Джози Силвер

Две жизни Лидии Бёрд

Josie Silver

The Two Lives of Lydia Bird

© 2020 by Josie Silver

© Т. В. Голубева, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020

Издательство Иностранка®

* * *

Пролог

Большинство поворотных моментов случаются в жизни неожиданно. Иногда они проскальзывают и вовсе незамеченными, только позже вы поймете, что произошло нечто важное, если вообще поймете. Например, вы в последний раз несли своего маленького ребенка на бедре. Вы случайно обменялись взглядами с незнакомцем, и вот он уже ваш лучший друг на всю жизнь. Летом по внезапному порыву вы взялись за какую-то работу, а потом занимались ею последующие двадцать лет. Так и я вовремя не поняла, что моя жизнь совершила крутой поворот, когда 14 марта 2018 года в 18:47 зазвонил мой мобильный телефон. Помню, как выругалась себе под нос, потому что в волосах застряла одна из бигуди на липучках, а я уже опаздывала.

– Алло?

Я не могла сдержаться и улыбнулась, включив громкую связь, а Фредди почти кричал, потому что где-то за его спиной грохотали автомобили.

– Говори! – зажав в зубах заколку для волос, как можно громче произнесла я.

– Лидс, слушай, у Джоны что-то с машиной. Я собираюсь развернуться и заехать за ним. Ничего страшного, это максимум минут на десять.

Я порадовалась, что он не рядом и не видит моих вытаращенных глаз. Не принцесса ли Диана говорила, будто бы в ее браке всегда было трое? Я понимаю ее, поскольку в моей жизни творилось то же самое. Конечно, мы еще не были женаты, но дело шло к тому. Мы с Фредди Хантером обручились, и официально я была почти самой счастливой девушкой в мире. А почти самая счастливая именно потому, что нас всегда было трое. Я, Фредди и чертов Джона Джонс.

Конечно, и у меня день не проходил без обязательного сеанса болтовни с моей сестрой, но Элли ведь не валялась постоянно на нашем диване, попивая чай и привлекая мое внимание. Правда, нельзя сказать, чтобы лучший друг Фредди был таким уж требовательным. Он по большей части проводил время в расслабленном горизонтальном положении и даже вполне мне нравился. Только вот я предпочла бы видеть его несколько реже, понимаете? Например, сегодня вечером. Фредди пригласил Джону на обед, даже не подумав спросить сначала меня, хотя это и мой день рождения.

Я выплюнула заколку, прекратила борьбу с липучкой и вместо того рассерженно схватила телефон:

– О боже, Фредди, разве ты обязан?! Стол в ресторане «У Альфредо» заказан на восемь, и тебе прекрасно известно, что он не будет держать место, если мы опоздаем!

Я уже знала это по собственному горькому опыту: рождественский обед с сослуживцами обернулся катастрофой, когда наш микроавтобус прибыл к ресторану на десять минут позже нужного времени и в итоге мы все отправились в «Макдоналдс». А сегодня обед в честь моего дня рождения, и я была более чем уверена, что мою маму не обрадуют биг-бургеры вместо феттучини с цыпленком.

– Остынь, Золушка, на бал ты не опоздаешь! Обещаю!

В этом весь Фредди. Он не воспринимал жизнь всерьез даже в тех редких случаях, когда это стоило бы делать. В его мире время было эластичным. Фредди мог его растягивать в соответствии с собственными нуждами. Или, как в данном случае, в соответствии с нуждами Джоны.

– Ладно, – вздохнула я, сдаваясь. – Только о времени не забывай, очень тебя прошу.

– Понял, – ответил он, уже включая радио в машине. – Ни за что!

В спальне стало тихо, а я задумалась: заметит ли кто-нибудь, если просто отрезать клочок волос, намертво запутавшийся в бигуди.

Тогда он и случился. Поворотный момент моей жизни, незаметно проскользнувший мимо меня 14 марта 2018 года в 18:47.

2018 год

Наяву

Четверг, 10 мая

Фредди Хантер, известный также как великая любовь моей жизни, умер пятьдесят шесть дней назад.

Вот только я проклинала его за то, что он опаздывает и губит тем самым обед в честь моего дня рождения, а в следующее мгновение уже пыталась понять, почему в моей гостиной появились две женщины-полицейские и одна из них что-то бормочет, держа меня за руку. Я смотрела на ее обручальное кольцо, потом на свое собственное.

– Фредди не может умереть, – повторяла я. – Мы женимся в следующем году.

Наверное, это сработала самозащита, поскольку мне трудно точно вспомнить, что происходило потом. Вроде ехала в полицейской машине с синими огнями в отделение скорой помощи. Сестра поддерживала меня, когда уже в больнице у меня подгибались ноги. Помню, что повернулась спиной к Джоне Джонсу, едва он появился в комнате ожидания, и на нем не было ни царапины, лишь рука висела на повязке и глаз скрыт под бинтами. Разве это справедливо? В машину сели двое, а вышел из нее только один. Помню еще, что на мне было тогда – новая зеленая блузка, купленная специально для обеда. Потом я отдала ее в благотворительный магазин – не могла больше ее видеть.

C того ужасного дня я бесчисленное множество раз напрягала мозг, стараясь припомнить каждое слово из последнего разговора с Фредди, но только и всплывало, как ворчала на него, боясь опоздать в ресторан. Позже пришли и другие мысли. Может, он так спешил, чтобы порадовать меня? Это я виновата в аварии? Боже, как бы мне хотелось сказать ему, что я люблю его! Если бы знала, что говорю с ним в последний раз в жизни, я бы это сказала, конечно же сказала! А еще хотелось, чтобы он просто прожил достаточно долго и мы бы поболтали еще раз… но тут же думала, что вряд ли мое сердце смогло бы это выдержать. Наверное, это только к лучшему, что, когда вы в последний раз делаете что-то, такой момент пролетает, не заявив о себе. Тот последний раз, когда мама забирала меня из школы и ее рука ласково сжимала мою маленькую руку… Тот последний раз, когда отец вспомнил о моем дне рождения… И тот последний раз, когда я болтала с Фредди Хантером, а он спешил встретиться со мной в двадцать восьмой день моего рождения. И какими были его последние слова? «Ни за что». Эта его дурацкая манера бросать ничего не значащие фразы… а теперь они вдруг обрели для меня глубокий смысл.

Впрочем, это было именно в духе Фредди – что-то обещать на лету. Он обладал огромной жаждой жизни, каким-то удивительно легким к ней отношением, вперемешку с убийственной страстью к соревнованию. Смертельно весело, если хотите. И я не встречала людей с таким даром: точно знать, что и когда нужно говорить. Он обладает – обладал – умением заставить собеседника думать, что он победил, хотя на самом деле именно Фредди получал то, что хотел. Он из тех… он был из тех, кого запоминают надолго, чье имя не забывают, когда уже и сам человек исчез.

А он, черт побери, действительно исчез! Его машина смялась в гармошку, врезавшись в дуб. Мне теперь все время казалось, что на моем горле кто-то туго завязал веревку, не дающую дышать. Я не могла как следует наполнить легкие воздухом, задыхалась и постоянно находилась на грани паники.

Врач наконец-то выписал мне какое-то снотворное – после того, как мама вчера накричала на него в гостиной. Запас на целый месяц. Какое-то новое лекарство, хотя он не был уверен, что следует его прописывать. По его мнению, горе нужно пережить естественным образом. Я не готова была примириться с этой чушью; те же самые слова врач уже говорил пару недель назад: тогда он отказался дать рецепт и отправился домой к своим очень даже живым женушке и детишкам.

То, что я жила по соседству с матерью, оказывалось в разные моменты то благом, то проклятием. Когда она, например, готовила свое знаменитое куриное рагу и приносила его нам – горячее, только что из духовки, – или когда заглядывала по дороге на работу, чтобы холодным ноябрьским утром обрызгать ветровое стекло моей машины антиобледенителем, – ну, в такие моменты это было благом. Но в других случаях… Она могла внезапно появиться в моей спальне, словно мне все еще семнадцать лет. Причем именно в тот момент, когда я мучилась похмельем и высматривала, что бы такое проглотить… Или когда я пару дней не прибиралась в доме и она морщила нос, как будто смотрит на одну из собирательниц мусора из реалити-шоу. Тогда наша жизнь поблизости превращалась в проклятие.

Именно проклятием оказалось расположение нашего жилья, когда я пыталась погоревать в одиночестве, не раздвигая занавесок в гостиной даже в три часа дня. Я бродила в пижаме, которую она видела на мне, проведывая вчера и позавчера. Она готовила чай, который я забывала выпить, и делала сэндвичи, которые я запихивала поглубже в холодильник, пока мама убирала ванную комнату или выносила мусор.

Конечно, я все понимаю. Она яростно защищала меня, особенно в такой момент; напугала врача до смерти, когда тот не желал выписывать снотворное. И я совсем не уверена в пользе этих таблеток, если уж на то пошло. Хотя, видит Бог, мысль о том, чтобы забыться, казалась привлекательной. Не знаю, зачем я приплела здесь Бога; Фредди ведь категорический атеист… То есть всегда был атеистом, а я в лучшем случае не уверена ни в чем. Потому не думаю, что Бог имел какое-то отношение к моей госпитализации в связи с недавно понесенной утратой. Доктор рекомендовал дополнительное лечение, наверное, из-за того, что моя матушка требовала сильных средств вроде валиума и тех новых пилюль, которые расхваливают как более мягкое, более сбалансированное средство. Если честно, мне плевать, что это такое! Я официально считаюсь самой грустной, самой усталой подопытной морской свинкой.

У нас с Фредди потрясающая кровать. Клянусь, это самый настоящий фантастический остров эпических размеров! Отель «Савой» в свое время распродавал за гроши кровати, чтобы освободить место для новых. Сначала люди недоуменно вскидывали брови: вы покупаете чью-то старую кровать? И мама говорила: какого черта вы это делаете? Как будто мы решили купить раскладушку в местном приюте для бездомных. Все эти сомневающиеся явно никогда не останавливались в «Савое». По правде говоря, и я тоже, но зато видела по телевизору их ложа ручной работы и знала, что просто должна заполучить такое. Это была самая удобная кровать на сотни миль в округе, и мы с Фредди бесчисленное множество раз поглощали там завтраки по воскресеньям, смеялись и занимались любовью.

Когда через несколько дней после трагического события мама сообщила, что поменяла там простыни, то невольно вызвала у меня внезапную безумную истерику. Я словно наблюдала за собой со стороны, когда царапала дверцу стиральной машины, рыдая при виде того, как простыни крутятся в барабане, теряя последние слабые следы запаха Фредди.

Мама была вне себя; она пыталась поднять меня с пола, позвала на помощь мою сестру. Кончилось тем, что все мы сидели на голом полу кухни, наблюдая за простынями, и рыдали, ведь это чудовищно несправедливо, что Фредди уже никогда не будет спать на них.

Я не ложилась в кровать после смерти Фредди. Вообще-то, мне кажется, я и вовсе не спала толком с тех пор. Просто дремала иногда; то моя голова падала на стол рядом с нетронутым завтраком, то я сворачивалась на диване под зимним пальто жениха, вот как сейчас, то просто замирала сидя, прислонившись к холодильнику.

– Ну же, Лидс! – теребит меня сестра, мягко сжимая мое плечо. – Идем наверх!

Я смотрю на часы, ничего не соображая, потому что, когда я закрыла глаза, стоял ясный день, но теперь стемнело и кто-то, видимо Элли, включил свет. Для нее такая забота совершенно естественна. Я всегда думала о ней как об улучшенном варианте самой себя. Мы с ней одного роста и одинакового сложения, но она темнее меня – у нее темные волосы и глаза. А еще добрее меня; нередко даже слишком добра во вред себе. Элли проводила со мной бо́льшую часть дня. Этим утром заглянула еще и мамина сестра, тетя Джун. Полагаю, мама организовала смены, чтобы знать: я не остаюсь одна больше чем на час-другой. И скорее всего, на ее холодильнике висит расписание, где-то рядом со списком покупок на всю неделю и дневником питания, который она ведет для занятий по похудению. Моя мама очень любит разные списки.

– Наверх куда? – Я немного выпрямляюсь и замечаю стакан с водой и пузырек с пилюлями в руках Элли.

– В постель! – отрезает она с легким оттенком металла в голосе.

– Мне и здесь хорошо, – бормочу я, хотя наш диван не слишком приспособлен для сна. – И вообще еще рано. Мы можем посмотреть… – Я вяло машу рукой в сторону телевизора в углу, пытаясь вспомнить какую-нибудь мыльную оперу, и вздыхаю, раздраженная тем, что мозг не справляется с задачей. – Ну, знаешь, то, где паб, и лысые люди, и шумно…

Сестра округляет глаза и улыбается:

– Ты имеешь в виду «Жителей Ист-Энда»?

– Ну да, именно его. – Я окидываю взглядом комнату в поисках телевизионного пульта.

– Этот сериал уже закончился. И, кроме того, ты не смотрела его по крайней мере лет пять.

– Я смотрю… Там… там еще та женщина с длинными серьгами и… и Барбара Виндзор. – Я вскидываю голову.

Элли закатывает глаза:

– Обе умерли.

Бедняжки, и бедные их семьи…

Элли протягивает мне руку.

– Лидия, пора спать, – говорит она мягко, но твердо, скорее как сиделка, чем как сестра.

Мои глаза обжигает слезами.

– Вряд ли я смогу…

– Сможешь! – решительно заявляет Элли, все так же протягивая мне руку. – И что собираешься делать? Будешь всю оставшуюся жизнь спать на диване?

– А что тут плохого?

Элли садится на краешек дивана рядом со мной и берет меня за руку, положив пилюли на колени.

– Плохого – ничего, но и хорошего тоже. Ведь если бы здесь остался в одиночестве Фредди, а не ты, разве ты не желала бы ему нормально выспаться?

Я киваю. Конечно желала бы.

– Вообще-то, ты являлась бы ему до тех пор, пока бы он этого не сделал, – уточняет сестра, поглаживая мне руку.

И я чуть не задыхаюсь от слез, постоянно душащих меня со дня смерти Фредди.

Элли вытряхивает себе на ладонь ядовито-розовую пилюлю; на этикетке пузырька жирными черными буквами напечатано мое имя. Лидия Бёрд, а дальше непроизносимое название пилюль. Этим меня намерены привести в норму? Несколько недель крепкого сна и я снова буду в полном порядке?

Элли твердо смотрит мне в глаза, а по моим щекам ползут слезы при мысли о том, насколько я эмоционально и физически измотана. Или, по крайней мере, надеюсь на это, так как не думаю, что смогу выжить, если есть еще куда падать. Взяв пилюлю дрожащими пальцами, я кладу ее в рот и запиваю водой.

На пороге спальни поворачиваюсь к Элли и шепчу:

– Я должна остаться одна.

Элли отводит с моих глаз упавшие волосы.

– Ты уверена? – Ее темные глаза изучают мое лицо. – Я могу посидеть с тобой, пока ты не заснешь, если хочешь.

Я фыркаю, уставившись в пол и не смахивая слез:

– Знаю, что можешь. – Я хватаю ее руку и крепко сжимаю. – Но мне кажется, я лучше…

Не могу найти нужные слова то ли из-за пилюли, которая уже начала действовать, то ли просто потому, что подходящих слов не существует.

– Буду внизу, – кивает Элли, – если вдруг тебе понадоблюсь, ладно? Я никуда не уйду.

Мои пальцы обхватывают ручку двери. Я держу эту дверь закрытой с того самого дня, как мама поменяла постельное белье. Не хочу даже случайно увидеть свежую постель, когда иду в ванную. Я мысленно очертила здесь запретную зону, как ограждают желтой лентой место преступления.

– Это просто кровать, – шепчу я, распахивая дверь.

Передо мной нет желтой полицейской ленты, а под кроватью не прячутся чудовища. Но и Фредди Хантера там тоже нет, и это разбивает сердце.

– Просто кровать, – подтверждает Элли и гладит меня по спине. – Чтобы отдохнуть.

Она лжет. Мы обе знаем, что это нечто большее. Именно эта комната – моя и Фредди спальня – стала одной из многих причин для покупки этого дома. Просторная, днем залитая светом благодаря большим окнам с раздвижными рамами и медового цвета дощатым полом, в ясные ночи она становилась полосатой из-за лунного света и теней от рам.

Кто-то, предположительно Элли, уже включил лампу у кровати, и меня приветствовало озерцо золотистого света, хотя солнце еще не совсем скрылось. И постель уже приготовили – прямо как в отеле… Когда я закрыла за собой дверь, меня окутал аромат свежего белья. И никаких следов аромата моего парфюма, смешавшегося с запахом лосьона после бритья, которым пользовался Фредди. Никаких смятых рубашек, небрежно брошенных в кресло, или ботинок, отлетевших до самого гардероба. Все аккуратно до невозможности, будто я гостья в собственной жизни.

– Это просто кровать, – снова шепотом повторяю я, садясь на самый краешек.

Закрываю глаза, ложусь и съеживаюсь под одеялом на своей половине.

Мы проводили в этой кровати из «Савоя» слишком много времени; белые хлопковые простыни значили куда больше, чем я предполагала. Когда мое тело коснулось их, они оказались теплыми: Элли положила в кровать грелку. Моя милая сестра изгнала прохладу простыней. Моя постель, наша постель, обняла меня, как старый друг, и мне стало стыдно из-за того, что я так долго ею пренебрегала.

Я лежала на своей стороне, мое тело разваливалось, терзаясь болью потери, руки потянулись в поисках Фредди. Потом я сдвинула грелку на его сторону, согрев простыни до того, как передвинулась туда сама, и прижала ее к груди обеими руками. Я зарылась лицом в подушку и завыла, как раненый зверь, и это был звук чужой и неуправляемый.

Через какое-то время я затихла. Сердце стало биться ровнее, руки и ноги налились свинцовой тяжестью. Я согрелась, закуталась в одеяло и впервые за пятьдесят шесть дней не чувствовала себя потерянной без Фредди. Одиночество исчезло, потому как, едва я погрузилась в сон, почти ощутила тяжесть его тела, давящую на матрас, и то, как он прижимается ко мне, и почувствовала его дыхание на своей шее. Фредди Хантер, спаси меня от этой тьмы, от этих неведомых вод! Я прижала его к себе, вдохнула его и заснула мирно и глубоко.

Во сне

Пятница, 11 мая

Вам знакомы эти блаженные мгновения рассвета, моменты летнего утра, когда солнце встает раньше вас, а вы приподнимаетесь – и тут же снова падаете и засыпаете, радуясь возможности подремать еще? Я поворачиваюсь и вижу Фредди, спящего рядом со мной, и облегчение столь велико, что я могу только лежать совершенно неподвижно и стараюсь попасть в ритм его дыхания. Сейчас пятый час утра, слишком рано, чтобы вставать, потому опять закрываю глаза. Не думаю, что когда-либо еще испытывала такой абсолютный покой. Постель согрета нашими телами, золотистый полусвет перед восходом солнца наполняет спальню, слышно приглушенное птичье пение. Пожалуйста, не дайте мне потерять этот сон…

Наяву

Пятница, 11 мая

Еще до того, как открыть глаза во второй раз, я знаю, что его нет. Постель холоднее, солнце в шесть утра светит резче, щебет птиц звучит как скрип железа по стеклу. Фредди был здесь, я знаю, что был. Утыкаюсь лицом в подушку и плотно закрываю глаза, всматриваюсь в темноту за веками, чтобы снова заснуть. Если засну – я смогу найти его.

В глубине живота нарастает булькающая паника; чем упорнее я стараюсь расслабиться, тем сильнее мой мозг оживает, готовясь к предстоящему дню, полному мрачных мыслей и отчаяния, с которыми я просто не знаю, что делать. А потом сердце подпрыгивает, и этот прыжок включает сознание, и я вспоминаю: у меня есть снотворное. Розовые пилюли, предназначенные специально для того, чтобы отключить меня. Тянусь к бутылочке, которую Элли поставила на прикроватную тумбочку, и с облегчением хватаю ее обеими руками, отвинчиваю крышку и глотаю одну пилюлю.

Во сне

Пятница, 11 мая

– Лидс, с добрым утром! – Фредди переворачивается и целует меня в лоб, его рука тяжело ложится на мое плечо, и тут наш будильник сообщает, что уже семь утра. – Останемся в постели? Позвоним, скажем, что заболели…

Нечто похожее он говорит почти каждое утро, и пару минут мы оба делаем вид, что обдумываем идею.

– Приготовишь нам завтрак в постель? – бормочу я, обнимая его теплое тело и прижимаясь лицом к мягким волосам на его груди.

Его тело обладает твердостью, и я люблю это; Фредди высокий и широкоплечий… Коллеги в рекламном агентстве, где он работает, в силу стереотипов иногда недооценивают его деловые способности – он ведь сложен, как игрок в регби. Фредди же только радуется, используя это к своей выгоде. Он обожает соревноваться.

– Да, если тебе хочется позавтракать в полдень.

Прижимаясь ухом к его груди, я и слышу, и ощущаю его смех, а он гладит меня по голове.

– Звучит неплохо. – С закрытыми глазами я глубоко вдыхаю его запах.

Еще несколько минут мы лежим так, позволяя себе немножко изумительной лени, зная, что вскоре придется встать. Мы медлим, потому что эти моменты важны для нас, они отделяют нас от мира. Эти моменты – фундамент, на котором стоит наша любовь, невидимый плащ на наших плечах, когда мы выходим в свет, чтобы заниматься делами. И Фредди никогда не ответит на кокетливый взгляд потрясающей девицы на четвертой платформе, где он ждет поезда в 7:47. А я никогда не позволю Леону, баристе из кафе, куда иногда захожу на ланч, пересечь линию допустимого флирта, хотя он выглядит потрясающе, словно кинозвезда, и порой пишет на моей кофейной чашке возмутительные словечки.

Я рыдаю. Несколько секунд не понимаю почему, а потом все осознаю и жадно хватаю воздух, как человек, только что вырвавшийся на поверхность после падения в глубокую воду.

Фредди испуган. Резко приподнявшись на локте, он смотрит на меня, на его лице тревога, когда он сжимает мое плечо:

– Лидс, в чем дело?

В его голосе настойчивость, готовность помочь, успокоить, избавить от любой боли.

Горло сводит судорога, в груди горит огонь.

– Ты умер…

Я со всхлипом выдыхаю эти слова, мои глаза всматриваются в любимое лицо в поисках следов катастрофы. Но их нет, никаких намеков на фатальную травму головы, отнявшую у него жизнь. Глаза Фредди необычайно синие, настолько темные, что их можно было бы принять за карие, пока не присмотришься как следует. Иногда, для важных случаев на работе, он надевает очки в черной оправе – очки с простыми стеклами, но они создают иллюзию слабости, которой у моего жениха нет и в помине. Я сейчас смотрю в эти глаза и провожу ладонью по отросшей светлой щетине на его подбородке.

Из груди Фредди вырывается мягкий смех, в глазах вспыхивает облегчение.

– Ты просто глупышка, – произносит он, прижимая меня к себе. – Ты спишь, только и всего.

Ох, как бы мне хотелось, чтобы это оказалось правдой! Я качаю головой, и Фредди берет мою руку и прижимает к своей груди.

– Чувствуешь? Я в порядке, – настойчиво говорит он. – Чувствуешь? У меня бьется сердце.

Так оно и есть. Моя ладонь прижата достаточно крепко, чтобы ощутить биение сердца, и все равно я знаю, что на самом деле это не так. Не может быть так. Фредди накрывает мою руку своей, он уже не смеется, потому что видит, насколько я расстроена. Конечно, он не понимает. Да и как ему понять? Фредди же не настоящий. Но, боже, это совершенно не воспринимается обычным сном! Я проснулась во сне. Ощущаю тепло его тела. Вдыхаю легкий запах лосьона, исходящий от его кожи. Чувствую вкус собственных слез, когда Фредди наклоняется ко мне и нежно целует. Не могу перестать плакать; я сдерживаю дыхание, обнимая любимого, как будто он соткан из дыма и улетучится, если вдруг вздохну слишком сильно.

– Просто ночной кошмар, вот и все, – шепчет он, поглаживая меня по спине, позволяя выплакаться, ведь это единственное, что он может сделать.

Если бы только он знал, что это прямая противоположность страшному сну. Это кошмар, обрушившийся на вас, когда вы с нетерпением ждете своего жениха на день рождения, а ваша семья уже собралась около ресторана на Хай-стрит…

– Я тоскую по тебе. Я так по тебе тоскую…

Не могу сдержать дрожь, и Фредди обнимает меня, на этот раз по-настоящему крепко, и говорит, как меня любит, и что он в порядке, и мы оба в порядке…

– Ты опоздаешь на работу, – шепчет он через несколько минут.

Я лежу неподвижно, глаза закрыты, пытаюсь вспомнить ощущение его рук на своем теле, когда просыпаюсь.

– Останься, – молю я. – Останься здесь навсегда.

Его рука ложится на мой затылок, он поворачивает мою голову так, чтобы заглянуть в глаза.

– Я бы и сам хотел. – На его губах скользит нечто вроде улыбки. – Но ты знаешь, что не могу. Утром встреча с кофейными королями.

– Кофейные короли?

Фредди вскидывает брови:

– Кофейная фирма! Помнишь, я тебе рассказывал? Они всегда приходят на встречи в бейсболках и футболках с изображением зеленых светящихся кофейных зерен.

– И как только я могла забыть, – говорю я, хотя все равно не понимаю, о ком речь.

Фредди отодвигается от меня, целует в щеку:

– Останься здесь. – (В его глазах я читаю заботу.) – Ты никогда не берешь выходных. Возьми сегодня, ладно? Принесу тебе чай.

Я не спорю. Хотя и не была на работе уже пятьдесят шесть дней.

Моя жизнь тесно сплелась с жизнью Фредди Хантера с того момента, когда он в первый раз поцеловал меня одним летним днем и сразу впечатался в мою ДНК. Это уже давно назревало между нами, накапливая давление, как пар в котле паровоза. Он всегда сидел рядом со мной в школьной столовой и таскал мне мороженое, а в классе мы постоянно подшучивали друг над другом. Фредди стал возвращаться домой той же дорогой, что и мы с Джоной, хотя ему нужно было в другую сторону, и постоянно придумывал для этого какие-то нелепые предлоги: якобы ему нужно что-то купить для мамы или навестить бабушку. Когда же Джона слег на неделю или две с ветрянкой, у меня не осталось шансов. До сих пор тоскливо щекочет в животе, когда я об этом думаю. Фредди подарил мне пластиковое кольцо из желтых цветочков вроде тех, которые кладут в рождественские хлопушки, а потом поцеловал, когда мы сидели у соседского дома.

– А твоя бабуля не будет беспокоиться? – уточнила я после пяти самых волнующих минут моей жизни.

– Вряд ли. Она живет в Борнмуте, – ответил он, и мы оба расхохотались, потому что до Борнмута было миль сто, не меньше.

Вот так и случилось, что я навсегда стала девушкой Фредди Хантера. На следующий день он положил мне в сумку плитку шоколада – вместе с запиской, что проводит меня домой. Будь это кто другой, я бы восприняла это как давление, однако мое нежное сердце подростка увидело лишь волнующую определенность.

И сейчас я наблюдала за тем, как Фредди целенаправленно шагает в ванную и попутно прихватывает с вешалки чистую белую рубашку.

– Могу ошибаться, но, думаю, это в сумке, – бросает он в трубку, отвечая на служебный звонок.

Он прижимает мобильник подбородком к плечу, доставая из ящика комода свежее белье. Я наблюдаю за его повседневными движениями, улыбаюсь ему в ответ дрожащими губами, когда он смотрит на меня, давая взглядом понять, что ему хочется отвязаться от телефонного собеседника.

Фредди исчезает в ванной, а я сажусь в постели и отбрасываю одеяло, когда слышу шум воды.

– Что со мной происходит? – шепчу я, спуская ноги на пол, как какой-нибудь пациент в больнице после операции на открытом сердце.

Потому что я чувствую именно это. Словно кто-то вскрыл мне грудь и массировал сердце, заставляя его вновь забиться.

– Это нереально. Я не верю в магию. – До боли прикусываю нижнюю губу и чувствую металлический вкус крови.

Фредди появляется из ванной в облаке пара, застегивая рубашку и заправляя ее в брюки.

– Лучше мне поспешить. – Он снова берет телефон. – Чай заваришь? Если потороплюсь, успею на поезд.

Мы выбрали этот дом в городе как раз ради таких случаев: когда опаздывали по утрам, Фредди радовался, что станция – прямо за углом. Его работа в городском центре Бирмингема требовала много времени, так что чем меньше он тратил его на дорогу, тем лучше. Мои собственные ежедневные поездки куда короче: десять минут – и я на автомобильной парковке у офиса.

Я любила наш дом. Он напоминал мне что-то из детских книжек. Считалось, что он самый старый в городе. Дом, наполовину деревянный, наполовину кирпичный, приютился в конце Хай-стрит. Вообще на хаотичной Хай-стрит много похожих строений; наш маленький городок в Шропшире очень древний, и он отчаянно гордится тем, что его история восходит ко дням Вильгельма Завоевателя. О том, что значит вырасти в таком городке, можно долго говорить. Многие семьи жили здесь из поколения в поколение, от колыбели до могилы. Конечно, подобный образ жизни не для всех: далеко не каждый хочет, чтобы соседи всё знали о нем, но в этом есть также и красота, и уют. Особенно когда кто-то попадает в беду.

Дом привлек нас не только расположением. Мы осматривали его в выходной, ранним весенним утром, и солнце как раз поднялось на идеальную высоту для того, чтобы показать нам медового цвета камень и глубокое окно эркера. Мы оценили террасу, и даже странная планировка дома нас не отпугнула. Здесь не было ни одной прямой стены или двери, что лишь добавляет очарования, доказывала я каждый раз, когда Фредди стукался лбом о низкую притолоку кухонной двери. Мне нравилось думать, что этот дом всеми своими облезшими досками и уютным беспорядком похож на коттедж Кейт из фильма «Отпуск по обмену». Именно этот образ я старательно поддерживала, отыскивая всякую всячину на гаражных распродажах и блошиных рынках. Периодически Фредди пытался обуздать меня, поскольку предпочитал вещи более современные. Однако эту битву он всегда проигрывал: мой сорочий глаз обожал симпатичные вещицы и выхватывал их в любой мешанине.

