут обыск? И не только в вашей. Но нас это не остановит. Правда?

Я: Нет. Кстати, мне нужны данные для входа под «Дж».

Лукас высылает пароль:

«Крепись. Мне надо идти».

Я: Береги себя. Можешь общаться со мной через Аву по этому номеру.

Лукас: Ладно. Этот телефон придется выбросить и завести другой номер. Будь осторожна. Целую.

Я смотрю на Аву, не силах вымолвить ни слова.

На школьном сайте я отыскала фото Шарлиз, и Ава помогла мне составить новый пост от Джульетты:

Снова арестована школьница. И лишь за то, что в шестнадцать лет носила незарегистрированный телефон. Остановите безумие! #свободуШарлиз #БЕДА.

– Теперь-то ясно, что вовсе не Шарлиз выкладывала посты, – говорю я. – И как только они поймут, отпустят ее. Правда?

– Надеюсь.

29. Ава

Раздался стук, и, не успела я ответить, дверь открылась. Пришла Чита, одна из младших учениц, которые тайком пользовались моим телефоном. Я уже собиралась извиниться и сказать, что больше телефон давать не смогу (нельзя отдавать его в чужие руки, раз Лукас в любое время может написать Сэм), когда она выпалила:

– Скорее, нужна твоя помощь! Можешь открыть черный вход?

– Зачем? Что случилось?

– Идем. Объясню по дороге, – на ее лице написан такой ужас, что я послушно встаю и почти бегом следую за ней по коридору и лестнице.

– Амели, – задыхаясь, говорит она, – с другими девочками задержались, а уже почти шесть, – в шесть начинается комендантский час. – Через главные ворота слишком долго идти.

Мы добрались до бокового входа, как раз когда часы начали бить шесть. Только работники школы и шестиклассницы знают код, и я торопливо ввожу цифры на клавиатуре.

Нажимаю «Ввод», но ворота не открываются. Неужели код изменился?

Я могла ошибиться.

Ввожу снова.

На этот раз замок щелкает, и с пятым ударом часов во двор вваливаются четыре девочки – только у одной из них удостоверение синее, а лица остальных испуганные и зареванные. Если бы они пошли через главный вход, то пришлось бы ждать, когда ворота откроют, и они не успели бы вовремя. Они задыхаются от быстрого бега и страха.

– Спасибо, Ава, – благодарит Амели и крепко меня обнимает, а я неловко хлопаю ее по спине, и мы вместе идем в пансион.

На крыльце поджидает миссис Морган и, увидев нас, облегченно выдыхает.

– Девочки, прошу, впредь будьте осторожнее, – говорит она. – Не стоит нарываться на неприятности, особенно теперь.

– Почему «особенно»? Что-то случилось?

– Только что объявили. Понижен минимальный возраст для смертной казни с восемнадцати лет до двенадцати.

30. Сэм

– Что-нибудь слышно о Шарлиз? – спрашивает Ава, закрывая за мной дверь.

Я качаю головой.

– Ничего. Но ее маму уволили из Би-би-си. Я пыталась попросить помощи у папы, но он меня просто прогнал. В голове не укладывается, как можно было понизить возрастной порог для смертной казни. С каждым днем ситуация все хуже и хуже.

– Неужели они и правда способны на такое? Повесить двенадцатилетнего ребенка.

– Я начинаю думать, что они способны на все. – Я взглянула на часы. Поторопилась – Лукас позвонит только через двенадцать минут. Он завел собственный аккаунт, чтобы менять IP-адреса, и теперь обходится без мобильного. Жаль, что Ава не сказала нам об этом раньше.

Я плюхнулась на кровать.

– Вид у тебя усталый.

– Мало сплю в последнее время.

– Из-за Шарлиз?

– Ага. А еще из-за сестры и отца Лукаса. Они оба в тюрьме, и виновата в этом я.

Ава заняла стул неподалеку.

– Виновато правительство. И те, кто бездействует. А не ты, потому что ты не сидишь сложа руки.

– Спасибо, конечно, но…

– Никаких «но». Вздремни до звонка.

Я растянулась на кровати и закрыла глаза. Ава принялась гладить меня по плечу, по волосам, убаюкивая голосом. Она рассказывает, чем шестой класс занимается на уроках химии, и я засыпаю. Вполне ожидаемо.

Когда наконец зазвонил телефон, я подпрыгнула от неожиданности – нервы уже на пределе.

Ава протянула мне трубку, но я притянула ее ближе, чтобы мы обе могли слышать.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

– Ава тоже слышит.

– Привет, – говорит она.

– Спасибо, что пустила пожить, Ава. Ты нас очень выручила. И поблизости как раз нет пропускных пунктов.

– Без проблем, – отвечает Ава. – Что-нибудь известно о Молли и папе?

– Нет. А о Шарлиз? – спрашивает он.

Я вздыхаю.

– Нет. Чем нас порадуешь?

– «БЕДА» набирает огромную популярность – лайки, репосты, комментарии. Но мы тут поговорили и решили: если хотим добиться перемен и чтобы нас воспринимали серьезно, пора заявить о себе по-крупному.

– «Мы»? Кто мы? – спрашиваю я.

– Я и Джуро, парень Молли. Он был на протесте в защиту Кензи.

– Мы знакомы, – говорит Ава.

– В общем, мы решили, что пришло время для решительных действий, – сказал Лукас.

– Решительных, но мирных, надеюсь? – беспокоюсь я.

– Конечно. Вносите предложения, позже обсудим.

– Хорошо. Береги себя, – говорю я.

Мы прощаемся. Я передаю Аве телефон и валюсь на кровать. Заявить о себе по-крупному?

Самая важная часть #БЕДЫ.

Борьба.

31. Ава

– Будь осторожна, Сэм. Я понимаю еще выкладывать анонимные посты в сеть, но мне не нравится, как звучат эти «решительные действия» Лукаса.

– Я не могу отсиживаться за спинами других людей и увиливать от помощи им.

– Я знаю, ты чувствуешь, что должна выступить против отца, и понимаю причину, но не следует выражать свой протест публично – ни к чему хорошему это не приведет. И никак не поможет Шарлиз, где бы она ни была. Или семье Лукаса.

Сэм опускает взгляд, и на щеки ложатся тени от темных ресниц.

– Знаю, – говорит она со вздохом. Я легко касаюсь ее руки, но она крепко сжимает мою ладонь.

– Просто пообещай все взвесить, прежде чем соглашаться. Сначала хорошо выспись, а когда мысли прояснятся, еще раз все обдумай.

– Хорошо, обещаю, – говорит Сэм и поднимает взгляд. Однажды я пыталась перенести этот взгляд на бумагу, но никак не удавалось передать увиденное.

– Когда ты в последний раз рисовала? – спрашиваю я.

Сэм удивленно вскидывает брови и качает головой.

– Почему нет?

– По разным причинам. Мысли заняты другим, да и некогда. Сейчас я не рисую, а делаю фотографии. Никакой рисунок не может передать жизнь настолько правдоподобно, как снимок.

– Может быть, если снова начнешь рисовать, на многое взглянешь более ясно? Или хотя бы расслабишься и уснешь.

Она склонила голову к плечу.

– Наверное. Не знаю. Спасибо, Ава. Как бы то ни было, нам надо поговорить еще кое о чем – о субботе.

Я неуютно поерзала на стуле. Церемония кремации папы. Я вздохнула.

– Я старалась об этом не думать.

– Знаю. Будешь говорить что-нибудь?

Я покачала головой.

– Должна, но я слишком запуталась и просто не могу.

– Все нормально. Ты не должна. В любом случае я буду рядом. И Пенни придет. Мы заберем тебя утром, хорошо? Кажется, Пенни говорила, что машина придет в десять.

Сэм подается вперед и обнимает меня. Мне хочется крепко стиснуть ее и никуда не отпускать, но я через силу разжимаю руки.

Она отстраняется.

– Ты была права, по крайней мере, в одном.

– В чем?

– Кажется, пора вспомнить про рисование.

32. Сэм

Я коротко постучала, приоткрыла дверь и заглянула в класс рисования.

Миссис Дженсон раскладывала кисти и, оторвавшись от занятия, подняла взгляд.

– Сэм, – улыбнулась она. – Давно тебя не видно на уроках.

– Знаю. Не было настроения… – я пожала плечами, – вдохновения или что там нужно, чтобы рисовать.

– Великие художники не зависят ни от настроения, ни от вдохновения. Они всегда готовы работать, даже столкнувшись с большими трудностями – в таком случае даже охотнее.

– Но я не великий художник, – запах краски заманил меня в класс.

– Сейчас, может, и нет, но когда-нибудь станешь. У тебя разве нет уроков?

– Нет, у меня «окно», – это ложь, сейчас по расписанию английский, и ей это наверняка известно, но она ничего не говорит.

– Не поможешь?

Мы принимаемся очищать кисти, и запах краски смешивается с запахом растворителя. Миссис Дженсон работает молча, не нарушая тишину пустой болтовней. Из-за вони окна открыты, но в комнате не холодно. В такой осенний день забываешь о скорой зиме, и я смотрю на дрожащие листочки и слушаю пение птиц. Сюда доносятся лишь отголоски уличного шума, и даже кажется, что мы где-то за городом.

И вдруг в главные ворота въезжают две большие черные машины и останавливаются под окном. Двери открываются, и выходят правительственные агенты в черных костюмах – лордеры.

За кем на этот раз? Я вздыхаю. И подумываю как-нибудь отвлечь миссис Дженсон, чтобы вытащить камеру, сделать снимки и потом выложить под тегом #БЕДА.

Они направляются в класс английского.

Одни идут через центральный вход, другие обходят здание сбоку. Оттуда можно попасть только в один класс.

Где проходит мой урок.

Время замедляется, замирают листья на деревьях, будто ветер вместе со мной задерживает дыхание.

Из боковых дверей снова показываются агенты. Они переговариваются с теми, что ждут на улице. Затем один достает рацию и что-то в нее говорит.

И они расходятся, чтобы продолжить поиски.

Если поиски продолжаются, значит, они не нашли что искали, так?

Я должна быть в классе, который они проверяли.

Двое направляются к корпусу искусств, и я отступаю от окна.

– Сэм? В чем дело?

Миссис Дженсон подошла к окну и, увидев лордеров, едва слышно выругалась. Она взглянула на мое лицо и испугалась.

– Сэм? Ты попала в беду?

В моем взгляде мольба.

– Идем.

Она ведет меня к шкафу в дальнем конце комнаты, где хранятся принадлежности для рисования, и раздвигает мольберты и прочий хлам. Она вталкивает меня внутрь, заваливает мольбертами и закрывает дверь.

Темнота здесь густая, непроглядная, и я пугаюсь: привычка смешивается с настоящим осознанным страхом, и мне хочется закричать, выбраться и вырваться наружу…

– Мы ищем Саманту Грегори, – говорит холодный голос, и я неподвижно застываю.

– Здесь ее нет, – отвечает миссис Дженсон. – Урок рисования у нее был вчера. Можете взять расписание у школьного секретаря.

– Уже.

– Значит, вам известно, что здесь ее быть не может, – видно, что она нервничает – слишком много болтает. Надеюсь, я заметила это только потому, что хорошо ее знаю.

Раздается тяжелая поступь.

Шаги приближаются.

Слева скрипнула дверь и почти сразу закрылась.

Теперь открывается моя дверь, и в мое укрытие проникает свет. Но я крепко зажмуриваюсь, будто так меня точно никто не увидит.

Дверь снова закрывается.

Шаги удаляются. От облегчения меня пошатнуло, и куча мольбертов, за которой я пряталась, накренилась и стукнула о дверь.

Страх мгновенно затапливает с головой волной ужаса. Шаги остановились? Неужели услышали?

Нет. Никто не вернулся.

33. Ава

– Вам помочь? – спрашивает библиотекарь непривычно громко, нарушая свою излюбленную тишину.

Я выглядываю из-за полок.

Двое лордеров. Один остается у двери, другой подходит к столу.

– Мы ищем Саманту Грегори. Она здесь?

В крови закипают страх и адреналин. Они ищут Сэм? Я не видела ее, когда входила. Здесь ли она?

– Нет, сегодня я ее не видела, – отвечает библиотекарь. – С ее расписанием можете ознакомиться у…

– Уже, – говорит лордер.

И принимается обшаривать библиотеку, каждый ряд, каждое помещение для занятий. Когда он приближается, я утыкаюсь взглядом в книгу и велю себе не поднимать глаз, не провоцировать.

Вскоре они уходят из библиотеки.

В комнате поднимается гул, и до меня доносятся обрывки слов.

– Правда? Сэм?

Шарлиз тоже не было сегодня.

Что они наделали?

Все чувствуют смятение и удовольствие – только взгляните, кто попал в беду: раньше они стояли наверху социальной лестницы, а теперь что?

Сначала они наверняка бы проверили класс, где по расписанию должны быть занятия у Сэм. Если ее там не было, где же она? Заранее увидела их и успела сбежать и спрятаться?

А теперь они обыскивают школу.

Сэм, где же ты?

34. Сэм

И снова я заперта в темноте.

Обычно я не обращаю внимания на запах краски, но здесь он слишком резкий, а от страха я дышу чаще, так что голова кружится.

Щека прижимается к неровному полу багажника, машина медленно выезжает с парковки для школьного персонала.

Останавливается. Поворачивает направо, немного проезжает и вновь останавливается. Наверное, перед задними воротами. Они открываются автоматически, их не охраняют, но пользуется ими только персонал.

Стоянка затягивается. Почему так долго?

Раздается металлический лязг. Ворота открылись? Машина трогается. Мы выехали в город.

И набираем скорость. Вонь краски, запахи в машине, темнота и страх просто невыносимы. Машина останавливается, трогается, поворачивает – мы едем так долго, что сознание почти отключается и в голове плывут бессвязные мысли.

Где мне теперь прятаться?

В квартире Авы вместе с Лукасом. Кажется, я помню адрес.

Мама просто рехнется. А папа… он будет ошеломлен. Ему будет стыдно, а еще он придет в ярость. Придется ли ему подать в отставку?

И что будет со мной?

Шарлиз все-таки рассказала, чей телефон взяла?

Или, когда я выложила пост от имени Джульетты, они поняли, что она вполне может знать виновного. Наверное, они заставили ее признаться, чей телефон она взяла.

Надеюсь, с ней все хорошо. А может, они догадались иначе – по фотографиям из Чекерза и вертолета, которые Коулсон увидел еще до того, как они попали в сеть.

И среди всего то вспыхивает, то гаснет лицо Авы. Надеюсь, она никак не пострадает от всего этого.

35. Ава

Я до сих пор не знаю, где Сэм и все ли с ней в порядке, и с ума схожу от беспокойства.

Как узнать, может, ее уже нашли и арестовали? Когда людей запихивают в большие черные машины, об этом не сообщают в новостях – никаких следов.

Минуты текут медленно. Сейчас по расписанию химия, и не хочется идти, но чувство самосохранения велит вести себя как обычно. Не выделяться.

В корпус естествознания я плетусь, с трудом волоча ноги. Повсюду торопливыми шепотками обсуждают Сэм.

Я сажусь за парту, бездумно копирую химическую формулу, но уравнение решить не могу. Голова не соображает.

В конце класса открывается дверь.

– Прошу прощения. Ава Николлс тут?

Пришла взволнованная секретарь.

– Это я.

– Вас ждут в кабинете замдиректора.

Я не сразу пугаюсь, но ужас быстро охватывает меня: в чем дело? Может, есть новости о Сэм? Едва волоча ноги, я иду к зданию администрации.

У кабинета замдиректора в креслах сидят еще шесть девушек, в том числе Рут и Энджи, друзья Сэм. Похоже, здесь собрали всех ее подруг. Я сажусь, и входят еще несколько девушек.

Открывается дверь кабинета, но выходит не замдиректора, а лордер.

– Энджи Аддингот, – произносит он. Энджи поднимается и скрывается в кабинете. Дверь закрывается.

А мы остаемся ждать, с опасением поглядывая друг на друга… и молчим. Что там происходит?

Минут через десять дверь снова открывается, и выходит Энджи. Лицо у нее бледное, и она, не говоря ни слова, уходит через другую дверь.

Девушки входят в кабинет по очереди: вызывают одну, проходит какое-то время, она выходит и торопливо удаляется с тревогой на лице. Нас остается все меньше.

– Ава Николлс?

Я поднимаюсь, прохожу в кабинет и, повинуясь жесту, опускаюсь на стул напротив стола.

Тот лордер, что вызывает по именам, остается у двери, а в кресле замдиректора сидит другой. Он смотрит в планшет, и молчание затягивается.

Наконец он поднимает взгляд.

– Откуда вы знаете Саманту Грегори?

– Все в школе знают Сэм. И меня попросили дополнительно с ней позаниматься.

– Вы дружили, – это утверждение, а не вопрос.

– Немного. Мы ведь из разных социальных кругов. Как только я переехала в пансион, мы почти перестали видеться.

Это правда.

Пауза.

– Но вы сблизились. Ты жила у нее дома после смерти отца.

– Да. Ее мама и домоправительница попросили меня остаться. Сэм не было дома, когда я звонила.

– Но после смерти отца первой ты позвонила именно Сэм.

– Я же не напрашивалась пожить. Я хотела просто поговорить.

Лицо у лордера непроницаемое.