Пару дней назад, когда я заставила себя одеться и дойти до винного магазина, чтобы пополнить запасы алкоголя, я вдруг поняла, что не хочу возвращаться домой. Я впервые почувствовала такое с того самого утра, когда мы получили ключи. От моего сердца откололся еще один кусочек при осознании того, что это здание больше не мой дом. Я никогда бы и не подумала о том, чтобы продать его, но в тот момент словно отдалась течению, пошла в противоположном направлении и дважды обогнула детскую игровую площадку, прежде чем смогла пойти в сторону дома. А потом, как ни странно, едва очутившись внутри, утратила желание выходить снова. Я сплошное противоречие, нечего и удивляться, что мои родные жутко беспокоятся обо мне.

Это был наш дом, а теперь он стал моим, хотя мало было радости в том, чтобы в двадцать восемь лет освободиться от ипотеки, если при этом я осталась и без Фредди тоже. В свое время по совету нашего финансового консультанта мы оформили при покупке дома совместный полис страхования жизни. Мысль о том, что с кем-то из нас может что-то случиться до того, как мы расплатимся за дом, выглядела смехотворной. Просто нам очень нравилось считать себя предусмотрительными.

Я постаралась выбросить из головы эти мысли, потому что почувствовала: я снова близка к слезам. Фредди вопросительно смотрит на меня.

– Ну, теперь ты как? В порядке? – Он берет меня пальцами за подбородок и поглаживает щеку.

Я киваю и поворачиваю голову так, чтобы прижаться губами к его ладони, а он целует меня в макушку.

– Ты моя девочка, – шепчет он. – Я люблю тебя.

А мне захотелось, пусть даже это выглядело бы недостойно, вцепиться в него, умолять не покидать меня снова, но я не стала этого делать. Если это мои последние воспоминания о нем, я хотела бы запечатать их в своем сердце навсегда. Так что я встаю, берусь за лацканы его пиджака и заглядываю в его прекрасные, такие знакомые синие глаза.

– Фредди Хантер, ты – любовь всей моей жизни. – Я стараюсь произнести эти слова отчетливо и убедительно.

Он целует меня:

– Я тебя люблю больше, чем Киру Найтли.

Фредди мягко смеется, это ведь наша шутка. Мы выбрали для себя любимых актеров.

– О, так сильно? – Я округляю глаза, потому что мы всегда начинали с этого и двигались дальше; в случае Фредди это была Кира, в моем – Райан Рейнолдс.

– Именно так.

Выходя из спальни, он посылает мне воздушный поцелуй.

Внутри меня опять вскипает паника, обжигающая и желчная, и я впиваюсь пальцами ног в доски пола, чтобы удержаться на месте и не побежать следом за ним. Слышу его шаги на лестнице, стук закрывшейся парадной двери и тут же спешу к окну спальни, чтобы увидеть, как он почти бежит к углу улицы. С запозданием открываю окно, сражаясь со старыми задвижками, зову его, хотя и знаю, что он меня не услышит. Зачем я его отпустила? Что, если никогда больше его не найду? Ногти впиваются в подоконник, взгляд не отрывается от спины Фредди. Я почти ожидаю, что он растает, но этого не происходит. Он просто поворачивает за угол и теряется во внешнем мире, спеша на встречу с каким-то корпоративным кофейным клиентом, к девушке на четвертой платформе, во все те места, где я не могу быть.

Наяву

Пятница, 11 мая

Лицо у меня мокрое, во рту пересохло. Ощущаю нечто вроде вкуса крови. Хватаю телефон, смотрюсь в него, как в зеркало, обнаруживаю, что отчаянно искусала нижнюю губу. На ней даже остались отпечатки зубов, она распухла, как будто мне неудачно вкололи ботокс. В общем, я не в лучшем виде. Фредди, без сомнения, счел бы меня похожей на смешную рыбу-пузырь.

Фредди. Я закрываю глаза, ошеломленная гиперреализмом собственного сна, или что уж там это было. Я могу лишь сравнить это вот с чем: зайдя в магазин электротоваров, вы вдруг видите новейший, самый навороченный телевизор, из тех, за которые отдают целое состояние. Цвета у него ярче, изображение резче, звук чище. Это бриллиант технологии, это будто смотреть кино в супершироком формате. Нет. Это словно попасть в фильм. Все слишком реально, чтобы быть ненастоящим. Фредди был жив, и он принимал душ, и опаздывал на работу, и в очередной раз повторил шутку о Кире Найтли.

Напрягаю мозг, пытаясь выудить из памяти какое-нибудь упоминание о кофейном клиенте, вспомнить, что говорил о нем Фредди до того, как умер. Уверена, что такого не было; выглядит так, словно Фредди последние пятьдесят семь дней жил за какой-то завесой, продолжая ежедневные дела, не замечаемый остальным миром.

Меня снова одолевает желание попытаться заснуть, вернуться и найти Фредди, вернуться к той жизни, в которой его сердце продолжает биться, но в том мире он уже ускользнул на встречу, блеснув запонками и улыбкой. И как это ни странно для человека, который накануне не желал ложиться в кровать, я сейчас чувствую полное нежелание вставать. Мне требуется добрых пятнадцать минут, чтобы убедить себя в самой возможности покинуть спальню. Хотя особого выбора у меня нет. Сегодня суббота, а это значит, что скоро придет Элли.

Наяву

Суббота, 12 мая

– Мне снился Фредди. – Я сжимаю чашку с кофе обеими руками, скорее для утешения, чем для тепла.

Элли медленно кивает.

– Мне он тоже то и дело снится, – говорит она, размешивая сахар в своей чашке.

Меня передергивает от разочарования. То, что произошло со мной, слишком интимно для подобного разговора.

– Я скорее удивилась бы, если бы он тебе не снился.

– Вот как? – Я пристально смотрю на нее, желая, чтобы сестра подняла голову и сосредоточилась, потому что это очень важно. – Но со мной это в первый раз случилось.

Элли смотрит на кухонные часы:

– Ты готова?

Мы собираемся на завтрак к маме. Делаем это почти каждое субботнее утро, перед тем как я отправляюсь на могилу Фредди.

Думаю, это мамин способ добавить смысла в мой уик-энд.

Элли делает вид, что не замечает моих непричесанных волос и вчерашней футболки. Это одна из футболок Фредди. И волосы распущены тоже для него; ему нравилось, что они длинные, потому я уже несколько лет их не подстригала. Они, конечно, не доросли до ягодиц, но постепенно стали одной из моих особенных черт. Лидия, подруга Фредди, блондинка с длинными волосами…

Будь это вчера, я, наверное, накинула бы джинсовую куртку и стянула бы волосы резинкой, прямо так, как они есть, спутанные, и сочла бы, что готова к выходу. Но сейчас было не вчера. И если прошлая ночь меня чему-то научила, так это тому, что я жива, а живые люди должны быть, по крайней мере, чистыми. Даже Фредди, который в строгом смысле слова не был живым, принимал душ.

– Дашь мне десять минут? – Я изображаю нечто вроде улыбки. – Думаю, пора мне слегка воспользоваться косметикой. Не дотрагивалась до косметички со дня похорон.

Элли смотрит на меня несколько растерянно. Похоже, я удивила ее.

– Ну, мне не хотелось этого говорить, но ты в последнее время выглядела немножко дерьмово, – сообщает она нарочито беспечным тоном.

От ее шутки у меня внутри что-то дергается, поскольку мы всегда были близки, как… ну, не знаю, как две горошины в стручке? Едва ли это подходит, ведь внешне мы не особо похожи. «Близки, как сестры» тоже не вполне подходит – уж слишком много негативных примеров. Вот у моей коллеги Джулии есть старшая сестра Сьюзан. Так вот, эта самая Джулия вообще отказывается признавать генетическое родство с ней, потому что Сьюзан – настоящая корова.

Или вот другой пример – Алиса и Элен, однояйцевые близнецы. Мы вместе учились в школе. Девочки носили одинаковую одежду и заканчивали друг за друга предложения, но готовы были толкнуть друг друга под автобус, чтобы заполучить место капитана команды баскетбола для девочек.

А мы с Элли… мы – Моника и Рэйчел из сериала «Друзья». Кэрри и Миранда из «Секса в большом городе». Мы всегда громче всех болели друг за друга на соревнованиях и подставляли плечо, чтобы поплакать, но только теперь я заметила, насколько отдалилась от нее. Знаю, что она не обиделась на меня и не будет винить, но, должно быть, ей приходится трудно. Можно сказать, Элли почти потеряла меня точно так же, как я потеряла Фредди. Я мысленно сделала для себя заметку: однажды, когда мне станет лучше, обязательно расскажу ей, как в самые темные дни она оставалась для меня единственным светом.

– Дай мне минутку! – Я отталкиваю стул, и тот скрипит ножками по деревянному полу.

– А я пока еще чашечку себе налью.

Я оставляю Элли в кухне, успокоенная звуком льющейся из крана воды и звяканьем посуды в буфете. Сестра всегда была здесь частым и желанным гостем. Но имейте в виду – не таким частым, как Джона Джонс, уж он-то почти все свое время проводил в нашем доме с Фредди. Даже засыпал на нашем диване, убаюканный каким-нибудь позабытым всеми фильмом. А то и вовсе за поеданием пиццы прямо из коробки: они с Фредди талантами Джейми Оливера[1] не отличались. Я никогда не говорила об этом Фредди, но иной раз чувствовала, что Джона будто негодует из-за того, что ему приходится делить со мной своего лучшего друга. Впрочем, я всегда считала тройку странным числом.

– Дэвида сегодня нет?

Мама смотрит мимо нас, открыв парадную дверь. Иногда я думаю, что мужа Элли Дэвида она любит даже больше, чем сестру или меня. Но она так же относилась и к Фредди. Возможно, она наслаждается, по-матерински хлопоча вокруг мужчин.

– Нет, извини, сегодня только мы, – отвечает Элли без малейшего сожаления.

Мама театрально вздыхает:

– Я собиралась попросить его сменить термопредохранитель в моем фене, он опять сгорел. Теперь придется тебе самой это сделать.

Элли ловит мой взгляд за маминой спиной, и я точно знаю, что она думает. Дэвид был совершенно беспомощен, когда дело касалось ремонта или починки. И если у них собиралась рухнуть какая-нибудь полка, или нужно было сделать ремонт в одной из комнат, или хотя бы сменить где-то предохранитель, этим занималась только Элли. Но наша мать упорно цеплялась за патриархальное убеждение, что Дэвид, как единственный мужчина в семье, сумеет сделать любую мужскую работу. Кстати, мама могла и сама прекрасно сменить предохранитель: она вырастила нас одна, и ничего, мы живы. Похоже, мама просто думает, что, если будет обращаться к Дэвиду за помощью, это повысит его самооценку. Несчастный Дэвид в свою очередь смотрел на нас с Элли полными ужаса глазами, беззвучно моля о помощи. Он даже на стремянку не мог подняться, не покрывшись по́том с головы до ног. Несколько недель назад мне пришлось отвлекать маму, удерживая ее в кухне, пока Дэвид держал у наружной стены лестницу для Элли, которая чистила водосточные желоба. Это была наша общая игра: настоящим семейным мастером на все руки считался Фредди, а в его отсутствие Дэвида против его воли повысили до должности домашнего спасителя.

– Я готовлю омлет с сыром и луком, – сообщила мама, когда мы направились следом за ней по коридору. – Хочу испытать новое приобретение. – Она машет в нашу сторону ярко-розовой сковородкой. – Я и тете Джун такую купила, она сама никогда не доставляет себе такого удовольствия.

– Опять телемагазин? – уточняет Элли, бросая свою сумку на кухонный стол.

Мама пожимает плечами:

– Ну, случайно включила. Ты ведь знаешь, обычно я не покупаю по телевизору, но ведущая Кэтрин Магьяр оказалась весьма убедительна, к тому же у моей старой сковороды как раз отвалилась ручка, так что это, похоже, была судьба.

Я прикусила распухшую губу, а Элли отвела взгляд. Мы обе знали, что мамин кухонный шкаф битком набит совершенно ненужными вещами из тех, что рекламировала супергламурная Кэтрин Магьяр, внушая, что они произведут настоящую революцию в вашей жизни.

– Хочешь, я нарежу лук? – предлагаю я.

Мама качает головой:

– Я уже все сделала. Он в мини-чоппере.

Я киваю, замечая измельчитель на кухонной стойке. Даже не спрашиваю, заказала ли она его в телемагазине, – разумеется, так и есть. Скорее всего, он куплен заодно с механической теркой для сыра, которую мама использовала для чеддера.

Вместо того я варю кофе, к счастью, без помощи излишне сложных приспособлений.

– Ты попробовала те пилюли? – спрашивает мама, разбивая в миску яйца.

Я киваю, задохнувшись при воспоминании о Фредди.

Она роется в куче кухонных штучек, пока не находит веничек.

– И?..

– Действуют. – Я пожимаю плечами. – Спала как убитая.

– В кровати?

Я вздыхаю, а Элли коротко улыбается мне:

– Именно в ней.

От облегчения морщинки на лбу мамы разглаживаются, она начинает взбивать яйца.

– Это хорошо. Значит, больше никаких ночевок на диване, да? Это тебе не на пользу.

– Нет, обещаю.

Элли накрывает на стол. Три прибора. Наша семья увеличилась было до пяти, а теперь снова сократилась до четырех, но в чистом виде она всегда состояла из троих: мамы, Элли и меня. Мы с сестрой выросли без отца: он ушел за пять дней до моего первого дня рождения и мама так его и не простила. Элли была малышкой, а я грудничком, и отец решил, что жизнь с тремя женщинами не для него. Он перебрался в Корнуолл, чтобы заниматься серфингом. Такой уж человек. Каждые несколько лет сообщал, где находится, и раз или два даже без предупреждения появлялся на пороге нашего дома, когда мы с Элли еще учились в школе. Он неплохой человек, просто слишком ветреный. Приятно было знать, что отец где-то существует, но я в своей жизни совершенно в нем не нуждалась.

– Подумываю о том, чтобы купить новый кухонный стол. – Мама ставит перед нами тарелки и садится.

Мы с Элли вытаращились на нее.

– Нет, не надо! – восклицаю я.

– Невозможно! – вторит Элли.

Мама возводит взгляд к потолку; она явно ожидала сопротивления новой идее.

– Девочки, да этот скоро развалится!

Мы всю жизнь сидели за этим потертым деревянным столом, всегда на одних и тех же местах. Он видел наши завтраки перед школой, наш любимый бекон по выходным и сэндвичи со свеклой. Мама, вообще-то говоря, человек привычки; ее дом не слишком изменился за все эти годы, и мы с Элли верили, что он и впредь останется более или менее таким же. А если подумать, мы точно так же относились и к маме: она, сколько я помнила, всегда ходила с одной и той же прической… Мы с Элли унаследовали ее лицо в форме сердечка. У нас были одинаковые ямочки на щеках, как будто кто-то нажимал пальцем на наши щеки, когда мы смеялись. Мама была нашей защитной сеткой, а этот дом – нашим убежищем.

– Мы же за этим столом готовили уроки! – Элли прижимает к столу ладонь.

– И каждое Рождество собирались за ним!

– Но он весь изрисован, – делает новую попытку мама.

– Да, – соглашается Элли. – Нашими именами, еще с тех пор, как мне было пять лет.

Она буквально вдавила в столешницу эти имена синей шариковой ручкой, сразу после того, как выучила буквы. И была жутко горда этим и просто не могла дождаться, когда же мама увидит, что она сделала. Имена до сих пор красовались на столешнице, детские буквы прикрывали столовые салфетки. Барбара. Элли. Лидия. И после каждого – кривая маленькая птичка.

– Может, хочешь забрать его себе? – Мама смотрит на Элли, у которой пугающе аккуратный дом, где все подходит друг к другу или дополняет одно другое, и в нем нет абсолютно ничего потрепанного или испорченного.

– Его место здесь, – твердо отвечает Элли.

Мама смотрит на меня:

– Лидия?

– Ты же знаешь, у меня нет места. Ну пожалуйста, оставь его! Это же часть семьи!

Мама вздыхает, сдаваясь. Я вижу, она знает: это действительно так, и сомневаюсь, что она и в самом деле хочет избавиться от стола.

– Ну, может быть…

– Какой вкусный омлет! – меняет тему Элли.

Тут меня осеняет некая мысль.

– А что, Кэтрин Магьяр рекламирует новый обеденный стол?

Мама тянется за своим кофе и поглаживает стол, как старого друга:

– Я отменю заказ.

Как бы ни была хороша Кэтрин Магьяр, у нее нет ни единого шанса против семьи Бёрд.

Я смотрю на могилу Фредди, на букет обернутых целлофаном роз у основания надгробного камня – он ослепительно-ярок рядом с увядшими маргаритками и полевыми цветами, которые я сама положила на прошлой неделе. Кто-то другой побывал здесь. Коллега или, возможно, Мэгги, мать Фредди, хотя она и не приходит так часто – для нее это слишком тяжело. Он был ее единственным обожаемым ребенком, настолько любимым, что ей стоило немалых трудов включить и меня в свой круг любви. Она не ревновала, здесь крылось нечто большее, чем желание единолично обладать Фредди. Мы пару раз встречались после смерти Фредди, но я не уверена, что это пошло кому-то из нас на пользу. Она по-своему переживает потерю, и я не имею к этому никакого отношения.

Я не заплакала, чем сама себя удивила. Ценю то, что у меня есть место, куда могу прийти и поговорить с Фредди. Снова смотрю на розы, когда кладу свежие цветы, купленные по пути. Это фрезии и какие-то интересные серебристо-зеленые листья… Ничего столь броского, как розы. Розы – это для Дня святого Валентина, романтический выбор возлюбленного, лишенного воображения. В одном ряду с плюшевыми медведями. Наша с Фредди любовь была на расстоянии вселенной от открыток с готовыми надписями и светящихся сердечек. Она была огромной и настоящей, и теперь я чувствую себя как половина человека, будто художник стер с листа половину меня.

– Фредди, кто это тебя навещал? – спрашиваю я, кладя на траву свой букет и бросая к ногам сумку.

Есть что-то невероятно депрессивное в том, чтобы держать в багажнике машины сумку с набором вещей для кладбища, вам не кажется? Бутылка с проточной водой, ножницы, чтобы подрезать стебли цветов до нужной длины, лоскуты для протирки камня… ну, всякие подобные предметы.

Когда я только начала сюда ходить, то мысленно проговаривала то, что собиралась сказать на могиле. Но ничего не получалось. Так что теперь я просто сижу молча, закрыв глаза и воображая, что нахожусь в каком-то совершенно другом месте. Я придумывала для нас самые разные места. Вот я дома, на диване, лежу, пристроив ноги на коленях Фредди. А вот рядом с ним в шезлонге в Турции – мы опрометчиво поселились в битком набитом на выходные отвратительном отеле, существующем лишь за счет бесконечного количества бесплатной выпивки. Или мы сидим напротив друг друга в маленьком темном кафе Шейлы, за углом от нашего дома, том самом, куда обычно отправлялись после бурной ночи за сэндвичами с беконом и для меня еще – со свеклой, это был мой постоянный заказ. Мне не понадобилось и двух секунд, чтобы решить, куда мы пойдем сегодня. Мы были в нашей большой теплой кровати из «Савоя», смотрели друг на друга, лежа на подушках, натянув на плечи одеяло.

– Привет, – говорю я, и мои глаза медленно закрываются, на губах блуждает улыбка. – Это опять я.

Благодаря тому, что случилось прошлой ночью, я без труда рисую лицо любимого. Его пальцы переплетены с моими, теплые и сильные, и в моей голове он усмехается и шепчет:

– Уже вернулась? А ты нетерпелива.

Я слегка сержусь.

– Не могу сказать, как рада снова тебя видеть, – говорю я чуть слышным шепотом. – Я так по тебе тосковала!

Он тянется ко мне и гладит мою щеку:

– Я тоже по тебе тосковал.

И потом мы несколько минут не произносим ни слова. Я просто смотрю на него, а он вглядывается в меня так задумчиво, как никогда прежде.

– И какие у тебя новости? – наконец спрашивает он, наматывая на палец прядь моих волос.

– Вообще-то, почти никаких, – отвечаю я, и это правда, ведь все эти дни я едва ли выходила из дому. – Сегодня с Элли завтракали у мамы. Омлет с луком и сыром, потому что мама хотела испытать новую сковородку, купленную в телемагазине. – Немного молчу, потом продолжаю: – Тетя Джун и дядя Боб берут уроки стрельбы из лука.

Фредди находил регулярную смену их увлечений забавной: они, похоже, записывались на любые курсы для взрослых независимо от того, имелись ли у них способности к очередному занятию. Но дядя и тетя всегда были в хорошем настроении, настоящая соль земли, и Джун очень поддерживала маму после смерти Фредди. Подозреваю, что она так старалась для того, чтобы та могла поддерживать меня. Я восхищалась тетей Джун, она пугающе походила на маму. Обе одинаково заразительно смеялись, так, что никто вокруг тоже не мог удержаться от смеха.

– Доун и Джулия, с работы, заходили несколько дней назад, принесли открытку и виноград. Виноград! Как будто я больная. – Я слышу легкое презрение в своем голосе, и мне становится не по себе. – Впрочем, с их стороны это было замечательно, я сейчас не лучшая компания. – Умолкаю на время, потом тихо смеюсь. – Я даже и не люблю этот чертов виноград! – Не открывая глаз, я делюсь с Фредди и другими новостями. – Элли нашла новую работу, – сообщаю я, вспоминая великую новость сестры. – Она будет теперь одним из менеджеров в том модном отеле в городе. Куча бесплатной выпечки или чего-то подобного.

Что еще я могу ему сказать? В моей повседневной жизни так мало перемен. Он, наверное, хотел бы услышать что-нибудь о спорте – о футболе или регби, – но я в этом не разбираюсь.

– Пару дней назад доктор выписал мне какие-то новые пилюли, – говорю я почти робко, потому что у Фредди на этот счет пунктик; он никогда не принимал никаких таблеток. – Просто чтобы помочь мне заснуть. Мама настояла, ты ведь знаешь, как она это умеет.

Понимаю, что нет ничего постыдного в том, чтобы нуждаться в помощи, но пусть он лучше гордится тем, как я со всем справляюсь. В моей голове Фредди спрашивает, помогли ли пилюли, и я неуверенно улыбаюсь.

– Не думаю, что дело в них… Я совсем не ложилась в нашу кровать до прошлой ночи.

– И как она тебе?

– Я так боялась заснуть, – выдыхаю я, и сердце начинает биться сильнее. – Я же не знала, что встречусь с тобой. – Я глупо хихикаю. – Сегодня себя совсем по-другому чувствую, – говорю я очень тихо, хотя вокруг нет никого, кто мог бы меня услышать. – Каждый день после той катастрофы был таким… словно я двигаюсь в сером тумане или в чем-то похожем, но сегодня в нем появился свет. Это как… не знаю… – Я пожимаю плечами и оглядываюсь по сторонам в поисках подходящего образа. – Как будто ты зажег для меня факел во всей этой путанице где-то далеко-далеко, и я взяла себя в руки, чтобы идти дальше по лабиринту. Найти тебя. Что мы делаем прямо сейчас там, где ты находишься? – Я посмотрела на свои часы. – Середина дня, суббота. Можно не сомневаться, ты собираешься на футбол с Джоной.

Боже, я готова укорять умершего! Но это потому, что иногда, думая о Джоне и о быстро исчезающем шраме на его лбу, я вскипаю от чувства несправедливости. Фредди должен был вернуться прямиком домой, на мой день рождения, а не заезжать за Джоной. Моя рациональная часть постоянно твердит, что это отвратительно – возлагать на Джону хотя бы долю вины, но иногда, поздно ночью, я не могу прогнать такие мысли. И я старательно избегаю Джону после похорон; не отвечаю на его сообщения, не перезваниваю, пропуская его звонки.

– Не будь к нему так сурова, – просит Фредди.

Я вздыхаю: легко ему говорить!

– Знаю, знаю… Это просто… – Я открываю пакет с ветошью. Обсуждать это слишком тяжело. – Просто иногда гадаю, что если бы ты хоть раз предоставил ему добираться самому…

В приступе раздражения я протираю надгробный камень слишком энергично, произнося последние слова лишь мысленно.

– Он был моим лучшим другом, – напоминает Фредди. – И твоим самым старым другом, помнишь?

Бросаю увядшие цветы в мешок для мусора, ломая хрупкие стебли дрожащей рукой.

– Конечно помню!

С Джоной я ведь была знакома даже дольше, чем с Фредди.

– Но все меняется. И люди меняются.

– Джона не меняется.

А я не говорю ему, что он не прав, хотя это так. В Джоне в день того несчастья погас свет, и я не уверена, что он когда-либо найдет способ снова его зажечь. Я вздыхаю и смотрю на небо, понимая, что своим нежеланием общаться лишь увеличиваю ношу Джоны и чувствую себя из-за этого гадко.

– Я попытаюсь, ладно? Когда в следующий раз я увижу его, то попытаюсь.

Это нечто вроде не слишком трудной сделки: знаю ведь, что на Джону натыкаюсь не особо часто.

– Наверное, мне пора уходить. – Я собираю все барахло в сумку и неосознанно всматриваюсь в золотые буквы имени Фредди.

Фредди Хантер. Его матушка хотела написать «Фредерик». Из-за этого мы едва не поссорились. Я стояла на своем. Он терпеть не мог, когда его называли Фредериком, и я просто не могла допустить, чтобы это имя было навсегда высечено на его могильном камне.

Медлю возле могилы, готовая и не готовая уйти. Это самая тяжелая часть визитов сюда: уход. Стараюсь не слишком много об этом думать. О том, что в реальности осталось от Фредди там, под землей. И случались моменты – в самые мрачные ночи сразу после похорон, – когда я всерьез подумывала о том, чтобы пробраться на кладбище и скрести землю до тех пор, пока пальцы не сомкнутся на скромной черной урне, содержащей всю мою жизнь вместе с Фредди. Чертовски хорошо, что мы не захоронили тело Фредди! Я совсем не уверена, что сумела бы остановить себя от того, чтобы не взять фонарь и лопату и не закопаться в темную землю рядом с ним.

Тяжело вздыхаю и наконец встаю, отдирая влажный пластиковый пакет от своих джинсов, а потом целую кончики пальцев и молча прижимаю их к камню.

– Надеюсь, увидимся позже, – шепчу я, скрещивая пальцы на обеих руках, поворачиваюсь и иду к автомобильной парковке.

Я бросаю мешок для мусора в контейнер, захлопываю крышку и одновременно вздрагиваю от вибрации моего телефона в заднем кармане джинсов. На дисплее вспыхивает имя Элли.

Забежишь со мной в «Принца»? Я уже на месте, нервничаю из-за новой работы! Уверена, ты сможешь выпить немножко со мной!

Я удивленно смотрю на сообщение, не представляя, что ответить. Я не заглядывала в наш местный паб со дня похорон Фредди. Конечно, сестра это знает; за последние недели я не раз отвергала подобные предложения. И дело не только в пабе; я не желала вообще никуда идти. Потом обдумываю утренние события; Элли, скорее всего, учла тот факт, что я причесала волосы и слегка подкрасилась, и восприняла это как знак моего продвижения от раскаленного, обжигающего горя к следующей стадии, какой бы она ни была. Не знаю, как это назвать; может, темно-серое горе? У психологов есть названия для каждого этапа, но сама я представляю их в цвете. Гневный красный. Бесконечно-черный. А здесь и сейчас – глубочайший серый, насколько видит глаз. Раздумываю над просьбой Элли. Могу я пойти в паб? Других планов у меня нет. Моя суббота – чистый лист, и я понимаю, как взволнована сестра из-за новой работы. Она так много времени посвятила мне после несчастья… Наверное, имеет смысл вернуть ей частицу. Не давая себе времени отказаться, я быстро пишу:

Хорошо. Увидимся в десять.

Когда я вхожу в паб, мне кажется, что все смотрят на меня, как в одном из тех салунов Дикого Запада, где все замирают, если распахивается дверь, и таращатся на незнакомца, осмелившегося вторгнуться в их прибежище. Конечно, это преувеличение, учитывая, что в баре меньше двадцати человек и половина из них – пенсионеры с кружками легкого пива, следящие за игрой в снукер на экране маленького телевизора в дальнем углу.

«Принц Уэльский» – почтенный паб, в нем, как и полагается, имеются зеленые и коричневые ковры и картонные подставки под кружки в стиле 1970-х годов. Никакого сложного меню нет и в помине. Рон за барной стойкой время от времени выставляет хрустящие рогалики с сыром и маринованный лук, если вам повезет. Но это наш родной бар, прямо за углом от дома, здесь не толпятся хипстеры, и именно поэтому его любят местные. Я никогда до сего дня не волновалась, переступая его порог. А сейчас вот нервничаю до тошноты и чувствую себя невероятно одинокой, когда оглядываю зал в поисках сестры.

Замечаю ее раньше, чем она видит меня. Элли стоит вместе с Дэвидом и еще какими-то людьми у игрового автомата, боком ко мне, и держит в руке винный бокал, слушая незнакомого парня. Я тяжело сглатываю, узнав приятелей Фредди, тех, с кем мы вместе ходили в школу, парней, которые всегда были где-то на периферии моей жизни. Дэвид меня видит и подталкивает Элли.

Сестра мгновенно оказывается рядом со мной, ее рука скользит в мою ладонь.

– Хорошая девочка! – восклицает она.