– Расскажи, что тебе известно о «Слово-Джульетте999», – наконец просит он, и мысли начинают прыгать. Признаться? Всем о ней известно, нет смысла отпираться.

– Это аккаунт в социальных сетях. Выкладывают разное о правительстве.

– Знаешь, кто за этим скрывается?

– Понятия не имею, – говорю я.

– Ясно, – отвечает он и умудряется в одно слово вложить все сомнение в мире. – Когда последний раз ты говорила с Самантой Грегори?

Знают ли они, что она приходила ко мне? Не исключено. Многие видели, как она меня навещает.

– Вчера. Она заглядывала ко мне в комнату.

– Зачем?

– Просила о дополнительных занятиях, – вновь вру я.

Он медленно кивает, не отрывая от меня взгляда, и по его лицу я вижу – не верит. Я боюсь и тут же злюсь на себя, что испугалась их самих и их вопросов. Но может, они просто пытаются подцепить нас на крючок – проверяют, кто испугается и все выложит?

– Это очень серьезное преступление – лгать следователю. Не хочешь ничего рассказать?

– Нет, – говорю я.

– Можешь идти. Но если услышишь о ней, позвони. – Он протягивает мне карточку.

Я беру ее, иду к двери, стараясь сдерживать шаг, хотя хочется сорваться на бег.

– И, Ава… – Я оборачиваюсь. – Если мы выясним, что ты нас обманула, ты понесешь наказание.

Другой лордер открывает дверь, и я выхожу. Прохожу через приемную и выхожу на улицу.

Я делаю глубокий вдох, с жадностью вдыхаю свежий воздух. Постепенно я успокаиваюсь, становлюсь собой.

Если они мне не верят, то могут следить за мной.

И моей квартирой.

Я вернулась в комнату и написала Лукасу, сменив IP-адрес и воспользовавшись вай-фай. Надеюсь, я права и его не могут отследить.

В квартире оставаться опасно. Уходи.

36. Сэм

Наконец машина остановилась.

Багажник со скрипом открылся, и миссис Дженсон сдвинула мольберты и испачканные краской тряпки, за которыми я пряталась.

– Ты в порядке?

– Кажется, – говорю я и сажусь. Меня трясет, но все же я радуюсь свежему воздуху и свету, хоть и тускнеющему.

Сколько времени? Комендантский час начинается в шесть. До этого нужно найти укрытие.

Миссис Дженсон помогает мне выбраться.

– Я вывезла тебя за центральные пропускные пункты. Тебе есть куда идти?

– Да.

Но я не знаю, что делать дальше. Где я? Как добраться куда хочу? Но я не задаю вопросов – она и без того напугана и мечтает сбежать, оказаться подальше от меня и всех неприятностей, да и кто ее обвинит.

Она коротко, но крепко обнимает меня.

– Спасибо. За все, – говорю я.

– Береги себя, Сэм.

Она возвращается в машину, выезжает из переулка и вскоре исчезает из вида.

Немного выждав, я иду на угол улицы и оглядываюсь. Вокруг кафе и магазины. Рабочий день почти закончился, и люди спешат домой или по делам. Я так давно никуда не ходила сама, что, оказавшись на улице, испугалась.

Прохожие меня не замечают. Они проносятся мимо с озабоченным видом, и, пока я веду себя нормально, никто не обратит на меня внимания.

Что дальше?

На случай, если меня разыскивают не только в школе, стоит изменить внешность. В первую очередь нужно избавиться от школьной формы.

Вверх по улице отыскивается магазин подержанной одежды. В таком не продают винтажные шмотки, которые так любит Энджи – только дешевые простые вещи, возможно, даже не очень чистые.

Я отыскала джинсы почти по фигуре, свитер и шапку, чтобы прикрыть волосы. Такой наряд привел бы маму в ужас. Мама. Ей и без того сейчас несладко.

Последний раз взглянув на свое отражение в примерочной, я попыталась придать себе более взрослый и независимый вид. Будь я повыше, это бы удалось. Порывшись в школьной сумке, я достала кошелек. Кредитками лучше не пользоваться. Я подсчитала наличные. После покупки вещей останется только 90 фунтов. Я сунула деньги в карман и переложила удостоверение в кошелек – нужно избавиться от него.

Уже почти шесть. Если оставлю красное удостоверение, любой поймет, что мне нет шестнадцати и положено соблюдать ранний комендантский час. До дня рождения осталось всего пару недель, но после шестнадцати в любом случае положено носить голубое удостоверение. Восемнадцать мне точно не дашь – меня заподозрят с первого же взгляда.

И что теперь? Прятаться до утра? А потом? Понятия не имею, как добраться до квартиры Авы. Я вообще не знаю, как быть самостоятельной.

Интернет – вот что мне сейчас нужно. Девушка-продавец в магазине подержанной одежды объяснила, как найти кафе с бесплатным вай-фаем и планшетами для посетителей.

Я тороплюсь, стараясь успеть до шести. В кафе меня встречает успокаивающий полумрак. Я беру кофе, планшет и занимаю стол в дальнем углу, откуда хорошо видна дверь.

Я захожу на сайт с картами, ввожу адрес Авы и запрашиваю маршрут от текущего местоположения… ого, двенадцать миль.

Стоит ли ехать на метро? Вряд ли мне самой с этим справиться. Насколько же я жалкая. Я вспоминаю, как мы ехали на метро с Авой: билеты, рамки металлоискателей. А еще охрану и пересадки. Не смотреть людям в глаза.

Я перешла на сайт «Лондонский транспорт», чтобы составить маршрут. Кажется, придется возвращаться в центр и оттуда уже ехать дальше, а это значит пропускные пункты и проверка удостоверений. А что под землей? Не знаю, но рисковать не стоит.

Если нужно, я могу пройти и двенадцать миль, но уже почти шесть. Даже если меня не поймают в это время, то после девяти улицы пустеют. Смогу ли я одолеть двенадцать миль за три часа? Не знаю, но я на всякий случай запоминаю маршрут по карте.

Меня мутит. Нужно умудриться пережить сегодняшнюю ночь и добраться до квартиры Авы. Надеюсь, Лукас дома или я хотя бы смогу вспомнить код от двери. Что-то про Аристотеля. А потом мы продумаем следующий шаг, добавим больше постов под тегом #БЕДА и будем надеяться, что ситуация изменится, пока нас не арестовали.

Все это маловероятно. Кажется, мы сошли с ума. Сегодня меня могут арестовать, и на этом все закончится, никто так и не узнает, чего я добивалась и почему. Я просто исчезну.

Художники подписывают свои работы, чтобы сказать: «Это мое, я это сделал». Я тоже хочу оставить свою подпись, показать, что это – мое.

Я вошла во все социальные сети под именем Джульетты, соединила их между собой и добавила в свой профиль.

Теперь все имена высвечиваются под ником «СловоДжульетте999».

Я ведь хочу этого, правда? Хочу. Хуже уже вряд ли будет.

И это я, это мое. Я это сделала. И мне немного помогал Ромео. Я изменила имя профиля на Сэм Грегори. Нашла в сети самое приличное свое фото и поставила на аватар, а изображения Вестминстера и Биг-Бена – на заставку вверху страницы.

Вот и все. Сохранить или отменить?

Сохранить.

И я пишу новый пост.

Я – Джульетта. А еще я – Сэм Грегори. Сегодня лордеры пришли в школу, чтобы арестовать меня, но я сбежала. В чем виновата? Писала в соцсетях неугодные посты. И это в Британии?

Я быстро вышла из всех аккаунтов и стерла историю просмотров. Не знаю, отследят ли пост, но на всякий случай нужно уносить ноги, и побыстрее.

37. Ава

Перед ужином я заглянула в комнату, чтобы проверить сообщения – ответа от Лукаса нет. Надеюсь, они с Ники в порядке.

Я лениво пролистываю посты «БЕДЫ», когда появляется новый.

От Джульетты.

Это Сэм? Она выбралась! Я испытываю такое облегчение, что с ней все в порядке, поэтому смысл сообщения не сразу доходит до меня.

На глазах наворачиваются слезы. Она переступила черту, достигла точки невозврата. Пути назад больше нет.

Пост только вышел. Она еще в сети?

Живее, Ава. Я создаю новый профиль. После недолгих раздумий называюсь «СловоАристотелю999» и надеюсь, что она вспомнит код от двери и догадается, что это я. Я посылаю запрос на дружбу.

И жду.

Жду.

Но ответа нет.

38. Сэм

В отдалении бьют часы, наверное, на церковной башне, и я считаю удары, хотя заранее знаю, сколько их будет.

Шесть.

Уже шесть вечера.

Я не знаю, что делать, поэтому просто иду в квартиру Авы.

На улице холодно, и я теснее запахиваюсь в поношенный джемпер, жалея, что не надела под него школьную блузку или не купила что-то потеплее.

Главный комендантский час только в девять, и на улицах все еще полно народу – на меня бросают любопытные взгляды, видимо, интересуются, сколько мне лет и почему я не ношу удостоверение.

Улочки сужаются. На тротуарах растут кучи мусора, попадаются магазины с заколоченными витринами. Я задерживаюсь у открытого канализационного люка, наклоняюсь, притворившись, что зашнуровываю ботинки, и выкидываю кошелек с карточками и удостоверением. Многие фонари не работают, и темнота вместе со страхом вновь подкрадываются ко мне. Я с трудом сдерживаю шаг. Теперь люди разглядывают меня без стеснения. Я не останавливаюсь.

Впереди какая-то суета, люди толпятся на тротуаре. Инстинкт велит разворачиваться, искать обход, и я принимаюсь проталкиваться обратно, но вскоре и здесь случается затор.

Полицейские машины. Две на следующем перекрестке. Я подхожу к краю тротуара и смотрю в другой конец дороги, но и там машины. Дорога перекрыта с обеих концов.

Кого-то ищут? Не меня ли?

Не глупи. Откуда они знают, где меня искать.

Просто проверяют пропуска, ничего другого – простая проверка пропусков. Но у меня нет пропуска, и даже если бы и был, то он красный, а уже давно шесть. Необязательно знать, кто я, чтобы устроить неприятности. Можно попасть под арест за любую ошибку.

Внутри поднимается волна паники, и я стараюсь слиться с толпой на дороге, лихорадочно выискивая, где бы спрятаться.

– Эй, сюда, – в здании с заколоченными окнами приоткрывается дверь. – Иди сюда, я тебе помогу.

Меня подзывает мужчина. Ему около тридцати, маленькие глазки, и весь его вид кричит, чтобы я убиралась подальше.

Но куда бежать? К полиции?

Не выход.

– Ну же, пока тебя не увидели, – поторапливает он.

Я юркнула в щель, и дверь захлопнулась.

Внутри темно, и я еще больше пугаюсь. Электричество не работает, горят свечи, а в воздухе витает запах… или это пахнет от мужчины? Глаза привыкают к полумраку, и я вижу запущенное место и кучи мусора на полу.

– Как тебя зовут?

– Джульетта.

– Добро пожаловать в мой дом, – смеется он.

Где-то приглушенно скребутся – крысы? Пожалуй, стоило выбрать полицию. Я отступаю к двери, но он заступает дорогу.

Я метнулась из комнаты в коридор – здесь темнее, но воздух свежий, значит, где-то есть окно или дверь. Я бегу и слышу преследователя позади себя. Впереди сломанная дверь. Я толкаю, она открывается, и я оказываюсь на улице. Я запнулась и распласталась в уличной грязи.

Преследователь тут как тут. Хватает меня за руку и вздергивает на ноги.

Краем глаза ловлю движение. Глухой удар.

Он отпускает меня и тяжело заваливается на землю. За ним стоит девушка с деревянной доской в руке. Она бросает орудие на землю.

Костлявая девчонка примерно моего возраста. За ней стоит еще одна, помладше. Они разворачиваются, идут через заросший сад и собираются скрыться через дыру в заборе. Мужчина стонет на земле и вновь затихает, а я боюсь пошевелиться.

– Подождите, – прошу я. – Пожалуйста.

– Что? – спрашивает старшая.

– Я заблудилась. Помогите мне.

Она оборачивается, оглядывает меня оценивающе.

– Мне нравится твоя сумка.

– Вот. Забирай. – Я отдала ей школьную сумку.

Она забирает добычу и с интересом копается внутри – школьная форма, книги. Затем смотрит на меня оценивающе.

– Первый раз в городе?

– Ага.

– Ничего до завтра не будет, но лучше держись в тени. Комендантский час, а?

Младшая девушка пихает ее локтем и показывает на землю. Я вижу кровь на голове мужчины.

– Нужно убираться, пока он не очнулся, – говорит старшая. – Или снова ему треснуть?

– Нет! Идемте.

39. Ава

Звонок меня разбудил, но я мигом стряхнула сон и ответила:

– Алло? Да?

Я надеялась, что это Сэм, что с ней все в порядке.

Но звонил Лукас.

– Что случилось? – спросил он. – Я получил твое сообщение, и мы тут же ушли. Ты видела пост Джульетты? Сэм себя раскрыла!

– Сегодня утром в школу пришли лордеры: они cобирались арестовать Сэм, но ей удалось скрыться. Не знаю, как она умудрилась, но они ее не нашли. А потом появился этот пост. Наверное, она поняла, что им уже все известно, и решила больше не прятаться.

Лукас мягко выругался.

– Куда она могла отправиться?

– Не знаю. У нее куча друзей, но вряд ли она станет прятаться у них. Побоится навлечь неприятности.

– Семья?

– То же самое. Да и кто знает, может, они поддерживают отца. Сегодня лордеры допрашивали ее школьных подруг, в том числе и меня. Кажется, они не поверили, что я ничего не знаю о ее делах или местонахождении, поэтому я посоветовала тебе уходить.

– Ты права. Мы пока у друга, но долго оставаться здесь нельзя, завтра что-нибудь придумаем.

Мы еще какое-то время обсуждали ситуацию, но бесконечные и бесполезные разговоры не помогут Сэм, тем более сейчас. Она вообще не привыкла к самостоятельности.

Конечно, лордеры – это угроза, но в мире столько других опасностей, с которыми она прежде не сталкивалась, что мне страшно за нее до смерти.

40. Сэм

Спотыкаясь в полумраке, я плетусь за новыми знакомыми. Я снова назвалась Джульеттой. Старшую зовут Меган, а младшую – Рози, и, если верить Меган, она немая.

Мы идем в другое пустое здание, пробираемся тайными тропами, скользим в тени. В темноте я то и дело на что-то натыкаюсь, и вскоре на мне уже не остается живого места. Меган шепотом ругает мою неуклюжесть, но от холода и страха тело не слушается. Мне хочется плакать, но на самом деле слез нет. Под ложечкой сосет от голода, я устала, замерзла и ужасно измучилась. Такого страха я не испытывала с тех пор, как меня похитили. А могла бы сидеть дома, в тепле и безопасности – о чем я только думала? Зачем пошла на это?

Меган остановилась позади обветшалого здания. Она отодвинула деревянную доску в полуразрушенной стене и легко проскользнула внутрь вслед за Рози. Я же протиснулась с трудом, зацепившись джемпером и оцарапав руку.

Внутри темно, холодно и сыро. В углу слабо мерцает свеча, и, когда глаза привыкают, я различаю силуэты других людей в полумраке. Примерно десять мальчиков и девушек всех возрастов. Мы с Меган, наверное, самые старшие.

Она проталкивается в центр, освобождает место себе и Рози. А я так и стою столбом.

– Попробуй поспать, – вздыхает Меган.

Ноги что-то касается, и я вздрагиваю. Мне улыбается маленький темноглазый мальчик.

– Мамочка? – говорит он, и я опускаюсь на колени, а потом и вовсе сажусь рядом. Он кладет голову мне на руку.

– У него все «мамочки», глупый дурачок, – ворчит Меган.

Остальные молчат. Слышно дыхание, кто-то слегка похрапывает. Нос щекочет от множества запахов. Девочка отошла в уголок и присела на корточки, а потом вернулась на прежнее место. Маленький мальчик уснул, привалившись ко мне, но я ни за что не сомкну глаз в таком месте. Я вздрагиваю от каждого шороха и постоянно оглядываюсь на вход, прикрытый дощечкой.

Тот человек… меня передернуло. Если бы Меган не ударила его по голове… Не знаю.

Что, если он очнулся и выследил нас?

Ему ни за что не пролезть в ту дыру. Наверное, поэтому они здесь и собираются – прячутся от подобных людей.

41. Ава

На следующее утро я просыпаюсь как в тумане. Через силу встаю с кровати, уговаривая себя не расклеиваться – до церемонии кремации осталось пару часов. Больше всего я сейчас хочу, чтобы Сэм была в безопасности, но в то же время меня раздирает от эгоистичного желания провести этот день с ней.

Я приняла душ и снова проверила посты от Джульетты. Ничего нового.

Сначала я не заметила лайки, перепосты, гуляющие между социальными сетями. Люди повсюду говорят о Сэм – девушке, которая все поставила на карту и завладела всеобщим вниманием. Сейчас это самая обсуждаемая тема. Появляются новые посты с новыми тегам: #яневыбиралперемены, #Джульеттамыстобой, #Сэмктобытынибыла – и все они связаны с «БЕДОЙ». Кажется, сам воздух пропитан надеждами на скорые перемены. Но чего ожидать?

Пришло сообщение от Лукаса: он нашел, где можно недолго пожить с Ники, и обещал позвонить, как выдастся возможность.

Я иду на завтрак, но и здесь все шепчутся о том же. Количество лайков, перепостов и новых постов с тегом Сэм или #БЕДА только растет.

Ей удалось гораздо больше, чем я надеялась, но где же она теперь?

Пожалуйста, Сэм, пусть с тобой будет все в порядке.

42. Сэм

Снова тот сон. Вновь я в темноте, но в этот раз что-то изменилось. Здесь кто-то новый. Он зовет меня «девочка», обещает помочь, но на самом деле помогать не собирается…

– Проснись. – Кто-то трясет меня.

Мне чудится, что я дома, проспала и теперь мама или Пенни, или еще кто-нибудь, не важно, просто кто-то настоящий, пытается меня добудиться. Я открываю глаза.

– Ты кричала, – говорит Меган.

– Прости.

Она пожимает плечами, будто вовсе не удивлена.

Все тело задеревенело от холода и теперь болит. Я сажусь и, ударившись о стенку головой, ругаюсь. И снова извиняюсь.

Она смеется.

– Вообще-то у нас такое не запрещено.

Все помещение затоплено светом, который льется сквозь пролом в стене, и я могу разглядеть это место и его обитателей: голодные, оборванные дети и подростки жмутся друг к другу, чтобы согреться, в грязном полуразрушенном и заброшенном здании. И все же продолжают смеяться, как Меган, и устраивать свары. Остаются детьми.

Если их поймают на улице после шести, то арестуют как преступников, но ведь это просто голодные дети, которым некуда податься. Может быть, в тюрьме за ними лучше присмотрят? Или нет.

Сейчас я хочу только вернуться домой. Раньше я воспринимала все как должное. Теперь я вижу, как же мне повезло.

Но пути назад нет. Я знаю. Наверное, папа и Коулсон могли бы договориться и вытащить меня, но эта возможность упущена, особенно после того, как я объявила себя Джульеттой.

Но ведь поэтому я так и поступила. Чтобы не передумать и не приползти домой.

– Не знаю, как вы, но я проголодалась, – говорит Меган.

Будто только того и ждали, все поднялись и стали протискиваться сквозь дыру в стене. При дневном свете выбираться оказалось легче, и обошлось без порезов и царапин.

– Что сегодня на завтрак? – спрашивает Меган. – Как насчет традиционного английского?

Все радостно загомонили в ответ. Похоже на утренний ритуал.

– Где вы берете еду? – спрашиваю я.

– Мы знаем, где ее выбрасывают, – говорит Меган. – И людей, которые могут ее дать просто так. Берем что можем.

Я сунула руки в карманы джинсов и вытащила почти все деньги. Лицо у нее вытягивается от изумления.

– Накорми всех английским завтраком где-нибудь. Я угощаю.

– Тебе разве не надо? Ты не пойдешь?

Я покачала головой.

– Мне кое-куда нужно.

И я чувствую: что бы ни случилось дальше, деньги мне больше не понадобятся.

Меган проводила меня к главной дороге. Я выбрала направление и продолжила путь, на ходу размышляя об Аве.

Прости, что я сейчас не рядом.

Именно сегодня она не должна быть одна.

43. Ава

Я готовлюсь к тому, к чему вообще нельзя приготовиться, когда звонит телефон.

Неизвестный номер?

Мысли скачут.

«Прошу, пожалуйста, пусть это будет Сэм!»

– Да?

– Ава? Здравствуй. Это Пенни.

– О, здравствуйте.

– Я понимаю, что сегодня очень сложный для тебя день, но… мне очень жаль, как бы мне ни хотелось, я не смогу присутствовать на церемонии прощания с твоим папой.

В голосе слышится непритворное беспокойство, и, несмотря на все происходящее, я тронута.

– Спасибо, Пенни. Я понимаю.

– Я договорилась, чтобы в десять тебя забрала машина от школьных ворот.

– Не нужно. Я поеду на автобусе.

– Все уже готово, не спорь. Тебя отвезут туда и обратно. Могу ли я еще чем-то помочь?

– Нет, спасибо. Вы уже и так достаточно сделали.

– И, Ава… Мы все ужасно волнуемся о Сэм. Как наверняка и ты. Если услышишь о ней, дай мне знать, хорошо? И попроси ее позвонить домой. Ее мама с ума сходит от беспокойства.

Мы попрощались, и я вновь стала готовить вещи для церемонии (черная юбка и небесно-голубая блузка – пусть и не самый подходящий цвет, но зато самая моя нарядная вещь) и размышлять. Она правда звонила по поводу моего папы? Или просто хотела узнать, что слышно о Сэм?

44. Сэм

Я не люблю традиционный английский завтрак, но после слов Меган никак не могу выкинуть его из головы. Я иду уже целый час, только иногда задерживаюсь на автобусных остановках и сверяюсь с картой, желудок подводит от голода, чего прежде со мной не случалось.

Я выбрала кафе попроще, но довольно оживленное, где толпилась куча студентов колледжа или университета. Отстояв очередь, я нагрузила поднос едой и расплатилась. Денег почти не осталось. Но Меган и ее приятелям они в любом случае нужнее.

Все посетители сидят за длинными общими столами и едят в дружественной тишине. Меня как будто не замечают, так что и я перестаю обращать на людей внимание и принимаюсь за еду.

Впервые в жизни меня так интересует полная тарелка. Я глотаю торопливо, почти не жуя, но велю себе не спешить, иначе станет плохо. Тосты с маслом, жареная яичница и бекон – что может быть вкуснее?

Сначала я не заметила шепотков – они постепенно проникли в сознание, как и растущее вокруг напряжение.

Я подняла взгляд, и жирная еда заволновалась в желудке.

Двое полицейских. Загородив дверь, они обшаривают взглядами кафе, будто кого-то ищут.

Я пригнулась. Напротив сидит высокий парень, надеюсь, за ним меня не разглядят.

Полицейские наугад проверяют удостоверения, сканируя их каким-то устройством. Если притвориться, что их не видишь, может, они пройдут мимо?

Но они приближаются.

Один из них подходит ко мне со спины. Другой все еще загораживает дверь.

– Удостоверение.

– Мне восемнадцать.

– Ну конечно.

Он хватает меня за плечо, но я выворачиваюсь и отпрыгиваю, и тогда он вцепляется в меня обеими руками и, несмотря на отчаянное сопротивление, тащит к выходу. Шапка спадает с головы, и по плечам рассыпаются волосы.

– Это же Джульетта! – восклицает кто-то. Другие подхватывают, и теперь все взгляды обращены на меня.

– Отпустите ее! – возмущается кто-то.

– Да, отпустите ее! – повторяет еще кто-то.

И вот уже все вскакивают с мест и окружают нас, толкаясь и пихаясь. Меня то тянут куда-то, то сдавливают, будто тисками, и я попеременно чувствую страх и тошноту. Но полицейский не ослабляет хватки и упорно тащит меня к двери.

Стоит оказаться на улице, к нам тут же со всех сторон бегут люди – откуда они только взялись? От тесноты тел у меня перехватывает дыхание. И тут…

Это случилось.

Желудок скручивает, по телу пробегает невольная судорога. И наконец меня сильно рвет. Вся рвота попадает на полицейского, который меня удерживает. Он отшатывается.

И меня тут же утягивают в толпу, которая все увеличивается с каждой секундой.

В отдалении раздается вой сирен.

– Бегите! – кричит кто-то, и люди бросаются врассыпную.

За руку меня хватает какая-то девушка.

– Ну же, Джульетта, беги!

Страх придает сил, и я стараюсь не отставать от студентов. Мы бежим по переулку, сворачиваем в проулок и подлетаем к задней двери дома. Все шесть человек торопливо протискиваются внутрь, но я еще помню, чем в прошлый раз обернулась помощь незнакомца, и поспешно отступаю.

– Входи скорее, пока нас не засекли. – Девушка усиленно затягивает меня в дом, а два парня, немногим старше меня, взволнованно выглядывают погоню.

Они совсем не похожи на вчерашнего мужчину – просто испуганные студенты, которые очень рискуют, чтобы помочь мне.

И я сдаюсь.

45. Ава

Как Пенни и обещала, правительственная машина подъехала в десять. И хотя сначала я отказывалась, теперь порадовалась, что не придется добираться на автобусе, пересаживаться и переживать, как бы не опоздать.

Я скользнула в салон на заднее сиденье, и машина тронулась.

Глядя в окно, я подворачиваю рукава блузки и размышляю, что стоило надеть черную, но вряд ли кому-то есть дело до моего наряда. Вряд ли кто-то вообще придет.

Жду я только Сэм.

Оставшееся утро сливается в памяти. Я не ожидала, что придет столько людей: Читра, Амели, их подруги, которых я на днях запускала через черный вход; папины старинные приятели, которых я смутно помню по временам, когда он преподавал в Королевском колледже Лондона; но в основном водители такси.

Папа всегда говорил, что среди них встречаются интересные люди. Не только ему пришлось променять ученую степень на водительское удостоверение, чтобы выжить, но и среди таксистов чудаки – не новость: герои и неудачники, философы и знатоки классической эпохи, те, кто знал каждый закоулок Лондона и презирал всякие технологии. Вскоре выяснилось, что лично папу знали немногие, остальные же пришли просто попрощаться с коллегой.

Церемонию вел мирской человек, если так можно выразиться. Папа не был верующим, да и я тоже, поэтому особо настаивала на таком ведущем. Он сказал пару слов о папе, о его жизни.

И как он гордился мной. Но ни слова о жене, которую любил и которая, как все считают, его бросила.

Я неотрывно слежу, как гроб по специальному полотну уезжает за штору, чтобы исчезнуть в огне.

«Прощай, папочка».

Голова идет кругом, от боли и потрясения перехватывает горло, и я задыхаюсь.

Его нет. Его правда больше нет.

Добродушный водитель-кокни помогает мне подняться, он однажды приходил к нам на Рождество с бутылкой виски.

Он провожает меня к дверям и поддерживает, пока я жму людям руки и благодарю за то, что пришли. Наконец можно уходить.

На улице я жадно хватаю ртом воздух и ненасытно дышу, пока не подъезжает машина.

До начала церемонии я оборачивалась каждый раз, когда открывалась дверь – ждала, что войдет Сэм.

Сейчас до меня вдруг дошло, что ждала не только я. Чуть в стороне стоит смутно знакомый мужчина. Это он допрашивал друзей Сэм в школе.

Он заметил мой взгляд и кивнул, но я уже забралась в машину.

46. Сэм

Мы прошмыгнули в дом, закрыли дверь и заперлись на засов. У всех вырывается тяжелое дыхание. Здесь собрались четыре парня и три девушки, считая меня.

Одна из них выглядывает сквозь жалюзи на улицу.

– Вовремя мы. Они только завернули за угол. Кажется, не заметили, где мы скрылись.

Все разом заговорили, а у меня от случившегося пошла кругом голова.

– Что теперь?

– Прятаться?

– Нет! Станут обыскивать.

– Быстро, идем через главный вход. Пока они еще найдут обходной путь.

– Думаю, скоро.

– Ну так и поторопись!

Меня утаскивают дальше по коридору. Одна из девушек взлетела по ступеням и чуть позже вернулась с охапкой вещей. Меня шатает – наверное, от недостатка сна и после рвоты. Я ничему не сопротивляюсь, сил не осталось размышлять, что хорошо, а что плохо. Ребята на моей стороне, ведь они помогли мне сбежать.

– Снимай, – велит девушка. Мою кофту? Я оглядываю себя – вся заляпана рвотой.

Она стягивает с меня через голову свитер, надевает нечто голубое, и мы снова бежим по коридору. В руках у нее лыжная шапочка, и мне помогают спрятать под ней волосы.

– Не бросайте тут, – велит она, указывая на свитер, и он тут же исчезает в чьей-то сумке. – Избавимся по дороге.

Коридор вывел нас к лестнице, и мы торопливо сбежали вниз по ступеням. Девушка, явный лидер, взялась за дверную ручку.

– Ведите себя спокойно. Выходите по одному и не спешите, – велит она.

Дверь открывается на оживленную дорогу, одну сторону занимают кафе и магазины, а с другой стороны к стене ютятся однотипные домики.

Один парень берет меня под руку, видимо, поняв, что я едва держусь на ногах, и мы переходим дорогу.

Вой сирен приближается, но мы идем не спеша. Через открытую дверь мы проходим в торговую галерею и, чуть ускоряя шаг, минуем магазины. В конце еще одна дверь, и она ведет в переулок, за которым начинается рынок. Минуя оживленные прилавки, мы оставляем рынок в стороне.

Мы без остановки петляем по улочкам и переулкам, пробираемся задворками, оставляя вой сирен позади. Наверное, ребята хорошо знают местность, поэтому мы ни разу не попали в тупик. Я уже перестала ориентироваться, окончательно выбилась из сил и стала все больше опираться на руку парня. Он приостанавливается и обхватывает меня за талию, чтобы удобней было поддерживать.

Между студентами, идущими впереди, вспыхивает спор: решают, куда идти дальше. Делают пару звонков.

Мы дошли до парка. Кажется, теперь нужно дождаться звонка, и я валюсь на скамейку. Чуть позже звонит телефон, и мы встаем и идем к другому выходу.

Подъезжает машина, двери открываются, и мы забираемся внутрь.

47. Ава

После занятий у дверей пансиона меня встречает миссис Морган.

– Ты в порядке, Ава?

– Нет. В смысле да. – Я качаю головой, пытаясь подобрать слова, чтобы поскорее от нее отделаться.

Она предлагает вместе выпить чаю и поговорить. Наверное, это часть ее работы, потому что она явно радуется, когда я отказываюсь и говорю, что хочу побыть одна.

Наконец я взлетаю по ступеням и запираюсь в спальне.

Мне очень хотелось видеть Сэм, но теперь я радуюсь, что она не пришла. Неужели лордеры думают, что она рискнула бы?

Я не осмеливалась проверять телефон при посторонних или в правительственной машине на случай скрытых камер слежения. Теперь же я торопливо его достаю, включаю и проверяю новые посты от Джульетты. Но увы.

Вздохнув, я падаю на кровать. Начинаю просматривать новую и интересную информацию по тегам о Сэм и #БЕДА и… натыкаюсь на целые страницы новых постов. Все будто с ума посходили – Сэм видели?

Некоторые сообщения с фотографиями, и хоть они и размыты, но все же ясно – это Сэм, точно! И она в порядке, по крайней мере была, если судить по снимкам и коротким видео. Кажется, все произошло во время церемонии кремации папы. Ее вырвало?

Надеюсь, она не заболела, хотя здорово, как полицейский сразу же отпрянул. И толпа тут же ее поглотила.

Судя по постам, ее раскрыли во время случайной проверки удостоверений: полицейские не знали, кто перед ними, просто увидели несовершеннолетнего без удостоверения. Теперь-то они знают, кого упустили. А что насчет тех, кто помог ей ускользнуть? Смогут ли их опознать по этим снимкам? Кажется, понятно, почему их выложили в таком качестве – чтобы скрыть лица людей.

Повезло, что полицейских было всего двое и они не вызвали подкрепление или лордеров. Эти всегда вооружены.

Но где же Сэм теперь?

48. Сэм

Тосты с маслом – более прекрасного сочетания еще не придумали. Я заставляю себя есть медленно, не спешу и слизываю масло с пальцев. Вкусно.

Хотя вряд ли я снова захочу традиционный английский завтрак. Одна мысль об этом вызывает тошноту, и я поскорее прогоняю ее прочь.

– Еще? – спрашивает меня парень, который забирал нас на машине и привез в свою квартиру. Кажется, его зовут Назир.

– Хочется, но боюсь, что снова будет тошнить. Спасибо.

– Без проблем.

Теперь, когда с тостом покончено и в голове немного прояснилось, я внимательно оглядываю своих спасителей: четырех парней, в том числе и Назира, и двух девушек.

У них странные взгляды, будто они видят какое-то невероятное чудо.

– Не понимаю, что произошло. Сначала все стали выкрикивать мое имя, а потом помогли сбежать от полиции. Это, конечно, хорошо, но надеюсь, у вас не будет неприятностей. И откуда столько людей меня знает? Как они вообще меня узнали?

– Ты знаменитость, – говорит Дайша, я запомнила ее имя. Это она всех организовала и помогла нам быстро удрать. Не думаю, что речь о том, что мой папа – заместитель премьер-министра.

– О чем ты?

– Да о тебе все только и говорят, весь интернет. Подожди, я покажу. – Она достает из сумки телефон, находит пост, в котором я раскрываю, что Джульетта и Сэм Грегори – одно лицо и теперь вынуждена скрываться. Она показывает цифры под постом, и у меня отваливается челюсть. Приходится пару раз моргнуть.

Миллионы людей – правда миллионы – поставили лайки и сделали перепосты. Такое количество просто в голове не укладывается.

– Не может быть, – говорю я наконец.

– Может. И это еще не все. – Она показывает мне комментарии, разные теги, которые связывают со мной, призывы к переменам – все под тегом Джульетта и «БЕДА», – и я не верю собственным глазами. Все это правда?

Кто-то выложил фотографии и видео моего неудавшегося завтрака – все сделаны под разным углом и выложены с разных аккаунтов. Вот полицейский тащит меня из кафе, все вскакивают, окружают нас, а игра в перетягивание заканчивается, когда меня рвет и полицейский отшатывается.