Скажи так кто-нибудь другой, могло бы прозвучать снисходительно, но только не в устах Элли, потому что я знаю: она понимает, каким трудом мне это далось. И еще сестра попросту соскучилась по всему тому, что мы привыкли делать вместе.

– Пойдем выпьем.

Она сжимает мои пальцы, это легкий жест, который я вполне одобряю, и мы направляемся к стойке.

Стараюсь не переводить взгляд на группу у игрового автомата, хотя и знаю, что все они смотрят в мою сторону. По правде говоря, я избегала походов в те места, где люди знали Фредди, потому что не в силах была отвечать на вопросы о том, как я справляюсь, или слушать об их собственном потрясении и горе. Эгоистично ли это с моей стороны? Но я просто не в состоянии собрать достаточно эмоциональных сил для подобных бесед.

Рон, владелец паба, улыбается Элли и тянется за новым бокалом:

– Повторить?

Она косится на меня, и через несколько секунд Рон соображает, что я – подруга Фредди. Нечто вроде паники на мгновение вспыхивает в его глазах, но он тут же берет себя в руки.

Элли кивает и поворачивается ко мне:

– Лидия?

На мгновение мне кажется, что я впервые в жизни очутилась в пабе, смущенная и вспыхнувшая жаром, мне снова семнадцать, но я делаю вид, что достаточно взрослая для выпивки. Мой взгляд скользит по бутылкам слишком быстро, а сердце начинает биться сильнее.

– Бокал вина? – предлагает Рон.

Он уже достает второй бокал с полки над головой, а я только и могу, что благодарно кивнуть. Рон не спрашивает, чего я хочу, просто ставит передо мной большой бокал чего-то прохладного и светлого, на мгновение касается моей руки и одаряет Элли яростным взглядом, когда та тянется за деньгами.

– За счет заведения, – произносит он ворчливо, почти рычит.

И тут же берет тряпку и начинает протирать стойку, изо всех сил изображая безразличие.

Я смотрю на Элли и вижу, что та слегка поражена его жестом. У меня уже слезы на глаза навернулись, а Род рискует протереть в стойке дыру. Беру свой бокал с кривой улыбкой и направляюсь к столику в углу. Элли на миг подходит к Дэвиду и компании у игрового автомата, а я отпиваю глоток вина и смотрю на них. Все как обычно. Деккерс и компания, пьют пиво перед трансляцией футбольного матча. Деккерс – старый друг Фредди. И Даффи, бухгалтер, тоже здесь, его светло-голубая рубашка выглядит слишком официальной для субботы. И Радж, парень, с которым мы вместе ходили в школу и который теперь владеет строительной фирмой, кажется. И еще кое-кто. А-а, Торчун! Только не спрашивайте, почему его прозвали Торчуном. Не знаю и знать не хочу. Он стучит по клавишам автомата. И еще здесь Стью, он, как мне кажется, основную часть своей жизни проводит в спортивном зале. Я не смотрю в глаза ни одному из них и уверена, что они лишь благодарны мне за это. Смерть – самый верный путь к тому, чтобы стать полным социальным изгоем.

– Бесплатная выпивка, – говорит Элли, садясь за маленький круглый столик рядом со мной. – Такое впервые.

Так и есть. В эти дни все кажется происходящим впервые. Я впервые жарю бекон без Фредди, ем прямо со сковородки, не кладя на хлеб. Впервые сплю одна в нашей кровати. Впервые пришла в паб как подруга того бедняги, который погиб в аварии. Могла ли я ожидать подобные «первые разы»?

– Мило со стороны Рона, – бормочу я, придвигая поближе к себе уже наполовину пустой бокал.

Надо пить помедленнее.

Потом открывается дверь, и входит Джона Джонс, с головы до ног в черном, и его темные волосы растрепаны, как всегда. Я ничего не могу с собой поделать: внутри у меня все переворачивается, когда я вижу его одного, как будто герой мультика дятел Вуди остался без своего вечного противника грифа Базза. Джона останавливается, чтобы поговорить с парнями у автомата, кладет руку на плечо Деккерса, потом направляется к бару, поворачивается в нашу сторону, постукивая картонной пивной подставкой по краю стойки, пока Рон наливает ему пинту, рассеянно улыбается. И вдруг улыбка соскальзывает с его лица, когда он наконец узнает меня. Очевидно, Джона тоже испытал нечто вроде удара в живот при виде пустого места рядом со мной, и тут же его охватывает неловкость. В последний раз я видела его на похоронах, и оба мы едва держались на ногах. Теперь он выглядит лучше, но его пальцы непроизвольно тянутся к зажившей ране над бровью. Не знаю, должна ли я встать и поздороваться с ним, так что остаюсь приклеенной к своему табурету. Он тоже вряд ли понимает, что ему делать, и это глупо, поскольку мы знакомы с двенадцати лет. А это больше половины нашей жизни, и все равно мы просто таращимся друг на друга через паб, как настороженные львы, пытающиеся понять, к одному ли прайду они принадлежат.

Джона берет кружку и разом проглатывает почти треть пинты, бормоча благодарность. Рон тут же доливает пива без каких-либо комментариев. Я испытываю облегчение, когда муж Элли невольно сбивает напряжение: приветствует Джону перед тем, как привести его к нам. Дэвид садится рядом с женой, а Джона наклоняется, чтобы чмокнуть в щеку сначала Элли, а потом меня; его теплая рука ложится на мое плечо.

– Привет, – говорит он, занимая табурет с моей стороны стола. Джона такого же роста, как Фредди, но он стройный и худощавый, в нем нет мощи игрока в регби, рядом с другом он все равно что пантера рядом со львом. – Много времени прошло…

Я могла бы назвать ему точное количество дней, прошедших после похорон, но вместо того вожу пальцем по краю пластиковой столешницы, лишь ухудшая положение.

– Да.

Он снова глотает пиво и ставит кружку на стол.

– Как ты вообще?

– В порядке, – говорю я.

Все слова выскочили из головы. Джона слишком тесно связан с Фредди, и я просто не знаю, как держаться с ним сейчас. Дэвид показывает Элли что-то в своем телефоне. Скорее всего, хочет дать нам с Джоной нечто вроде уединения.

– Я звонил.

– Знаю, – неловко киваю я. – Просто не чувствовала… не могла…

– Все в порядке, – быстро отвечает он. – Я понимаю.

Я не говорю ему, что, вероятно, не понимает, поскольку знаю: он один из тех, кому больше всего не хватает Фредди. У Джоны и семьи-то нормальной нет. Наилучшими друзьями его матушки всегда были бутылки, а его отец был чьим-то еще мужем. У него не имелось братьев и сестер, которые разделили бы с ним ношу, не было домашнего уюта, к которому стоило бы стремиться после школьных уроков. Я все это знаю без подробностей, скорее от Фредди, чем от самого Джоны. В детстве он невнятно объяснял отсутствие его матери на родительских собраниях, а став взрослым, вообще никогда не упоминал о родителях. Фредди был для него единственной реальной заменой семьи.

– Но ты справляешься? – спрашивает он.

Между нами повисают невысказанные слова, пока Джона поправляет слишком длинные волосы, прикрывая шрам.

– Не расползаюсь по всем швам на людях, – пожимаю я плечами, – а это, поверь, вроде как улучшение.

Я слышу в собственном голосе легкое «мое-горе-потяжелее-твоего-будет», это тон укора; и это несправедливо. Он смотрит вниз и потирает обеими руками колени, тревожно, нервно, а когда снова обращает на меня темный беспокойный взгляд, я ощущаю, что Джона готовится что-то сказать, и спешу его опередить.

– Извини, – говорю я, вертя в пальцах ножку бокала. – Похоже, я утратила способность к болтовне. Не обращай на меня внимания.

Он вздыхает и качает головой:

– Не волнуйся.

Ох, как все это ужасно и неловко! Джона снова постукивает картонным кружком по столу, это нервный ритм. Он музыкален до мозга костей; сам выучился игре на пианино и невесть на скольких еще инструментах. В детстве это было его главным увлечением. Фредди вообще не интересовался музыкой, за исключением одного короткого лета, когда вдруг решил, что должен стать рок-звездой. Но это прошло так же быстро, как началось, и все же время от времени он забирался на чердак к своей старой электрической гитаре и несколько минут воображал себя Брайаном Мэем.

– Не буду тебе мешать, – внезапно решительно произносит Джона.

Его пальцы на мгновение сжимают мое плечо, когда он встает.

Я почти готова остановить его. Наверное, нужно попытаться, протянуть ему нечто вроде оливковой ветви мира. Ведь пару часов назад я обещала это Фредди. Уже открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, но тут нас всех отвлекает Деккерс. Он всегда был одним из самых беспокойных ребят, когда мы учились в школе, – маленький, неорганизованный, настоящее проклятие учителей. В последние годы я не очень-то с ним общалась, и сейчас он слегка скован, когда ставит передо мной стакан. Отмечаю смущенный румянец, что странно при его обычной самоуверенности. Потом смотрю на стакан перед собой; какое-то спиртное – джин или водка со льдом. Неразбавленное. Может, он чувствует, что я нуждаюсь в чем-то покрепче, или попросту не способен представить, как кто-то по собственной воле захочет разбавлять спиртное.

Деккерс молчит, на одно ужасное мгновение мне кажется, что он готов заплакать.

– Спасибо, – чуть слышно говорю я.

Он кивает и тут же не спеша возвращается к игровому автомату, ссутулив плечи.

– Еще одна бесплатная выпивка. – Элли изображает беспечность. – Тебе нужно еще разок прийти сюда со мной.

Я улыбаюсь дрожащими губами, а Джона пользуется моментом, чтобы покинуть нас, и отправляется к бару.

Беру стакан и принюхиваюсь:

– Водка, похоже.

Деккерс оглядывается на нас от автомата, так что я вежливо делаю глоток. Боже, до чего же крепко! Чуть глаза не выскочили…

Ставлю стакан и смотрю на Элли:

– Даже зубы онемели.

– Ну, вреда не принесет, – то ли смеется, то ли фыркает она.

– Прямо с утра наливаюсь чистой водкой, – ворчу я.

В этот момент рядом с нашим столом возникает Торчун, долговязый и тощий как жердь.

И разыгрывается та же сценка: передо мной появляется неведомый напиток, молодой человек кивает.

– Спасибо… э-э… Торчун, – говорю я тоном какой-нибудь чопорной тетушки.

Дэвид поднимает свою кружку, и я вижу, что он пытается спрятать за ней усмешку. Торчун облегченно вздыхает и быстро ретируется.

– И что смешного? – возмущаюсь я.

– Просто это странно прозвучало, ты же назвала его Торчуном.

– А как еще мне его называть?

– Пит, пожалуй? Теперь его в основном так зовут.

Черт!..

– Фредди всегда звал его Торчуном, я уверена, – напоминаю я, краснея.

– Ну да, это его прозвище. Просто… не знаю. Это между приятелями. Он в детстве совершенно не умел разговаривать с девочками, ну и… – Дэвид резко умолкает, как будто пытаясь сообразить, как поделикатнее это сформулировать.

– Представляю, – бормочу я, и мы оба таращимся каждый на свою выпивку.

Элли роется в сумке, вроде что-то ищет, а Дэвид слишком воспитан, чтобы посмеяться над моим смущением.

– Не могу это пить. – Я меняю тему.

И испускаю тихий стон, потому что еще один друг Фредди приносит мне стаканчик. Даффи, бухгалтер. И то, что он всегда так сдержан, придает его жесту еще больше значения.

– Сожалею о твоей потере, – говорит он тоном распорядителя похорон.

Это фраза, которую я с радостью изгнала бы из английского языка, но ведь у Даффи добрые намерения.

– Спасибо, – благодарю я, и он уплывает прочь, исполнив свой долг.

Я их понимаю. Они выражают сочувствие. Это ведь те парни, которые веселились вместе с Фредди на футбольных матчах, а потом стояли в неофициальном почетном карауле перед церковью в день его похорон. Их внимание адресовано скорее Фредди, чем мне.

Ставлю стаканы в ряд, в отчаянии гадая, не будет ли слишком ужасно слить все в одну посудину и проглотить разом? Поднимаю голову и через весь паб ловлю взгляд Джоны – он несколько секунд смотрит мне в глаза не то с насмешкой, не то с сочувствием.

К счастью, парад бесплатных порций, похоже, закончился. Команда у игрового автомата, наверное, сообразила, что у девушки есть свой предел, или они забеспокоились на тот счет, что меня переполнят эмоции и я устрою сцену.

– Может, взять шейкер? – изображает заботу Элли. – Смешаешь с парой литров кока-колы и пойдет легче.

– Выпей одну, – почти умоляюще прошу я.

– Ты же знаешь, я не могу смешивать напитки, – смеется Элли. – У меня крыша едет.

Дэвид кивает, его серые глаза светятся беспокойством – он всегда волнуется за Элли. А его самого я не могу попросить о подобной помощи – он человек строго трех кружек пива. Не думаю, что вообще когда-нибудь видела его пьяным. Он не зануда – его сдержанное чувство юмора заставляет меня смеяться до слез, и он бесконечно любит мою сестру, что делает его в моих глазах суперзвездой.

Беру джин и напоминаю себе, что он славится как спаситель матерей. Или как губитель?[2] Я останавливаюсь на спасителе, потому что мне необходимо именно это – спасение от моей безжалостной печали. В окне вижу уличную уборочную машину, неторопливо ползущую вдоль сточной канавы. Вот было бы здорово, если бы она вычистила заодно все темные углы моего ума, пыльные комнаты в глубине, забитые воспоминаниями о ленивых воскресных утренних часах в постели, о поздних вечерах, когда мы пили кальвадос у озера во Франции. Я бы действительно стерла Фредди из своей памяти, если бы могла? Боже, нет, конечно нет! Просто очень тяжело, когда твоя голова переполнена такими вещами, а самого Фредди здесь уже нет. Возможно, со временем эти воспоминания станут драгоценными и я сумею даже получать удовольствие, извлекая их одно за другим и расправляя перед собой, как ковер. Но не теперь.

Вино, водка и джин. Не лучшая комбинация для быстрого поглощения.

– Похоже, мне уже нужно прилечь, – сообщаю я.

– Ты перебрала. Пора домой. – Дэвид поднялся. – Мы тебя отведем.

Элли убеждается, что на нас никто не смотрит, и одним глотком разбирается с бренди, вздрогнув при этом.

– И чего только я для тебя не сделаю! – выдыхает она.

Я вполне одобряю и ценю ее жест – грубо и неприлично оставить что-то на столе нетронутым.

Рон машет мне, замечая, что мы направляемся к выходу. Парни у автомата умолкают и склоняют голову, когда я прохожу мимо. Чувствую себя королевой Викторией, тоскующей по принцу Альберту.

Мы все моргаем, выйдя на неяркий летний солнечный свет, и Дэвид подхватывает меня под локоть, когда я чуть не шагаю на мостовую.

– Крепкие напитки, однако, – бормочет он. – Но ты справилась.

– Спасибо, – отвечаю я, слегка ошеломленная и слезливая.

Мы с Элли беремся за руки и, чуть покачиваясь, шагаем к дому. Дэвид идет немного позади. Он, без сомнения, не спускает с нас глаз.

– Чертовски тяжелая работа – горевать, – заявляю я.

– Полностью выматывает, – соглашается Элли.

– Это навсегда, как ты думаешь? – спрашиваю я сестру.

Она прижимает мою руку к себе:

– Лидия, твоя жизнь остается только твоей. Ты по-прежнему здесь и безусловно дышишь, видишь, как заходит солнце и встает луна, независимо от того, что ты думаешь. Даже если это сияние тебя чертовски раздражает!

Элли поддерживает меня, когда мы одолеваем последние метры до моей парадной двери светло-бирюзового цвета. В нашем квартале у всех двери разных цветов – нежных, пастельных, – и это добавляет выразительности потрясающим коттеджам. Дверь уже была бирюзовой, когда мы купили дом. Один из местных активистов в свое время разослал всем таблицу цветов, и каждый выбрал для себя оттенок.

– Мне надо поспать, – решаю я.

Дэвид забирает у меня ключи и открывает дверь.

– Хочешь, зайдем ненадолго? – спрашивает Элли.

Я смотрю на них по очереди, отлично понимая, что стоит мне произнести словечко или просто кивнуть, они так и сделают. Они зайдут в дом, удостоверятся, что я заснула, убедятся, что снова проснулась, проверят, поела ли. Несмотря на соблазн окунуться в их заботу, я качаю головой. Что-то во мне сдвинулось, когда я сегодня отправилась в паб. Возможно, меня взбодрила встреча с Фредди во сне, а может быть, я обнаружила внутри себя маленький источник храбрости, не знаю. Эти люди любят меня и так крепко поддерживают, что у меня нет необходимости бродить в одиночестве. Но рано или поздно придется. И настоящий момент не хуже любого другого.

– Нет, идите. – Я наскоро обнимаю их по очереди. – Мне нужно только выпить стаканчик воды и лечь спать.

Элли открывает рот, чтобы возразить, но Дэвид касается ее руки и говорит вместо нее:

– Хорошо. А могу я заодно предположить, что тебе стоит принять таблетку от головной боли?

– Отличная мысль! – Я салютую и заставляю себя улыбнуться.

Я провожаю их взглядом в течение нескольких секунд, пока они идут к своему дому, и рука Дэвида лежит на плечах Элли. Заставляю молчать ту часть меня, которая хочет окликнуть их, чтобы они вернулись, и вместо этого вхожу в дом и закрываю за собой дверь.

Во сне

Суббота, 12 мая

– Лидия?

Вам знаком тот сон, в который вы проваливаетесь в пьяном виде? Сон, похожий на погружение на дно моря? Я уже глубоко внизу, когда слышу, как Фредди окликает меня, и требуются все мои силы, чтобы сосредоточиться, оттолкнуться от дна и, отчаянно дрыгая ногами, добраться до любимого, пока он не исчез.

– Боже, Лидия, да ты пьяна до бесчувствия! – Рука Фредди сжимает мое плечо, легонько встряхивает меня. – Это так вы с Элли ходили по магазинам?

Я с трудом сажусь, устраиваюсь в углу дивана, потирая шею. Совершенно не представляю, который теперь час, спала ли я пять минут или пять часов. В голове грохот; и сердце тоже бешено бьется.

– Ты как-то странно на меня смотришь.

«Ты бы тоже странно смотрел, очутись на моем месте», – думаю я, но ничего не говорю, а только откашливаюсь.

– Можешь принести воды? – хриплю я.

Фредди хмурится, всматривается в меня, потом хихикает:

– Так вы по магазинам ходили? Боже, Лидс, это даже для тебя перебор! – Он уходит, возвращается с двумя таблетками и водой. – Вот, выпей это.

Я беру таблетки по одной, запиваю их.

– Ты выглядишь прямо как в фильме «Зомби по имени Шон». – Он поправляет мои волосы. – Но ты же не плакала?

Я сосредоточиваюсь на часах. Третий час дня – спала я недолго. Я потеряла представление о времени с того момента, как Элли и Дэвид оставили меня на пороге моего дома. Сразу заснуть так и не смогла, хотя голова была тяжелая и болела, и в последней надежде я проглотила симпатичную розовую пилюлю снотворного, добавив ее к алкоголю в моей крови.

И тогда это случилось. Я снова проснулась во сне, и Фредди рядом, ругает за то, что я слишком много выпила вместе с Элли. Наверное, нет смысла рассказывать ему, что я пила еще и с Джоной Джонсом, а потом мы оба плакали пьяными слезами. Фредди не поверил бы в такое. Я вообще не могу понять, что делаю здесь, в его мире. Может, стоило пойти утром по магазинам вместе с Элли, а уже после этого выпить бокал вина?

– Лидс, мне неприятно это говорить, но лучше смой косметику со щек. Джона собирался зайти, мы хотим посмотреть матч… – Он замолкает и смотрит на наручные часы. – Должен был появиться еще десять минут назад. Опаздывает, как всегда.

– Давай тогда займемся чем-нибудь без него. Отведи меня куда-нибудь. Куда угодно. Чтобы были только ты и я.

– Ты с каждым днем все больше становишься похожей на Эда Ширана.

Фредди достает свой телефон из заднего кармана джинсов. Конечно же, для того, чтобы отправить сообщение Джоне. Потом откладывает телефон в сторону – мы слышим, как открывается задняя дверь.

– Почти вовремя.

Фредди усмехается, когда в гостиную быстро входит Джона с упаковкой «Будвайзера» под мышкой.

– Ну, скажи, что ты опоздал хотя бы из-за дамы!

Джона бросает взгляд на меня, и я уверена, что он хочет сказать: «Ну да, я был с Лидией».

– Лидс, проходила пробу на «Ходячих мертвецов»?

Я таращусь на него, пытаясь понять, что за игру он затеял. И если это игра, я совершенно не представляю, в чем она состоит. «Ходячие мертвецы»?

– Дубина, – бормочу я, и он снова внимательно смотрит на меня.

– Ворчунья! – отстреливается он, потом усмехается.

– Она только что проснулась, – поясняет Фредди, отправляясь за пивом. – Ей нужно еще несколько минут, чтобы снова засиять.

Джона падает на другой конец дивана, забрасывая руки на спинку. Его не должно быть здесь. Это мой сон. Я совершенно уверена: этот сон означает, что Фредди предназначен для меня одной. Почти верю в силу своего воображения и мысленно пытаюсь изгнать Джону из гостиной. Он просто обязан вскочить и уйти задом наперед, как будто я нажимаю на кнопку перемотки «назад» на пульте DVD. Но Джона не исчезает. Он лишь сильнее разваливается на диване в своей обычной манере, как будто где-нибудь на пляже, держа в руке пиво и зарывшись ногами в песок.

– Лидс, что у тебя новенького?

Ладно, пусть все будет так. Наверняка он перестанет прикидываться теперь, когда Фредди вышел из комнаты?

– Ты сам знаешь, – шепчу я, наклоняясь к нему, испытывая его. – Утром, в пабе? Вино, и джин, и водка, и бренди?

Он сконфуженно таращится на меня:

– Этим утром? Черт побери, Лидс, это что-то новенькое!

Наблюдаю за ним в задумчивом молчании и осознаю, что в его ясных карих глазах нет и намека на понимание. Там только недоумение, а потом зарождается легкая неловкость – по мере того, как тянется молчание. Даже смущение. Я съеживаюсь и отодвигаюсь подальше к своему концу дивана, осознавая, что пахнет от меня, как от ковра в пабе, и, наверное, выгляжу так, что кто-нибудь просто обязан всадить в меня порцию серебра для безопасности окружающих.

– Не обращай внимания, – говорю я, накрывая голову подушкой. – Сделай вид, что меня здесь нет.

Ирония меня не покинула. Я ведь просто не могу находиться в этой комнате…

– Поставить чайник? Кофе поможет.

Я подавляю всплеск раздражения и желание сказать Джоне, чтобы он шел подальше со своими попытками быть полезным. Сбрасываю с лица подушку, сажусь и тру щеки. Фредди возвращается и падает в кресло.

Фредди. Мне хочется сесть к нему на колени. Хочу вдохнуть его запах, хочу, чтобы его руки обняли меня, а губы поцеловали. А еще, чтобы Джона Джонс провалился куда-нибудь, пусть даже он протягивает руку через кофейный столик и берет у Фредди пиво и они тут же принимаются беззаботно болтать. Пару минут я лежу с закрытыми глазами, изображая безразличие и наблюдая за Фредди сквозь ресницы. Мои глаза внезапно распахиваются, потому что Джона сообщает нечто…

– Решил купить мотоцикл.

Я удивлена. Даже встревожена. Фредди ведь тоже постоянно говорит о мотоцикле, он же всегда стремится к скорости. Но Джона никогда не казался мне человеком такого типа. А после трагедии с Фредди одна только мысль о том, что кто-то может добровольно подвергать себя подобному риску на дороге, наполняет меня ужасом. Для меня было достижением уже то, что я села за руль автомобиля.

– Ты только представь, что иногда меняешь «сааб» на байк! – бодро восклицает Джона.

Он ездит на старом «саабе» с откидным верхом, это настоящий боевой корабль на колесах, обитый кожей. Джона любит его без видимых причин.

– Он уже довольно старый, так не пора ли слегка встряхнуться?

– Не делай этого! – говорю я слишком громко и слишком испуганно.

Они оба смотрят на меня, удивленные неожиданной вспышкой.

– Меня подтолкнула к этому фотография на доске в учительской. – Джона медленно переводит взгляд с меня на Фредди, решив оставить мои слова без внимания, видимо подумав, что я брякнула это случайно. – Байк Граймса Клещи.

Фредди взрывается смехом:

– Ты покупаешь байк Граймса Клещи?

Граймс преподавал у нас математику. А свое прозвище заработал тем, что хватал учеников за воротники, чтобы выкинуть из класса. Чаще всего доставалось Фредди. Странно было слышать, как Джона говорит теперь о терроризировавших нас учителях, будто о своих нынешних коллегах.

– Ты просто глазам своим не поверишь, когда его увидишь! – Джона сияет. – Классический «нортон макс»! Граймс почти не выводил его из гаража с тех пор, как купил.

Насколько я помню Граймса Клещи, он, вообще-то, не был любителем носиться сломя голову по большим дорогам.

– Он же всегда ездил на древнем белом «вольво», – вспоминает Фредди.

– И до сих пор ездит, – кивает Джона.

– Не может быть!

Джона снова кивает:

– Отгоняет в сервис дважды в год и очень о нем заботится. Говорит, эта машина сделана на века, как и его жена.

Я удивлена уже тем, что Клещи до сих пор жив, да к тому же продолжает шутить в стиле семидесятых о многострадальной миссис Граймс. Он еще сто лет назад должен был выйти на пенсию; и то, что он до сих пор преподает, а более того то, что до сих пор водит машину, ошеломило меня.

Фредди включает телевизор; матч вот-вот начнется. Эксперты вдоль боковых линий поля, в огромных куртках, берут интервью у всех, кого могут поймать. Мне вдруг становится жарко, накатывает тошнота; похмелье и разговоры с умершим женихом способны еще и не такое сотворить с девушкой. С трудом поднявшись на ноги, я что-то бормочу насчет ванной комнаты и спешу к лестнице.

Десять минут спустя поднимаюсь с колен, держась за унитаз. Мне гораздо легче после того, как мой желудок освободился от всего содержимого. Я полощу рот и смотрюсь в зеркало над раковиной. Боже, выгляжу чудовищно! Свежие следы слез, смывших косметику, перепачкали щеки. И тут я замечаю, что на мне висит крошечный эмалированный кулон в виде синей птички – тот, который мама подарила мне на восемнадцатилетие. Я не могла надеть его этим утром, поскольку потеряла кулон пять лет назад.

– Теперь лучше? – спрашивает Фредди, когда я спускаюсь.

– Думаю, мне нужно перекусить. – Я изображаю лучезарную улыбку.

– Пожалей свой желудок, – советует Фредди, снова сосредоточиваясь на игре.

– Пицца? – Джона кивает на открытую коробку на кофейном столике.

Вид расплавленного сыра заставляет желудок снова судорожно сжаться.

– Лучше тост, – говорю я.

Пальцы сжимают синюю птичку, приютившуюся между моими ключицами. Как приятно снова ощущать ее! Кулон я потеряла где-то в клубе, но не заметила этого до следующего дня. Безделушка не представляла ценности ни для кого, кроме меня, и, конечно, никто не стал бы искать ее хозяйку. Мой мозг пытается сложить все части, понять, что это означает: почему кулон снова здесь?

Сидя за кухонным столом, я опускаю голову на сложенные руки и просто прислушиваюсь. Слышу оживленные комментарии Фредди по поводу игры и как Джона со смехом советует ему успокоиться, пока у него не случился сердечный приступ. Звякают пивные бутылки, когда их ставят на стеклянный кофейный столик, который так любил Фредди, а вот мне он никогда не нравился… Это была привычная жизнь, и я воспринимаю ее как нечто само собой разумеющееся, независимо от того факта, что Фредди умер пятьдесят восемь дней назад.

Нет, это уж слишком! Мой похмельный мозг не может с этим справиться. Я не хочу ни тоста, ни воды, ни просыпаться, чтобы обнаружить, что Фредди здесь нет. Потому возвращаюсь в гостиную и сажусь на пол рядом с креслом Фредди, кладу голову ему на колени. Он рассеянно гладит мои волосы и шутит насчет того, что я не способна удержать в себе спиртное. Фредди так увлечен игрой, что не замечает влажного пятна на своих джинсах от моих слез. Закрываю лицо волосами и зажмуриваюсь. Я слишком устала и могу лишь прижиматься к теплому телу любимого. Не думаю, что до конца футбольного матча осталось много времени. Я пытаюсь сосредоточиться на своих наручных часах, но перед глазами все расплывается. Иди же ты домой, Джона Джонс! Возвращайся к себе, чтобы я могла лечь на диван рядом с Фредди и расспросить его о том, как у него прошел день. Мне необходимо прижаться к нему ухом и ощущать вибрацию его груди, когда он говорит. Он наматывает на палец мои волосы, а я сражаюсь, по-настоящему сражаюсь со сном, но безуспешно. Мои веки тяжелеют, я просто не в силах их поднять, хотя отчаянно хочу бодрствовать, потому что уже скучаю по Фредди.

Наяву

Суббота, 12 мая

Это ужасно. Я только что проснулась в одиночестве в гостиной, на столике стоит вода вместо пива, и никакой холодной пиццы. Никакого Фредди. Значит, вот так. Поэтому я и не хочу спать! Пробуждаться и осознавать, что он умер, слишком тяжело, слишком мучительно. Цена снов о нем куда выше, чем я могу хотя бы надеяться заплатить. Эта цена куда выше той, которую кто-либо вообще должен когда-либо платить. И вне всякой логики обрывок из самого прославленного стихотворения Теннисона, из школьных уроков, всплывает в моей голове, пока лежу на диване, пытаясь собраться с силами и заставить себя подняться. «Уж лучше любить и потерять, чем не любить никогда». Эти слова знают все. Что ж, Теннисон, друг мой, могу поспорить, что твоя жена не врезалась в дерево и не оставляла тебя с каким-нибудь Билли-как-его-там или с Джонсом, так? Ведь наверняка, случись такое, ты бы решил, что лучше все же не любить вообще.

Вздыхаю, чувствуя себя чересчур жестокой, потому что вспоминаю из тех же уроков еще и то, что Теннисон написал это стихотворение, когда горевал по своему самому любимому, самому близкому другу, так что, возможно, и его сердцу тоже пришлось пройти через нечто вроде мучительной боли. Плакал ли он столько же, сколько и я? Иногда слезы приносят облегчение, а иногда заставляют почувствовать невыразимое одиночество, потому что ты знаешь: никто не придет и не обнимет тебя. И я сейчас не сопротивляюсь слезам – плачу и по бедному старому Теннисону, и по бедной старой себе.

Во сне

Суббота, 12 мая

– Теперь тебе лучше?

Я не собиралась принимать еще снотворное. С трудом дотянула до восьми часов, а потом сдалась, забралась ранним вечером в постель и проглотила пилюлю.

Проснулась на диване, голова на коленях Фредди. Он, поглаживая мои волосы, смотрит полицейский боевик по телевизору. Наконец-то я избавилась от остатков головной боли.

Переворачиваюсь на спину.

– Думаю, да, – говорю я, ловя его руку.

– Ты половину пропустила, – сообщает он. – Перемотать?

Смотрю на экран, но понятия не имею, что там идет, и качаю головой.

– Ты храпела, как дикий зверь. – Фредди тихо смеется.

Это его дежурная шутка: он убеждает меня, что я громко храплю, а я это отрицаю. Не думаю, чтобы я когда-нибудь храпела, он просто дразнит меня.

– Могу поспорить, что Кира Найтли храпит, – бурчу я.

Фредди вскидывает брови:

– Не-а. Она, возможно, напевает тихонько, как…

– Грузовик? – предполагаю я.

– Котенок, – возражает Фредди.

– Котята не напевают. Они кусают тебя за ноги, когда ты спишь.

Фредди пару секунд обдумывает это.

– Мне нравится мысль о том, чтобы Кира Найтли кусала мне пальцы ног.

– У нее должны быть суперострые зубы. Будет больно.

– Хм… – Фредди хмурится. – Ты же знаешь, я плохо переношу боль.

Это правда. Для такого большого и уверенного человека это странно, но Фредди сразу начинает хныкать, если ему больно.

– Может, мне лучше держаться тебя. Кира, пожалуй, потребует слишком многого.

Я поднимаю его руку и кладу на свою, ладонь к ладони, отмечая, насколько его рука крупнее моей.

– Даже если я храплю, как боров?

Он сплетает свои пальцы с моими:

– Даже если ты храпишь, как стадо боровов.

Я прижимаю его руку с лицу и целую пальцы:

– Знаешь, это не слишком романтично.

Он останавливает фильм и смотрит на меня сверху вниз, и в его синих глазах веселье.

– А что, если я скажу, что ты очень хорошенький боров?

Я кривлю губы, размышляя, потом качаю головой:

– Нет, все равно не романтично.

– Ладно, – медленно кивает Фредди. – Значит, никаких боровов?

– Немножко лучше, – соглашаюсь я, еще подумав, стараясь не улыбаться, и при этом поднимаюсь и сажусь к нему на колени, вытянув ноги на диване.

Фредди берет меня за подбородок и внимательно смотрит мне в глаза:

– Хотя если ты боров, то и я боров.

Я хохочу. Похоже, я слишком часто заставляла его смотреть «Дневник памяти»[3], он уже начал цитировать этот фильм.

– Фредди Хантер, ты даже не представляешь, как я тебя люблю. – Тут же поцелуем я объясняю, как именно.

И даю обещание самой себе. Это место, где бы оно ни было или чем бы оно ни было, так прекрасно, что, пока я здесь, буду наслаждаться каждым мгновением.

Наяву

Воскресенье, 20 мая

Дребезжит дверной звонок. Мой взгляд скользит к часам, я раздражена тем, что мне помешали ничем не заниматься. Да, оказывается, уже середина дня, а я все еще в пижаме, но… Эй, сегодня же воскресенье! К тому же я действительно приняла душ. Честно говоря, я бы предпочла лежать здесь и дальше, пока диван меня не переварит. А такое и в самом деле может случиться. Я это видела в утренней программе – химикаты в вашем диване могут слопать вас живьем, если вы будете лежать слишком долго. Я даже думаю, что это не такой уж неприятный сон наяву: диван раскрывается, как большой цветок венериной мухоловки, и заглатывает меня целиком. Серьезно поразмыслить об этом мне не дали: Элли уже всматривается через окно эркера. По тому, как она шарит рукой в своей сумке, я понимаю: она ищет ключи, чтобы войти в дом. Я, вообще-то, не давала маме или Элли свои ключи. Видимо, одна из них сочла необходимым стащить у меня запасные в самые тяжелые дни после несчастья, и они явно сделали столько дубликатов, чтобы неведомо какое количество людей могло ворваться сюда и не дать мне валяться без дела, когда они считали это нужным.

Я сажусь и пытаюсь слегка согнать мрачное выражение со своего лица, пока Элли кладет свою сумку на стол в коридоре и окликает меня.

– Я здесь! – отвечаю я, придавая своему голосу бодрость, которой не чувствую.

– Ты что, не слышала звонок?

Элли заглядывает в дверь, снимая туфли. Я вовсе не требую, чтобы гости снимали обувь. Это просто привычка, привитая нам обеим матерью еще в те времена, когда она постелила в доме нашего детства кремовый ковер.

– Я два раза звонила, стучала!

– Задремала. – Я трясу головой, чтобы прийти в себя, и встаю. – Ты меня разбудила.

Лицо Элли вытягивается.

– Плохо спала ночью?

– Так себе, просыпалась все время.

Вряд ли это честный ответ. Я не хочу принимать пилюли, которые помогут заснуть, потому что отправляться в мою другую жизнь тогда, когда все спят и там и здесь, кажется мне пустой тратой времени. Наблюдать за спящим Фредди, конечно, наслаждение, но я жажду завладеть его временем, и его словами, и его бодрствующей любовью. Я стала ночным зверьком: просыпаюсь вместе с Фредди, когда мне вроде полагается спать, пытаюсь спать, когда мне положено бодрствовать. Но я не объясняю всего этого сестре. Если скажу, что нашла лазейку в другую вселенную, где Фредди не умер, она подумает, что я наглоталась энергетиков. Или водки. Снова.

Сестра идет за мной в кухню, прихватив из коридора полотняную сумку для покупок.

– Купила всякой всячины, может, тебе что-то понравится, – говорит она.

На столе появляются готовые блинчики и свежие лимоны. Вторник на Масленой неделе, последний день перед католическим постом, был великим событием во времена нашей юности. Элли всегда пекла блинчики как настоящий профессионал. Если мои обычно шлепались на пол, то у Элли аккуратно соскальзывали со сковороды. Эти безупречно круглые изделия мы потом и ели с сахаром и лимоном.

– Лимоны для джина?

Моя неуклюжая попытка пошутить не удается. Элли поднимает маленькую сетку с лимонами и демонстративно кладет ее на пакет с блинчиками. Нельзя, конечно, сказать, что я такой уж большой любитель джина, но сестра тревожится. Похоже, она теперь с ужасом представляет, как я напиваюсь в одиночестве за кухонным столом посреди ночи.

Из сумки появляются куриные грудки, две в одной упаковке. Я не спрашиваю Элли, для кого вторая. Не ее вина, что все в мире поставляется парами, а я ведь теперь Лидия-одиночка.

– Пирожные, – сообщает Элли. – Кофейные с грецкими орехами, твои любимые.

Она думает, что я это забыла? Смотрю на нарядную вощеную упаковку и послушно киваю:

– Ну да.

Элли достает из сумки молоко и сок, потом хлеб, яйца и ветчину.

– Ты совсем не обязана это делать, ты же знаешь. – Я открываю холодильник, чтобы сложить все в него.

Скудное содержимое холодильника кричит, что я привираю: большинство из того, что там лежит, куплено кем угодно, только не мной. Суп в мамином контейнере «Таппервер», виноград от коллег, сыр и масло, которые Элли принесла на этой неделе. Единственным, что я приобрела сама, были вино и пакет печенья.

– Знаю, что не должна, но мне это нравится, – говорит сестра, передавая мне пачку масла. – Сварить кофе?

Я благодарно киваю.

– Мы собираемся сегодня чем-то заняться? – уточняю я, замечая в коридоре еще сумки.

Надеюсь, что мы с ней не строили какие-то планы, о которых я забыла.

Элли бросает на меня странный взгляд, секунду молчит, потом качает головой:

– Я прошлась по магазинам в городе, прежде чем прийти к тебе. Не думала, что тебе тоже захочется.

– В следующий раз, – беспечно бросаю я.

Элли неуверенно улыбается, возможно, потому, если отбросить в сторону прошлые выходные в «Принце», что впервые за несколько недель я дозрела до того, чтобы намекнуть: я готова к чему-то, кроме топтания по дому, как Николь Кидман в «Других».

– Купила что-то интересное? – спрашиваю я. – Кроме кофейных пирожных?

– Просто кое-что для работы.

Элли отмахивается от вопроса, хотя мама говорила мне, что сестра сильно волнуется из-за новой должности в отеле.

– Можно посмотреть?

Если честно, взгляд, брошенный в мою сторону, заставляет почувствовать себя самой дерьмовой сестрой на свете. В нем надежда пополам с подозрением. Осторожный взгляд, кошачий, словно я могу вдруг передумать и отобрать блюдце с молоком. Устыдившись, я бормочу что-то одобрительное, когда сестра показывает купленную одежду, и даже испытываю укол искренней зависти по поводу ее новых туфель. То есть не из-за туфель самих по себе, а из-за того, что они представляют. Новые туфли, новая работа, новое начало. Надеюсь, что она не найдет там еще и новых друзей, получше.

– Волнуешься? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как она прикрывает туфли полупрозрачной бумагой, прежде чем закрыть крышку.

В «Друзьях» она определенно была бы Моникой.

– Еще как! Боюсь, что буду там вроде нового ученика в школе. Причем такого, который никому не нравится.

– Вряд ли найдется кто-то, кому бы ты не понравилась, – тихо хихикаю я.

На лице Элли отражается сомнение.

– Я слишком слабая?

– Не слабая. Определенно не слабая. Просто добрая и забавная. – Я слегка морщу нос. – А иногда немножко начальственная. – Раздвигаю на дюйм большой и указательный пальцы. – Вот на столько.

Она смотрит на меня исподлобья:

– Это лишь потому, что тебе иногда необходим начальник.

– Я рада, что это именно ты.

– Считай, тебе повезло. Это могла оказаться мама, – соглашается Элли, и мы дружно киваем: это чистая правда.

– Тебе придется руководить людьми?

– У меня будет около десяти человек в подчинении.

– Ох, но тогда ты будешь не новым учеником, а новым учителем! – проницательно замечаю я. – Они постараются произвести на тебя впечатление, подсовывая яблоки и всякую ерунду.

– Полагаешь? Если они так сделают, я все принесу сюда и заставлю тебя съесть. Тебе витамины нужнее, чем мне.

– Ты опять держишься как босс.

– Тренируюсь, готовлюсь к понедельнику.

– Ты справишься. – (Мы замолкаем и пьем кофе.) – Пирожное? – предлагаю я.

– Буду, если ты будешь.

Это напоминание о множестве других дней нашей жизни. Катание с горки за домом зимой, когда мы были совсем еще детьми. Мы садились на мамины чайные подносы и говорили друг другу то же самое: «Поеду, если ты поедешь». Став подростками, прокалывали уши в парикмахерской неподалеку от дома: «Я буду, если ты будешь». Еще порция спиртного напоследок, хотя нам обеим уже достаточно: «Я буду, если ты будешь». Дыши, даже если у тебя разрывается сердце: «Я буду, если ты будешь…»

Я беру пирожные и разворачиваю красивую упаковку:

– Договорились.

Пирожные переходят в непредусмотренный кинопир, когда Элли включает телевизор и находит «Грязные танцы». Мы проводим пару весьма приятных часов, наблюдая, как Партик Суэйзи с пылающими глазами извивается в танце с Бэби Хаусман. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз танцевала, но не могу. Как будто моя жизнь раскололась на две части: до аварии и после. Иногда мне трудно припомнить события прежней жизни, и в моей груди вспыхивает панический страх: я боюсь забыть нас или забыть Фредди Хантера. Точно знаю, что всегда буду помнить главное: его лицо, наш первый поцелуй, его предложение. Однако есть ведь и другое: ночной запах его тела, твердая решительность в его глазах, когда он спас из-под колес крошечную лягушку на дороге, а потом гнал машину к местному парку, завернув лягушонка в свою футболку… Или то, как он мог отгибать далеко назад мизинец на левой руке. Вот такие воспоминания я боюсь растерять; мелкие события, которые формируют нас. Например, когда мы в последний раз танцевали. Воспоминание приходит, и тугой узел у меня в груди медленно раскручивается. Это было в канун Нового года, мы праздновали в «Принце», а потом возвращались по замерзшим улицам домой, и всю дорогу Фредди поддерживал меня, хотя сам уже едва стоял на ногах и раскачивался во все стороны.

На прошлой неделе я споткнулась на той же самой дорожке и, если бы не Дэвид, могла бы свалиться в канаву.

Ладно, но сейчас воскресенье, и все в порядке. Сестра ушла домой к мужу, а мне нужно еще кое-что сделать.

Во сне

Понедельник, 21 мая

Мне требуется пара секунд, чтобы осознать: мы «У Шейлы», в кафе на крошечной улочке неподалеку от дома, и официантка только что поставила на стол два полных английских завтрака, хотя время уже за полдень. Это наш обычный заказ здесь; Фредди любит его куда больше, чем я, и потому проглатывает и половину моей порции. Чувствую себя отлично, ведь я вернулась в привычную обстановку.

– Это лучшее в Банковских каникулах[4]. – Фредди вилкой цепляет сосиску с моей тарелки и перекладывает ее на свою. – Дополнительный завтрак.

В этом кафе повсюду жаропрочный пластик, даже стулья из него. Чай для рабочих и растворимый кофе в разнородных кружках. Краска на вывеске снаружи поблекла и облупилась. Однако все недостатки компенсируются большими порциями и радушием хозяйки. Муж Шейлы собственноручно нарисовал вывеску кафе сорок лет назад. Он уже пару лет как умер – просто упал, когда жарил бекон на кухне. Именно так, как он и хотел. В церкви в день его похорон свободных стульев не осталось. Я помню, как меня стиснуло между Фредди и кем-то из соседей и как человек рядом со мной, захлебываясь рыданиями, бубнил, что не знал никого, кто лучше умел бы готовить черный пудинг. И это соответствовало истине. Ловлю взгляд Шейлы, когда она появляется из-за сооруженной из бус занавески, отделяющей кухню, и улыбается мне. Она подмигивает Фредди, а он в ответ поднимает большой палец.

– Бекон лучше, чем у моей матушки! – заявляет он и улыбается, а Шейла сияет от удовольствия. – Только ей не говори!

Он умеет это делать – заставлять людей чувствовать себя его любимцами. Я за многие годы видела бесчисленное множество раз, как кто-нибудь на мгновение попадает в луч его света.

– А я как раз вспомнила о кетчупе, – говорю я, невольно вовлеченная в болтовню с Шейлой.

Я встаю и подхожу к стойке, это всего пять шагов, недостаточно, чтобы оформить мои мысли в слова.

– Милая, все в порядке? – спрашивает хозяйка, глядя мимо меня на едва тронутый завтрак.

Шейла отчаянно гордится своими кулинарными талантами, несмотря на непритязательный вид ее кафе.

Я киваю, прикусив губу.

– Еще чая? – предлагает она, слегка смущенная.

Качаю головой, чувствуя себя ужасно глупо.

– Нет, я просто хотела кетчупа. – Потом, после заминки, продолжаю: – И выразить соболезнования по поводу Стэна.

Я ошеломила ее и замечаю в глазах Шейлы нечто знакомое. Узнаю эту мимолетную боль, когда Шейла набирает воздуха в грудь перед тем, как что-то произнести. Сама частенько так делаю, если кто-то неожиданно упоминает имя Фредди. Но она продолжает молчать, так что я заполняю пустоту.

– Просто… я его помню. Вот и все.

Это мой собственный страх, выраженный вслух, – страх, что мир забудет Фредди Хантера. Конечно, я-то не забуду, но кто-то другой уже сидит за его столом в офисе, и кто-то другой носит майку с его номером на футбольном матче вечером в понедельник. Да, это абсолютно правильно, что Земля продолжает вращаться, но иногда мне хочется, чтобы люди подтверждали: они помнят… И потому я говорю это Шейле, но внезапно чувствую, что переступила границу.

– Когда ты молод, тебе кажется, что твое время никогда не кончится, – наконец произносит Шейла. – А потом вдруг оглядываешься и видишь, что ты стар и кое-кого нет рядом, и пытаешься понять, почему это годы летят так быстро… – Она кивает в сторону Фредди, потом пожимает плечами. – Пользуйся случаем, пока светит солнце. Вот и все, что я скажу.

Фраза вполне стандартная, но мне она такой не кажется, потому что чертовски точно характеризует мой бодрствующий мир – кто-то погасил в нем солнце. Я беру кетчуп и, коротко кивнув, возвращаюсь к Фредди.

– Замечательно воспользоваться случаем сегодня днем? – тихо бормочу я и провожу ладонью по плечу Фредди, прежде чем сесть.

– Воспользоваться случаем? – недоуменно повторяет Фредди. – Это что, какой-то девчачий код для секса? Ну если так, я согласен.

К счастью для него, он никогда не узнает, что я имела в виду.

– Я хочу кое-что тебе сказать, – сообщает Фредди. – Обещай, что не разозлишься.

– Не могу обещать, пока не узнаю, что это такое.

Он намазывает маслом тост, покачивая головой:

– Э-э… сначала обещай.

В этом весь Фредди.

– Ладно, – сдаюсь я. – Обещаю не злиться.

Он тут же расплывается в улыбке:

– Я сделал заказ на наш медовый месяц.

Сердце подпрыгивает от радости и тут же падает: все это не продлится до следующего года. Эта реальность может исчезнуть прямо завтра… Сердце, медленно кувыркаясь, летит куда-то вниз…

– Сделал заказ?..

Фредди выглядит ужасно довольным собой, прямо из себя выскакивает.

– Хочешь, чтобы это осталось сюрпризом?

Я качаю головой, не доверяя собственному голосу. Надеюсь, Фредди примет выступившие на моих глазах слезы за слезы радости.

– И куда мы поедем?

Он делает паузу, словно всерьез сомневается, стоит ли мне говорить, но не может сдержаться.

– В Нью-Йорк!

Ох, ну конечно же! Всегда хотела увидеть Нью-Йорк. Я специально посмотрела несколько эпизодов «Друзей», а еще мечтала побывать там, где ходила Кэрри Бредшоу, мне ужасно хотелось пройтись босиком в Центральном парке. Даже не браню Фредди из-за стоимости такой поездки, потому что мысленно уже вижу нас на пароме, идущем к Стейтен-Айленду. Это глупо, безусловно глупо!

– Ты не мог придумать ничего лучше! – Я протягиваю руку через стол, чтобы коснуться его руки. – И больше ничего не говори. Дай мне дофантазировать остальное.

Он поглаживает мою ладонь большим пальцем:

– Лидс, тебе понравится.

Я бы и сама в этом не усомнилась. Чувствую, что готова заплакать, и потому меняю тему:

– Так чем займемся сегодня?

– Ты хочешь сказать, это не был шифр для секса? – Фредди смущается, а потом смеется. – Мы же собирались в кино, помнишь? – Он напоминает мне о плане, о котором я не имею представления. – Я намерен потискаться с тобой в заднем ряду.

– Потискаться? – смеюсь я. – Так давно уже никто не говорит!

Он тянется через стол, чтобы наколоть на вилку яичный желток на моей тарелке.

– А я говорю. Поспешим, фильм начинается в половине первого.

– Значит, кино.

Я подталкиваю к нему ключи, злясь на себя за то, что позволяю случившемуся в другом моем мире портить удовольствие здесь. Встряхиваюсь, нажимаю мысленную кнопку перезагрузки. Сейчас понедельник, Банковские каникулы, я с Фредди, и все прекрасно. Лучше чем прекрасно; мы вместе, как обычно, он и я против всего мира. Я даже не сержусь на него за желток, хотя он всегда делает это нарочно, чтобы меня позлить. Мы собираемся в кино и будем там обниматься, как школьники, в заднем ряду.

Наяву

Воскресенье, 27 мая

Я сижу на полу в кухне, прижавшись вспотевшей спиной к буфету. В трясущейся руке зажат пузырек с пилюлями. Я случайно рассыпала их по кухонной стойке несколько минут назад, а потом ползала по полу, как наркоманка, стараясь подобрать, пока они не закатились в щели. Даже загнала занозу в указательный палец, но не обратила внимания на боль. Значение в те ужасающие секунды имело лишь одно: я должна убедиться, что все до единой пилюли на месте.

Я встречалась с Фредди последние шесть дней и была так измотана, как будто во сне бежала марафон. Держа маленький пузырек в дрожащей руке, я тупо осознаю, что так не может продолжаться. Это не просто физическая усталость; я была истощена душевно и эмоционально. Часы бодрствования превратились в периоды ожидания, полные нетерпения и предвкушения, приправленные болезненным страхом, что в следующий раз этого может не случиться и я никогда больше не окажусь в другом мире… Невозможно объяснить, каково это: быть там. В Национальной галерее, где мы с Элли побывали пару лет назад, есть австралийский пейзаж, написанный художником, чьего имени я не могу припомнить. Это не слишком известная картина, но что-то было особенное в чистоте красок и необычайно ярком свете, что привлекло мое внимание. И мой мир во сне находился именно там, в красках того холста; он был живым, и дерзким, и чарующим. И привязывал к себе.

Обхватываю голову руками. Я раздавлена – инцидент с пилюлями заставил осознать правду, пытавшуюся пробиться в сознание последние пару дней: надо мной нависла нешуточная опасность.

Каждый день после смерти Фредди становился новой вершиной, на которую нужно взобраться. Я никогда не была спортивной девушкой, но каким-то чудом по утрам находила в себе силы надеть воображаемые походные ботинки и снова начать это одинокое восхождение. Однако в последние дни я перестала их зашнуровывать – все казалось не имеющим значения. Я не смотрела под ноги, не думала о следующем повороте тропы, потому что все дороги вели меня к убежищу на вершине, где дожидался Фредди.

Но, как и все на свете, сделка требовала неизбежной платы. Осознание того, что ценой может оказаться мое психическое здоровье, просочилось в меня, как ледяная вода.

Я ведь уже почти отказалась от бодрствования и отгородилась от всех в своей обычной жизни. Вчера по телефону огрызнулась на маму, да и Элли обвинила меня в дерьмовом поведении, когда заглянула ко мне, чтобы рассказать о новой работе. Я с трудом удерживалась от откровенного хамства, и все потому, что могла думать лишь о розовой пилюле, ожидающей на кухонной стойке. Сестра ушла через несколько неловких минут, ссутулив плечи и упав духом, а я лишь проводила ее взглядом, слегка испуганная, но не желающая при этом окликнуть ее – зов розовой сирены оказался слишком громким, слишком настойчивым, чтобы игнорировать его. И это была настоящая проблема: я видела путь впереди и он был усыпан раздавленными чувствами родных. Отчуждение и опустошение росли по мере того, как я уходила все дальше и дальше от близких ради другого места, другого мира, ради Фредди.

Я поставила пузырек с пилюлями на пол рядом с собой. После нескольких мучительных, полных сомнения секунд отодвинула его подальше.

Может, принимать их по одной через день? Или раз в три дня? Раз в неделю? Я нахмурилась, припомнив, что в субботу проглотила сразу две, желая встречи с Фредди, как нетерпеливое дитя. И это встревожило сильнее. Мне перестало хватать дозы, чтобы уйти глубоко в мою вторую жизнь, пусть я пребывала скорее там, чем здесь, и одновременно становилось труднее найти обратную дорогу домой.

Наяву

Вторник, 29 мая

– Я подумываю о том, чтобы вскоре вернуться на работу.

Мама тщетно пытается скрыть удивление. Мы в ее маленькой, безупречно чистой гостиной, как обычно без тапочек, из уважения к кремовому ковру. Он ведь лежит не только в прихожей: мама обожает удачные покупки, так что ковра хватило на весь первый этаж. Для гостиной, а мы именно в ней, у мамы существуют строгие правила насчет того, что здесь допустимо. Никаких красных вин, нет-нет, и никакой цветной или темной пищи. Разрешаются белое вино и рисовая каша или пудинг. Я вовсе не шучу. Мы с Элли еще в школьном возрасте привыкли оставлять все «неправильное» в кухне. И несмотря на то что ковру добрых пятнадцать лет, он выглядит почти как новый. Диван прикрывает единственное пятно, которое невозможно вывести: будучи подростком, сестра как-то приползла домой на четвереньках, наглотавшись джина и черносмородинной наливки. Было Рождество, и она утром сходила в гости к своему приятелю менее чем на час! Это произвело впечатление. Вот только потом ее вырвало на мамин ковер, и она чувствовала себя больной на рождественском ужине.

– В самом деле? – спрашивает мама.

Я вижу, она пытается сообразить, что тут можно сказать. Я представляю, как мама выбирает между «давно пора, черт побери!» и «слава богу, наконец-то!». В итоге произносит то, что само собой срывается с языка:

– Милая, ты уверена, что готова?

Я пожимаю плечами и почти отрицательно качаю головой, хотя намеревалась утвердительно кивнуть.

– Просто уже не могу сидеть дома в одиночестве. И сплю я теперь лучше с теми пилюлями.

Чего я не говорю, так это того, что мне просто необходимо чем-то заняться. Чем-то ощутимым, чтобы сосредоточиться на реальном мире. Работа менеджера по проведению мероприятий в городском общественном центре, конечно, не настолько важна, как ракетостроение, но жалованье у меня приличное. В основном я сижу за столом и общаюсь со множеством людей. Руководители были добры ко мне и дали возможность прийти в себя, погоревать сколько захочется, но это ведь не может продолжаться вечно.

Мама подходит и присаживается рядом на диван, кладет руку мне на колено:

– Ты всегда можешь прийти сюда и пожить здесь какое-то время. Если так будет легче…

Чувствую, как начинает дрожать нижняя губа, потому что мы обе знаем, что мама терпеть не может жить с кем-то и все же любит меня настолько, что все равно предлагает подобное. И это уже не в первый раз. Она повторяет приглашение по меньшей мере раз в неделю с тех пор, как умер Фредди. Но я тоже терпеть не могу коллективизм. Мне нравится есть в гостиной карри с тарелки, стоящей у меня на коленях, и не обращать внимания на ужасные пятна и летящие на пол крошки.

– Спасибо. – Я накрываю ладонью ее руку и слегка сжимаю. – Но это неправильно, ты сама знаешь. Я должна прочувствовать свое горе и не думаю, что это означает возвращение к матери.

Она легонько фыркает. В нашей семье это уже становится заменой слова «прекрати».

– Ладно, я тогда упакую для тебя ланч. На первые день-два.

Я подозреваю, что у нее до сих пор живы чистенькие розовые коробки для ланча, которые она давала нам с собой в школу.

– Хорошо, – киваю я. – Это поможет.

А про себя думаю, что это скорее поможет ей, чем мне.

– Куплю тебе мятные бисквиты в блестящей зеленой упаковке, которые ты так любишь, – быстро произносит мама.

Я проглатываю в горле ком, чувствуя себя снова пятнадцатилетней. Будто возвращаюсь в те дни, когда спала наверху, на узкой кровати, в комнате, которую мы делили с Элли.

– Значит, первый понедельник июня? – предполагает мама.

И я задумываюсь об этом, гадая, смогу ли… Сейчас последняя неделя мая. Мама дает мне всего несколько дней, чтобы собраться с силами. Наверное, она спешит поймать волну на случай, если следующая снова утащит меня на глубину и я передумаю. Поскольку не могу обещать, что такого не произойдет, медленно киваю:

– Да, первый понедельник июня.

– Вот и умница. – Она похлопывает меня по колену и встает. – Загляну на кухню и добавлю эти бисквиты к моему списку покупок.

Я провожаю ее взглядом, пытаясь понять, знает ли мама, что она – один из стражей моего здравомыслия? Ее списки покупок ужасно смешили Фредди, и он частенько добавлял в них случайные вещи, когда она не видела, вроде поливного шланга, или кукольного домика, или машинки для стрижки волос в носу. Это воспоминание вызывает у меня улыбку, а потом боль, поскольку я уже решила сократить мои визиты к нему до одного в неделю. Перебор хорошего, все равно что есть сахар столовыми ложками, это неприемлемо. Проблема зависимости в том, что в какой-то момент вам приходится отступать от того, что вами завладело, или полностью ему отдаваться. Я не готова ни к тому ни к другому. Зато очень хочу сохранить обе мои жизни, а для этого необходимо наладить существование в реальном мире. Пора зашнуровать мои горные ботинки.

Наяву

Суббота, 2 июня

Наверное, ничего удивительного нет в том, что я нахожу кладбище самым мирным местом. Почти слышу ужасно неудачные шутки Фредди насчет его обитателей, чересчур уж необщительных. Я сижу здесь достаточно долго, чтобы, поделившись новостями и поплакав, успокоиться и, разглядывая надгробный камень Фредди, заметить белое пятно на сером граните. Голуби явно не имеют уважения к умершим. Порывшись в сумке в поисках тряпок и обнаружив, что их там нет, я раздраженно вздыхаю. Не могу же я оставить все как есть.