Прекрасно. Я передернула плечами. От этих изображений меня снова замутило.

– Спасибо вам за все. Без вас я бы ни за что не вырвалась.

– Мы рады, что смогли помочь, – говорит Назир.

– Можно отправить сообщение?

– Конечно. – Дайша протягивает телефон. Я вхожу как Джульетта и отправляю личное сообщение Лукасу-Ромео: «Я в безопасности с новыми друзьями. Надо поговорить. Где/Когда?». И задумалась: стоит ли писать Аве? Можно ли? Я так сильно хочу поговорить с ней, увидеть ее, сказать, что со мной все в порядке.

Но еще больше я не хочу ее ни во что втягивать. Хочу уберечь.

И я просто пишу Лукасу второе сообщение: «Передай Аве, что я в порядке».

– И какой план? – спрашивает Назир.

Я оглядываю комнату и вдруг понимаю. Все смотрят на меня, надеются, ждут ответов, которых у меня нет. Как и плана. Внутри все сжимается.

– Сэм, – говорит Дайша. – Ты действительно положила начало переменам, привела в чувство многих людей. Объединила их. Все может обернуться замечательно. – Она смотрит мне в глаза, и мне хочется сбежать прочь, подальше от тяжести чужих ожиданий.

Что может сделать один человек?

Но вдруг в этом и смысл?

Я сглотнула.

– Один человек не может ничего изменить. Но вы правы. Глядя на то, что я натворила в одиночку, страшно представить, чего мы можем добиться все вместе. Не только мы, но вообще все, кто выкладывал новые посты и делился старыми. Нас слишком много, они не смогут это проигнорировать.

Дайша улыбается.

– Пришло наше время.

– Да. У нас всего одна возможность до того, как нас поймают. Мы должны что-то сделать, оставить след, который не сотрется и не забудется. Но действовать должна не я одна, а все вместе – здесь, по всему Лондону и по всей Британии.

– Что нам делать? – спрашивает Назир.

Я задумалась и вдруг вспомнила ту ночь, когда все для меня по-настоящему началось. Тогда я впервые решилась выступить самостоятельно, стоя рядом со столькими людьми. Мы держались за руки ради мира. Ради Кензи, которого безвинно застрелила полиция.

Никогда не забуду чувства единения со всеми теми людьми, но потом все пошло наперекосяк.

Такая цепочка слишком уязвима. Нужно гораздо, гораздо больше людей, чтоб усилить и укрепить такую цепочку. Действовать сообща не только в Лондоне, но и по всей Британии.

Я подобралась, кивнула и уже собралась рассказать, что мы должны и можем сделать, когда раздался звонок. Все подскочили.

– Домофон, – говорит Назир. – Кто-то звонит в дверь.

– Ты ждешь гостей? – спрашивает Дайша.

– Нет. – Он поднимается и, отодвинув штору, украдкой выглядывает на улицу. – Один человек. Парень нашего возраста. Не знаю его.

Снова звонит домофон.

– Подождем, когда уйдет? – спрашивает он.

У Назира звякает телефон.

– Сообщение, – говорит он. – От «СловоЛиберти999». Просит открыть дверь.

Я торопливо запустила поиск по тегу и обнаружила, что Либерти был одним из первых и самых активных участников.

– Впустите его, – говорит Дайша. – Он давно в этом участвует.

– Если это точно он, – говорю я.

– Как еще он может писать с этого аккаунта? – говорит она.

– Зачем он пришел? – интересуюсь я.

– Давайте впустим и спросим, – предлагает Дайша.

Все соглашаются, но решают, что мне лучше спрятаться.

Назир впускает гостя. Я прячусь в кухне и прислушиваюсь. Раздается стук, входная дверь открывается.

– Привет. Наверное, интересно, зачем я пришел? – Голос незнакомый.

– Можно и так сказать, – Назир.

– Мы пытаемся отследить Джульетту. Видели, как она убегала с твоей сестрой, Дайшей, но больше их не видели. Мы решили, что она прячется тут.

– Кто эти «мы»?

– Создатели «БЕДЫ», Лукас, я, еще пара человек.

– Хорошая догадка, – любопытство пересилило, и я вышла из укрытия.

В дверях стоит парень лет восемнадцати – темные прямые волосы, широко расставленные глаза, бледная кожа. У него очень узнаваемая внешность, так что мы точно раньше не встречались.

Парень ухмыляется.

– А вот и ты. Джультетта-Саманта-Сэм. Рад встрече. Наслышан о тебе.

– А ты?

Он смеется.

– Прости. Джуро, друг Лукаса.

Лукас действительно упоминал это имя, говорил, что они вместе строят планы.

– Я встречаюсь с его сестрой, Молли, – лицо искажается гневом – ведь Молли вместе с отцом арестовали.

– Что о ней слышно? Она в порядке?

– Ни слова. Все, что мы можем сделать для Молли и ее родителей – продолжать борьбу и положить конец этому правительству. Но сначала нужно тебя отсюда вытащить, если уж мы тебя нашли, то скоро и власти найдут.

Назир с Дайшей встревоженно переглянулись.

– Мне так жаль, – говорю я.

– Ты не виновата, но он прав, – говорит Дайша. – Нам нужно уходить.

– За углом мой грузовик, – говорит Джуро. – Идемте.

– Подождите, – говорю я. – Как мы узнаем, что ты не обманываешь?

– Лукас говорил, что ты спросишь. – Он достал телефон из кармана и показал мне переписку. В последнем сообщении от Лукаса фотография всех троих: его самого, Джуро и Молли.

– Ладно, идем.

49. Ава

Я не могу дышать, не могу сидеть на месте. Внутри тесно сплелись страх и надежда. Сэм все еще на свободе? Все ли с ней в порядке?

Число лайков и репостов продолжает расти.

Так много людей готово передать ей свою любовь в сети, но они даже не знают настоящую Сэм, смешную и энергичную девушку. И немного грустную. Она – талантливый художник, но отчего-то боится идти к величию. По спине пробежали мурашки, когда я вспомнила, почему она так сказала – она видит себя только в настоящем.

Когда приходит сообщение от Лукаса, внутри все переворачивается.

Я открываю его.

Она в порядке! Я получил сообщение, она едет ко мне.

И впервые за весь долгий, изматывающий, печальный и непонятный день я смогла заплакать.

50. Сэм

Джуро открывает входную дверь, и я вижу Лукаса и его братишку Ники.

Лукас ухмыляется.

– А вот наконец-то и ты! Помнишь Ники?

– Ну конечно! Привет, Ники. Лукас, это Дайша.

Джуро отвез остальных к своему другу, сказав, что у него не хватит на всех места, но я попросила, чтобы Дайша поехала с нами. Я знаю ее недавно, но отчего-то доверяю ей. Я верю ее суждениям, и сегодня, учитывая все, что нам нужно обсудить, это важно.

– Идем, Ники, – говорит Джуро, – оставим их ненадолго.

И они втроем уходят: наверное, все вокруг думают, что у Ромео и Джульетты обязательно должны быть чувства.

Лукас подходит ближе, берет меня за руки. Он разглядывает мое лицо, будто пытается в глазах прочитать, что я пережила за это время. Затем мы обнимаемся.

– Я очень за тебя волновался, – говорит он. – Ава рассказала, что произошло в школе. Как ты сбежала?

– Долго рассказывать, но я направлялась в квартиру Авы, – говорю я, опуская детали, потому что обещала миссис Дженсон сохранить ее помощь в секрете.

– Как только ты сбежала, Ава решила, что в квартире оставаться небезопасно, поэтому мы пришли сюда. Ее допрашивали лордеры, и многих твоих друзей тоже.

Я открыла рот от изумления.

– Ох нет! Бедная Ава. И остальных тоже? – Я покачала головой. – Кроме Авы, никто ничего не знает. Ужасно, что моим друзьям приходится через это проходить, я и подумать не могла, что до такого дойдет.

– Ты не виновата. Это все правительство и его агенты. Но где ты была все это время?

– Я пережила не самые веселые дни, но теперь все в порядке.

– Ладно, таинственная девочка, делай как знаешь – храни свои секреты. Но я слышал, что сегодня ты с ног до головы перепачкала полицейского. Я и фотографии видел в соцсетях – отличная работа.

– Ага, так и было задумано, вообще-то.

– Разумеется. Мне стоит беспокоиться? Если захочу приблизиться.

– Придется сначала накормить завтраком.

Он улыбается.

– В другой раз. Сперва спасем мир, – говорит он, и до меня дошло, что он подумал: чем занимаются ночью до совместного завтрака, и краска бросилась в лицо. Не успеваю я ответить, он достает телефон. – Хочу тебе кое-что показать.

Он заходит в свой аккаунт – Ромео. Теперь там тоже его имя и настоящая фотография.

– Лукас! Не стоило этого делать!

– Здорово быть наконец-то собой. И я хотел этого, так какая разница? А теперь время провести важное собрание. – Он стучит в смежную комнату.

Мы собрались все вчетвером – Лукас, Джуро, я и Дайша.

– Пришло время, – говорит Лукас. – Нужно сделать новый шаг, заявить о себе всем вместе. Именно сейчас, когда тег «БЕДА» благодаря Сэм набрал популярность.

– Идеальный момент, – соглашается Дайша.

– Но что мы можем сделать? – спрашивает Джуро.

– У меня есть идея.

– Говори.

– Вспомните, как здорово начинался протест в защиту Кензи – все стояли рядом и держались за руки, – объясняю я. – Но такая цепочка не выстоит ни против полиции, ни против другой угрозы. А нам нужно продержать подольше, чтобы привлечь больше внимания. Как насчет сидячей забастовки у какого-нибудь правительственного здания, причем одновременно по всей стране?

– Сидячую демонстрацию так же просто растащить, – возражает Дайша. – Просто чем больше людей, тем дольше.

– Нужно сцепиться сетью, – говорит Джуро.

– Это как? – недоумевает Лукас.

– Все возьмутся за руки и еще зацепятся ногами за сидящих впереди.

– Давайте попробуем.

Мы садимся на пол в два ряда: впереди Джуро и Дайша, а мы с Лукасом сзади и ногами обхватываем талию сидящих в первом ряду.

– Чем больше таких рядов, тем труднее нас будет разнять, – говорит Лукас и помогает мне подняться.

– Лучше сесть спиной друг к другу, так мы прочнее сцепимся ногами, – предлагает Джуро.

– А наберется достаточно людей? – сомневаюсь я.

– Судя по активности в сети – да, – отвечает Дайша.

Джуро принес блокнот и ручки.

– Нужно составить список организаторов для каждого города, а еще подумать, какие правительственные здания нам подойдут, и записать в порядке приоритета. Потом организаторы опросят знакомых и выберут основных участников.

– Ого! И сколько времени на это нужно? – спрашиваю я.

– Слушайте, это все равно что готовиться к экзамену, – говорит Дайша. – Остается неделя – растягиваешь на неделю. Если сдавать завтра, то и готовишься за один день.

Мы переглядываемся.

– Мы правда справимся? – сомневается Лукас. – По-моему, это сумасшествие.

– Где твоя тяга к приключениям? – смеется Джуро. – Мы получили толчок, и надо действовать, пока нас не обнаружили и не остановили раньше времени.

– Как узнать, кому можно доверять? – спрашиваю я. – Что, если некоторые посты «БЕДЫ» – это ложь, которую пишут правительственные агенты, чтобы втереться в доверие и узнать о наших планах.

– А что, если принимать только по рекомендации знакомых? – предлагает Лукас, но мне все еще не спокойно. Если А знает Б, знает В, знает Г, то к моменту, когда доберешься до Я, вряд ли все будут друг друга знать.

– Если кто-то рекомендует недостаточно надежного человека, все пропадет, – замечаю я.

– Поверь мне, – говорит Лукас. – Правительственного агента видно за версту, если только они не начали вербовать подростков.

– Ты права, стоит быть осторожней, но тогда отсеется слишком много людей, – говорит Дайша. – Я бы тоже не попала, если бы сегодня не пошла завтракать в то же кафе, где была Сэм. Давайте так: перед самым началом появится пост во всех сетях, так что смогут прийти все, кто хочет принять участие или просто поддержать.

– Отлично! – соглашается Лукас. – Можем запланировать пост заранее.

– А еще надо распространить фото и видео. Кто-то должен стоять в толпе и снимать, – говорю я.

– Лучше так: прямая трансляция во всех сетях, – говорит Лукас.

– Когда? – спрашивает Дайша.

– В шесть часов, – предлагаю я – Во время раннего комендантского часа.

– Что касается места, то в Лондоне больше всего подходит Вестминстер, – говорит Джуро. – Мы вчетвером должны быть там.

– Последний раз, когда я видела фото Вестминстера, там было очень много вооруженной охраны, – замечает Дайша.

– Это правда. Я их видела, – подтверждаю я.

– А еще там полно людей. Не станут же они стрелять в подростков при таких зрителях, – возражает Джуро.

Я с беспокойством вспоминаю, что говорила Ава о моем отце. Лучшее место, чтобы бросить ему прямой вызов. Это личная территория. Но без Вестминстера точно не обойтись.

– Значит, все за то, чтобы завтра провести по всей стране сидячую забастовку в шесть вечера? – уточняет Джуро.

Я отбрасываю опасения. Дайша правильно сказала: сейчас наше время. Нас поддерживают миллионы людей. Мы ухмыляемся, а потом смеемся в предвкушении.

А затем Джуро дает каждому список дел.

Моя задача – написать всем из списка доверенных людей и рассказать о том, что мы задумали, и заручиться их поддержкой. Они думают, что люди охотнее согласятся, если предложение будет исходить от меня.

Но сперва я делаю еще один пост от имени Джульетты

Спасибо Вам всем за любовь и поддержку. Я в безопасности у друзей.

#Братаниялучшаякромевласти #нужныперемены #БЕДА #скороувидимся?

Все происшествия последних дней и все будущие события уже не имеют значения, если наши действия способны принести перемены. Я стала легкомысленной и безрассудной. Я чувствую, как тепло расходится от сердца по рукам и ногам к кончикам пальцев – это разливается восторг. Я горжусь, что стала частью этого.

И надеюсь.

51. Ава

Я снова и снова перечитываю пост Сэм-Джульетты.

Они что-то задумали. Так ведь?

Но что?

Я боюсь за нее, но в то же время меня переполняет восторг и надежда от того, чего они могут добиться. Все эти чувства сплетаются в тугой узел внутри, но я мучаюсь, что знаю так мало. Что же они задумали?

Она не приняла мой запрос о дружбе. Или не видела, или не поняла, что он от меня.

Я вздыхаю. Не могу усидеть на месте и без конца проверяю сообщения, но ничего нового нет. Нужно пройтись, подышать воздухом. Пора на прогулку.

Я выхожу через школьные ворота и бесцельно отправлюсь бродить быстрым шагом. Главное, следить за дорогой, иначе легко заблудиться.

На улице тепло, но по небу плывут темные и тяжелые тучи. Так бывает поздним летом перед грозой, но лето давно прошло.

Позади раздаются шаги, но я так погрузилась в мысли, что услышала, только когда они торопливо приблизились.

На углу я обернулась, и дыхание перехватило. Лордер. Я видела его в кабинете замдиректора и во время кремации папы. Ошибки быть не может, хотя сейчас он одет в джинсы и рубашку – наверное, работает под прикрытием.

Я жду, когда мы поравняемся. Он совсем молодой, едва за двадцать. Это он во время допроса стоял у дверей и слушал.

– Здравствуй, Ава, – говорит он.

– Вы за мной следите? – Я вскидываю бровь, и он усмехается.

– Да. И уже, по правде, начал уставать. Кажется, ты бродишь бесцельно – ходишь туда-сюда.

– Это называется «прогулка».

– Ясно.

– Вы что-то хотели? – спрашиваю я и тут же пугаюсь, что веду себя чересчур вызывающе. Если он разозлится, я попаду в неприятности. Но он развеселился.

– Честно говоря, хотел узнать, что тебе известно о Саманте Грегори.

– Только то, что видела онлайн, – отвечаю я.

– Мне показалось, что вы дружите, по-настоящему. Если Сэм тебе небезразлична, попроси ее позвонить. Еще не поздно, и мы можем ей помочь. – Он достал из кармана визитку и ушел.

На визитке написано: агент Коулсон. Я нахмурилась. Знакомое имя. Не он ли тогда спас Саманту во время протеста в защиту Кензи и потом отвез домой к отцу?

Теперь, когда он ушел, я осознала происходящее, и меня начало трясти. Неужели мне придется постоянно оглядываться и ждать, когда позади раздадутся шаги?

Или теперь, отдав визитку, он оставит меня в покое?

Я вернулась в комнату.

52. Сэм

Я устала от бесконечной переписки и решила сделать перерыв, а Лукас пошел проверить Ники. Я стала просматривать сообщения и посты, на которых меня отметили.

И заметила запрос в друзья от некоего Аристотеля.

Это наверняка Ава. Правда же? Я посмотрела на профиль: 384 г до н. э. Это же вторая часть дверного кода. Это точно Ава!

Я приняла запрос, и тут же пришло два сообщения.

Первое отправлено вчера: «Надо поговорить, ты в порядке?»

А второе сегодня: «Что происходит? Я хочу участвовать».