– Скоро вернусь, тряпка должна быть в багажнике, – сообщаю я Фредди.

Поднимаю увядшие цветы, которые убрала с могилы, и пакет для мусора, чтобы бросить все это в урну на автомобильной парковке.

Через пару минут, подойдя к машине, я убеждаюсь, что была права. Закрыв багажник, медленно плетусь обратно, обходным путем, – на кладбище все цветет, и я использую несколько минут, чтобы перевести дыхание. Это единственное место, где я могу чувствовать себя по-настоящему спокойно. Я высоко ценю шанс выйти из моего туманного и зеркального двойного существования.

Возвращаюсь к могиле Фредди и вижу, что кто-то сидит на корточках перед памятником. Джона Джонс. Он что-то говорит, прижав колени к груди. Пытаюсь сообразить, что бы ему сказать, и слышу, как он откашливается, словно намереваясь произнести речь на уроке. Джона преподает английский язык в местной средней школе.

– Постараюсь, но не обещаю, – тихо говорит он.

Я останавливаюсь, не зная, следует ли мне его прерывать, потому что глаза Джоны закрыты. Может, он поступает так же, как я: воображает, что они с Фредди сейчас где-то в другом месте… Может, в пабе или собираются смотреть футбол, забросив ноги на кофейный столик в нашей гостиной…

– Уже снова суббота, – бормочет Джона. – Тяжелая неделя на работе. Инспектор явился, учителей не хватает, обычная ерунда. Мне на прошлой неделе пришлось вести урок физкультуры, а мы ведь прекрасно знаем, какой я паршивый спортсмен. Ты бы там лопнул от смеха.

Фредди и Джона по части спорта всегда были полными противоположностями: если был шанс выиграть хоть что-то, Фредди тут же бросался в бой, протягивая руки к трофею. А Джона, наоборот, спокойно отходил в сторону, в нем не горит огонь. Ему вполне достаточно болеть за своих, попивая пиво, вместо того чтобы потеть самому. Они вообще во многих отношениях разные. Фредди – человек действия, а Джона скорее мечтатель, звездочет. На его пятнадцатилетие мы всей компанией разбили лагерь в саду за домом Фредди, надеясь увидеть не то пролетающую комету, не то дождь астероидов… В любом случае Фредди проспал все это время, а мы с Джоной сидели, закутавшись в одеяла, и не сводили глаз с неба в надежде на звездный спектакль.

– Я вчера вечером зашел выпить пива, как обычно, – между тем продолжает Джона. – Дети меня изматывают, и вся эта школьная политика. Да еще и Гарольд выругал меня за то, что я пришел на собрание без галстука. – Джона смеется, не открывая глаз. – Можешь в такое поверить? Двадцать лет прошло с тех пор, как мы окончили школу, а старина Гарольд по-прежнему постоянно меня ругает. – Джона замолкает, словно ожидая от Фредди ответа. – Ох, но я выиграл в дартс. Даффи просто взбесился. Он проиграл пари. Пришлось ему покупать всем выпивку, а ты же знаешь, какой он жадный. И все заказали виски, только чтобы позлить его сильнее.

Я невольно улыбаюсь. Слушать о проделках в «Принце» немножко странно, но согревает. Если бы Фредди был здесь, он бы сам мне обо всем рассказывал.

Джона молчит, рассеянно поглаживая свои вылинявшие серые джинсы, хмурясь и, видимо, подбирая слова. Потом открывает глаза и вздыхает, наклоняется вперед, чтобы на несколько секунд прижать ладонь к имени Фредди на холодном граните.

– До следующей недели, приятель.

Это похоже на то, как если бы он положил руку на плечо Фредди. Я его понимаю, потому что иногда сама обнимала этот чертов камень и прижималась щекой к золоченым словам, вырезанным на нем. Не слишком часто, впрочем. Мы же, в конце концов, британцы, у нас существует некий кладбищенский этикет, который следует соблюдать, а он не подразумевает рыданий каждый раз, когда мы в отчаянии.

Точно так же, как недавно Джона, я откашливаюсь. Он смотрит на меня и пару раз удивленно моргает.

– Лидия… – произносит он, потом хмурится. – Ты давно здесь?

Неудобно признаваться в том, что я подслушала его разговор с Фредди, поэтому я вру:

– Секунду-другую. – На миг замолкаю. – Могу вернуться позже, если тебе нужно еще время.

Он поднимается на ноги, отряхивает с джинсов травинки.

– Нет, все в порядке. Пойду.

Я не видела Джону и не разговаривала с ним после того дня в пабе, пару недель назад, и знаю, что должна исправить ситуацию. Джона был не только самым близким другом Фредди. Честно говоря, он был моим другом еще до того, как мы с Фредди стали встречаться. Мягкий сарказм Джоны мне всегда нравился. Когда нам было по двенадцать лет, мы вместе выполняли задание по химии: думаю, учитель питал тщетную надежду, что логика Джоны каким-то образом воздействует на меня. Ничего не вышло. Мы быстро оставили любые мечты о том, что я выучу хотя бы периодическую таблицу, зато стали вместе проводить обеденный перерыв: сидели у старого дуба и наблюдали за школьным двором, за тем, как завязываются краткие романы, за случайными подростковыми взрывами и стычками между старшими школьниками. Наша дружба началась тогда, когда я особенно в этом нуждалась: в тот год большинство девочек в классе решили, что я недостаточно крута, чтобы тусоваться с ними. И, к счастью, мама иногда укладывала в коробку лишний бисквит для Джоны. Он всегда пытался из вежливости отказаться, но я знала, как он любит эти бисквиты и что это приятное дополнение к сэндвичам с сыром, которые ему каждый день давала его мать. Это не история романтических отношений, нет. Мы стали настоящими друзьями, типа «Ой, мы с тобой так похожи», а не «При виде тебя у меня внутри все переворачивается». А потом в нашу школу пришел Фредди и стал новым соседом Джоны по парте, поскольку их имена стояли рядом в классном журнале[5]. Уже через неделю-другую пара превратилась в тройку, обедающую под дубом. Фредди Хантер ворвался в мою жизнь и увлек в карнавал красок, смеха и шума. И с ним повысилась моя самооценка, мне уже не была так необходима наша с Джоной болтовня во время обеда. И это на самом деле хорошо, потому что тройка – всегда смешное число, и становится еще смешнее, когда двое завязывают роман. Наверное, Фредди порой чувствовал, что врезался между нами. Мы с Джоной оба искали его внимания и сердились друг на друга, не получая его. Теперь нас снова двое, и я не знаю, что делать. Я всегда буду беспокоиться о Джоне, он ведь так много лет был частью моей жизни, но между нами глухой стеной встала катастрофа.

– Ладно, не буду тебе мешать. – Он достает из кармана джинсов ключи от машины. – Увидимся.

Он молча кивает надгробному камню Фредди, а потом быстро исчезает между могилами. Но только я собираюсь сесть, как Джона возвращается:

– Завтра в школе будет, ну, это… Ты могла бы, ну, понимаешь, прийти, если хочешь.

Я озадаченно смотрю на него:

– Что – это?

Он пожимает плечами:

– Ну, знаешь, вроде секции йоги.

– Не слишком заманчиво ты объясняешь. – Я почти улыбаюсь, потому как не знаю, что еще сказать.

– Это занятия для горюющих, понимаешь? – Он выпаливает это быстро, словно слова обжигают ему рот. – Работа с воспоминаниями, ну, всякое такое.

– Занятия для горюющих?!

Я говорю это таким же тоном, каким могла бы ответить, если бы он позвал меня прыгнуть с тарзанкой или с парашютом. Джона, вообще-то, не из тех, кто сосредоточивается на своих внутренних чакрах, или что там еще делают на таких занятиях. Я бы скорее ждала такого предложения от Элли. Неожиданно.

– Все соберутся в школе. – Джона не мог бы выглядеть более смущенным, даже если бы постарался. – Ди, наша новенькая, имеет опыт в йоге и очень внимательный учитель. Она предложила провести несколько занятий, если кому-то будет интересно.

Я тут же вспоминаю светловолосую и гибкую Ди. У нее всегда наготове улыбка, что слегка неестественно. Думаю, я несправедлива к ней без причин, и гадаю, почему стала такой – горькой, как слишком крепкий кофе.

– Не уверена, что такие вещи для меня. – Я смягчаю отказ виноватой улыбкой.

– Я тоже не уверен, что это для меня. – Джона надевает солнцезащитные очки. – Просто идея…

Я киваю, и он кивает, и после непродолжительного неловкого молчания Джона снова поворачивается, чтобы уйти, но сразу останавливается:

– Я думаю, это может помочь.

– Помочь в чем? – медленно спрашиваю я, хотя и догадываюсь, что он подразумевает.

Лучше бы он ушел, поскольку разговор заводит нас на опасную почву.

Джона смотрит в небо, размышляет, прежде чем ответить.

– Вот в этом, – наконец говорит он, кивая в сторону могилы Фредди. – Поможет справиться со всем этим.

– Я сама справляюсь, по-своему, спасибо.

Последнее, чего мне хочется, так это оказаться в комнате, набитой незнакомыми людьми, и говорить о Фредди, в особенности если учесть, что и Джонс тоже там будет.

Джона кивает, нервно сглатывает.

– Я же предупреждал, – бормочет он, глядя на надгробный камень Фредди, а не на меня. – Я же тебе говорил, что она откажется.

Ох, погоди-ка минутку…

– Ты говорил Фредди, что я откажусь?

На щеках Джоны выступают розовые пятна.

– Я был не прав?

Он не из тех, кто часто повышает тон; наш друг – прирожденный миротворец в любом споре.

– Я сообщил ему, что собираюсь туда, потому что считаю, что это может пойти на пользу, и предложу тебе присоединиться. Но предупредил, что ты откажешься.

– Отлично! Теперь ты можешь идти. Ты исполнил свой долг, и нет причин чувствовать себя виноватым.

Я тут же сожалею о сказанных словах.

– «Нет причин чувствовать себя виноватым», – повторяет он. – Спасибо, Лидия. Чертовски тебе благодарен!

– А чего ты ждал, плетя заговор против меня с моим умершим женихом?

– Я не плел заговор против тебя, – возражает Джона весьма сдержанно. – Просто думал, это может помочь. Но я тебя понял. Ты занята, или тебе неинтересно, или ты боишься, или еще что-то.

Я фыркаю и трясу головой, глядя вдоль ряда серых могильных камней.

– Боюсь? – бормочу я, а он смотрит на меня и пожимает плечами:

– Не так?

Я снова фыркаю и шумно выдыхаю. Понимаю, куда он меня заманивает, но не могу удержаться и несусь прямиком в ловушку.

– Боюсь?! Ты думаешь, я боюсь какой-то нелепой встречи в школе? Джона Джонс, я тебе скажу, как выглядит страх. Он выглядит как синяя вспышка за окном твоей гостиной, он выглядит так, словно ты хоронишь любимого человека, вместо того чтобы выйти за него замуж. Страх вот на что похож: ты стоишь в аптеке самообслуживания и думаешь о том, чтобы проглотить все эти чертовы таблетки на полках, потому что ты минуту назад вспомнила тот глупый спор насчет бисквитов и прочего! Бисквитов! И это убивает тебя. Физически убивает, прямо вот тут! – Я стучу себя по груди с такой силой, что вполне может остаться синяк. – Страх выглядит как знание того, какой бесконечно долгой кажется жизнь без человека, с которым ты собиралась ее провести, и еще понимание того, какой эта жизнь может оказаться короткой, потрясающе, неожиданно короткой! Это вроде фокуса со скатертью и чайными чашками, только разбивается чертова человеческая жизнь, а не чашки, и… – Я замолкаю и глотаю воздух, потому что потеряла нить и просто рыдаю от бешенства.

Джона побледнел и выглядит испуганным.

– Лидс… – бормочет он, протягивая руку, чтобы коснуться моего плеча.

Я отталкиваю его:

– Не надо!

– Прости, ты в порядке?

– Нет! Не в порядке! Ничего здесь… – Я резко показываю на могилу. – Ничего уже не будет в порядке!

– Знаю. Я не хотел тебя расстраивать.

Не понимаю, откуда сорвалась эта лавина гнева. Будто Джона сдвинул какой-то камень и вызвал ее, теперь она выплескивается из меня, неуправляемая, как вулканическая лава.

– Ох, ну конечно же, ты не хотел меня расстраивать! – выплевываю я, и даже в собственных ушах это звучит отвратительно. – Джона, в чем дело? Или тебе необходима дуэнья, чтобы сопровождать тебя и сообщить временной учительнице, что она тебе нравится? Моему другу нравится ваша подруга! – (Джона выглядел откровенно смущенным.) – Да ты просто напиши это на вашей гребаной классной доске! Или спроси у нее напрямую! То или другое сработает, но я не собираюсь вести тебя за ручку к этой йогине! Я тебе не второй пилот! Я не Фредди!

Какое-то мгновение мы таращимся друг на друга, а потом я разворачиваюсь и уношусь, разъяренная до предела.

Не могу сказать Джоне, что происходит на самом деле. Не могу вывалить ему, что мое тело разваливается, а голова гудит, затягивая меня в двойную жизнь, с Фредди и без Фредди. Всю прошлую ночь я пролежала без сна, пытаясь размышлять, придумать рациональный способ объяснить кому-нибудь, что происходит, но это невозможно… Разве кто-то поймет, как время от времени я, засыпая, оказываюсь в мире живого Фредди? Я не страдаю галлюцинациями и не притворяюсь в обычной жизни, что Фредди жив. Но есть и… есть некое другое место, где мы с ним по-прежнему вместе, и меня преследует ощущение, будто я вынуждена непрерывно бороться, сопротивляясь зову сирены. А что произойдет, когда закончатся выписанные таблетки? Я отгоняю эту мысль. Она невыносима.

Наяву

Воскресенье, 3 июня

Не знаю, что я здесь делаю. Я не слишком любила школу и впервые подхожу к ней с тех пор, как закончился выпускной. А может, все же знаю, что здесь делаю? Я пришла, поскольку почувствовала себя дрянью, налетев вчера на Джону. А потом послала ему дурацкое сообщение с извинениями. Наверное, мне следовало лучше себя контролировать… Он ответил, что это так, или я могу превратиться в Халка. Я написала, что попытаюсь лучше справляться с гневом и избежать такой перспективы.

И вот я здесь, волочу ноги по бетонной дорожке, как будто мне снова четырнадцать и я не сделала домашнее задание. Я опоздала, определенно опоздала. Джона говорил, занятия с десяти до двенадцати, а уже почти одиннадцать. Намереваюсь проскользнуть внутрь и спрятаться где-нибудь позади всех, а потом придумать безобидную ложь для Джоны. Скажу, что была там почти все время, он меня просто не заметил и можно забыть вчерашний разговор. В любом случае мы ведь не намерены встречаться каждый день, просто я не хочу чувствовать, что мы разошлись плохо. Думаю, это своего рода предательство по отношению к Фредди – враждовать с его лучшим другом.

Когда открываю дверь в зал, ностальгические запахи натертых полов, меловой пыли и застоявшегося воздуха переносят меня прямиком к утреннему собранию. Я почти ощущаю, как болят коленки оттого, что сижу на полу, скрестив ноги, пока директриса читает нам лекцию о достойном поведении. С одной стороны от меня Фредди ослабляет свой галстук, а с другой Джона крутит колесико своих часов.

Этим утром в зале недостаточно много людей, чтобы скрыть мое появление; человек двадцать или около того сидят за столиками, за чаем с печеньем. Большинство из них смотрят на меня, когда я вхожу, и я замираю в растерянности, но тут встает Джона и направляется между столиками ко мне.

– Я решил, ты передумала, – шепчет он. – Все в порядке, если не хочешь оставаться, не надо, мне вчера не следовало на тебя давить.

– Нормально…

Я с опаской оглядываю собравшихся. Здесь больше женщин, чем мужчин, и на первый взгляд есть люди моего возраста, но в основном постарше. Внезапно поражает ужасная мысль: что, если здесь тетя Джун и дядя Боб? Они обожают разные семинары… Я ищу их взглядом и испускаю вздох облегчения, когда не нахожу.

– И как тут?

– Ну, все хорошо. Милые люди. Лидс, честно, ты не обязана оставаться, может, это вовсе и не твое.

Он вытягивает шею – я уже много лет не замечала за ним этого. Джона явно обеспокоен: он так делал перед экзаменами в этом самом зале.

– Могу забрать телефон и уйти с тобой.

Я растерянно смотрю на него:

– Ты же сам просил меня прийти.

Джона открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут к нам подходит какая-то женщина и протягивает руку:

– Привет! Я Ди. А ты, должно быть, Лидия.

Ох… Значит, я принципиально неверно представляла Ди. Брюнетка, немного ниже меня ростом, связанные в хвостик волосы качаются, когда она пожимает мне руку. Ди вовсе не отличается особой стройностью или изгибами тела, но я сразу понимаю, почему она могла понравиться Джоне. Сочувственный взгляд ее карих глаз не отрывается от меня. Похоже, ей уже известна моя печальная история. Она сжимает мою ладонь обеими руками. Как по мне, так уж слишком тепло.

– Добро пожаловать.

– Привет, – отвечаю я, наверное, холодновато и напряженно, высвобождая руку.

Понятия не имею, что на меня нашло. Просто мне неприятна мысль о том, что абсолютно чужой человек полагает, будто знает обо мне все.

– Боюсь, ты пропустила занятие по концентрации, – сообщает она. – Но успела к главному, на мой взгляд, – к пирогу.

Я подавляю грубые мысли насчет возможностей пирога вернуть меня к самой себе.

– Может быть, Джона сумеет повторить для меня урок концентрации, – говорю я вместо того.

– Или я могу позаниматься с тобой лично, если ты сочтешь это полезным, – предлагает Ди.

И хотя я вижу, что она просто добрый человек, все равно снова злюсь. Неужели от меня исходит молчаливый сигнал SOS?

Кажется, я заставляю сплотиться людей в этом зале, будто все до единого готовы наброситься на меня со своей помощью, раздавить ею… Осознаю, что я довольно замкнутая личность; предпочитаю спрятаться за потрепанной перегородкой и уж там предаваться отчаянию, пока никто меня не видит.

– Буду иметь в виду, – уклончиво отвечаю я. – Спасибо.

На несколько секунд Ди встречается взглядом с Джоной, достаточно для того, чтобы мысленно сказать: «С твоей подругой нелегко поладить, да?»

А может, я ошибаюсь, она куда более современна и склонна к философии типа: «Твоя подруга определенно способна пойти по пути исцеления».

Или это просто откровенный намек: «Выпьем потом?» А я им мешаю. Я уже сожалею, что пришла, но теперь слишком поздно – рука Ди подхватывает меня под локоть и ведет к той группе, с которой сидел до этого момента Джона.

Все подвигаются немного, освобождая мне место рядом с Джоной, стараются не таращиться на меня и изо всех сил изображают приветливость. Женщина напротив наливает мне чай.

– Камилла, – представляется она и ставит передо мной чашку.

К счастью, Камилла несуетлива, просто сдержанно улыбается и дружески кивает.

– А это Лидия, – сообщает Джона с мрачным видом.

Все кивают.

– Я Мод, – представляется немолодая женщина с другой стороны от Джоны. Она наклоняется и почти кричит, поправляя слуховой аппарат. Если бы меня спросили о ее возрасте, я бы решила: не меньше девяноста. – Мой муж Питер упал с крыши, пытаясь установить спутниковую антенну, уже двадцать два года назад.

– Ох! – Я ошеломлена. – Мне очень жаль…

Судя по лицам остальных за столом, я могу понять: они уже не в первый раз сегодня слышат о несчастной судьбе Питера.

– Не стоит, я-то не сожалела. Он вел себя как твой отец с той женщиной из мясной лавки.

Вау! Такого я уж никак не ожидала.

– Кусочек пирога?

Я поворачиваюсь к леди по другую сторону от меня, благодарная ей за вмешательство.

– Он с яблоками и финиками. Испекла его сегодня утром. – Она протягивает мне тарелку. – Я Нелл.

– Спасибо. – Я принимаю угощение.

Не знаю, за что я благодарю ее – за пирог или за то, что она спасла от необходимости подыскивать подходящий ответ. Меня успокаивает ее тихое присутствие. Она немного напоминает мне маму, и возрастом, и сложением, и даже обручальным кольцом – она замужем или была замужем.

– Ты не сердись на Мод, – советует она тихо, кладя на мою тарелку ломтик пирога. – Можешь представить, как она была полезна на занятии по концентрации.

Она ловит мой взгляд, и мне становится легче от ее юмора.

– Тут есть кое-какие книги, – сообщает Камилла; на ее щеках красные пятна, как будто ей стоит немалых усилий разговаривать. – Вот эта мне показалась особенно полезной. – Она касается обложки одной из книг, разбросанных по столу. – Во всяком случае, для тех, кто моложе.

– Мне в последнее время трудно читать, – признаюсь я. – Вообще-то, я всегда любила книги, в основном романы, но сейчас мой ум, похоже, просто не способен удерживать сюжет.

Я совершенно не понимаю, почему вдруг случился этот порыв откровенности, но он случился.

– Это пройдет. Какое-то время я только это и могла читать, но мне становится легче. – Пальцы Камиллы пробегают по нити жемчуга на ее шее. – Да.

Я с благодарностью тянусь к рекомендованной книге.

– Джона, а ты как? – спрашивает Нелл. – Ты читаешь?

– Я же учитель английского, так что это моя вотчина. – Он нервно сглатывает. – А вот с музыкой проблема.

Для меня это новость. Музыка ведь действительно близка Джоне; он играет, слушает, сочиняет…

– Я не могла смотреть телевизор после смерти Питера, – кричит Мод. – Этот болван сломал антенну!

– Это вполне понятно, – говорит Камилла, глядя на Джону. – Вы, наверное, до сих пор связываете телевизор с несчастным случаем.

Я не понимаю, какая тут связь.

Интересно, сколько все остальные за столом слышали от Джоны о Фредди до того, как я сюда пришла? Молча ем пирог, позволяя разговору течь вокруг меня.

– Ох… – Джона потирает лицо ладонью. – А я не могу больше слушать радио.

– Ничего, дай только время…

Нелл, должно быть, заметила, что у Джоны подрагивают руки, потому что придвигает к нему поближе кусок пирога.

– Но почему ты связываешь музыку с несчастным случаем? – спрашиваю я, глядя на Джону.

– Его друг искал какую-то радиостанцию в машине, – брякает Мод слишком уж громко. – И не смотрел, куда едет.

Вот и еще одна новость. Я пытаюсь найти слова, чтобы спросить Джону, правда ли это.

– Но на следствии…

Внезапно я умолкаю, потому что до меня доходит: здесь происходит нечто большее, чем я осознаю.

За столом повисает неловкое молчание, Джона поднимает голову и изучает облупившуюся краску на потолке.

– Я ведь не думал, что ты придешь, – наконец говорит он. – Ты опоздала, и я решил, что идея тебе не понравилась. – А потом он поворачивается, заглядывает мне в глаза и произносит тихо, только для меня: – Он искал что-нибудь такое, чему можно было бы подпевать. Ты ведь знаешь, каким он был. Этакий пятничный гуляка…

Я хмурюсь, услышав это выражение, хотя и понимаю, что оно значит. Пятничный гуляка… Думаю, Фредди мог и сам его придумать; он определенно жил в таком стиле. Вечер пятницы означал, что пиво льется рекой, а музыка оглушает. И несчастный случай произошел именно вечером в пятницу.

– Но на следствии ты сказал, что он ничего такого не делал. Я же там сидела и слышала, как ты говорил, что он ничего такого не делал…

Слышу, как мой голос от хрипа переходит к визгу.

– Я не хотел… – произносит Джона так тихо, что я напрягаюсь, прислушиваясь. – Не хотел, чтобы люди потом говорили, что он погиб из-за собственной беспечности.

– Это не более беспечно, чем падение с крыши, – фыркает Мод, протягивая руку к чаю.

Я бросаю на нее взгляд, готовая огрызнуться, но сдерживаюсь. Не она виновата в том, что мое сердце бешено колотится. Мы с Джоной смотрим друг на друга. И я гадаю, чего еще он мне не сказал.

– Ты просил меня прийти сюда сегодня, – бормочу я, потирая лоб. – Ты заставил прийти, а теперь швыряешь это… эту бомбу, прекрасно зная, что она сделает со мной.

Джона начинает качать головой, пока я еще говорю.

– Лидия, я ждал, но ты все не шла, а все вокруг говорили о людях, которых потеряли, и я, сам не понимаю почему, тоже рассказал. Наверное, я здесь чувствовал себя в безопасности.

Я пристально смотрю на него, пока он произносит эти слова.

– Ты не упомянул о радио на следствии…

Резко встряхиваю головой, потому что с самого дня трагедии я думала о кратких показаниях Джоны и пыталась представить последние моменты Фредди. Официально установили, что это смерть от несчастного случая, просто одно из тех происшествий, предусмотреть которые невозможно. Упоминали о плохой погоде, о скользкой дороге, обледенении… Я слушала, и в моем уме складывалось представление о некоем безликом вселенском произволе вроде погоды. Теперь же эта картина разлеталась вдребезги.

– Ты солгал! – обвиняю я. – Ты солгал перед толпой. – Я смотрю на Нелл. – Он не сказал им о радио. Не сказал.

– Люди иногда совершают странные поступки из благих намерений, – отвечает она. – Может быть, если бы Джона смог рассказать тебе немножко больше…

Нелл виновато смотрит на Джону, и тот судорожно сглатывает.

– Я не лгал. Нет. На дороге вполне мог оказаться лед, а дождь уж точно шел. – Он смотрит на меня. – Ты знаешь, что это правда!

– Но ты не упомянул о радио…

Все за нашим столом затихли, даже Мод. Нелл рядом со мной вздыхает, на секунду накрывает ладонью мою руку и легонько сжимает мои пальцы. Я не уверена, выражает ли она сочувствие или пытается успокоить.

Джона как-то глухо, разочарованно стонет, его рука на столе стискивается в кулак.

– Зачем мне это было говорить? Что от этого изменилось бы? Мы с Фредди были тем вечером одни, никто больше не пострадал. И какого черта мне давать повод всем потом говорить, что он сам виноват, проявив подобную беспечность… – Джона окидывает взглядом всех сидящих за столом и качает головой. – Извините, – выдыхает он, – за то, что выругался. – Его глаза блестят слишком ярко, когда он опять смотрит на меня. Я вижу, что его нервы натянуты до предела. – Я не хотел, чтобы в газетах печатали, будто его смерть была бессмысленной и глупой и может послужить назиданием всем остальным.

Что-то происходит внутри меня. Как будто кровь закипает.

– Но ты мог рассказать мне, – медленно произношу я. – Ты должен был рассказать мне!

– Должен ли? – Джона чуть повышает голос, и Камилла вздрагивает, видя его боль. – Зачем? Чтобы ты страдала еще сильнее, чем сейчас? Чтобы ты проклинала его за глупость и постоянно представляла, как он несется с бешеной скоростью, на пару миль больше дозволенного, и при этом вертит ручку приемника в поисках веселого саундтрека?

И тут я отчетливо вижу все это. Нога Фредди на акселераторе, взгляд устремлен к приемнику.

– Хочешь сказать, он слишком уж торопился на мой день рождения? Ты и о превышении скорости не упоминал, кстати.

Джона смотрит в окно, в сторону школьных ворот. Так много лет мы втроем выбегали за эти ворота, свободные, уверенные, что жизнь будет длиться вечно. Я почти вижу нас, слышу эхо наших шагов и нашего смеха…

– Все это на самом деле не имеет значения, – бормочет Джона. – Это не изменит того факта, что Фредди больше нет.

– Нет, это имеет значение! – заявляю я в бешенстве оттого, что Джона не понимает моих чувств. – Для меня имеет. Ты позволил мне думать, что он погиб из-за погоды, такая тупая обыденная причина придавала всему некий глупый смысл… – Я смотрю вокруг, пытаясь сама понять и выразить свои чувства в реальном времени. – А теперь ты мне говоришь, что он и сейчас был бы здесь, если бы был поосторожнее? – Я резко умолкаю от острой тоски, потом собираюсь с силами и продолжаю: – Джона Джонс, не смей мне говорить, что это не имеет значения! Он должен был ехать прямо домой. И ничего бы не случилось, если бы он поехал прямо домой!

– Думаешь, я этого не понимаю? – шепчет он. – Думаешь, не вспоминаю об этом каждый чертов день?!

Мы почти с ненавистью смотрим друг на друга. Джона прикусывает губу, чтобы она не дрожала.

– Я и не хотел, чтобы ты все это узнала, – устало произносит он и потирает лоб, привлекая тем самым мое внимание к шраму. – Но ты опоздала… Я не думал, что ты придешь.

– Лучше бы не приходила! – бросаю я.

– Согласен. – Он крепко сжимает руки.

Сидящие вокруг стола зашевелились. Думаю, мне пора уходить.

– Мой сын умер год назад, – говорит Мод, глядя в потолок. – Тридцать шесть лет со мной не общался. А что тут поделаешь!

Я молчу, но ее слова проникают в мозг. Тридцать шесть лет. Они оба были живы, но позволили какой-то мелочи развести их так далеко друг от друга, что они не разговаривали…

– Мод, это так грустно… – Камилла поглаживает Мод по руке.

Та поджимает губы. Не думаю, что сегодня она пришла сюда для того, чтобы поговорить о своем заблудшем муже, нет. И я не уверена, сообщила ли она о своем сыне, желая помочь мне, но вроде как помогла, потому что я знаю: если встану и уйду сейчас, то не смогу видеть Джону Джонса лет тридцать шесть, а то и вовсе никогда.

Мы сидим рядом – напряженно, молча.

– Нужно было раньше тебе рассказать, – наконец признает Джона, глядя вниз.

– Да, но я понимаю, почему ты этого не сделал.