Как же я хочу увидеть Аву, поговорить с ней. Этим утром состоялась церемония кремации ее отца, но со всеми сегодняшними событиями я совсем забыла об этом. Она хочет участвовать? Нет, ни за что. Я не втяну ее в это.

Я ответила: «Прости, что не была рядом сегодня. Надеюсь, все прошло хорошо. Тебе не нужно в это влезать – держись подальше от меня и всего происходящего. Я тоже хочу увидеться, но поговорим, когда все закончится».

Пришел Лукас.

– Джуро думает, что нам лучше ночевать отдельно и завтра добираться по отдельности. Это на случай, если с одним из нас что-то случится.

– Хорошая мысль.

– Мы с Ники сегодня переночуем у друга семьи. Это неподалеку от выбранного места, так что я оставлю Ники и пойду – надо успеть до комендантского часа. Но сначала я хочу тебе кое-что показать. – Он протягивает руку. – Пойдем?

В конце коридора – узкая лестница, скорее похожая на трап. Лукас открывает люк в потолке, и мы неожиданно оказывается на террасе – на крыше разбили небольшой садик с цветами в горшках, поставили скамейку с подушками, и, несмотря на окружающие дома, отсюда открывается удивительный вид на Лондон.

Над городом низко висят тяжелые облака, и сквозь них пробивается пучками солнечный свет. Впервые за долгое время мне нестерпимо захотелось рисовать.

Мы садимся, и Лукас достает из сумки бутылку шампанского.

Я смеюсь.

– Не слишком ли рано праздновать?

Он пожимает плечами.

– Возможно. Но я вспоминал нашу первую встречу, – говорит он, срывает фольгу на пробке, а затем откручивает и снимает проволоку.

– Благотворительный ужин.

– И шампанское. – Он берет бутылку в одну руку, а другой выкручивает пробку, и она наконец с громким хлопком выстреливает в воздух. Я вздрагиваю от воспоминаний.

– Потом у меня болела голова.

– Ничего не случится от одного глоточка. Прости. У меня нет бокалов. Дамы вперед. – Он протягивает бутылку. Я делаю глоток пузырящегося шампанского, и из горлышка лезет пена, и я со смехом отстраняю бутылку, чтобы не испачкать чужую одежду.

Лукас забирает бутылку, делает большой глоток и закашливается.

– Класс! – говорит он.

– О да.

– Мы и не подозревали, к чему нас приведет тот день.

Я отбираю у него бутылку, делаю глоток, и пузырьки щекочут нос.

– С меня хватит. Больше ни капли.

Лукас поставил бутылку возле скамейки, подался вперед и без предупреждения поцеловал меня.

Я поцеловала в ответ. Не знаю почему, я не хотела этого, просто хотела узнать, каково это. Еще одно желание исполнено, теперь не страшно умирать.

Я будто раздвоилась: одна часть меня здесь, целует Лукаса, у нее кружится голова от шампанского, волнения, восторга и страха; но другая часть понимает, что этот поцелуй – не настоящий, он всего лишь часть всего происходящего.

Раздается скрип, и в люке появляется голова Джуро.

– Простите, что помешал. Лукас, машина приехала. Пора идти.

53. Ава

Я не устаю перечитывать сообщение Сэм. Я счастлива, что она наконец ответила, но она не хочет, чтобы я участвовала. Она даже не хочет поговорить, пока все не закончится.

Но я на такое не согласна. Слишком много всяких «если». А если что-то пойдет не так? А если что-то случится с Сэм? А если я больше никогда ее не увижу? Я мучаюсь, потому что не знаю об их планах, но если она не хочет говорить, то как узнать?

Лукас.

Я написала ему перед сном: «Позвони. Не бойся разбудить».

Сон не идет. Я мечусь по кровати, ворочаюсь и безуспешно пытаюсь уснуть. Но звонок меня все-таки разбудил, наверное, мне это все приснилось.

В потемках я шарю в поисках телефона, опасаясь, что случайно отключу звонок.

– Да? Да?

– Это я. Лукас. Прости, только увидел сообщение.

– Сэм там?

– Нет, но я видел ее недавно. Все хорошо. Мы планируем завтрашнее мероприятие.

– Какое?

– Сэм тебе не сказала? Сидячую забастовку. Возле зданий правительства по всей Британии.

– Завтра? Быстро.

– Да. Чем быстрее, тем лучше: мы решили действовать, пока «БЕДА» и Джульетта-Сэм популярны. Нужно действовать решительно, пока всеобщее внимание привлечено к нам. Пока нас не вычислят и не положат всему конец.

– Логично.

– Хочешь прийти? – спрашивает Лукас.

Вот и момент истины. Нужно отказаться, ведь я вовсе не бунтарь.

Но передо мной лицо Сэм. Я слышу ее голос. Я хочу быть рядом с ней, но где она сейчас? Где будет завтра?

– Да, – слышу я свой ответ, и это моя точка невозврата, которая может изменить всю мою жизнь.

54. Сэм

Я взяла чужое удостоверение – девушка примерно моего роста с похожими волосами, только чуть старше, поэтому удостоверение синее. Ее зовут Эмили. Кажется, она обрадовалась, что больше от нее сегодня ничего не понадобится, поскольку без документов ей не пройти через пропускные пункты.

Мы добираемся маленькими группками по двое-трое. Я иду с Дайшей и Джуро. А собираемся все у Вестминстера.

Я волнуюсь. Станут ли они пристально рассматривать фото на удостоверении? Если после всех событий, которые привели к этому дню, этому моменту, меня остановят на пропускном пункте и я не смогу добраться до цели… что ж. Значит, все было зря.

Джуро тщательно спланировал маршрут до центра: получилось дольше, но зато он выбрал те пропускные пункты, которые охраняет полиция, а не лордеры. Постепенно они занимают все больше контрольно-пропускных пунктов, но на обходы их сил уже не хватает.

Пока.

Их нужно остановить, пока хватка не усилилась.

Мы стоим в очереди на первом пункте.

– Не делай такой испуганный вид, – шепчет Джуро. – Веди себя нормально.

Легко сказать. Но очередь двигается быстро, наверное, они не вглядываются в лица. И я заставляю себя дышать ровно, притворяюсь кем-то другим, кем-то с именем Эмили, кого не хотят арестовать власти.

Первым проходит Джуро. Женщина-полицейский сканирует его удостоверение и знаком велит проходить. Следом идет Дайша – ее тоже пропускают.

Я протягиваю женщине свой пропуск, но отпускаю, прежде чем она успевает взять, и он падает на землю. Она недовольно цыкает языком.

– Простите, пожалуйста, – говорю я и краснею.

Она сканирует пропуск, возвращает его, и я прохожу.

55. Ава

Я задержалась в дверях. Пора попрощаться с этой комнатой и этой школой. Ввести код, выйти за ворота и сесть в автобус. Потом спуститься в подземку. Времени полно, а мне нужно убедиться, что я не приведу за собой слежку. Лукас указал, где всем нужно быть не позже шести.

А оттуда мы идем к Вестминстеру.

Не знаю, как все обернется. Не уверена, что после вернусь сюда. На шее висит мамин медальон – это мой талисман. Я никак не могу решиться, оставить его или взять с собой, но в конце концов осмеливаюсь: пусть сохранится хоть такое напоминание о ней. Но после того, как я столько раз снимала и надевала медальон, цепочка запуталась. Очень долго я промучилась с крошечным узелком, но он никак не хотел поддаваться, и я увидела в этом дурное предзнаменование.

В ушах постоянно звучит голос папы. Он всегда был осмотрительным – усердно трудился и не впутывался в неприятности. И сейчас он бы сказал: «Не ходи, Ава, не рискуй. Не лезь на рожон». И эти слова зудят в ушах, как назойливый комар, когда я пересекаю школьный двор и ввожу код на воротах.

Замок щелкает. Я делаю глубокий вдох и выхожу на улицу.

Увижу ли я Сэм?

Надеюсь.

Я делаю это ради нее.

Все банально просто и ясно, правда? Есть много причин, чтобы принять во всем этом участие, но Сэм – важнейшая из них. Я не имею права упустить, возможно, последний шанс увидеться с ней.

Может быть, даже сказать ей правду.

56. Сэм

Весь оставшийся путь – пропускные пункты, метро, пересадки – проходит гладко. Мы выходим из подземки на воздух и дневной свет и идем к месту встречи – дому неподалеку, где живет один из «девяток».

Доходим быстро. Звоним, и нас впускают. Здесь многолюдно.

Постоянно прибывают новые участники, чтобы получить дальнейшие указания. Когда мы входим, некоторые уже отправляются на места.

А кто там, в дальнем углу комнаты? Ава.

Меня пронзает радость – как же я по ней соскучилась! И в то же время мне тревожно – как она узнала, куда приходить?

Тут она меня заметила, вскинула руку и стала пробираться сквозь толпу, и я кинулась ей навстречу. Мы сплетаемся в крепких яростных объятиях. Я беру ее за руку и отвожу в укромный уголок, подальше от лишних глаз.

– Откуда ты узнала, Ава?

– Написала Лукасу, – говорит она, и с опозданием понимаю, что стоило просить его держать все в секрете от Авы.

– Зачем ты пришла?

– А ты?

– Я увязла в этом по уши, но ты – нет. Тебе не следует здесь быть.

Она помедлила, а потом сказала:

– Некто Коулсон просил передать, что ты еще можешь выпутаться, если позвонишь ему.

Я поражена.

– Коулсон? Он говорил с тобой? – Я качаю головой. Вчера я бы еще задумалась, но не сегодня. – Мне уже поздно отступать. А ты должна.

Она молчит и явно что-то утаивает. Что-то по-прежнему прячется в ее глазах.

Когда я пыталась рисовать Аву в прошлый раз, от меня постоянно ускользала какая-то деталь, без которой невозможно увидеть настоящую Аву. Она никак не давала мне этого разглядеть.

Я чувствую, что время уходит. И все несказанное, непережитое, тайное должно раскрыться именно сейчас.

И больше всего сейчас мне хочется узнать Аву, узнать ее по-настоящему.

– Ты что-то утаиваешь, да? Что бы там ни было, Ава, доверься мне. Скажи мне. Пожалуйста.

Она опускает взгляд и молчит – секунду, другую, третью…

Потом смотрит мне в глаза.

– Когда лордеры стали разыскивать тебя, я подумала, что мы больше никогда не увидимся. А потом поняла, что тебе удалось сбежать и… Я… должна была прийти. Я хотела увидеть тебя еще хоть раз.

И я улыбаюсь от счастья, что она рядом, хоть ей и не стоило приходить. Не хочу подвергать ее опасности. Я хотела, чтобы она была в безопасности. Внутри переплелось множество чувств, и, глядя Аве в глаза, открытые, полные эмоций, я вдруг разом все понимаю. Кожа горит, дыхание учащается, и в ее глазах я читаю то, что в общем-то всегда знала.

– Сэм, Ава! – Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Это Лукас. Он подходит, целует меня в щеку и отходит, чтобы поговорить с Джуро.

Я качаю головой, но Ава не видит, уткнувшись взглядом в пол.

– Это не то… Он не… – Она вскидывает голову. – Он не нравится мне в этом смысле, – объясняю я и наконец понимаю, почему ничего не чувствовала к Лукасу или другим мальчикам. – Не так, как мне нравишься ты, – добавляю тихо. И ее глаза вспыхивают. – Вот почему я хочу, чтобы ты ушла, – говорю я. – Ты должна уйти. Прошу.

Сзади какой-то переполох. Раздается детский голос. Ники.

– Я велел тебе оставаться с тетей, – расстроенно отчитывает Лукас.

– Я убежал. Тоже хочу пойти.

– Нельзя! Я обещал тебя защищать. Ты еще слишком маленький.

– Нет! Я иду с тобой.

– Нет, Ники.

– Нет времени тащить его обратно, – говорит Джуро. – Придется брать с собой.

Я слышу, что творится вокруг, но все кажется отдаленным, будто мы с Авой остались наедине. Мы существуем отдельно от остальных. Слышим их, но видим только друг друга.

Взглядом я умоляю Аву послушаться.

– Уходи, прошу.

– Никто не хочет отвести Ники обратно? – просит Лукас.

– Для меня нет пути назад, но о тебе никто не знает, – уговариваю я, не отрывая взгляда. – Прошу, уходи. Ава. Ради меня.

– Я пойду, – громко говорит она – это ответ Лукасу, не мне. – Я отведу Ники.

Лукас звонит друзьям и рассказывает, куда отвести Ники. Появляются все новые люди, обсуждают предстоящее дело. Время от времени небольшие группки покидают дом, чтобы занять места в округе. Я пойду последней, с Лукасом и Джуро. Я слышу все обсуждения, но думаю только об Аве.

– Спасибо, что согласилась, – говорю я.

Ава вскидывает руку к горлу. Она надела медальон?

– Раньше ты не носила украшений.

– Это мамин медальон. – Она потянула за цепочку и положила медальон на ладонь.

– В нем есть фотографии?

– Была. Моя детская. И локон волос. Наверное, она забрала их с собой.

Я касаюсь серебряного овала с искусной резьбой, свисающего с плетеной цепочки. Цепочка запуталась в одном месте над медальоном.

– Здесь узелок.

– Не получается распутать. Я пыталась.

– Давай я. Я хорошо с таким справляюсь.

Она колеблется. Снимает и передает мне.

57. Ава

Я все-таки дала себя уговорить и теперь ухожу, держа маленькую ручку.

Ники сопротивляется, наверное, думает, что все это – веселая игра, а его исключили. Может, и я играла. Как знать. Я должна была пойти сегодня, поговорить с Сэм, увидеть ее. Но она сразу же поняла, что я не хочу участвовать.

Медальон снова покоится на груди под рубашкой, касаясь кожи. Она и правда распутала узел, и теперь цепочка висит свободно.

Это ее путь, правда? Сэм дала мне почувствовать, что мои проблемы и проблемы всего мира можно решить.

Что сбывается даже самое невероятное.

Часть 4: Последствия

Иногда наступают такие правдивые времена, когда любое действие или бездействие способно изменить историю. Порой такой выбор меняет и нас самих, и, чтобы ты ни делал в таком случае, – любой выбор окажется плохим. Сейчас такое время.

заместитель премьер-министра Грегори в личной беседе с премьер-министром Армстронгом

Тщательно продуманный танец не оставляет свободы движения.

член парламента Астрид Коннор, личный дневник

1. Сэм

Слившись с толпой, мы бесцельно бродим вокруг.

До поры.

И хотя Вестминстер охраняют вооруженные лордеры, вокруг все еще полно туристов с камерами. Пожалуй, теперь их стало даже больше – видимо, им кажется, что с комендантским часом и пропускными пунктами на улицах стало безопаснее. Некоторые из наших, вооружившись камерами и телефонами, смешались с толпой туристов и готовы в любой момент вести прямую трансляцию событий.

Постепенно мы сбиваемся в большие группы, не забывая следить за временем. Придуманная Джуро сеть готова вот-вот раскинуться, обратиться лицами и спинами к Вестминстеру. С помощью неприметных сигналов Джуро направляет собравшихся в нужные места. Мы с Лукасом держимся поближе к Джуро и Дайше. Мы вчетвером – центр сети.

В небе свет мешается с тьмой и навевает жуть.

Тихо бормочут голоса на фоне громкого гула вокруг.

Биг-Бен начинает бить – шесть часов.

Теперь мы ускоряемся.

Я подхватываю Лукаса под правую руку, а Дайшу – под левую. Джуро стоит ко мне спиной в другом ряду, отвернувшись от Вестминстера. Ряды тянутся один за другим, а когда мы садимся, то обхватываем ногами передний ряд.

Повисла мертвая пораженная тишина.

И тут же раскололась.

Люди, которые никак с нами не связаны, поспешно разбегаются, пугаясь того, что может произойти дальше. Но не все. Некоторые остаются и поддерживают нас: сначала слабо, нерешительно, но общее ликование крепнет, когда толпа вокруг начинает расти.

Мы – это наша страна, и мы имеем значение. Мы едины и сильнее, чем они думают.

Раздается вой сирен. Выстрелы.

Нас поливают холодной водой из водяных пушек. По одиночке нас бы давно затопило и смело, но мы крепко держимся друг за друга и только кашляем и отплевываемся.

Появляется полиция. Мы знаем, кто они и на что способны – я уже видела это собственными глазами, и горло разъедает от страха.

Но если люди повсюду сейчас наблюдают за этим, то все не зря. Все не впустую. Люди узнают, что мы ничего не сделали – просто сидели перед Вестминстером. Это наша страна, и мы должны выбирать свое правительство, но не можем, и это неправильно. Конечно, все изменится, когда это увидят люди. Поймут, что происходит здесь и сейчас.

Вот почему нам надо держаться.

Усиленный громкоговорителем голос призывает к спокойствию и здравомыслию. Я узнаю эту женщину, которая сейчас едва виднеется на краю толпы – это член парламента, и она однажды бывала у нас на ужине.

Но вдруг Джуро отстраняется и забирает с собой тепло.

Что происходит? Я оборачиваюсь посмотреть.

И вижу… не может быть, это невозможно…

Весь его ряд поворачивается, приседает и скидывает кофты, а на футболках у них красные надписи:

А2.

А… а в руках…

Оружие…

Грохот отдается громом в ушах. Они стреляют в полицию через наши головы, а вокруг кричит толпа. Члена парламента сбивают с ног, и она падает.

Полицейские кричат и стреляют в ответ. Мы прижимаемся к земле, пытаемся уползти, но руки и ноги тесно переплетены. Деваться некуда. А Джуро и весь его ряд… в этом и был замысел, да? Они в центре, отгорожены другими людьми.

Полицейские во главе с лордерами в кевларе и со щитами наступают с краев, топчут или хватают тех, до кого могут дотянуться, и отрывают их, будто снимают кожу.

Страх – я чувствую его привкус и запах, слышу его в криках вокруг. Все больше рядов отдирают, и каждый более болезненно.

Крики, выстрелы, дубинки.

Кровь.

Руку Лукаса вырывают из моей. Он сопротивляется, но его утаскивают – удар и снова кровь.

Рука хватает за горло, отрывает от Дайши. Крик. Это я кричу и борюсь.

Голова будто взрывается.

Яркие вспышки…

Боль…

Тьма.

2. Ава

Почти шесть. Я возвращаюсь в школу на метро, оставив Ники у друга их семьи. Я достаю телефон со смесью страха, надежды и восторга, но вай-фай в подземке не работает. От нетерпения я хмурюсь, отчаянно желая узнать, что происходит.

На своей станции я взлетаю по ступеням, не выпуская из рук телефон.

Но на улице сигнала нет.

Странно. Раньше всегда здесь ловил.

Я жду на автобусной остановке, безостановочно проверяя телефон. Ничего. Неужели старичок наконец-то выдохся?

Подъехал автобус, и я заняла свободное сиденье. Оглядела других пассажиров. Лица, обращенные к экранам телефонов и планшетов, озадачены и раздражены. Не только мой не работает. Все.

Внутри все переворачивается. Что происходит?

Моя остановка. Я торопливо схожу и почти бегу в школу. Дрожащими пальцами ввожу код от ворот.

В окнах библиотеки горит свет, и я останавливаюсь и стучу.

Открывает библиотекарь.

– В чем дело? Мы закрыты, Ава.

– Знаю. Пожалуйста, можно воспользоваться компьютером ненадолго?

Она качает головой.

– Вся школьная система не работает.

– Не работает? Почему?

– Не знаю. Нет сигнала. Все вышло из строя.

Вышло из строя?

Я бегу в пансион и врываюсь в общую комнату.

– У кого-нибудь есть сеть? – спрашиваю я, в ответ качают головами. Я задыхаюсь, не только от бега, но и от паники. – Когда? Когда все перестало работать?

– Ровно в шесть, – говорит кто-то. – Точно, потому что только вышел выпуск новостей.

– Ава? Что случилось? – спрашивает Амели.

Я лишь качаю головой, не в силах говорить. Я закрываю глаза. Меня силой усаживают на стул.

Голова кружится.

Слишком все было легко, правда? Все собрались. Никто не остановил Сэм и других, которые пользовались чужими удостоверениями. Все шло слишком хорошо, и я решила, что все дело в Сэм – у нее все всегда складывается хорошо.

Но что-то пошло не так. Это не случайная техническая неполадка. Каким-то образом лордеры наверняка узнали о планах. Они не мешали, но не дали распространиться информации. Телефон не ловит сигнал, нет интернета – никакой «БЕДЫ», фотографий, живого эфира. Ничего.

Никому не известно, что произошло.

А что произошло?

3. Сэм

Отрывистые образы, звуки. Боль.

Каждое движение отдается нестерпимой мукой.

Обрушивается темнота.

Я всегда буду вести себя хорошо! Обещаю!

Он печально качает головой. И уходит.

Папочка! Я кричу, но его нет.

Прерывистый вдох. Это просто сон. Правда? Я шевельнулась, и голова взорвалась болью. С усилием я открываю глаза.

Где я?

Тусклый свет. Я в кровати, с металлической трубки под потолком свисает штора. Как у больничной койки. Я в больнице?

Я пытаюсь сесть, но что-то мешает, не дает подняться. Я слегка поворачиваю голову и задыхаюсь от боли.

Наручники. Меня приковали к кровати на колесиках.

Приглушенные звуки, дверь. Голоса. Я отчаянно пытаюсь освободиться.

– Ага, очнулась, как вижу, – рука раздвигает веки, и резкий свет несколько раз больно ударяет по зрачкам – сначала один глаз, потом другой. Я смаргиваю слезы.

– Где я? – Голос звучит хрипло, горло саднит – я ведь кричала не только во сне?

– В больничном изоляторе при Новой лондонской тюрьме.

4. Ава

Той ночью я проверяю новости каждый час.

Говорят, что технические неполадки привели к сбою интернета и телефонной сети. Ну конечно. Диктор новостей с серьезным лицом рассказывает, что во время вооруженного протеста у Вестминстера погиб член парламента, более десятка офицеров полиции и множество случайных свидетелей; еще больше раненых. Коротко сообщается о схожих протестах в других городах. Правительство обещает, что все виновные лица будут наказаны по всей строгости закона.

Закона? Как можно говорить об этом с таким невозмутимым лицом?

Как можно сидячую забастовку приравнять к вооруженному протесту?

Сэм, Лукас и «БЕДА» не допустили бы никакой жестокости, я уверена.

Что же случилось?

Выяснилось в десятичасовых новостях.

– Срочное сообщение. – Диктор краснеет, будто не может поверить написанному.

– Были установлены личности двоих организаторов насильственных протестов, которые сегодня прокатились волной по всей Британии. Под псевдонимами Ромео и Джульетта скрывались Лукас Экономос, сын опальной журналистки Гианы Экономос, и Саманта Луис Грегори, дочь заместителя премьер-министра Мертона Грегори.

На экране появляются их фотографии. И я не могу оторвать взгляд от Сэм, так я по ней соскучилась. Они выбрали редкую фотографию, на которой Сэм без своей обычной маски «дочери политика». Она раздражена и сердита. У Лукаса лицо злое.

– Они приобрели широкую известность в интернете и подбили большое количество подростков на организацию насильственных протестов против властей. А теперь прямое включение с Даунинг-стрит.

Камера крупным планом показывается Даунинг-стрит, затем фокусируется на двери. Выходит Армстронг, а за ним следует Грегори. Они подходят к подготовленному помосту.

– В свободном и честном обществе нет места насилию инакомыслящих, кем бы они ни являлись, – заявляет Армстронг. – Подобное не допустимо.

Грегори бледен. Я представляю его боль и мучения, но вижу лишь ледяную ярость и решимость.

5. Сэм

Первым меня навестил Коулсон.

И тут же покачал головой.

– Я отчаянно пытался помочь, и смотри, что ты наделала. Из-за тебя я проиграл. А я никогда не проигрываю.

Я не отвечаю.

– Я все еще могу помочь тебе.

Я отворачиваюсь.

– Мы можем доказать, что аккаунт Джульетты создала не ты. Скажем, что ты действовала по принуждению. Но придется нас поддержать, отречься от насилия, которое совершалось от твоего имени.

– Насилие творили полиция и А2. К нам они не имеют никакого отношения. У нас разные цели.

Он кивает, не спорит.

– Пусть так, но ты участвовала в групповом акте вандализма, стояла во главе движения, и, даже если ты не руководила действиями группы, в глазах закона ты все равно виновата. Если, как ты говоришь, ты не поддерживаешь А2, почему бы не заявить об этом публично?

– Но вы хотите, чтобы я отказалась от всего, не только от А2. А я не могу этого сделать.

Он вздыхает.

– Ты еще не поняла, что была просто марионеткой? Лукас Экономос мог и не знать, что Джуро Адачи и его родная сестра Молли оба состояли в А2, – он стал их послушным орудием. Они с самого начала нацелились на тебя, захотели вовлечь. Им нужен был человек, за которым все последуют, который сможет встряхнуть людей, привлечь их внимание. Им нужна была ты.

– Я вам не верю, – говорю я, но невольно задумываюсь о том, что раньше не вызывало сомнений. Все как будто шло своим чередом, но так ли было на самом деле? Лукас специально нашел меня на благотворительном ужине, где мы впервые встретились. Вспоминаются слова Авы: странно, что Лукас издалека приехал на вечеринку к Шарлиз, когда его друг Кензи только что попал в больницу с ранением. А еще он тут же доверил мне свои секреты. Он звонил едва знакомому человеку, когда умер Кензи и когда забрали его мать.

Лукас специально рассказывал мне такое, отчего мне хотелось ему помочь.

Я прячу изумление – обдумаю все позже.

– Это еще не все. Джуро рассказал, даже с некоторым бахвальством и гордостью, что тебя специально выбрали, чтобы уничтожить отца. Все, что происходило у Вестминстера, было нацелено именно на него – поставить в невозможное положение и подорвать авторитет власти.

Его слова приводят меня в ужас. Впервые в жизни я выступила за то, во что верила, приняла независимое решение, хоть для этого и пришлось пойти против собственного отца. Но неужели все это время мной просто играли, чтобы заманить в нужное место, и все из-за папы?

Как мог Лукас так со мной поступить?

Я качаю головой. Нет. Даже если Лукас намеренно нашел меня, чтобы поставить во главе движения, я сама выбрала себе цель, в которую верила… верю! И Лукас не знал, что Джуро и Молли состояли в А2. Не мог. В это я ни за что не поверю.

– Пусть так, но это ничего не меняет. Я поступила правильно.

Он качает головой.

– Не понимаю тебя.

– Знаю. Я остаюсь верна своим принципам.

И вновь он качает головой, на этот раз неодобрительно, будто говорит: не самое лучшее качество.

– Вы все считаете себя очень умными. Мы знали о ваших планах, но не остановили, позволили действовать. Неужели вы и правда верили, что столько инакомыслящих сможет незаметно подойти к Вестминстеру? Что можно пройти через пропускные пункты по чужим удостоверениям? Вы дошли только потому, что вам позволили.

И снова меня охватывает ужас, но в этот раз мне не удается скрыть чувства.

– Вы все знали, но не вмешались? И как же быть с погибшими?

Некоторое время он раздумывает над ответом, потом пожимает плечами.

– О том, что в ваши ряды проникли А2, мы знали не больше вашего, иначе бы приняли меры. Мы не мешали вашей сидячей забастовке, чтобы собрать в одном месте сразу всех несогласных, вычислить их личности и разобраться со всеми разом. И мы все заблокировали, не дали информации разойтись.

– Заблокировали? В смысле?

– Интернет, телефонную сеть – все. Чтобы ничего не просочилось. Ни единого изображения. – Он поднимается, чтобы уйти. – Если передумаешь и захочешь поговорить, скажи охране. Но не раздумывай слишком долго.

Я все еще не могу прийти в себя от потрясения – последнее подкосило меня сильнее остального. Коулсон уже стоит у двери. Вспомнив, о чем нужно обязательно спросить вопреки страху, я с трудом взяла себя в руки.

– Подождите.

Коулсон оборачивается.

– Что случилось с Шарлиз? Она в этом не замешана. Она пыталась помочь и просто взяла мой телефон.

– Знаю.

– Прошу, скажите.

– И все же она соврала. Но ее отпустили, чтобы подумала над своим поведением.

Дверь с лязгом закрылась.

Хоть этого нет на моей совести – с Шарлиз все в порядке. Я села на пол, прижав колени к груди и обхватив их руками.

Неужели все сказанное – правда? Что Лукас специально меня выбрал? Что Джурро и Молли заставили его сделать это из-за моего отца?

Я считала, что мы поступаем правильно, боремся за важную цель. Я чувствовала себя свободной, но неужели меня намеренно выбрали, чтобы провести по этому пути?

Коулсон сказал, что они заблокировали доступ в интернет и телефонную связь.

Все это время я хваталась за надежду, что Британия и весь мир знают, что на самом деле произошло – мирный протест подавили оружием. Хоть все пошло наперекосяк, когда вмешались А2, если бы люди увидели правдивые кадры событий, они бы точно поняли, насколько происходящее застало нас врасплох. И была крошечная возможность, что люди, увидев это, поднимутся, чтобы остановить насилие, свергнуть правительство и вернуть демократию.

И освободить нас.

Но оказывается, никто на самом деле не знает, что произошло.

Коулсон уверен, что мы причастны к тому, что сотворила А2, поскольку действовали вместе. Неужели их преступления правда ложатся на наши плечи?

Они убили людей. Значит, нас всех будут судить как убийц?

Я раскачиваюсь из стороны в сторону, пытаясь от всего отгородиться. Холодные стены крохотной камеры теперь будто сжимаются. Здесь я проведу всю оставшуюся жизнь? Хочется кричать «выпустите меня», но я не поступлю так, как хочет Коулсон.

Неужели никто ничего не знает?

Да, никто ничего не знает.

6. Ава

Суд начнется лишь через несколько дней. У сторон не будет представителей, и подготовка не затянется на месяцы.

По телевизору покажут только исполнение приговора. Поэтому нам остается лишь ждать.

Школа помогает отвлечься, но эта обычная уверенность кажется неправильной.

Воздух больше не пропитан силой и предчувствием ожиданий, исчезло ощущение, что все возможно. Но мы продолжаем жить, а что еще остается?

Ученицы тенями скользят из класса в класс, не поднимая глаз. Отсиживают положенные уроки, прилежно делают заметки или перемещают пробирки с реактивами на уроках химии.

Кажется, будто все ученицы, вся школа и даже весь город разом задержали дыхание и ждут вместе со мной. Ждут, что случится дальше.

7. Сэм

– Саманта Луиза Грегори, Лукас Дэниель Экономос, Дайша Салах Кхан и Джуро Адачи, встать.

Тяжелые цепи на лодыжках звякают и клацают, когда мы поднимаемся. Голова кружится и все еще болит после удара. Тот день у всех оставил раны.

Нас судили вместе и наказание будут исполнять для четверых. Как и сказал Коулсон, они решили, что мы действовали по сговору, поэтому должны разделить вину за случившееся, хотя все сказанное в суде едва ли относится к действительности, но нам не позволили говорить. Друг с другом тоже, но я чувствую взгляд Лукаса, его вину: глаза буквально кричат «прости» – так же я смотрю на Дайшу. Она оказалась здесь по моей вине. А Джуро поглядывает на меня победоносно и горделиво.

– Вас обвиняют в следующих преступлениях.

И следует длинный список.

Убийство семи человек. Еще больше покушений на убийство и нанесений тяжких телесных повреждений. Подстрекательство к убийству. Криминальные нарушения. Насильственные протесты. Бунт. Подстрекательство к бунту.

Добравшись до конца списка, судья переводит дыхание.

– Вас приговаривают к смерти через повешение.

– Нет, вы не можете так поступить! – это Лукас. Даже в цепях он умудряется вывернуться и обратиться к камерам, чтобы сказать сторонникам «БЕДЫ» – боритесь.

Его утаскивают прочь под всхлипывания Дайши и смех Джуро – он правда смеется или это истерика? Наверное, и то и другое. Какая-то ненормальная часть его сознания думает, что он одержал победу. Но он тоже умрет. Может, этого он и добивался.

А я онемела.

8. Ава

Я прошу разрешения увидеться Сэм в Новой лондонской тюрьме, где их удерживают. Но посетителей к ним не допускают.

Я снова и снова звоню ее отцу, домой и в Вестминстер, но меня не соединяют. Никто со мной даже не говорит.

Наконец я иду к ним домой. Звоню в ворота, через которые меня радушно пропускали, сначала как репетитора Сэм, а потом и как ее подругу.

– Да?

– Это Ава Николс. Хочу поговорить с Мертоном Грегори.

Пауза.

– Его нет дома. Вам назначено?

– Можно назначить?

Еще пауза.

– Подождите.

И внутри зарождается надежда, что он дома, что все-таки увидится со мной.

Но внешние ворота открываются, и выходит Пенни.

– Ава, здравствуй. Что ты тут делаешь?

– Мне нужно увидеть Сэм. Очень нужно! Прошу, помогите. Не могу пробиться ни к ее родителям, ни в тюрьму…

– Забудь, Ава. Уходи. И больше не звони и не приходи сюда, – в ее взгляде неподдельное сочувствие. – Это для твоего же блага, Ава. Сэм точно не хотела бы, чтобы ты попала в неприятности. А теперь иди.

– Но…

– Иди.

Она исчезает за воротами, а я, спотыкаясь, плетусь прочь.

9. Сэм

– К тебе посетитель.

– Что? – Я пугаюсь. Нам сказали, что до казни никого не пустят. До этого приходил только Коулсон. – Кто?

– Заместитель премьер-министра Грегори.

– Папа.

Надзиратель ничего не отвечает, просто ждет, когда я поднимусь и последую за ним в открытую дверь. Мне хочется отказаться. Мне, в общем-то, нечего сказать отцу.

Но какой теперь смысл спорить?

Я иду за надзирателем по коридору.

Он открывает дверь в маленькую комнатку, где уже ждет папа. Надзиратель караулит снаружи. Надо же, я ведь опасная и жестокая преступница.

– Саманта.

– Папа.

Мы смотрим друг на друга.

Он качает головой.

– Как ты могла?

Меня так и подмывает спросить: «А ты?» – но я лишь качаю головой.

– Думаю, теперь нет смысла это обсуждать.

– Действительно, – смеется он. – Собственная дочь. Сломала все, чего мы надеялись достичь.

– Ага, точно. Малолетняя саботажница. Берегись, я очень опасна, – у меня едва не вырвался смешок, меня одолевает какое-то безрассудство.

Он качает головой.