Встречаю через стол взгляд влажных глаз Камиллы, и она кивает. Это та самая тихая поддержка, которую я одобряю. Мне стоит немалых усилий коснуться руки Джоны, а ему стоит больших усилий не разрыдаться.

– Такой пирог можно делать и со сливочным маслом, – заявляет Мод. – Остался еще кусочек?

Нелл придвигает к ней коробку:

– Возьми.

На мгновение я прижимаю руку к глазам и встаю.

– Мне нужно идти, – говорю я, окидывая всех взглядом. – Рада была познакомиться.

– Увидимся еще? – спрашивает Джона, глядя на меня.

– Да, – киваю я.

Но думаю, что, скорее всего, нет. Желания приходить сюда у меня не было, но все оказалось не зря. Мы пережили нечто вроде катарсиса. Я держусь, пока не добираюсь до своей машины, а потом падаю на водительское сиденье и роняю голову на руки. Наверное, мне не следует вести машину, но я хочу домой. Хочу побыть с Фредди.

Во сне

Воскресенье, 3 июня

Мы на автомобильной парковке больницы. Фредди несет Элли. Она в одной туфле, а вторая у меня в руках, я бегу рядом с ними.

– Думаю, перелом, – бормочет Элли.

Ее лицо кривится от боли, когда она пытается пошевелить ступней. Она упала с нашей лестницы полчаса назад, до смерти напугав меня и Фредди. Странно видеть и ее тоже в этой «иной» реальности. Я уже привыкла считать, что этот мир предназначен только для меня и Фредди, но, похоже, время от времени в нем отмечаются и другие жизни. И сегодня в этой реальности Фредди именно таков, каким я хочу его помнить. Он владеет ситуацией и более чем жив.

– Возможно, – соглашается он. – Ты здорово постаралась, чтобы заставить меня носить тебя на руках.

– Это немножко походит на ту сцену из «Офицера и джентльмена», – пытаюсь пошутить я.

Фредди вроде бы нравится эта мысль.

– Вот только я куда симпатичнее Ричарда Гира.

– Ты определенно выглядел бы прекрасно в форме, – говорю я.

– Такие продаются в том секс-магазинчике в городе, – откликается Фредди. – Могу купить, если хочешь.

– Эй, ребята! – вмешивается Элли. – Здесь женщина со сломанной ногой. Давайте отложим эту милую беседу.

– Может, она еще и не сломана. – Я стараюсь мыслить позитивно.

– Ох, боже, и я надеюсь, что не сломана. Я не могу на работе ходить на костылях!

Но Элли и на костылях осталась бы самым продуктивным работником.

Что-то в этой картине – человека несут в приемный покой отделения скорой помощи – заставляет людей мгновенно расступаться, пропуская нас, и мы оказываемся внутри куда быстрее, чем то могло бы быть.

– Удачно, что мы были дома, – говорю я Фредди, присаживаясь на край кушетки.

Доктор не думает, что у Элли перелом, но ее все равно отправляют на рентген, для дополнительной проверки.

– Вряд ли бы ее осмотрели так быстро, если бы она сама сюда приковыляла.

– Обаяние Фредди Хантера всегда действует! – усмехается он, а я закатываю глаза к потолку. – Хочешь, я потом отнесу тебя наверх на руках? – спрашивает он.

– Только если ты купишь ту форму.

Фредди оглядывается на вешалку с задней стороны двери комнаты.

– Можно стащить вон тот докторский халат. Хочешь?

Я не выдерживаю и тихо смеюсь:

– А знаешь что? Пожалуй, можно.

В этот момент Элли привозят обратно в кресле на колесах.

– Ничего не сломано, – бодро сообщает доктор. – Сильный ушиб, так что лучше поберечь ногу пару дней.

Элли пытается встать, опираясь на костыли, которые принесла ей сиделка, но Фредди снова подхватывает ее на руки и несет из больницы. Когда дверь перед нами открывается, я начинаю напевать: «Любовь возносит нас туда, где следует нам быть», и Элли пинает меня здоровой ногой.

– Ты просто потрясающе справился сегодня – я об Элли, – говорю я, как только мы снова оказываемся дома.

– Конечно, как иначе? – Фредди качает головой. – Слава богу, это оказался просто ушиб лодыжки. То, как она слетела с этой лестницы… Все могло быть гораздо хуже.

Я вздрагиваю, потому что он прав. Я едва дышала от страха, когда мы подбежали к упавшей Элли: слишком остро осознала, как легко обычный день может превратиться в ночной кошмар.

– Я никогда ничего не ломал, – заявляет Фредди. – Представляешь?

Очень даже представляю.

– Я тоже. Ох, погоди, неправда. Ну да, я сломала палец в день рождения Элли, когда мы были маленькими. Мама пригласила Ники, он жил в конце улицы, хотя он был просто ужасным мальчишкой, и он прижал мою руку дверью.

– Что, нарочно? – морщится Фредди.

– Может быть, – пожимаю я плечами, поднимаю правую руку и выставляю указательный палец. – Вот этот, здесь.

Фредди подходит ко мне и целует палец:

– Как, говоришь, его звали? Я найду его и страшно отомщу за тебя.

– И что ты с ним сделаешь? – включаюсь я в игру.

– Думаю, будет справедливо, если я займусь его пальцами. Может, отрубить их один за другим? Или раздробить молотом бога Тора?

Физическая сила Фредди – часть его идентичности, он абсолютно убежден, что должен быть моим защитником, нуждаюсь я в том или нет. В этом смысле он старомоден. Ему нравится хвататься за дрель, когда что-то ломается. Потому с удовольствием купил и газонокосилку, хотя у нас всего лишь маленький садик за домом. Но на самом деле я ничего не имею против. Знаю, что это уходит корнями в его детство, когда он потерял отца. И ему поневоле пришлось занять его место, потому что мать была из тех женщин, которые привыкли к постоянной заботе. Теперь Фредди с радостью собрал всю семью Бёрд под свое крылышко. Не думаю, что маме хотя бы раз за последние десять лет пришлось самой менять перегоревшую лампочку.

– Ты просто супергерой! – заявляю я и смеюсь.

– Думаю, сегодня мы это уже подтвердили. – Он падает в свое кресло. – Сделал ли я достаточно для того, чтобы меня напоили кофе?

– С бисквитами, – уточняю я.

– А как насчет секса? – тут же прощупывает он.

Я смотрю на него:

– Только если ты стащил тот докторский халат.

Наяву

Понедельник, 4 июня

Я сижу в машине на служебной парковке. На пассажирском месте рядом со мной старый ярко-розовый прозрачный контейнер для ланчей. Я обнаружила его этим утром перед дверью с запиской на крышке – пожелание удачи. Сквозь его стенку можно разглядеть фольгу мятного бисквита. Маме, наверное, пришлось обойти несколько супермаркетов, чтобы найти его. Еще там упаковка чая «Райбина», в пакетиках, она выглядывает из-за сэндвича неведомо с чем, тоже в фольге, и пачки хрустящей соломки. Мама уже более девяти лет не собирала контейнер с ланчем, но легко вернулась к этому занятию, словно мне по-прежнему четырнадцать лет. Я обнаружила, что это успокаивает, и положила яркую коробку в сумку, стараясь набраться храбрости и подойти к служебному входу городского общественного центра впервые за более чем восемьдесят дней. Там, конечно, знают, что я приду. Уверена: все изо всех сил постараются облегчить мне первый день, но все равно мне трудно. Делаю глубокий вдох и вылезаю из машины.

– Прямо как большой босс, – бормочу я, вскидывая подбородок и расправляя плечи. – Как босс.

Пытаюсь держаться как некий агрессивный герой одного из американских сериалов, который мне нравится. Как человек куда более бойкий и деловой, чем я сама. Например, как Меган Маркл в сериале «Форс-мажоры». До сих пор свободный дресс-код – возможность ходить на работу в джинсах и футболке – выглядел чем-то вроде награды, но прямо сейчас я скорее предпочла бы спрятаться в строгом деловом костюме в сочетании с туфлями на шпильке, а волосы скручены узлом на затылке.

Смотрю на цифровой замок на двери, нерешительно нажимаю на кнопки; конечно, дверь не открывается. Код меняют каждые несколько недель скорее ради проформы: вряд ли кому-то вздумается сюда вламываться. Что там искать ворам? Потрепанные книги из городской библиотеки на первом этаже? Мы, наверное, одно из последних мест, где все еще полагаются на библиотечные карточки и систему штампов. Делия, наша восьмидесятилетняя библиотекарша, просто не справилась бы с чем-то более современным. Офис наверху оборудован не намного лучше в том, что касается техники. Там есть пара старых персональных компьютеров и принтер. Кто-то назовет это очаровательным, иные же сочтут допотопным. И оба описания будут точными. С одной стороны, работать здесь приятно, с другой – доводит до бешенства то, что ни одну из этих вещей не поменяют, пока они буквально не развалятся.

И этот чертов замок, например, с его громыхающими кнопками, на которые приходится нажимать изо всех сил, как будто ты злишься. Я не злюсь, но уже подумываю о том, чтобы сбежать обратно в машину… Тут на мое плечо ложится чья-то тяжелая рука.

Я разворачиваюсь и прижимаюсь к боку Фила, моего босса.

– Лидия, слава богу, ты вернулась! – Он обнимает меня и одновременно со смаком нажимает на кнопки замка. – Без тебя здесь совсем дерьмово.

Именно это мне и нужно было услышать. Никаких пышных церемоний, никаких приветствий с осторожным подбором слов. Фил из тех руководителей, кем все восхищаются, он полон добродушия и обаяния. Это человек, который совершенно естественно общается с людьми. Настолько естественно, что громогласно предложил Доун присутствовать при ее родах, если вдруг ее мужу придется работать, когда это случится. К счастью, все обошлось, а мы все от души посмеялись, представив себе такую картину. Но я не сомневаюсь, что он действительно пошел бы на такое в случае необходимости.

– Смотрите, кого я поймал на попытке взлома задней двери! – провозглашает он, заходя вместе со мной в офис.

Нервничать глупо, но я нервничаю. Я проработала здесь последние пять лет. Эти люди знают меня. Я знаю их. Но они знали и Фредди тоже, и все теперь смотрят на меня круглыми глазами. Наверняка они думают сейчас: «Черт побери, ну что нам ей сказать?! Вдруг она разревется, если я упомяну его имя, или обидится, если не вспомню о нем? Наверное, лучше сделать вид, что я ужасно занят, просто улыбаться и посмотреть, как пойдет дело дальше, после чашечки чая».

– Чай? – как по сигналу спрашивает Доун.

И я благодарно киваю, когда она удирает в кухню.

Мой рабочий стол выглядит так, словно на него переехала местная свалка. Он завален брошюрами и коробками, а стула вообще нигде не видно. Не знаю, что мне чувствовать. Может, облегчение, потому что никто не захватил мое место у единственного в этой комнате окна? Или пожалеть себя, ведь никто и не подумал привести его в порядок? Райан, двадцатидвухлетний красавчик с иссиня-черными волосами и загорелой кожей, поднимает голову и подмигивает мне, прижимая к уху телефонную трубку. Видимо, лицо меня выдает, потому что он понимает, куда я смотрю, и тут же вскакивает, прерывая разговор.

– Лидия, – улыбается он, весь сплошное сияние, и спешит через маленькую комнату обнять меня.

Отмечаю, что оба коллеги-мужчины кажутся более подготовленными эмоционально к моему появлению, чем коллеги-женщины. Доун просто скрылась, а Джулия в глубине комнаты лишь помахивает рукой с безупречным маникюром. К счастью, ей зачем-то нужно выйти в конференц-зал, но в любом случае особого тепла от нее не исходит. Вообще-то, это несправедливо. Мы с Джулией уже несколько лет работаем вместе, и она частенько держится как холодная рыба, хотя на самом деле мягкая, как масло. Просто предпочитает, чтобы об этом никто не догадывался, и использует невероятно гламурную прическу и длинные красные ногти. Это пугает людей и заставлять их думать, что она настоящая стерва. Джулия постарше всех нас, но определить ее возраст невозможно: где-то между пятьюдесятью пятью и шестьюдесятью. Подозреваю, что она так и останется в этих рамках, пока кто-нибудь этого не изменит. Но никому это не нужно.

– Извини за твой стол. – Райан ведет меня к рабочему месту за руку. – Позволь все разобрать.

Разбор для него состоит в том, чтобы сгрести все разом и свалить на ближайший шкаф с папками. Но я все равно благодарна. Райан оглядывается вокруг в поисках стула и, ничего не найдя, перекатывает через комнату свой собственный, а потом коротким поклоном дает понять, что я должна занять его.

– Миледи, ваш трон.

Я не возражаю. Не могу, потому что от этого простого проявления доброты у меня перехватывает горло. Райан замечает это и, к его чести, в панику не впадает. Просто похлопывает меня по плечу, находит мне бумажные носовые платки и проницательно кивает:

– Понимаю, я потрясающий. На многих женщин я произвожу такое впечатление.

Я давлюсь смехом, радуясь его шутке, и тут же ловлю облегченный взгляд Доун, которая плывет ко мне с обещанной чашкой чая. Она, без сомнения, рада видеть, что я улыбаюсь, да и я тоже рада, если честно. Чувствую, как медленно прихожу в норму, пальцы скользят по знакомым царапинам и вмятинам моего старого орехового стола. У меня есть свое место в этом мире.

– Без сахара, чуть-чуть молока, – говорит Доун, как всегда.

Это тонкий намек, но я его слышу. Это значит: помни, здесь ты среди друзей.

Появляется Джулия и ставит на мой стол маленькую вазочку с розовыми и пурпурными цветками душистого горошка.

– Для меня они слишком сильно пахнут, – фыркает она.

Ее безупречно подведенные глаза изучают меня, без сомнения отмечая тот факт, что я сильно похудела. Джулия, конечно же, делает для себя мысленную заметку принести завтра пирожные и соврать, что купила их со скидкой.

Я смотрю на них, на всех по очереди, и тяжело сглатываю.

– Спасибо, – бормочу я. – Так приятно вернуться…

– Мы не были уверены, стоит ли упоминать о… ну, ты понимаешь, о… – признается Райан, и его чудесные темные глаза полны тревоги.

И снова я восхищаюсь им за то, что он решился говорить за людей вдвое старше его самого, пусть даже он и споткнулся.

– Фредди, – помогаю я, заставляя произнести это имя отчетливо и без слез. – Ничего, вы вполне можете упоминать о нем.

Все кивают, топчась на месте, ожидая чего-то еще.

– Спасибо за стул, и за чай, и за цветы. Но больше всего я рада компании. Я уже просто не в силах сидеть дома, тупею от скуки.

– Скажи, если что-то понадобится, – слишком быстро произносит Доун.

Ее нижняя губа дрожит. Она шарит в кармане своего большого кардигана в поисках бумажного носового платка. Вся ее одежда слишком ей велика. Она перед свадьбой несколько месяцев сидела на диете и не стала тратить деньги на замену гардероба. И еще отпустила свои красновато-каштановые волосы; в итоге теперь немножко походит на беспризорника.

Джулия бросает на нее испепеляющий взгляд, снимает очки в роговой оправе, позволив им повиснуть на цепочке розового золота.

– У меня тут список дел, с которых ты вполне можешь начать, если готова.

Райан подает Доун бумажный платок, и она промокает глаза, выуживая из моей сумки коробку с обедом.

– Я положу это в холодильник.

– Ну и цвет, ужас! – бормочет Джулия.

– Бисквиты, – замечает Райан, всматриваясь сквозь розовый пластик.

Они отходят, и я позволяю себе вздохнуть с облегчением, радуясь возможности вернуться в укрытие работы. Реальной работы.

Мы четверо вместе с Филом ведем все дела городского общественного центра. У Райана особый дар трепать языком, и потому он отвечает за наш журнал, что в основном значит продажу мест для объявлений и рекламы и организацию конкурсов фотографий. Еще он занимается статейками о местных жителях с необычными увлечениями. Иногда это интересно, иногда ошеломляет. Райан так никогда по-настоящему и не оправился после посещения класса живописи, где в качестве обнаженной модели увидел своего старого учителя физики, вышедшего на пенсию.

Джулия ведет деловую часть, управляет финансами, сражается с местными предпринимателями, требуя от них вложений для поддержания нашего здания и городского фонда. А нам с Доун остается организация и проведение мероприятий. На самом деле это означает планирование вообще всего, что происходит в нашем историческом Таун-Холле – от летних праздников до рождественских ярмарок, концертов, танцев и приемов. Я слышала, что Фил называет нас общественными программистами. Мы составляем расписания для клуба пожилых супругов на понедельники, и группы «Малыш и мама» на утро пятницы, и для всего прочего. Это одна из тех работ, в которую можно провалиться, как в яму, и застрять там навсегда, потому что жизнь просачивается в трещины вокруг и цементирует стенки. Люди становятся вашими друзьями, здание центра – вашим вторым домом, мягкое сиденье стула приобретает вмятины по форме вашего зада. На бумаге мы вроде каждый сам по себе, но почему-то вместе мы представляем собой нечто большее, нежели просто сумма частей, и городской центр превратился в истинный центр событий. Это маленькое чудо, учитывая наш весьма скудный бюджет.

Начав изучать список дел, выданный мне Джулией, я быстро понимаю, что она брала на себя многое из моих обязанностей, а Доун работала пять дней в неделю вместо ее обычных трех, хотя Тайлер еще не школьник и ей нужно присматривать за ним. Но как-то они справлялись, и никто и слова не сказал, что им пришлось нелегко. Теперь понятно, почему они не подготовили для меня стол: у них просто не хватило времени. Коллеги были заняты по горло, чтобы справляться еще и за меня в ожидании, когда я наконец вернусь. Они поддерживали меня издали, а я этого и не замечала.

Горе – странная вещь. Оно только мое, никто не может пережить его за меня, но оказалось, что вокруг находится целая молчаливая группа поддержки… Мысленно я добавляю своих коллег к списку людей, которых должна по возможности отблагодарить. Во главе этого списка – мама, и Элли, и все мои соседи, которые заглядывали на чашку чая, а теперь еще и Джулия, Доун, Райан и Фил. Стеклянная кастрюлька от семьи, живущей через три дома от меня; открытка со словами: «Детка, как ты справляешься?» – от старика дальше по улице, потерявшего жену вскоре после того, как мы сюда переехали. Даже Джона, потащивший меня на ту чертову встречу для переживших потерю.

– Я, вообще-то, не шутил насчет бисквитов, – заявляет Райан, подавая мне розовую коробку, когда мы все устраиваемся в буфете на перерыв.

Здесь вокруг стола выстроились пять разнородных стульев, и, когда мы все рассаживаемся, Фил поднимает свою кружку с чаем.

– Хорошо, что у нас больше нет пустых мест, – говорит он, и все кивают и поднимают свои кружки.

Мои глаза щиплет от горячих слез, и я спешу открыть свою коробку и передать бисквит Райану.

– Только моя мама не должна знать, что я отдала это тебе. – Я макаю соломку в «Райбину».

Ее вкус сразу возвращает меня в школьные годы, когда я проводила перерыв с Фредди и Джоной, но сегодня я предпочитаю улыбнуться, а не позволить слезам поползти по моим щекам. Если я назначена на главную роль, то шоу будет продолжаться.

Наяву

Суббота, 23 июня

– Уже три недели, как я вернулась на работу, – сообщаю я Фредди.

Сижу, скрестив ноги, на горячей от солнца кладбищенской траве. Лето на удивление хорошее. И наверное, вскоре последует запрет на полив из шлангов для экономии воды, если погода не изменится.

– Иногда кажется, что я и не отсутствовала. Райан отправился уже на четвертое свидание, а Джулия все так же размахивает хлыстом.

Между Фредди и Джулией существовали специфические отношения типа «любовь-ненависть». Шумная веселость Фредди до чертиков раздражала Джулию, а ее безжалостность его заводила – возможно, потому, что на самом деле он и сам был таким. Но под всем этим, в глубине, скрывалась взаимная привязанность: моя коллега испытывала к Фредди материнские чувства, а тот ее обожал. Он постоянно говорил, что Джулия из тех женщин, которые предпочли бы надеть на своего мужчину ошейник и так затащить его в спальню. Должна признать, я легко это представляла.

– Мама наконец-то перестала готовить мне коробку с ланчем. Отлично. А то я уже начала привыкать к «Райбине». – Я сегодня принесла сюда цветы душистого горошка из садика Элли, розовые и сиреневые. – Фил предложил мне стать наставником Райана. – Ставлю цветы в вазу. – Думаю, он хочет, чтобы я почувствовала себя необходимой.

Я из-за этого нервничаю, но продолжаю размышлять о Меган Маркл. Может, стоит купить подкладные плечики для пиджака?

– На прошлой неделе мне пришлось подрезать волосы. – Я снимаю ленту и встряхиваю головой; волосы тяжело падают мне на плечи. – Совсем немножко, правда. Никто и не заметил. – Да я этого и не ожидала; лишь подровняла концы, волосы выглядели как обычно. Но все равно ощущаю некий кризис идентичности. – Совсем не видела в последнее время Джону. – Считаю себя обязанной сообщать ему новости о его лучшем друге.

Мне пошли на пользу несколько недель, в течение которых я обдумывала признание Джоны на том семинаре. Так и этак вертела все в мыслях, разглядывая под разными углами, и наконец с неохотой поняла, почему он сделал то, что сделал. Никому это не принесло вреда, никаких злых козней. Осталось лишь несмываемое пятно на воспоминаниях о Фредди. Но только для меня. Джона, преданный до конца, не хотел, чтобы его друг был опозорен после смерти.

– Оставила ему на прошлой неделе голосовое сообщение, но он не ответил.

Если честно, я ничуть этому не удивилась. Мое послание, отправленное Джоне на мобильный телефон, было коротким до грубости. Я просто не могла найти нужных слов. Вроде бы извинилась за то, что не могу повидаться с ним в ближайшее время, и почти наверняка сказала что-то двусмысленное насчет понимания его поступка. Пожалуй, это прозвучало ханжески, будто я думала, что он нуждается в моем прощении или что-то в этом роде. На самом деле ничего такого я не подразумевала, но все равно не стерла это сообщение и не отправила другое.

– Меня просто ужасно бесит бессмысленность всего этого, – шепчу я.

Мне стоило огромных духовных усилий примириться с мыслью, что в смерти Фредди виновата его собственная небрежность. Он мертв, и не важно, по какой причине, но было нечто утешающее в том, чтобы винить во всем погоду.

– Я никому об этом так и не рассказала. Ни маме, ни Элли.

Да и что в том проку? Я не стала чувствовать себя лучше, узнав правду, так что зачем на них сваливать такой груз? Они лишь еще сильнее начнут тревожиться о моем состоянии, а мне отвратительна мысль, что они будут думать о Фредди хуже хоть на миллионную часть процента. Так что я запечатала эту новость и утопила ее в океане своей памяти – послание в бутылке, которое, хочу надеяться, никогда не выбросит на берег.

– Наверное, мне пора идти. – Я выплескиваю остатки воды из бутылки на пересохшую землю вокруг могильного камня Фредди. – Днем отправляюсь в город с Элли.

Молча сижу и гадаю, чем мы с ним сейчас занимаемся в моей другой жизни. Там происходит так много всякого, во что я не посвящена, и мои еженедельные визиты частично уходят на попытки уловить то, что я пропустила. Кладу ладонь на гранитное надгробие и закрываю глаза, представляя себе лицо Фредди, его запах, его улыбку. А еще его руки, обнимающие меня, и его теплый поцелуй на моей шее.

– Скоро увидимся, любимый.

Сейчас так жарко… Думаю, мы вполне можем утверждать, что живем теперь в какой-то южной стране. Скорее всего, в Испании, только пьем больше чая и раньше ужинаем. И не будет уже зимних пальто или постоянных жалоб на погоду, потому что мы существуем в мире по соседству с солнцем, в мире микроскопической одежды.

– Как тебе это?

Элли показывает мне огненно-розовый топик. Он сплошь усыпан блестящими вишенками, в которых отражается свет ламп магазина.

– Прекрасно. Если тебе восемнадцать и ты на Ибице.

– А вот и нет, а вот и нет, – смеется Элли, вешая топ обратно. – Ты считаешь, я выгляжу старой?

– Элли, тебе тридцать один, а не восемьдесят один, – качаю я головой. – И, кроме того, у тебя лицо из тех, что никогда не стареют.

Элли заглядывает в ближайшее зеркало:

– Ты так думаешь? Я себя чувствую столетней, когда мне нужно выходить в раннюю смену.

На новом месте в отеле ей приходится работать сверхурочно: все долгое жаркое лето они обслуживают свадьбы, одну за другой. Я в последнее время почти не вижу сестру и скучаю. Она не забегает то и дело, как прежде, набивая мой холодильник продуктами, которые я чаще всего забываю съесть. Но конечно, я все понимаю. Поначалу все присматривали за мной двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, но их попытки заполнить огромную дыру, оставшуюся в моей жизни, неизбежно привели к тому, что в ткани их собственных жизней тоже возникли дыры. Элли и Дэвид не так уж давно женаты. Подозреваю, что между визитами ко мне и требованиями ее новой работы Дэвид наверняка стал жаловаться, поскольку почти не видит жену. И мысль о том, что я превратилась для них в тяжелую ношу, давит на меня.

– Тебе просто необходимо купить новый топик. – Я снимаю его с вешалки.

Элли насмешливо смотрит на меня:

– Зачем?

– Вообще-то, я намерена сама купить его тебе.

– Ой, не сходи с ума! – со смехом отзывается сестра.

– И не собиралась. Элли, я серьезно. Наденешь его вечером с кожаными штанами и туфлями на высоком каблуке, и у Дэвида просто глаза выскочат.

– Думаешь? – с сомнением спрашивает Элли.

– Да. Так и будет.

Мы становимся в очередь к кассе.

– Пойдем с нами куда-нибудь вечером, – предлагает Элли, беря меня под руку.

Я смахиваю с глаз влажную челку – в магазине проблема с кондиционером.

– Ладно, – с невозмутимым видом отвечаю я. – Только сначала давай посмотрим, нет ли у них еще одного топика. На третьего лишнего.

– Не смей так говорить! – возмущается Элли и хмурится. – Ты никогда не была для нас третьим лишним!

Она действительно так считает, да и Дэвид, уверена, сказал бы то же самое. Но нельзя отрицать и тот факт, что иногда «два» – магическое число. И никто не знает этого лучше, чем я.

Во сне

Суббота, 8 сентября

– Ты меня сведешь с ума в этом платье.

Фредди кладет руку на мое бедро, когда я останавливаю машину на парковке у ресторана. Мы здесь бывали несколько раз за много лет, это некий гибрид ресторана и бара со сдержанным освещением и не очень удобными стульями.

– Ты это купила в честь моего дня рождения? – спрашивает Фредди, ловя мою руку, когда мы идем к входу.

Пару дней назад Фредди исполнилось двадцать девять. В моей жизни наяву я это отметила, отправившись после работы на его могилу. В параллельной реальности сна мы идем в его любимый ресторан, и я приобрела заранее новое синее платье.

– Конечно, – весело отвечаю я.

Мне требуется несколько минут, чтобы сориентироваться, разобраться в знаках и сценарии второй жизни. На Фредди рубашка, которую я купила ему во время отпуска в прошлом году, от него пахнет лосьоном после бритья, и этот запах смешивается с ароматом моих духов, когда мы входим в ресторан.

– Хантер, заказ столика на четверых, – говорит Фредди, улыбаясь девушке за приемной стойкой.

Она проверяет свою тетрадь и кивает. Ее взгляд задерживается на Фредди на несколько секунд дольше, чем это необходимо. Но я не беспокоюсь: так происходит постоянно. Я привыкла к косым взглядам, говорившим: «Ну тебе и повезло!»

До меня доходят слова Фредди, когда девушка ведет нас между столиками, занятыми людьми: «столик на четверых». Долго гадать не приходится, кто присоединится к нам. Когда мы приближаемся к столику в углу, из-за него поднимается Джона. Он смеется, дружески обнимает Фредди и хлопает его по спине. Мужчины закрывают мне обзор; и только когда Фредди и Джона отступают друг от друга, я вижу, кто четвертый за нашим столом.

Ди. Преподавательница йоги Ди.

Она ловит мой взгляд и улыбается, потом встает и тянет за руку, чтобы я села рядом с ней. Ди этим вечером выглядит совсем не так, как тогда, когда я видела ее в реальной жизни. Темные волосы падают ей на плечи, черный костюм без рукавов прекрасно подчеркивает загар на руках. Йога явно ей на пользу.

– Знаю, что это день рождения Фредди, но посиди со мной, ладно? Сама знаешь, каковы эти парни, когда оказываются вместе.

Конечно знаю, потому что, в отличие от тебя, с этими парнями знакома половину всей своей жизни. Это не слишком любезно с моей стороны, и надеюсь, что мои невежливые мысли не отразились на моем лице, когда я опускаюсь на стул рядом с ней. Я в растерянности, не знаю, какие между нами отношения в этом мире. Может, мы подруги? Сомневаюсь, что в школьные годы мы устраивали пижамные вечеринки или заплетали друг другу косички, но мы должны быть достаточно знакомы для того, чтобы я пригласила ее на ужин в день рождения моего жениха. Фредди садится по другую сторону от меня за небольшим квадратным столом и сжимает мою руку.

– Привет, Ди, как твои занятия?

Она очаровательно смеется:

– Ох, ты же знаешь… Куча раздражительных учеников, из-за которых ты надо мной подшучиваешь.

– Я бы не посмел подшучивать над тобой! – насмешливо возражает Фредди.

Ди весело смотрит на меня:

– Скажи ему, Лидия, йога может быть такой же популярной, как футбол и регби.

Фредди разводит руками и усмехается:

– Да ладно! Полчаса упражнений для стариков за шестьдесят не сравнить с полутора часами чистого адреналина на матче! Джо, я прав?

Фредди единственный человек в мире, который называет Джону Джо.