– Не знаю, что я тут делаю.

– И я.

Я смотрю на него и, кажется, жду, что он… заплачет, пожалуй. Скажет, что у него не было выбора, что его вынудил Армстронг, что ничего нельзя было изменить.

А он, наверное, ждет, что я стану молить о прощении. И то и другое маловероятно, правда?

– Я должен тебе кое-что сказать, – говорит он. – Знаешь… Такое дело…

Голос его не слушается. Что бы это ни было, он не знает, как это сказать, обычно у него такого не бывает.

– В чем дело, пап?

Он сглатывает.

– Армстронг предложил помиловать тебя. На самом деле его убедила Сэнди, дочь.

Я в изумлении распахиваю глаза.

– Помиловать? Но как? А остальные?

– Я отказался.

Я не могу оторвать взгляд и наконец выдавливаю:

– Отказался? В смысле… совсем?

– Мы не может так поступить, Саманта. Никто не станет уважать власть, которая так поступает, – все, чего мы достигли, окажется под угрозой.

Вот этого и хотел Джуро, верно? Поставить отца перед невозможным выбором. Он ожидал, что отец спасет меня и правительство рухнет или что-то вроде. Но он не знает моего отца.

Как и я.

Я смотрю на человека, который всегда защищал меня. Но это его обязанность, правда? Не только как полицейского, который спас меня от похитителей. Так поступают все родители, или, по крайней мере, должны.

Конечно, не все такие, но раньше я бы собственной жизнью поклялась, что из всех людей именно отец всегда готов прийти мне на выручку.

Это он, глядя мне в глаза, говорил: «Я никому не позволю тебя обидеть». Но меня вот-вот не просто обидят, а казнят, и он мог этому помешать.

Он продолжает рассказывать, почему отказался спасать меня, умоляет выслушать. Кажется, это он теперь молит о прощении.

Он говорит об общем благе, о последствиях, к которым приведет мое спасение, но, думаю, дело не в этом. Я больше не его дочь, я – одна из них. Хоть это и разрывает его сердце, но теперь все изменилось, и он видит во мне то, что ненавидит больше всего, всеми фибрами души бывшего полицейского.

Преступница.

Он ни за что не станет спасать преступника, правда? Даже собственную дочь.

Я разворачиваюсь и направляюсь к двери.

– Саманта, прошу. Не уходи вот так. Что мне сказать, чтобы ты поняла?

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Дело не в том, что я не понимаю. Просто рухнула моя вера в безупречного человека.

Лицо его ожесточается.

– У меня не было выбора.

– Тебе легче так думать? Значит, думай, – мне его почти жаль.

– Что я могу сделать?

Я сглатываю эмоции, которые даже не могу определить – злость? боль? предательство? Все вместе. Я сомневаюсь, стоит ли просить.

– Я хочу поговорить с Лукасом.

– Нет, ни за что. Из-за него ты тут.

Я вздыхаю.

– Ты, наверное, удивишься, но я могу принимать решения сама.

Я отворачиваюсь и стучу в дверь.

Надзиратель открывает.

– Мы закончили.

Надзиратель смотрит на отца.

– Уведите ее.

Его голос звучит странно. Неужели он правда плачет?

Мне хотелось этого, но лучше я себя не почувствовала.

10. Ава

Не знаю, зачем я это делаю. Наверное, я больше не могу думать о Сэм и о том, что неотвратимо надвигается, иначе обхвачу себя руками и закричу. А может, дело в том, что отец никак ей не помог?

Поступок моего папы выглядит не таким уж дурным.

Пока я прочитала только одно его письмо – то, что он написал маме после моего дня рождения. Теперь я достала со дна коробки все остальные. Я разложила их по двум стопкам – отдельно мамины, отдельно папины письма – и отсортировала по датам.

Надо просто притвориться, что их написали чужие родители. Нет, даже не так – будто их сочинил какой-нибудь писатель и объединил в роман. В романе есть герои, а история немного печальна – такие обычно дочитываешь с трудом, просто чтобы узнать конец.

В ранних письмах в основном обыденные темы: мамин хоспис и как она там оказалась. Папины письма полны тоски по ней и историй обо мне, будто он хочет сохранить меня в ее жизни.

Почему же он не сохранил ее в моей?

Вскоре мама просит его сказать мне правду – чтобы и я могла ей писать. Но он так и не рассказал. Он даже не отдал мне письма, которые она писала.

Наверняка ответ спрятан где-то на этих страницах. Когда двое людей разговаривают о том, что они оба знают, они не говорят этого вслух – нет нужды. Но я, возможно, смогу догадаться.

Я заставляю себя читать дальше и безуспешно пытаюсь отгородиться от чувств и относиться к этому просто как к головоломке, которую нужно разгадать.

Кое-что выделяется. Очень часто упоминается школа – не только папой, но и мамой. И папа не просто рассказывает ей, как мои дела, он будто рассказывает такое, что может быть в школьной газете: академические успехи других учеников, спорт и победы на соревнованиях. Он даже рассказывает, что в тот же год, когда я поступила в школу, необычно большое количество ее выпускниц поступило в Оксбридж. Зачем он станет рассказывать маме такое? Когда он писал об этом, мне было еще далеко до поступления в университет.

И наконец, знакомым почерком отца выведены следующие слова: «Не хочу, чтобы Ава винила себя».

Почему? За что?

Мама уехала, потому что ей нужно было лечение, которое не могли дать тут. Как это связано со мной?

Я вновь просматриваю письма и вижу строчку, которую до этого пропустила. В одном из предыдущих писем мама говорит, что ее сестра жалеет, что так со мной и не встретилась. «Так и не» – значит, хотела?

Наверное, мы должны были ехать с мамой. В Швецию.

Но почему не поехали?

Разрозненные кусочки вдруг складывают в картину. Перед отъездом мамы я получила стипендию. Меня приняли в одну из лучших школ для девушек в Лондоне.

Они оба так мной гордились. Но я помню, что отреагировали они странно. Я была уверена, что по какой-то причине мне не позволят там учиться.

И тут я вспомнила. Я сказала, что умру, если не попаду туда. Правда? Я была ребенком – одиннадцать лет. И сейчас, когда я понимаю, как больна была мама тогда, меня начинает тошнить.

Безумие. Правда же? Я качаю головой. Мы не поехали с мамой, потому что мне предложили стипендию. Папа всегда убеждал меня хорошо учиться и добиться успеха, но все равно это кажется безумным.

Я внимательно перечитала все письма сначала. И все малозаметные детали встали на свои места. То, как папа говорил об этой дурацкой школе и возможностях, которые она передо мной открывала, как мама говорила, что они сделали верный выбор, что мне следовало туда идти.

Вот оно, да? Вот почему мы больше не виделись: чтобы я получила стипендию и поступила в эту школу. Я хотела сюда поступить, но никто не говорил мне, что на кону, – самое большое решение моей жизни приняли без меня.

Как они могли так поступить? Поставили мое образование выше, чем здоровье мамы?

Это переходит все границы.

Потом папа потерял работу в университете. Мы едва сводили концы с концами. Столько людей потеряли жилье, голодали – не только здесь, экономика обрушилась по всей Европе. Может быть, эта стипендия была единственным шансом, что я чего-то добьюсь в жизни.

Они поступили так ради меня, но, если бы спросили моего мнения, я бы отказалась. Я бы сказала, что нужно держаться вместе.

Что было бы, если бы мы переехали в Швецию?

Жили бы с мамой, когда она в этом так нуждалась. Держали бы ее за руку, когда она умирала.

Вскоре и Сэм умрет. Я и с ней не могу быть рядом, держать ее за руку.

Меня моментально охватывает глубочайшее отчаянье, и я даже плакать больше не могу.

Я понимаю, что не перестала дышать, только потому, что слышу собственное дыхание.

11. Сэм

Я лежу на узкой кровати в своей камере и таращусь в потолок. Свет погасят через час, и тогда наступит кромешная тьма. Узкая полоска света падает из крохотного окошка в двери. И все.

Кажется, я перестала бояться темноты. Она по-прежнему мне не нравится, но безотчетный страх исчез. Наверное, потому, что теперь я боюсь другого? Завтра я проснусь – если вообще засну – последний раз.

Это больно? Ты медленно задыхаешься или умираешь от внезапной боли, когда шея ломается? Может, все сразу.

– Завтра я умру, – шепчу я тишине, но сказанные вслух слова не становятся более реальными.

В коридоре раздаются шаги, и я бросаю взгляд на дверь. Рановато для обхода.

Шаги замирают у моей двери, и я сажусь. Я слышу, как поворачивается ключ в замке, и дверь открывается.

Возле надзирателя стоит Лукас.

От изумления я округляю глаза. Неужели папа выполнил мою последнюю просьбу?

– У вас десять минут, – говорит надзиратель и, толкнув Лукаса в спину, запирает за ним дверь.

Лукас бледный, с темными синяками под глазами, и он отчаянно избегает моего взгляда.

– Привет, – говорю я.

Он делает неуверенный шаг и, вытянув руки, падает на колени у кровати. Я не шевелюсь, и его руки виснут плетьми. Наконец он поднимает взгляд, в глазах блестят слезы.

– Сэм, мне так жаль. Все должно было кончиться не так.

– Виселица не входила в планы, да? – тишина затягивает. – Брось, вставай, – наконец говорю я. – Сядь рядом.

Он повинуется, и я чувствую, что он хочет обнять меня, и теперь, когда наши взгляды встретились, он не может отвести глаз, даже не моргает.

Но время идет.

– Лукас, я хочу кое-что знать.

– Спрашивай.

– Кензи правда был твоим другом?

Он удивленно округляет глаза – не верит, что мы обсуждаем подобное.

– Нет, вообще-то нет. Я его видел в школе, но…

– И все же ты сказал, что вы дружите. Это было частью плана, да? Зацепить меня. Втянуть.

– Я… да… это не моя идея. Это придумали Молли с Джуро. Когда узнали, что ты будешь на том ужине, куда и я пойду. Но я понятия не имел, что они в А2, клянусь.

– Но ты врал мне все это время.

– Я хотел рассказать тебе правду. Я собирался после забастовки. Я хотел и хочу быть с тобой, Сэм. Ты должна знать, как я за тебя волнуюсь. Мне жаль, прости.

Теперь он по-настоящему плачет, и я позволяю ему прижаться лбом к моему плечу и обхватить меня руками. Сначала я напрягаюсь, но потом вздыхаю и расслабляюсь.

Я знаю, что ему жаль. Знаю, что он не связан с А2. Но он искал моей дружбы и в то же время подставил меня, заманил в ловушку. Он врал и использовал меня, да? И когда понял, что у него ко мне чувства, все равно не признался. Собирался, но вряд ли признался бы.

А завтра мы оба умрем.

Мне больно. Я злюсь. Он втянул меня в это, не дал мне возможности ускользнуть, решил, где я буду стоять и что делать. Но, честно говоря, это ничего не изменило бы. Я по-прежнему уверена, что мы поступили правильно.

Я даже позволила ему поцеловать себя в тот день. Для меня это ничего не значило, не в том смысле, как он, наверное, думает. Я просто хотела проверить, что это такое. Целуя Лукаса, я поняла, почему ни он, ни другие мальчики мне не нравятся. Наверное, я тоже его немного использовала.

Я не стала рассказывать ему правду о своих чувствах. Но решила немного соврать.

– Тише, Лукас. Все хорошо. Я прощаю тебя.

12. Ава

Сегодня солнце встает так же, как в любой другой день, но это неправильно. Как оно смеет?

Я пробираюсь на места, оставленные для друзей и семьи, и с глубоким изумлением вижу Ники, братишку Лукаса. С ним женщина, друг семьи, к которой я отвела его в тот день. Наверное, она за ним присматривает с тех пор.

Я подхожу к ней.

– Вы не можете его увести?

– Нет. Лордеры хотят, чтобы он видел последствия, – ее лицо окаменело от злости, но она не смеет противиться.

Больше никто не смеет.

13. Сэм

Мой последний наряд. Интересно, мама будет смотреть? Одежда ужасная – бесформенные толстая рубашка и брюки.

Надеюсь, она не придет. Она плохо переносит все уродливое и неприятное. Как она справляется? Знает ли она, что отец не дал Армстронгу меня спасти? Сможет ли простить, если узнает?

Или она согласна с ним?

Руки сковывают за спиной.

Я заставляю себя идти, передвигать ноги.

Шаг… еще… третий…

С каждым шагом я расправляю плечи и глубже дышу.

Все чувства обостряются. Холодный воздух в легких, грубая ткань на коже, гулкое эхо шагов на плитках пола. И странный запах, который я силюсь узнать, – похоже на антисептик, и кажется исходит от надзирателя, который идет позади.

Двенадцать… тринадцать… четырнадцать.

Я не жалею о том, что сделала, ни о чем не жалею. Только жаль расставаться с мамой и даже с папой. Наверное, он считает, что поступает правильно, но на самом деле – нет, и все будет иметь для него неожиданные последствия.

Двадцать… двадцать один… двадцать два.

Прости, Ава. Не хочу покидать тебя. Будь сильной.

Я считаю шаги и держу в мыслях образ Авы – ее взгляд, который наконец-то разгадала. Вот что я хочу видеть, умирая.

14. Ава

Приехали родители Сэм. Они держатся обособленно, отгородившись правительственными агентами, лордерами, так что никому к ним не подобраться. Отец Сэм держится прямо и стоит неподвижно, поддерживая жену. На ней темные очки, и, хоть глаз не видно, все же складывается общее ощущение, что она не в порядке. Может, она приняла успокоительные, чтобы все это вынести?

На наших глаза выводят всех четверых – Лукаса, Дайшу, Сэм и Джуро.

Они по ту сторону поля, слишком далеко, чтобы разглядеть лица. Впервые закон о снижении возрастного порога для казни применяют на практике. Однако ввиду возраста преступников решили их не снимать близко, а друзей и родственников рассадить в отдалении. Как будто так все становится менее страшно.

Даже отсюда видно, что Дайша плачет. Ее ведут на виселицу, она не может или не хочет идти сама. Остальные трое идут сами, но Сэм не поднимает головы. Ноги у нее заплетаются, и она покачивается. Я ожидала от нее другого поведения, но откуда мне знать, что чувствуешь в подобной ситуации.

Все четверо поднимаются по ступеням, и теперь Дайша выпрямляется и умудряется стоять без поддержки. Затем они переходят на небольшие помосты.

Зачем я вообще пришла? Не знаю, хорошо ли наблюдать за этим, но я должна быть здесь ради Сэм. В последние минут ее жизни. Не уверена, что она сейчас осознает окружающий мир, но если она посмотрит сюда, то увидит меня, узнает, что я стою тут, и будет знать, что я пришла.

Но она не поднимает головы.

На шеи вешают веревки.

Открывают люки.

Они падают и дергаются. И я тоже задыхаюсь, будто и мне обмотали веревкой шею, и не могу вдохнуть, пока все не закончится.

Они долго не затихают. И теперь кажутся не настоящими – просто куклы, которых лордеры подвесили на веревочки. Куда делись молодые люди, полные жизни и сил, открытые для возможностей и риска, готовые изменить все, сделать мир лучше? Вместо них висят четыре бесформенные фигуры, неподвижные и безжизненные. И теперь не ясно, какими они были при жизни и как оказались здесь. Их судили в глубокой тайне, так что мы никогда не узнаем правды. С такого расстояния их даже не узнать.

Раздается отчаянный, полный боли, почти животный вопль – это кричит все громче и громче Ники. Кто додумался его привести сюда? И я вдруг встрепенулась и наконец оторвала взгляд от зрелища, которое навсегда въелось в память. Я подошла к Ники и попыталась обнять, но он оттолкнул меня.

– Они заплатят! Клянусь! Я заставлю их поплатиться! – кричит он с неподдельной яростью, на какую только способен пятилетний ребенок.

Женщина, которая его привела, берет его за руку.

– Идем, Ники. Пора уходить.

Она тащит Ники прочь, но, когда они проходят мимо Грегори, он вырывается и кидается на него. Грегори обернулся и вздрогнул, когда Ники закричал: «Ненавижу тебя», и я вдруг подумала: неужели и его жизнь, да и жизни всех людей теперь висят на волоске?

Один из лордеров хватает Ники и отводит к опекунше, и Грегори отворачивается. Но я успеваю заметить слезы на его лице.

15. Сэм

Я кашляю. Отвратительный запах. Что это? Что-то подносят к лицу, должно быть, я отключилась.

Воспоминания возвращаются. И я с трудом сажусь.

Я в багажнике фургона, во всяком случае, мне так кажется. Здесь есть окна, но они прикрыты, так что свет пробивается только по краю. Мы едем, почти мчимся.

Я не понимаю. Что происходит? Мысли путаются.

«Думай, Сэм. Анализируй факты».

Факт 1: меня собирались повесить.

Факт 2: я отключилась.

Факт 3: я еду в фургоне неизвестно куда.

Папа, это наверняка папа. Он, наверное, решил, что не может дать меня повесить, и поэтому спас. Кто еще на это способен.

Лукас, Дайша, Джуро – что с ними? То, о чем я не хочу думать, уже наверняка случилось, и я плачу.

Когда двери открываются, уличный свет ослепляет. Я проголодалась и хочу пить.

– Выходи, – велит голос.