Джона смотрит то на Ди, то на Фредди, и оба они надеются, что их связь с ним повлияет на его решение.

– Я слишком пристрастен, чтобы вынести справедливое суждение. – Он добродушно смеется, отпивая из своей бутылки с пивом. – Лидс, скорее, на это способна ты.

В Джоне сегодня нечто новое, и мне нужна пара секунд, чтобы понять, что именно. Я так давно не видела его лица без шрама над бровью или без синих теней под темными теплыми глазами. Он почему-то кажется более живым; на его щеках легкий румянец… Но дело не только в этом. Он выглядит… Не знаю, более расслабленным, что ли? И тут до меня доходит: Джона Джонс снова выглядит самим собой. Он вернулся к покою, к беспечности, и лишь теперь я осознаю, как мне не хватает такого Джоны в моей реальной жизни. И думаю об этом, а все смотрят на меня, ожидая ответа. Но я едва помню вопрос…

– Так как же? – Фредди постукивает пальцем по моей руке, лежащей на столе. – Йога или футбол?

Ди смотрит на наши руки и качает головой:

– Фредди Хантер, ты пытаешься повлиять на ее решение. Нечестная игра.

– Ничего подобного! – взрывается Фредди шутливым негодованием. – Я просто не в силах оторвать от нее руки.

Я решаю расслабиться на этот вечер и пустить все на самотек.

– Ну, прежде всего, я защищаю йогу и утверждаю, что в ней есть нечто большее, чем просто растягивания, но, поскольку сегодня твой день рождения, я выбираю футбол.

– Я и не сомневался, – говорит Джона, качая головой, а Ди со смехом щиплет мою руку.

– Что случилось с женской солидарностью? – спрашивает она.

– В другой раз, не в его день рождения, – улыбаюсь я и тянусь к бутылке вина, которую они уже заказали.

– И как же продвигается великий тайный роман?

Фредди смотрит на Ди, приканчивая мой десерт. Я и сама была бы не против, но у Фредди день рождения…

Ди через стол бросает взгляд на Джону, вскинув брови, а я могу поклясться, что он практически покраснел.

– Думаю, они уже все разнюхали, – отвечает Ди. – Довольно трудно долго сохранить что-нибудь в секрете в таком месте, как школа. Это просто рассадник сплетен.

– Людям нравится болтать, – пожимает плечами Джона. – Хотя я и не понимаю, какое им до этого дело.

Ди покачивает свой бокал и смотрит на Джону из-под ресниц:

– Мистер Джонс, мне очень нравится прятаться.

Фредди откладывает ложку, заинтересованно потирает ладони:

– Ну-ка, ну-ка, вы что, занимаетесь нехорошими делишками за каким-нибудь сараем?

Джона закатывает глаза, он явно предпочел бы сменить тему. Однако Ди принимает вызов.

– Нет… – Она с видом заговорщицы смотрит на меня, потом снова на Джону. – Не совсем так.

– Только не говори мне, – Фредди наслаждается смущением Джоны, – что вы проказничаете в кладовке рядом со швабрами.

– Попал, – смеется Ди, а потом добавляет: – Почти. В химической лаборатории!

Ее голос звучит выше, язык развязался от вина.

– Ди! – мягко останавливает ее Джона.

Он через стол смотрит на меня, на его лице выражение вроде «прости за это». Не знаю, почему он извиняется передо мной. Так всегда происходило в нашей компании, если Фредди заводился, как сейчас, когда его ненамеренно подзадорила Ди.

– Нет-нет, мы не занимались этим, просто прятались от всех, – уточняет она. – Я хочу сказать, что до сих пор ношу…

– А как насчет вас двоих, как у вас дела со свадьбой? – спрашивает Джона.

Он бросает на меня умоляющий взгляд, так что я оказываю ему услугу и ловлю брошенный им мяч.

– Ну, все отлично, – заявляю я, тщательно выбирая крохи информации. – Мы заказали продукты, помещение, а наши кольца надежно припрятаны у мамы в сейфе.

Не спрашивайте, зачем ей сейф. Знаете, такой, что прячут среди фальшивых книг. И разумеется, он куплен в телемагазине. Хуже всего то, что у мамы даже не было книжного шкафа, так что ей пришлось покупать и его, а заодно набор энциклопедий, чтобы было где спрятать сейф.

– А твое платье? – спрашивает Ди с сияющим видом.

Я тянусь к своему бокалу, мешкая. Правильный ответ – ничего об этом не знаю. Хотя, если честно, одно все же присмотрела, а мама настояла на том, чтобы его оплатить. Заказано оно уже давно, но вот прислали ли его? Увы, могу предположить, что это еще одна из тех вещей, которые случились тогда, когда меня не было в этой реальности. А мне бы хотелось здесь быть; я просто вижу маму в слезах, и Элли почти не отстает от нее. Могу поспорить, тетя тоже явилась. Моя мама и ее сестра – это постаревшие версии меня и Элли. Джун наверняка сидела рядом с мамой, осторожно снимая шелковую бумагу…

– Пусть это будет сюрпризом. – Я улыбаюсь.

– Так приятно видеть Джону с девушкой вроде Ди, – позже, в нашей спальне, говорит Фредди, расстегивая рубашку.

– Мм… – Я сажусь на край кровати и неторопливо снимаю серьги.

– Что? – Он замолкает, его пальцы замирают на пуговицах. – Я думал, она тебе нравится?

– Да, да! – отвечаю я, пожалуй, чересчур громко ради убедительности.

– Что-то непохоже… – не отстает Фредди; он слишком хорошо меня знает, и в этом есть плюсы и минусы, в зависимости от обстоятельств. – Может, она тебе что-то сказала в туалете? Слишком яркие подробности насчет того, как они резвились, словно кролики, в химической лаборатории? Если так, расскажи мне все!

– Ох, нет, конечно! – Радуюсь, что он уж слишком сильно промахнулся. – Они и правда замечательно смотрятся вместе.

Фредди бросает рубашку в кресло и опрокидывает меня спиной на кровать; его теплая грудь прижимается ко мне.

– Не так хорошо, как мы, – заявляет он, и его губы щекочут мою ключицу, а рука забирается под подол платья.

– Никто не сравнится с нами, – шепчу я, и Фредди поднимает голову и целует меня в губы, жарко и нежно одновременно.

Это сочетание каждый раз волнует меня.

– Я тебя люблю сильнее, чем Наоми Кэмпбелл, – говорит Фредди, и я шучу в ответ, что она бы его пережевала и выплюнула.

– Думаю, ты выбрал Наоми, потому что она напоминает тебе Джулию.

– Джулия куда страшнее, – возражает Фредди.

Его пальцы уже занимаются маленькой пуговкой на спине моего платья.

– А я люблю тебя сильнее, чем Дэна Уолкера. – Я добавляю к нашей компании парня, который рекламирует завтраки на канале Би-би-си.

– Это что-то новенькое, – задумчиво произносит Фредди.

– Он как-то утром появлялся в телевизоре со щенками, – поясняю я, поглаживая его плечи. – Мне понравилось.

– Ладно, – соглашается Фредди. – А я люблю тебя сильнее, чем… – Он наконец справляется с пуговицей и расстегивает молнию. – Чем Кэрол из прогноза погоды.

– Ты не можешь выбирать кого-то из утренней программы, это подражание!

Фредди хохочет, пожимая плечами.

– Сама виновата, я же не могу вот так сразу придумать. Давай вернемся к Кайре и Райану, чтобы ты могла снять наконец платье, – требует Фредди, и все мысли о Ди и Джоне улетучиваются. – Оно мне ужасно нравится, но без него ты еще лучше.

Я помогаю стянуть с меня платье и испытываю огромное облегчение, когда наконец мы оба обнажены и его кожа прижимается к моей. Наша любовь слишком велика, чтобы прятать ее в кладовке, или за сараем, или даже в химической лаборатории. Называйте меня примитивной, но я не знаю другого места на земле, где мне хотелось бы очутиться наедине с Фредди Хантером, кроме нашей кровати из «Савоя».

Наяву

Воскресенье, 16 сентября

– Ты уверена насчет этого?

Сегодня воскресенье, еще нет девяти утра, и мы с Джоной стоим перед местным кошачьим приютом в ожидании его открытия.

– Похоже, ты не считаешь мысль удачной.

Фил и Сьюзан пару месяцев назад взяли котенка именно в этом приюте, и Фил теперь без устали показывает всем фотографии и рассказывает забавные истории о своем милом голубоглазом питомце. В итоге он убедил меня, что моя жизнь станет намного лучше, если в ней появится дружелюбный зверек. Я потащила с собой Джону, чтобы он помог мне с выбором, в основном просто потому, что хотела попросить его сделать что-нибудь вместе со мной. Мы время от времени обменивались сообщениями. В начале он отвечал мне так, словно я его чем-то обидела, а потом, через месяц или около того, прислал сообщение, как водил свой класс в какой-то тематический парк.

Джона не любитель «американских горок», а тут прислал свои снимки перед машиной, с текстом вроде: «Фредди просто сошел бы с ума, если бы увидел сейчас, меня дети заставили сфотографироваться». Он был прав. Фредди всегда был сторонником «чем больше, тем лучше», когда дело касалось развлечений. Он обожал «американские горки», и он веселился, уговаривая Джону покататься вместе с ним.

Мы послали друг другу еще несколько сообщений, и на том все закончилось. И вдруг вчера я наткнулась на Джону, когда отправилась на ланч. Я почти невольно ляпнула, что собираюсь в приют, и попросила его пойти со мной, а он не нашел предлога, чтобы отказаться, и вот мы здесь. Наконец служащий открыл дверь.

– Вы знаете, что именно вам нужно? – спрашивает он меня, когда я заполняю бланк заявки.

В моей памяти возникает котенок Фила.

– Кто-нибудь хорошенький? – предполагаю я. – Чтобы сидел у меня на коленях, когда я смотрю телевизор.

– Мальчик или девочка?

– Девочка, наверное, – отвечаю я.

Не знаю, почему я так сказала. Вероятно, просто вообразила рядом с собой еще какое-то существо женского рода.

Мы идем внутрь следом за девушкой с зелеными волосами; ей вряд ли больше восемнадцати. В первом вольере расположился выводок черно-белых котят и их мать, усталая на вид. Я прохожу мимо них; у меня нет ни времени, ни энергии для совсем маленького котенка. Джона останавливается рядом с ними, наблюдает, смеется, когда один из котят прыгает к сетке и кусает его за палец.

Дальше находится пара взрослых черных котов. На сетке висит табличка, сообщающая возможным новым владельцам, что это братья и должны оставаться вместе. Я снова решаю: «нет» – и иду дальше.

– Не эти ребята? – Джона смотрит на котов. – Простите, парни.

– Мне не справиться с двумя сразу, – говорю я, заглядывая в следующую клетку.

На табличке написано, что это Бетти, двухлетняя черепаховая кошечка.

– Привет, милая леди, – бормочу я, просовывая пальцы сквозь сетку. – Как поживаешь?

Она трется спиной о сетку, настоящий комок меха с большими зелеными глазами. Я замираю, и Джона, подошедший ко мне, тоже.

– Ох как она хороша! – восхищается он. – Умеет показать товар лицом.

– Да, это у нее получается, – со смехом соглашаюсь я, когда кошка бодает лбом мою руку.

Мне щекотно.

– Фредди ни за что не стал бы заводить кошку, – говорю я.

Он вообще не был поклонником кошачьего рода. Да и собак тоже не жаловал. Мне же нравились и те и другие. И в нормальных условиях я скорее предпочла бы собаку, но прямо сейчас мне это кажется слишком большой ответственностью. А кошки… их относительная независимость мне по душе, и в то же время это дает мне возможность присматривать за кем-то, иметь в доме другое бьющееся сердце. Конечно, я вернулась на работу, мои дни теперь полностью заняты, но это лишь подчеркивает дома тишину, когда я возвращаюсь. Я стараюсь не слишком полагаться на Элли, у нее постоянно сверхурочная работа в отеле и для Дэвида остается мало времени, и это время для них драгоценно.

– Бетти мне кажется победителем, – говорит Джона. – Хотя, возможно, тебе придется обзавестись длинной палкой, чтобы отгонять от нее котов.

– С этим я справлюсь, – отвечаю я.

Я могу быть защитницей Бетти.

Решение уже почти принято, но тут я заглядываю в последнюю клетку и встречаюсь взглядом с лохматым старым котом, распластавшимся на полу; он белый, с черным пятном на одном глазу, – видимо, это и послужило причиной имени, написанного на табличке, – Турпин. Так звали знаменитого английского грабителя. Приблизительно двенадцать лет, не следует брать в дом, где есть дети и другие животные, даже рыбки, предпочтительна хозяйка-женщина.

Я почти бессознательно опускаюсь перед клеткой на корточки, чтобы рассмотреть кота получше, и этот старый оборванец вглядывается мне в глаза уныло, как ослик Иа. Не на что тебе тут любоваться, девочка, как будто говорит он. Я повидал слишком много и слишком много слышал. Просто оставь меня здесь купаться в моих горестях, сестренка. А потом прячет морду в лапах и перестает обращать на меня внимание.

– Вот этот, – говорю я.

Джона садится на корточки рядом со мной:

– Уверена?

Он слишком воспитанный человек, чтобы сказать что-то конкретное, но в его вопросе отчетливо слышится сомнение.

– Двенадцать лет, – напоминает он; Турпин поднимает голову, чтобы взглянуть на Джону. – Это довольно много по кошачьим меркам. Счета от ветеринара могут оказаться большими.

Я ценю его прагматичный подход, ведь Джона, скорее всего, прав. Турпин действительно староват.

– Босс просто прибьет меня за то, что я скажу, если узнает, – вмешивается девушка с зелеными волосами, сначала оглянувшись, чтобы убедиться: никто ее не слышит. – Но Турпин здесь уже с год или даже больше, он ужасно необщительный. Бетти куда надежнее.

Джона смотрит на меня, а потом мы оба смотрим на Турпина, и он в ответ таращится на нас грязновато-коричневыми глазами. Я морщу нос, предлагаю голове справиться с сердцем, а потом старый кот вздрагивает, как будто тяжело вздыхает.

– Я тоже в последнее время не слишком общительна, – заявляю я. – Так что он мне подойдет.

Джона прикрывает улыбку ладонью. Он бы и сам поступил точно так же.

Девушка с зелеными волосами пожимает плечами с видом «ну, как хотите» и тянется к задвижке на дверце клетки Турпина.

Мне кажется, что в глазах кота отражается потрясение, когда задвижка звякает. Я узнаю это. Мне это знакомо. Такой взгляд говорит: «В моем пустом сердце нет места для тебя», и мне хочется ответить: «Конечно, я понимаю». Но некто, кого я любила, твердит мне, что солнце продолжает вставать по утрам, и мы с тобой можем за ним наблюдать, хотя нас это и приводит в ярость.

И теперь он здесь, пристально смотрит на меня в моей гостиной, а я начинаю гадать, не случился ли со мной приступ безумия, когда вместо милой кошечки, которой явно пришлась по душе, я выбрала Турпина, которому, похоже, не нравлюсь ни капли.

– Есть хочешь? – спрашиваю я.

Я ведь всегда прекрасно знала, что путь к сердцу Фредди однозначно лежит через его желудок. В кошачьем приюте меня снабдили небольшим количеством привычной для Турпина еды, для начала, и лишь после того, как все бумаги были подписаны и он официально стал моим, мне напомнили о том, что кот не уживается с другими животными.

– В его сопроводительных документах указано, что он однажды убил морскую свинку, – сообщила одна из служащих.

– А когда его принесли сюда, он весьма эффектно напал на нашего босса, – сообщила другая. – С тех пор мы разобрались, что он предпочитает женщин.

Выражение ее лица дает понять, что мужчин нельзя подпускать к этому коту ни в коем случае. Но тот вполне безразлично отнесся к Джоне. И не причинял хлопот в машине по дороге домой. Просто лежал в коробке у меня на коленях, пока Джона старался как можно аккуратнее миновать повороты. Было приятно проводить с ним время – я имею в виду Джону, – потому что глубокая трещина в нашей дружбе как будто начала понемногу затягиваться. Я даже предложила ему пойти со мной на свадьбу Доун через несколько недель. Я не хотела ее пропускать, но и являться туда в одиночестве желания не испытывала. Джона, по крайней мере, знает большинство моих коллег, потому что школа регулярно пользуется городским центром для проведения разных мероприятий.

Джона согласился. Еще одна заплатка на щель.

Турпин не идет за мной в кухню, где я кладу корм в его миску. Когда же я возвращаюсь в гостиную, чтобы проверить, не нужно ли вынуть его из коробки, то вижу: кот забрался в кресло Фредди и повернулся мордой в угол. Он демонстративно предъявляет мне лохматый зад. Это выглядит как кошачье оскорбление.

– Тебе, пожалуй, лучше выбрать другое кресло, – говорю я, зная, что Фредди здорово разозлится при виде кота на своем любимом месте.

Ничего. Никакой реакции. Лишь упрямая задница.

– Турпин! – Я для проверки произношу его имя слегка командным тоном, но кот никак не реагирует. – Эй, Турпин!

На этот раз я говорю громко и бодро.

Все равно ничего. Кладу ладонь на его спину, и кот как-то откликается; только я не знаю, мурлыканье это или тихий рык. Мне бы хотелось, чтобы это было первое, второго я побаиваюсь. Я вздыхаю и стараюсь убедить себя, что не совершила ошибки. Это ведь лишь начало.

Во сне

Воскресенье, 30 сентября

Ох, черт побери, что мы делаем в спортзале?! Это одна их тех областей нашей жизни, где мы с Фредди резко разделены, потому что он подобное обожает, а я скорее предпочла бы провалиться сквозь землю, чем попробовать удержаться на беговой дорожке. Это совершенно не то, чем мы обычно занимаемся вместе. Фредди ходит в спортзал на работе, а я вообще не хожу, и у меня нет ощущения, что упражнения для суставов так уж нам подходят. Да и кто в здравом уме стал бы этим заниматься днем в воскресенье?

– Ну как, нормально? – спрашивает Фредди, кладя ладонь мне на спину.

Может, стоит предложить что-нибудь другое?

– Э-э…

– Лидс, ты же не струсишь? – смеется он. – Просто лезь на беговую дорожку, как обычно, если хочешь. Ты уже почти с ней справляешься.

Я раздраженно передергиваюсь от его тона, но одновременно понимаю, что уже ходила сюда какое-то время. Чтобы похудеть перед свадьбой? Или в этом мире я начала по-настоящему наслаждаться упражнениями? Мне трудно в это поверить. Нервно сглатываю и смотрю по сторонам, пытаясь найти нечто не слишком пугающее. По-моему, я совершенно не готова испробовать хоть что-то. Отлично! Залезу на эту чертову дорожку и сделаю вид, что мне это нравится. Облегченно вздыхаю, когда мне удается установить дорожку на медленный бег трусцой. Смотрю на спину Фредди в другом конце зала, когда приноравливаюсь к движению.

– Лидия, как дела сегодня?

Со мной рядом останавливается парень, которому вряд ли больше двадцати лет. Я благодарна за то, что на груди у него бейджик с именем – «Мартин, фитнес-инструктор».

– Ну, неплохо, – сообщаю я. – Хочу пробежать несколько миль.

Что я такое несу? Пробежать несколько миль? Мне кажется, он подавляет смешок, глядя на дисплей моей машины. Мне придется провести здесь немало времени, если я хочу пробежать несколько миль.

– Сначала нужно немножко разогреться, – бормочу я, краснея.

– Правильно, – кивает он. – Так всегда лучше.

Он уходит, а я после нескольких неприятных мыслей нахожу странное утешение в том факте, что в этом мире тоже не все безупречно. Моя жизнь с Фредди вовсе не состояла сплошь из безмятежных дней и цветов жимолости у двери, так почему здесь все должно окрашиваться в розовый? Одно я знаю наверняка: если бы эта реальность существовала только в моем воображении, мы ни за что бы не стали тратить воскресный день на этот чертов спортзал. Я стискиваю зубы и чуть прибавляю скорость на беговой дорожке, выбивая разочарование и растерянность через подошвы ног, пока наконец не покрываюсь по́том, что и вовсе неслыханно.

Нечто странное происходит, когда мы уходим из спортзала. У меня в кармане ключи от машины, но едва я собираюсь выехать с парковки, Фредди поворачивает голову и смотрит на меня:

– Что я сделал не так?

– О чем ты? – спрашиваю я.

– Ты была в прекрасном настроении по дороге в спортзал, а потом вдруг, уже там, стала вести себя так, словно это последнее место, где ты хотела бы оказаться. А теперь еще и это. – Он показывает на рулевое колесо.

– Что – это?

– Ты. Решила сама сесть за руль, – хмыкает он.

Я бросаю на него взгляд, и Фредди кажется мне вдруг совершенно растерянным и смущенным. Должно быть, сегодня я выгляжу для него как Джекил и Хайд. Надо напоминать себе, являясь в этот мир: сначала взять паузу и разобраться в ситуации более тщательно, а не прыгать сразу вперед обеими ногами.

– Извини, – говорю я. – Если я была там немножко… ну… Я ничего не имела в виду, просто ты же знаешь, я не слишком большой фанат спортзалов.

Мысленно морщусь, я ведь могу в этом мире быть совсем другой, но Фредди не реагирует. Если честно, я бы куда сильнее удивилась, если бы он отреагировал.

– Ты тоже извини. Ты ведь знаешь, я не лучший из пассажиров.

Он протягивает руку и включает мотор, а я подавляю желание отшвырнуть его руку.

Дома я завариваю нам чай, и от простого движения, когда я беру две чашки вместо одной, снова задыхаюсь. Осознаю, что за все эти моменты нужно платить; и я заплачу вот за этот в тот следующий раз, когда достану одну чашку кофе.

– Ворчунья, ванна готова, – сообщает Фредди, подходя ко мне сзади и обнимая.

Я прислоняюсь к нему, улыбаюсь:

– Чай тоже, чокнутый командир.

– Я просто знаю, что мне нравится, – смеется Фредди, утыкаясь носом в мою шею. – А мне нравишься ты.

– Повезло мне, – говорю я совершенно серьезно.

– Сама знаешь.

За это он получает тычок локтем в ребра.

– Позови меня, если тебе нужно будет потереть спинку. Только придется тебе кричать погромче, потому что я, пожалуй, буду смотреть игру.

Я поворачиваюсь к нему лицом:

– Ты хочешь сказать, что регби соблазнительнее, чем я?

Он кривит губы, обдумывая ответ.

– Ну, сегодня Бэт играет…

– Продул! – заявляю я, шлепая его кухонным полотенцем.

Он ловит мою руку:

– Ты же знаешь, что я шучу, да?

– Да, лучше бы это была шутка, – соглашаюсь я, и он смеется и целует меня.

Я тоже смеюсь, а потом мне хочется, чтобы наш поцелуй из теплого стал обжигающим и от «извини» перешел к «я хочу тебя».

– Ванна… – бормочу я, когда пальцы Фредди подбираются к поясу моих джинсов.

– Тебе же все равно придется раздеться, – возражает он, расстегивая пуговицу. – Я налил горячей воды, можешь и подождать немножко, пока она остынет.

– Правильно ли это? – шепчу я, поднимая на нем футболку, чтобы прижать его крепче к себе.

Он расстегивает молнию джинсов, и последняя мысль о ванне вылетает из моей головы.

Вот наконец я валяюсь в ванне и обдумываю день, который мы с Фредди провели вместе. Постепенно осознаю: за то относительно короткое время, что минуло после несчастного случая, я сильно изменилась. Мне пришлось сбросить шоры, чтобы выжить, и та девушка, которой я стала теперь, видит мир – каждый из миров — слегка не так, как та, прежняя. Странное ощущение: вроде бы на девяносто девять процентов я принадлежу себе, – в конце концов, сама выбрала свой путь, – а обувь будто с чужой ноги. Ерунда, слегка натирает пятку, но я недавно видела (в дневной телепрограмме, конечно) сюжет об одной женщине, которая не обращала внимания на мозоль, и дело кончилось заражением крови, что чуть ее не прикончило. Чертовски трудно проводить время здесь, в этой реальности, с Фредди, и при этом жить без него, так что я принимаю решение. В этом мире я категорически отказываюсь думать о той, другой жизни без него. Не стану больше тратить драгоценные минуты на споры с Фредди о вещах, которые ничуть не тревожат ту девушку, какая я здесь.

Наяву

Суббота, 20 октября

Я сижу за кухонным столом перед чашкой кофе. Турпин был здесь, когда я пришла. Он слопал весь корм и ринулся к двери. Никто не стал бы на него ворчать за навязчивость, но я не выражаю недовольства. Могла бы выбрать Бетти, но Турпин показался мне ближе.

И как это теперь бывает нередко, я еще нахожусь под воздействием таблеток и времени, проведенного с Фредди в невидимом мире по соседству. Интересно, что я делаю там прямо сейчас? Наверное, примерно то же, что и здесь, – лентяйничаю, до сих пор сидя в пижаме.

Это изумляет, даже пугает, как быстро мой мозг приспособился к жизни в двух мирах. В первые недели было трудно разделять две временные линии, но, как часто случается, практика сделала свое дело. Я прихожу и ухожу уже пять месяцев или даже больше, и с каждым коротким визитом становится легче осознавать и разделять эти миры.

То, другое место совсем не является точной копией моей жизни здесь, если не считать того, что там по-прежнему живет Фредди. Это совершенно другая версия моей жизни. Но точно знаю, если бы до сих пор мы оставались вместе, то он пошел бы со мной на свадьбу Доун вместо Джоны. Я видела Джону пару раз после великой миссии по спасению кота. Мы занимались обычной рутиной, наводили порядок на могиле Фредди. Джона приходит туда рано утром в субботу, я – немного позже, и мы несколько минут сидим там и говорим обо всем и ни о чем. Мы на самом деле спасаем нашу дружбу или пытаемся, потому что важны друг для друга? У нас так много общих воспоминаний. Так много воспоминаний о Фредди. Например, мы все вместе в школьные годы ездили в Нормандию, побывали на выставке средневековых гобеленов. Главным же в этой поездке было веселье, недозволенное спиртное и неблагоразумное поведение. Бо́льшая часть этого путешествия растаяла в тумане юности, но одним из застрявших в голове воспоминаний были те самые гобелены. Тогда экскурсия показалась мне невыносимо длинной, я устала от бесчисленных вышитых героев и злодеев, кровавых завоевателей и сражений, королей, королев, рыцарей и павших воинов. Гобелен моей собственной жизни начинает становиться таким же беспорядочным; мама и Элли – герои, мой отец и Фредди – павшие воины…

– Готова?

Такси только что доставило нас к месту свадьбы. Мои нервы брякают громче, чем браслеты, которые Элли одолжила мне к зеленому платью – я купила его во время нашей с ней прогулки по магазинам несколько недель назад.

– Если честно, нет. Но для Доун это великий день, и я обещала ей.

Джона кивает, не глядя мне в глаза:

– Платье красивое…

В его голосе слышится неловкость, я ее ощущаю. Он просто старается придать мне уверенности, и потому я пытаюсь улыбнуться.

– Спасибо, что и ты постарался, – отзываюсь я.

Я имею в виду темную рубашку Джоны и его попытку причесать волосы. Он куда лучше себя чувствует в потрепанных джинсах и футболке, так что наблюдать его в парадном виде – настоящий шок. Он тоже кивает, потом касается ладонью моей спины и тянется к дверце машины:

– Пойдем. Мы сможем.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорю я, стараясь не оставить на щеке Доун след губной помады, когда целую ее.

Ее взгляд устремляется к Джоне. Она сжимает мои руки:

– Спасибо, что пришли. Я понимаю, это должно быть нелегко.

Она имеет в виду, что мы одновременно планировали свои свадьбы и взволнованно бегали по магазинам для новобрачных во время перерыва на ланч. Я изображаю на лице решительную улыбку и в ответ пожимаю ее руки.

– Да я за все сокровища мира не пропустила бы этого! – заявляю я совершенно серьезно.

Доун все это нелегко далось. Ее мать умерла, когда та была совсем малышкой, а остальные родственники не могли себе позволить приехать из Плимута. Затем трудностей в жизнь Доун добавила мачеха – она всегда выражала сомнения в способности падчерицы достичь чего-либо.

– Все наши уже вон там, в том углу. – Доун кивает на компанию сослуживцев, сидящих за одним столом.

Они сегодня выглядят не как всегда, нарядны, с супругами или друзьями. Райан первым замечает меня и хватает два стула от ближайшего стола. Он действительно добрейший из парней. Не могу пока классифицировать его как мужчину: он до сих пор живет с родителями и тратит на видеоигры столько же времени, сколько на многочисленных девушек, которым назначает свидания.

– А вот и она! – Фил запечатлевает поцелуй на моей щеке; на нем яркий красный галстук-бабочка. – Джона! – восклицает он, с энтузиазмом встряхивая руку моего друга.

Они встречались несколько раз, когда школа заказывала зал в городском общественном центре, и, конечно, все знают о тесной связи Джоны с Фредди. Это одна из неизбежных частей жизни в сонном захолустном городе – большинство людей знают друг друга если не по имени, то хотя бы в лицо. Фредди предпочел бы переехать в какой-нибудь город с яркими огнями и большими квартирами, как это сделали многие его коллеги-космополиты, но мы купили дом здесь, потому что я хотела оставаться рядом с мамой и Элли.

Джулия улыбается, когда мы присоединяемся к ним. Она смотрится царственно в черно-белом, а Брюс, ее болезненно застенчивый супруг, ловит мой взгляд и тут же быстро отводит глаза.

– Выпьешь? – тихонько спрашивает Джона.

Я благодарно киваю. Джона тут же предлагает выпить и всем остальным, и Райан вскакивает, чтобы помочь ему у бара. Тут он с некоторым запозданием оглядывается на меня и знакомит со своей подружкой.