Я неловко выбираюсь из багажника. На улице промозгло, идет дождь. Я во дворе, окруженном высокой оградой с колючей проволокой. Все голое и бесцветное, вокруг серый камень.

Еще одна тюрьма. Я снова в тюрьме.

– Где папа? – спрашиваю я с ноткой паники в голосе.

– Папа? – Кто-то выступает вперед. Я трясу головой, пытаясь прийти в чувство. Это Астрид Коннор – член парламента, которая устроила сделку между Армстронгом и папой, если так, то она виновата в том, что происходит со страной. Что она делает тут?

– Что происходит?

– Твой отец понятия не имеет, что ты тут.

– Скажите ему!

– Тебя повесили у него на глазах сегодня утром. Думаю, он уже опустошает бутылку виски.

– Что? Но я думала…

– Нет. Твой отец не позволил им тебя помиловать, и он тебя не спасал. Я спасла. Но можешь не благодарить.

– Не понимаю. Что происходит?

– Твой отец получит почет и славу от партии лордеров – кстати, мы решили, что нам подходит название, которое вы придумали. Он благородно пожертвовал собственной дочерью ради светлого будущего и показал стране, как мы будем насаждать закон и порядок. Нет сомнений, что он станет преемником Армстронга и следующим премьер-министром. Но однажды, когда придет время, я использую тебя, чтобы свергнуть его.

Подстрою все так, что все подумают, будто он обманул их и спас тебя, повесив невиновного. Но это игра с дальним прицелом. А пока добро пожаловать в тюрьму «Хонистер-Слейт-Майн». Твой новый дом.

16. Ава

Я продрогла насквозь. И никогда уже не согреюсь.

Я сижу на кровати, хожу по комнате, вновь сажусь. Я хочу кричать, биться в ярости, как Ники, поклясться жестоко отомстить всем, кто так поступил с Сэм.

Руки дрожат, ходят ходуном, будто на шарнирах, будто не принадлежат мне. Одна касается медальона на шее.

Последний раз, когда мы с Сэм виделись, она касалась его, она распутала узелок. Она держала его в руках. Теперь его касаюсь я.

Жаль, у меня нет фотографии Сэм, которую я могла бы туда спрятать, которую бы сделала я, когда она была собой, а не надевала свою привычную маску.

Я нажимаю защелку на медальоне, и он открывается.

Что-то выпадает мне в руку.

Мягкое и светлое, как лен, – невероятный цвет. Локон волос Сэм? Наверное, она его туда положила, когда распутывала узелок. И все это время я носила его на шее? Я не знала.

Но, выходит, она знала, чем все закончится. По крайней мере, догадывалась, что мы больше не увидимся. И оставила мне подарок.

Однажды она сказала – теперь кажется, будто эти слова звучали в другой жизни, – что не видит себя ни художником, ни кем-то еще, потому что видит себя только «сейчас». Словно знала, что никогда не повзрослеет и не уйдет дальше того, что уже имеется.

Я наблюдала за ней еще до нашего знакомства. Не могла удержаться. Какая же она была красивая, девочка, которая ни в чем не нуждалась и могла себе позволить все. Мне казалось, что она живет беззаботной идеальной жизнью и всегда так будет жить, и я отчасти даже ненавидела ее за это.

Потом я узнала настоящую Сэм и увидела, что ей живется не легче, чем мне, просто ее жизнь – другая. И я больше не могла прятаться за притворной ненавистью.

Я закрываю глаза и вспоминаю: ее улыбку, тепло ее тела, когда мы обнимались последний раз. Как она сказала, что любит не Лукаса, а меня.

В моей руке медальон мамы, в котором скрыт локон волос девушки, которую я люблю. Так ведь и есть. Я сохраню две потерянные души навсегда у сердца.

Папа знал меня лучше. В тот день я слышала его голос, и он велел мне идти домой, ни во что не вмешиваться. Но ведь этого я и сама хотела. Я не самая храбрая, не та, кто выступит против властей. Не так, как они. Сэм это тоже знала.

Но я найду свой путь, чтобы все изменить.

Я сжимаю медальон и наконец плачу.

Эпилог

Пять лет спустя

шмуц

1. Ава

Я сосредоточенно изучаю свой любимый предмет – неврологию. И испытываю тонкую радость от простоты и вместе с тем сложности нейронов, нейронных путей, устройства мозга. Завтра экзамен. И хоть я пытаюсь не отвлекаться, все же улавливаю на фоне нарастающий шум. Обычный гул колледжа, то затихающий, то разрастающийся, я привыкла не замечать.

Нахмурившись, я прислушиваюсь. И не восторг, и не страх. И то и другое? Что происходит?

Я открываю дверь, выглядываю в коридор. В общей комнате голоса, и я иду им навстречу. Кто-то шикает на расшумевшихся, и у телевизора прибавляют громкость, когда я вхожу в комнату.

– Срочные новости. Пришло подтверждение, что сегодня днем по дороге в Чекерз премьер-министр Армстронг и его жена Линеа Армстронг погибли во время террористической атаки. Все случилось ровно в четыре часа дня, через пять лет после формирования правительства лордеров.

На экране разворачиваются события – так, как их предпочитают рассказывать. На лице ведущего потрясение и ужас, перестали веселиться и студенты в комнате.

Премьер-министр с женой ехали на празднование пятой годовщины власти лордеров, их дети ехали впереди и уже знают о случившемся.

Старшая, Сэнди, того же возраста, как была Сэм во время казни.

С воздуха снимают горящую дорогу. Рассуждают о способе подрыва и виновниках. Сообщают, что премьер-министр планировал созвать пресс-конференцию по прибытии в Чекерз, и размышляют – зачем?

Следом показывают нарезку нечетких кадров: мальчик лет десяти-одиннадцати отвернулся от камеры. Зрителей просят опознать его, поскольку он подозревается в участии. Полагают, что зовут его Нико. На экране появляется его лицо в профиль, и я резко втягиваю воздух.

Неужели это младший братишка Лукаса – Ники? Неужели Нико и Ники – одно лицо? Я хмуро просматриваю повтор, но нет. Я не уверена, а даже если бы и была, не стала бы рассказывать.

Наконец показывают отца Сэм. Он выступает в прямом эфире с заявлением, выражая сожаление о жестоком происшествии, и обещает, что виновные понесут наказание. Разумеется, Грегори уже не заместитель премьер-министра. Смерть Армстронга принесла ему повышение.

Я смотрю на него, пытаюсь заглянуть в душу, увидеть, что скрывается за седеющими истончившимися волосами и новыми морщинами под глазами. Грегори не похож на человека из моих воспоминаний. Но каким он был тогда? Не таким, как я думала. Поверить не могу в его действия, точнее бездействие, и никогда не смогу. И даже то, что он сделал для меня – оплатил похороны отца, увеличил стипендию, – не оправдывает его поступков. Но без этой помощи я вряд ли чего-то добилась бы.

Я помню, как он плакал, когда Сэм казнили.

В моих воспоминаниях все эти события неотделимы. Но вскоре мне приходится вновь скрыться в своей комнате, подальше от посторонних глаз.

В безопасности знакомых четырех стен я запираю дверь и приваливаюсь к ней спиной. Кажется, спокойствие мне вот-вот изменит. И тогда я делаю то, что всегда делаю в таких случаях.

Сжимаю медальон мамы в руке.

Открываю его. Внутри, как и всегда, хранится локон волос – яркий, не тускнеющий талисман. А на крышке тонкой вязью тянется надпись, одна для двоих – мамы и Сэм:

Мы живем делами, не годами,

мыслями, а не дыханьем,

чувствами, а не временем.

Остальная цитата не поместилась, и я повторяю ее по памяти, изменив лишь местоимение: «Время считаем ударами сердца. И та жива, чья душа вдумчива, благородна и всегда добра».

Я закрываю медальон и выпускаю его из рук. И вновь висит на цепочке у сердца серебряное украшение с локоном волос и словами мертвого поэта, потому что своих мне не хватает. Хоть Филип Джеймс Бейли умер больше века назад, но его слова отражают мои чувства.

Темные времена прошли, и я вновь нашла утешение на страницах книг – теперь я изучаю медицину. Правительство лордеров отменило платное обучение, и теперь поступление в университет зависит только от способностей. Так я оказалась в Кембридже. Мне хотелось спасать людей так же, как кто-то спасал мою маму. Я даже официально взяла ее фамилию, чтобы не забывать о ней и напоминать себе каждый день, зачем я все это делаю.

Но двигаться дальше меня побуждает не только это. Хоть новое правительство и сделало много хорошего, порядок оно воздвигло на жизнях таких девушек и юношей, как Сэм и Лукас.

Когда Грегори повесил собственную дочь, все вдруг поверили правительству лордеров, стали с ним считаться. Люди боялись, и не напрасно. У лордеров слово не расходилось с делом, и всякий, кто им не повиновался, отправлялся на виселицу. К тому же они выполнили свое обещание и уничтожили все группировки анархистов вроде А2, с которых и начались все беды.

Никто не осмеливался выступать против лордеров публично. До сегодняшнего дня. Да и зачем здравомыслящему человеку подобное? В Британии теперь безопасно, она процветает в собственной изоляции. Благодаря новым реформам все старше двадцати одного года стали равны, независимо от происхождения. А всякий, кто осмеливается любым способом выступить против лордеров, пропадает, или его казнят.

Свои воспоминания я оберегаю яростно, хоть в них и таится много боли. Улыбка Сэм – та, что предназначена не для всех, настоящая, которая наполняла ее внутренним светом, а глаза – теплом. Ее движения, быстрые и легкие – так солнце пробивается сквозь листву, – они прекрасны, но так мимолетны. И как, в конце концов, она рискнула всем ради того, что считала верным. А еще талант к рисованию, который она так упрямо отрицала, – куда бы он привел ее, будь мир другим?

Куда бы он привел нас?

Глупая, бессмысленная трата жизни. Я не революционер, хоть и близко подошла к этому ради Сэм, и я найду другой способ все изменить. Остановить.

Клянусь, или меня зовут не Ава Лизандр.

2. Сэм

К нам редко доходят новости из внешнего мира, но каждый раз они потрясают это место.

Один из охранников рассказал нам за ужином: премьер-министр Армстронг с женой убиты. Погибли от рук террористов.

Женщины ликуют, и за это мы лишаемся свободных часов.

А мне она нравилась, миссис А, жаль ее и детей, но не мужа, который повинен в стольких несчастьях.

Значит ли это, что теперь к власти придет отец и Астрид наконец получит шанс его уничтожить, публично объявив о моем существовании?

И тогда я выберусь отсюда? Пожалуйста, прошу.

Хотя меня наверняка сразу же повесят, ведь приговор так и не исполнили.

Рядом сидит Гиана. Она заглядывает мне в глаза – знает, о чем я думаю, на что надеюсь, и коротко пожимает руку, когда нас строем выводят из столовой обратно в камеры. С мамой Лукаса мы встретились здесь, я ее сразу узнала. Но пришлось рассказать ужасные новости о сыне.

Значит, после пяти лет у власти Армстронг встретил логичный конец. Я пробыла здесь почти все это время. В Хонистере кажется, что ты только попал в ад и что ты уже в нем целую вечность. В этом сланцевом руднике устроили женскую исправительную колонию. И каждая минута, проведенная здесь, бесконечно растягивается от тяжелой и опасной работы.

Только что мы ликовали у Вестминстера, но радость перемен вдруг обернулась болью и отчаяньем, и я ощущаю это так ясно, будто все происходит теперь.

Двери камер с лязгом запираются, и свет гаснет.

Астрид была права: я не чувствую благодарности за спасение, ведь меня оставили здесь гнить. Но разве веревка на шее лучше?

И все же пребывание тут открыло для меня кое-что.

Во-первых, я сильная. И способна вынести многое – во мне есть крепкий стержень. Как ни жаль признавать, но это – от папы.

Во-вторых, друзей можно найти даже в самых неожиданных местах. В Хонистере сидят женщины всех мастей, от журналисток, не пожелавших молчать, как Гиана, и бунтарок вроде меня до настоящих убийц, но все же здесь есть место дружбе, доброте и уважению.

И, наконец, я обнаружила, что и правда художник. Ава была права, да и миссис Дженсон тоже. Как она говорила? Художники не теряют вдохновения даже в самых невыносимых условиях. Скорее обретают больше сил.

Руки заледенели и огрубели от тяжелой работы. Тусклого света, который льется сквозь зарешеченное окно в двери, едва хватает.

Но сейчас мое время. Тетради и карандаши я получаю от охраны – рисую детей и домашних любимцев по фотографиям или изображаю все, что попросят.

Я сажусь на холодном каменном полу, прислонившись к двери – здесь лучше всего видно, – и перелистываю страницы. Я не рисую действительность, какой ее видят глаза, но передаю то, что живет в сердце и воспоминаниях, свои чувства, плохие или хорошие. Здесь мама, друзья, места, даже папа, и отчего-то на бумаге они кажутся реальнее.

Но больше всего здесь Авы.

Я касаюсь нарисованного лица и понимаю, что никогда не променяла бы эти мгновения на веревку – я дышу, чувствую и жду.

Несмотря на все, что случилось с Лукасом, со мной и остальными, я все еще верю. Однажды, возможно, очень нескоро, но когда-нибудь обязательно придет тот, кто сможет сделать то, с чем мы не справились.

А пока я жду. И надеюсь.

И знаю: даже за решеткой, касаясь карандашом бумаги, я освобождаюсь.

Благодарности

Я должна была написать эту историю. Затея не казалась мне до конца правильной: вдруг читателям не понравится альтернативный мир, похожий на наш, где все пошло наперекосяк после выхода Британии из ЕС? И все же мне хотелось, чтобы высказался подросток – ведь им не позволено решать самим, но они зависят от чужого выбора.

Всем фанатам «Стирателей судеб» – спасибо! Ваш интерес к Кайле и ее миру помог мне написать эту книгу. Я знаю, что вы ждали продолжения, но мне столько всего хотелось рассказать о Сэм, Аве и всей политической ситуации, на которой основана трилогия. Надеюсь, вы не разочарованы.

Спасибо моего агенту Каролине Шелтон и редакторам Меган Ларкин, Эмили Шаратт и Рози Макинтош, что помогли мне прозреть – и за их имена! – а также художнику Тхай Бую за еще одну отличную обложку.

Особая благодарность Анне Гиллес, более известной как Книжная ведьма, за то, что предложила, чтобы шведская мама Авы пела «Ивовую песню», и разрешила позаимствовать нежные отношения с дочерью.

Нику Кроссу спасибо за имя Ники – Нико – и технические советы (разумеется, все ошибки – мои собственные).

Спасибо всем, кто участвовал в конкурсе, чтобы подарить персонажу свое имя, и поздравляю Рут Миллер и Энджи Килверт-Кинг.

И наконец, спасибо Грэхаму, Скуби и ребятам, что не давали забыть о главном. Даже посреди хаоса, наш уголок настоящего мира – прекрасное место для жизни.

Примечания

1

Спи, маленькая ива, еще не кончилась зима.

2

Солнце смотрит на тебя и качает на коленях.

Content

Тери Терри
Обреченная

Часть 1: Хаос

1. Сэм

2. Ава

3. Сэм

4. Ава

5. Сэм

6. Ава

7. Сэм

8. Ава

9. Сэм

10. Ава

11. Сэм

12. Ава

13. Сэм

14. Ава

15. Сэм

16. Ава

17. Сэм

18. Ава

19. Сэм

20. Ава

21. Сэм

22. Ава

23. Сэм

24. Ава

25. Сэм

26. Ава

27. Сэм

28. Ава

29. Сэм

Часть 2: Порядок

1. Ава

2. Сэм

3. Ава

4. Сэм

5. Ава

6. Сэм

7. Ава

8. Сэм

9. Ава

10. Сэм

11. Ава

12. Сэм

13. Ава

14. Сэм

15. Ава

16. Сэм

17. Ава

18. Сэм

19. Ава

20. Сэм

21. Ава

22. Сэм

23. Ава

24. Сэм

25. Ава

26. Сэм

27. Ава

28. Сэм

29. Ава

30. Сэм

31. Ава

32. Сэм

Часть 3: Мятеж

1. Ава

2. Сэм

3. Ава

4. Сэм

5. Ава

6. Сэм

7. Ава

8. Сэм

9. Ава

10. Сэм

11. Ава

12. Сэм

13. Ава

14. Сэм

15. Ава

16. Сэм

17. Ава

18. Сэм

19. Ава

20. Сэм

21. Ава

22. Сэм

23. Ава

24. Сэм

25. Ава

26. Сэм

27. Ава

28. Сэм

29. Ава

30. Сэм

31. Ава

32. Сэм

33. Ава

34. Сэм

35. Ава

36. Сэм

37. Ава

38. Сэм

39. Ава

40. Сэм

41. Ава

42. Сэм

43. Ава

44. Сэм

45. Ава

46. Сэм

47. Ава

48. Сэм

49. Ава

50. Сэм

51. Ава

52. Сэм

53. Ава

54. Сэм

55. Ава

56. Сэм

57. Ава

Часть 4: Последствия

1. Сэм

2. Ава

3. Сэм

4. Ава

5. Сэм

6. Ава

7. Сэм

8. Ава

9. Сэм

10. Ава

11. Сэм

12. Ава

13. Сэм

14. Ава

15. Сэм

16. Ава

1. Ава

2. Сэм

Благодарности

Примечания