– Лидия, это Оливия. – Он кивает ей и мне. – Оливия, это Лидия.

Я не уверена, но мне кажется, что я заметила небольшую паузу перед тем, как он произнес ее имя, словно порылся в собственной памяти и убедился, что ничего не перепутал.

Сажусь рядом с невероятно хорошенькой Оливией и делаю комплимент ее безупречным и ужасно длинным ногтям, светло-голубым, в тон крошечному платью.

– Давно знакома с Райаном? – завожу я беседу.

– Не очень, вообще-то, – отвечает она, потягивая через соломинку коктейль. – Мы встретились на одной мыльной вечеринке.

Я не знаю, что на это сказать. Я никогда не бывала на мыльных вечеринках – даже не знала, что они вообще случаются где-то, кроме Балеарских островов.

– Забавно, – наконец выдавливаю я.

Оливия кивает, шумно помешивая в бокале кубики льда.

– А ты как познакомилась со своим парнем? – спрашивает Оливия, взглядом следя за Джоной у бара.

Я на мгновение ошеломлена.

– Джона?..

Я все еще пытаюсь сформулировать, что именно означает для меня Джона, когда Оливия снова заговаривает:

– У него отличная задница. – Она смеется. – Извини.

– Мы не пара, – качаю я головой. – Он просто мой друг.

Оливия смотрит на меня как на откровенную лгунью:

– Ну да, конечно.

– Серьезно! – Я хмурюсь. – У него есть подруга, а я…

Совершенно не хочу углубляться в это. Джона уже некоторое время изредка встречается с Ди, без лишнего шума, но тем не менее. К счастью, Оливия теряет интерес к теме.

– Ладно, как скажешь.

Не думаю, что она мне верит, но не настаиваю, поскольку это выглядело бы еще хуже, будто я чувствую необходимость оправдываться. Наверное, я просто ее не понимаю. Моя способность общения пострадала, и это еще одно следствие того, что я слишком много времени провожу в одиночестве. К тому же меня спасает от необходимости объяснений Сьюзан, жена Фила, которая слышала все, потому что сидит по другую сторону от Оливии.

– Правда, Доун сегодня прямо как картинка? – говорит она, наклоняясь к нам.

Я пытаюсь молча дать ей знать, что благодарна. Сьюзан появляется в нашем офисе по крайней мере раз в неделю и часто приносит всякие вкусности, которые печет или покупает для Фила, а заодно угощает всех нас. Мы все очень любим ее; а уж как я люблю ее сейчас! Разговор меняет направление, и этого хватает до тех пор, пока Джона и Райан не возвращаются от бара с подносами, уставленными стаканами. Я вскакиваю, чтобы Райан мог снова сесть рядом с Оливией, – не желаю разлучать юных влюбленных. Райан пытается возражать, и на мгновение наши взгляды встречаются, и мы оба внезапно кое-что понимаем: ни один из нас не хочет сидеть рядом с его подружкой. Очевидно, дни Оливии сочтены, а учитывая то, что она таращилась на Джону, а не на Райана, когда те стояли у бара, не думаю, что кто-то из них окажется так уж разочарован. И тем не менее она пока подруга Райана, и он садится рядом с ней.

– Все в порядке? – тихо спрашивает Джона, всматриваясь в меня.

Его рука спокойно лежит на спинке моего стула, и я благодарна ему за то, что он рядом. Джона из тех людей-хамелеонов, которые умеют вписаться в любую компанию и искренне интересуются тем, что говорят другие. Наверное, именно поэтому он хороший учитель. Он действительно слушает людей и не ищет постоянно возможности повернуть разговор на собственную особу.

– Спасибо, да. – Я делаю глоток холодного совиньона.

– И как тебе Оливия? – почти шепчет Джона, уткнувшись в свой стакан с пивом.

Я удивленно смотрю на него:

– А что?

Он тихо смеется:

– Райан сказал, что уже дважды на этой неделе пытался порвать с ней, но она не понимает. Он просто жуть как ее боится.

– Могу себе представить, – киваю я, поглядывая на эту парочку.

Ногти Оливии скользят по шее Райана, неторопливо, по-хозяйски.

Я невольно смеюсь, когда Райан замечает, что мы смотрим на него, и через плечо Оливии одними губами взывает: «Помогите!» Джона поднимает стакан, а я беспомощно пожимаю плечами. Такой урок каждый парень должен выучить сам.

Оркестр начинает играть рок-н-ролл, и Брюса словно кто-то включил. Он одним глотком осушает свою пинту «Бадди Холли», подхватывает Джулию, не давая ей возможности возразить. Мы все с удивлением смотрим, как они выходят на танцпол. Брюс уверенно, стремительно вертит Джулию, мы никогда прежде такого не видели. Во время рождественских ужинов и офисных посиделок он всегда появляется и уходит, сказав не больше десятка слов. Думаю, не нужно долго объяснять, почему мы все разинули рты, когда эта пара принялась танцевать так, что никто другой не мог с ними сравниться. Люди даже постарались отодвинуться к краям площадки, чтобы дать им больше пространства. Я же, глядя на них, вдруг с изумлением понимаю, что совершенно не знаю Джулию с этой стороны. Она просто наслаждается танцем. Я иногда гадала, как Джулия и Брюс превратились в пару, но, видя их сейчас, отчетливо понимаю, что в их единении есть нечто особенное, сокровенное, чего мы не замечали. Рядом с ним она превратилась в совершенно другую женщину; возможно, как раз с мужем Джулия становится самой собой, а вот с другими…

Я выпила, пожалуй, слишком много. Мы все перебрали с алкоголем. Порции здесь огромные. Похоже, ты можешь увести парня с мыльной вечеринки, но не можешь выгнать мыльную вечеринку из парня. Райан всем заказывает «Ягер-бомбу», сначала Джулии и Брюсу, а потом, подозреваю, и Филу и Сьюзан. Я никогда не стремилась к шумному веселью, да и Джона тоже, но когда Райан появляется с новым подносом с восемью стаканами, мы видим вызов в глазах Оливии, и все разом пьем.

По правде говоря, я веселилась этим вечером куда больше, чем сама ожидала. Даже немного стыдно. Боже, я же просто хохотала! И Джона тоже, мы оба впали в некую эйфорию от алкоголя, испытывали головокружение от компании и музыки. В моем настроении случилась перемена, и мне хочется цепляться за нее, как за плот в темном океане, как за напоминание о беспечной и свободной девушке, какой я была прежде. Может, это ужасное предательство с моей стороны – то, что я чувствовала, будто этот вечер вырвал меня из моей собственной жизни? Вообще-то, я так не думаю; на самом деле полагаю, что время от времени необходимо открывать предохранительный клапан, или ты рискуешь просто взорваться.

– Потанцуй со мной!

Райан хватает меня за руку. Диджей ставит «Come on Eileen!», стараясь изо всех сил оживить скучные свадебные клише. Я со смехом качаю головой.

– И не мечтай! – Обеими руками хватаюсь за стул. – Я могу упасть.

Райан тогда подходит к Сьюзан, а Джона с улыбкой смотрит на меня.

– Ты же любишь танцевать, – напоминает он. – Тебе нужно потанцевать.

Он прав. Я очень люблю танцевать. Всегда любила. Мы с Элли унаследовали это от мамы, а она всегда была первой на танцполе. Я уклончиво пожимаю плечами, и мы наблюдаем за тем, как отплясывают Райан и Сьюзан. Рука Джоны снова лежит на спинке моего стула.

– Мы похожи на телевизионных судей, – бормочет Джона.

Я рассматриваю толпу:

– И кто твой победитель?

Диджей делает музыку тише и приглашает к танцу Доун и ее мужа – он ставит выбранную ими песню. Как и миллионы других пар по всему миру, они выбрали Эда Ширана, чтобы он благословил их брак. Позже диджей приглашает остальных присоединиться к счастливой паре. Вскоре мы с Джоной остаемся единственными сидящими. Даже Райан и Оливия танцуют вместе со всеми. Наверное, утром Райан пожалеет об этом, но пока он наплевал на осторожность, мы видим, как Оливия облизывает его горло…

Фил треплет мне волосы, когда Сьюзан тащит его мимо нас к танцующим. Простой отеческий жест, который говорит больше, чем любые слова. Мгновение-другое я наблюдаю за ними, и моя нежная любовь к ним заставляет сжаться горло.

Джона смотрит на меня, и я уверена: он видит битву, происходящую в моей голове. И не знаю, что хуже: мысль о том, чтобы потанцевать, или остаться единственными здесь, кто не танцует.

– Идем, – наконец решает Джона, помогая мне встать.

Он ведет меня легко, сплетя свои пальцы с моими, вторую руку положив мне на спину.

– Это всего лишь танец, – шепчет он, и на его губах появляется призрак улыбки.

Мы не разговариваем, медленно двигаясь между другими парами. Я вижу Доун и ее гордого молодого мужа, им плевать на всех вокруг. Сын Доун спит на коленях отца жениха.

Я вынуждена отвести взгляд; это слишком уж тяжело.

– Эй! – окликает меня Джона, едва я проглатываю слезы; его губы совсем рядом с моим ухом, когда он слегка прижимает меня к себе. – Лидс, я понимаю. Я понимаю.

Стараюсь не расплакаться, но мне это не слишком удается. Все это просто чертовски несправедливо…

– Джона, черт побери! – выдыхаю я, прижавшись лицом к его рубашке.

Он так не похож на Фредди… Он выше, более гибкий… Моя голова ложится под его подбородок, хотя я на высоких каблуках, и знакомый, легкий и теплый аромат его одеколона успокаивает меня.

– Я так тоскую по Фредди, и я соскучилась по танцам и соскучилась по любви…

Джона не отвечает, потому что вряд ли в этом случае можно найти подходящие слова. Мы уже и не делаем вид, что танцуем. Несколько мгновений стоим неподвижно, прижимаясь друг к другу, пока все двигаются вокруг нас. Джона успокаивает меня, тихо бормоча какие-то неразборчивые слова, гладит мои волосы, а я стараюсь утешить его, потому что помню, как он выглядит в другой моей жизни. Веселый, ни в чем себя не винящий… А здесь, в реальности, он такой же осунувшийся и удрученный, как я, потерянный и нуждающийся в опоре. Я прижимаю его к себе и надеюсь, что мы сможем помочь друг другу найти дорогу домой.

Во сне

Суббота, 17 ноября

– А здесь у нас амбар, – говорит Виктория, широким жестом распахивая огромные двустворчатые двери.

Виктория – организатор свадеб в том месте, которое мы для себя выбрали. Это простая деревенская гостиница с перестроенным амбаром. И прямо сейчас мы как раз и стоим на пороге этого самого амбара. Бледный зимний свет сочится сквозь высокие окна, в его лучах пляшут крошечные пылинки. Мое романтическое сердце ликует.

– Его уже подготовили к завтрашней свадьбе, – поясняет Виктория, показывая на толстые красные и золотые гирлянды на поблекших древних балках перекрытия. – Ну, видите, зимняя тема. В следующем месяце у нас будет свадьба под самое Рождество, но лучше всего здесь летом. Помещение украшаем композициями из диких цветов и гирляндами фонариков. Просто мечта летнего равноденствия!

– Мне нравится, – выдыхаю я.

Вероятно, в этой призрачной жизни я уже бывала в этом зале. Наверное, мы пересмотрели множество других мест, прежде чем решить, что именно это идеально нам подходит. Мысленно поздравляю себя: я просто вообразить не могу чего-то более нам соответствующего.

– Честно, лучше и не придумать.

Фредди обнимает меня за плечи:

– А сама церемония тоже здесь проходит?

– И да, и нет. – Виктория идет от двери в другой конец амбара. – Церемония венчания будет вот здесь.

Небольшая комната в пристройке из светло-серого кирпича. Они выглядят так, словно их делали вручную в доиндустриальную эпоху. Помещение тщательно отреставрировали, сохранив при этом очарование былого. Мне комната сразу напоминает ту часовню в «Друзьях», где Росс женился на Эмили. На перемычках висят кованые железные канделябры. Их сегодня не зажгли, но я сразу представляю, как изумительно они должны смотреться, как от свечей будет исходить медовый аромат воска, как Фредди будет ждать меня вон там, впереди…

– Все еще нравится? – спрашивает Фредди, сжимая мою руку.

«Еще как!» – думаю я и поворачиваюсь к Виктории:

– Ничего, если мы побудем пару минут наедине?

Она легонько всплескивает руками. Виктория отлично видит, что я сражена.

– Очень необычно, правда? Оставайтесь сколько хотите. Вернусь в амбар, когда вы будете готовы.

Мы с Фредди медленно идем по проходу между скамьями, а дверь за нашими спинами закрывается.

– В следующий раз ты пойдешь здесь уже в свадебном платье, – произносит он.

– А ты наденешь костюм, – говорю я. – Волноваться будешь?

– Ой нет! – смеется он. – Разве что ты струсишь и сбежишь, бросив меня.

– Обещаю, не сбегу.

И я серьезна, как никогда, поскольку слишком хорошо знаю, что это такое: остаться в одиночестве.

– А ты будешь волноваться? – спрашивает Фредди.

– Буду нервничать из-за сотни разных вещей, – киваю я. – Хорошо ли выглядит мое платье. Не начнет ли Элли учить Викторию, как следует делать ее работу. Не забыл ли Джона кольца.

Сейчас мы дошли до конца прохода и очутились там, где стояло множество пар, давая друг другу вечные клятвы.

– Джона не забудет кольца, я ему не позволю, – заявляет Фредди. – А Элли остынет, если утром проглотит парочку бокалов шампанского. И будет лишь рада, что ей не нужно ничем заниматься.

Конечно, он прав, это такие мелочи в сравнении с главным. Типично для Фредди: он не позволяет всякой ерунде тревожить его. Он всегда настаивал, что сам позаботится о медовом месяце, но все остальное – моя прерогатива. И я никогда не имела ничего против, верно, однако с его стороны было бы мило проявить хоть какой-то интерес к организации свадьбы и украшению стола. Мы с Доун обычно посылали друг другу разные картинки, найденные в Интернете, вроде свадебных букетов и прочего. Что-то такое есть в подготовке к свадьбе, что поглощает, приносит удовольствие и наполняет надеждой. Хочется испытать все это здесь, но я понятия не имею, что будет дальше в этом втором мире. Мне кажется странным думать сейчас о свадьбе Доун, особенно вспоминая тот мучительный последний танец с Джоной. Сейчас, когда я стою тут рядом с Фредди…

Он прижимает меня к себе:

– Ты будешь самой прекрасной невестой в мире. Лидия Бёрд, я бы женился на тебе прямо здесь и сейчас, когда ты в джинсах. Вот только на мне нет моих счастливых штанов.

– Ты просто идиот! – хохочу я.

Нет у него никаких счастливых штанов.

– Это ты идиотка.

– Точно, – соглашаюсь я, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его.

Нос у меня холодный, но все остальное теплое. Руки Фредди забираются под мою джинсовую куртку, он приподнимает меня, оторвав от пола.

– Думаю, ты должна вот так же поцеловать меня в тот самый день, – говорит он.

– Будет весьма непрактично в моем платье, – отвечаю я, обхватывая его ногами за талию.

Он смеется и заглядывает мне в глаза:

– Тебе должно быть стыдно: заставляешь меня делать такое в церкви!

Я обнимаю его крепко, по-настоящему крепко. И он обнимает меня, и на одну блаженную, золотую минуту я на все сто процентов счастлива.

Наяву

Вторник, 25 декабря

– Джин с тоником. – Элли подает мне стакан. – В основном джин.

Она чокается со мной, скорее в знак солидарности, чем в честь праздника. Все мы знаем: день предстоит нелегкий. На прошлой неделе я даже думала, что не пойду сегодня к маме. Нам с Фредди никогда не приходилось испытывать неловкость, решая, с чьей семьей мы отпразднуем Рождество, поскольку его мать проводила все эти дни в Испании вот уже лет десять. А от этого мысли о предстоящем вечере становились еще хуже. Я слегка теряю самообладание, если честно. Рождество просто преследует меня. По радио, в магазинах, у всех на языке. А хуже всего то, что я люблю Рождество – наслаждаюсь фильмами, блеском, едой. Начинаю праздновать уже в октябре, решая, какое именно рождественское кино посмотреть, составляю постоянно меняющийся список подарков, которые хочу купить, и еды, которую мне хочется попробовать.

Может, потому, что Фредди всегда оставался большим ребенком, он буквально купался в этих днях, увлекая за собой всех и каждого. Утром Джона прислал мне фото – одно из школьных, – когда Фредди купил им обоим нелепые рождественские шапки со светящимися красными помпонами. Это глупо и весело, но их братская связь сияла даже ярче этих помпонов. Оба они были просто детьми, но каждый нашел в другом настоящего брата. Я сразу позвонила Джоне, и мне было приятно слышать его голос и чувствовать, что мы уже способны поговорить о том, как нам не хватает сегодня Фредди. И я пролила первые за этот день слезы, когда Джона сказал, что и по мне тоже скучает: он ведь всегда приходил к нам в рождественское утро на сэндвичи с беконом. На этот раз Джона уехал в Уэльс, там живет семья Ди. Думаю, на самом деле это нечто вроде бегства, однако не виню его. В ответ я отправляю ему фото велосипеда, который Фредди подарил мне на Рождество пару лет назад. Дело в том, что однажды я призналась ему, как в детстве постоянно надеялась, что мне когда-нибудь достанется велосипед Элли. Фредди спрятал его в садике за домом, привязав к нему огромный красный бант. Я снова почувствовала себя восьмилетней. И с восторгом отправилась в первую поездку по нашей улице вместе с двумя другими обладателями новеньких велосипедов, которым не стукнуло еще и десяти лет. Уверена, я вопила от радости громче всех.

Но сегодня нас не ждет беспечное веселье. Мы все подавлены, взвинчены, улыбаемся потому, что должны, а не потому, что нам этого хочется. Боюсь, вся моя семья ощущает тень, упавшую на Рождество. Будто огромный ворон сел на крышу и расправил крылья над окнами, затеняя свет на елке и наполняя этот день меланхолией.

И все-таки мы – это мы. Тетя Джун изо всех сил старалась заманить нас к себе, для разнообразия, и это очень мило с ее стороны, но мы решили ничего не менять. Куда бы мы ни ушли, это не ослабит ощущения отсутствия Фредди, и, по крайней мере, здесь я могу поплакать над своей индейкой. Но все-таки мне слегка неловко перед тетей Джун, я же знаю, как она любит всех нас. Может, лишь за исключением кузины Люси.

– Твоя мама просто в панике, она забыла про жареную картошку, – сообщает Дэвид, выходя из кухни.

На нем, как обычно, рождественский джемпер. Они с Фредди вечно старались превзойти друг друга с этими джемперами, каждый год покупая что-то еще более кричащее. Дэвид не собирался сегодня надевать его. Элли сообщила мне об этом неделю или две назад, умоляя помочь ей исправить положение. Я тут же пошла покупать джемпер с огромным северным оленем в солнцезащитных очках и со светящимися рогами. Думаю, Фредди выбрал бы именно его. Я только что подарила джемпер Дэвиду, и он изо всех сил постарался скрыть свои чувства (безуспешно), когда натягивал его через голову. Серьезное выражение его лица представляло странный контраст с дурацкой улыбкой оленя. Я вздохнула и улыбнулась одновременно.

Все это походило на эффект камня, брошенного в середину пруда: круг за кругом, кольцо за кольцом разбегались волны боли. А камнем был Фредди. Я находилась ближе всех к нему, потом – его мама и Джона. Затем шли поочередно все те, кто его любил: мои родные и его семья, Деккерс и другие друзья из паба, его коллеги, приятели… Все эти круги – люди, которые могли вспоминать о нем сегодня.

Ну, как бы то ни было, я стараюсь прогнать эти мысли и сосредоточиться на непосредственной задаче: удачно проплыть через рождественский ужин с моей семьей. А уже потом могу пойти домой и отпраздновать мое настоящее Рождество, с Фредди.

– Без жареной картошки? – Я хмурюсь, ведь мама постоянно хвастается своим умением готовить картофель, и, надо сказать, не без оснований. – Но это неправильно.

В кухне я нахожу маму наклонившейся к чему-то в холодильнике.

– Что это я там слышала насчет картошки?

Она выпрямляется и поворачивается ко мне, ее лицо залито слезами.

– Даже и не смотри на меня! Я просто глупая старуха, которая ревет над замороженными бобами! Это все чертов климакс, у меня теперь память, как у золотой рыбки. Даже хуже – как у гуппи. Я просто хотела все сделать безупречно, а кончилось тем, что забыла о картошке, и теперь все испорчено! – восклицает она. – Я думала, может, в холодильнике завалялся пакет этого ужасного замороженного картофеля, но у меня нет даже этой дряни!

Я чувствую, как мои губы невольно растягиваются в улыбке.

– Может, позвонить в «скорую помощь»? – спрашиваю я, кладя руки ей на плечи. – Заявим о картофельной катастрофе?

– Нечего тут шутить! – фыркает мама. – Это не смешно!

– Ладно, – соглашаюсь я. – Я могла бы положить в салатницу жареные куриные чипсы вместо картошки, а? Никто и не заметит, если они размякнут в соусе.

Мама возводит глаза к потолку, а я отрываю от рулона бумажное полотенце и подаю ей.

– Мама, это не важно, – говорю я, теперь уже без шуток. – Честно, совсем не важно!

Она не выглядит убежденной, но кивает:

– Не надо чипсов. У нас же не студенческая вечеринка.

– Ладно, без чипсов, – соглашаюсь я. – И никакой красной капусты, да?

Это постоянная наша шутка: мама вечно прячет капусту под всякой всячиной на наших с Элли тарелках, потому что знает: мы ее терпеть не можем.

Мама смеется, уже почти искренне.

– Помоги мне закончить все.

Несу индейку в столовую и водружаю в центр стола. Окидываю стол взглядом – торжественный, праздничный. Здесь всегда одно и то же: свежие цветы, лучший мамин хрусталь и рождественская композиция, которую мы с Элли соорудили вместе еще в младшей школе. Она не слишком впечатляет: это просто ветка, покрытая комками искусственного снега, и на ней сидит потертая тряпичная малиновка с тонкими проволочными лапками. Мама, как обычно, украсила ее остролистом и толстой кремовой свечой. Меня охватывает легкая ностальгия. Так много всего изменилось в моей жизни, но кое-что остается прежним.

Полчаса спустя еда уже разложена по тарелкам, мы все сидим за столом, и тут возникает очередная заминка: кто должен разрезать индейку?

Мама берет разделочный нож и окидывает нас неуверенным взглядом. Это всегда делал Фредди…

– Позвольте мне, – заявляет Дэвид, откашлявшись и вставая.

Он нервничает, как в тот момент, когда собирался произносить свою свадебную речь.

Мы все любим Дэвида, но он самый непрактичный человек в мире и славится своей неуклюжестью. Мамины глаза слегка округляются, словно она просто не в силах заставить себя передать ему разделочный нож и вилку из страха, что тот промахнется и кто-нибудь закончит вечер в больнице.

– Он учился разделывать птичку по видео из YouTube, – шепчет Элли.

Мама смотрит на меня, и я киваю: есть что-то невероятно милое в этой идее – учиться резать индейку через Интернет…

Все мы наблюдаем за тем, как он старается не превратить птицу в мешанину, как сначала для пробы втыкает в нее большую вилку… Дэвид даже прикусил нижнюю губу от усердия. Что ж, полной катастрофой это не назовешь: я бы поставила ему тройку за технику и десятку за старание: мы не оказались с обломками костей на тарелках.

– Забыла про жареную картошку? – Элли изумленно косится на маму.

Я вижу, как ей трудно сделать вид, что это весело.

Мама не пропускает удар и вместо картошки предлагает нам красную капусту.

Элли прикладывает к губам два пальца и изображает тошноту, когда мама ставит на стол салатницу.

– Это полезно, – говорит мама. – Вам просто необходимо немножко румянца на щеках, ты, Элли, слишком бледная.

Как ни странно, этого замечания оказывается достаточно для того, чтобы на щеках Элли сразу выступили розовые пятна. Наверное, мы все сегодня чересчур чувствительны.

Я беру бутылку вина и наливаю сначала маме, потом Элли. Дэвид в данном случае не в игре.

– Элли, а разве ты не собиралась… ну… не пить сегодня? – спрашивает он, а она бешеным взглядом заставляет его умолкнуть; Дэвид становится багровым, как мамина красная капуста, и делает вид, что отрезает от индейки новые неровные ломти, прикрывая свою оплошность. – Ну, я к тому, что… ты же на той новой диете…

Я через стол встречаю испуганный взгляд Элли; она ни дня в жизни не сидела на диете, и в это мгновение все понимаю. До мамы тоже доходит. Она откладывает столовый прибор и прижимает к горлу дрожащую руку.

– Элли, – выдыхает мама, – значит ли это… – Она делает паузу. – Ты…

– Извини, – бормочет Дэвид, сжимая руку Элли. – Просто вырвалось…

Он явно бесконечно огорчен.

На мгновение мы все умолкаем, таращась друг на друга. Элли сдается первой.

– Мы и не думали говорить об этом сегодня, – тихо произносит она. – Мы сами-то узнали всего несколько дней назад…

– Милая! – задыхается мама и плачет второй раз за этот день.

А потом и я заливаюсь слезами, и Элли тоже. Мы обнимаемся, сидя за столом, Элли слева от меня, мама справа; Дэвид сидит напротив, и мы хватаем его за руки.

Несколько минут мы одновременно плачем и улыбаемся, и нам не хочется отпускать друг друга.

– В таком случае мне лучше выпить за двоих, – коротко смеюсь я, наполняя свой бокал до краев.

Элли кивает, ее тревожный взгляд изучает мое лицо, пытаясь понять, не притворяюсь ли я. Но нет, я не притворяюсь.

Скорее, потрясена от кончиков пальцев на ногах и до макушки глупой праздничной шляпы. Элли хотела стать матерью еще с тех пор, когда мы были маленькими девочками и катали кукол в колясках в садике за домом. Она уже тогда обладала куда более сильным материнским инстинктом, чем я: ее куклы всегда были безупречно одеты и причесаны, в то время как у моих постоянно не хватало рук, а рожицы я разрисовывала шариковой ручкой. Понимаю, почему она предпочла бы промолчать сегодня, но хорошо, что не смогла. Мне не хочется, чтобы они с Дэвидом были вынуждены скрывать такую перемену из страха огорчить меня.

Но в то же время я действительно притворяюсь. Потому что это такое странное утверждение жизни: младенец. Маленькое новое существо… острое как бритва напоминание о том, что нам с Фредди никогда не познать счастья иметь собственного ребенка.

– За вас двоих, – говорю я, поднимая бокал, и подавляю слезы, потому что сейчас – один из самых драгоценных моментов в их жизни.

– За троих! – добавляет мама, и ее голос почти срывается.

Мы чокаемся, и я снова пожимаю руку Элли.

Замечательная новость!..

Во сне

Вторник, 25 декабря

– Твоя мама безусловно королева рождественского ужина. Объявляю официально. Мне незачем теперь есть до следующего года.

Фредди постанывает рядом со мной на диване.

– Думаю, мы оба знаем, что ты уже в восемь утра проглотишь сэндвич с индейкой, – говорю я.

Видимо, как и все прошлые годы, мы вернулись домой с немалой порцией остатков индейки для сэндвичей, супа, карри и бургеров. Запасы по крайней мере до середины февраля. Стараюсь не думать о тех прежних ужинах.

– Поверить не могу, что у Элли будет малыш, – говорит Фредди.

Похоже, и в этом мире такое происходит.

– Точно, – вздыхаю я.

– А это значит, у нас будет беременная невеста.

Фредди жестом изображает огромный живот. Это скорее похоже на мистера Гриди, чем на беременную, но я все равно усмехаюсь:

– Ты прав.

На самом деле мне нравится мысль о беременной Элли, сияющей на свадебных фотографиях. Свадьба, а теперь еще и малыш… Как будто кто-то насвистывает мне из пространства: все меняется, девочка, все меняется… Но к счастью, кое-что остается неизменным: на Рождество мы всегда будем собираться за столом у мамы. Просто на следующий год нам придется потесниться и освободить местечко для высокого детского стула. Конечно, я прекрасно понимаю, что он или она к тому времени вряд ли будет уже сидеть на стуле. И еще я представляю, ощущая легкое головокружение, как меня станут величать тетей.

– Как ты думаешь, у нас тоже когда-нибудь появится малыш? – спрашиваю я с бурлящей надеждой, кладя ноги на колени Фредди.

Но это такая невыносимо горькая мысль…

Он включает телевизор, меняет каналы:

– «Доктор Кто»?

Я не отвечаю. Он что, уходит от вопроса? Не думаю. Мы множество раз говорили о детях, это вроде казалось само собой разумеющимся… Или это не так? Может, я спешу с выводами? Приказываю себе не глупить. Это просто индюшачья паранойя, от обжорства.

Не обращая внимания на мое раздражение, Фредди тянется к кофейному столику и хватает жестянку конфет «Куолити стрит».

– Мне казалось, ты сыт до отвала? – говорю я.

– Я никогда не бываю сыт настолько, чтобы отказаться от ириски, – отвечает Фредди.

Это одна из миллионов причин, по которым мы совместимы: Фредди сгрызает наружную часть конфетки, а мне достается мягкая серединка. Не думаю, чтобы я смогла ужиться с кем-то, кто заставлял бы меня сражаться за апельсиновую начинку, я бы тогда все рождественские каникулы кипела злостью.

Качаю головой, когда Фредди протягивает мне жестяную коробку.

– Ну же, давай! – льстиво произносит он и потряхивает передо мной открытой жестянкой. – Ты ведь не можешь отказаться от клубничных сливок.

– Попозже, – упираюсь я.

– Эй, Лидия! Посмотри, вот же я! Съешь меня! Я знаю, тебе хочется!

– Ты очень плохо изображаешь клубничные сливки. – Я невольно смеюсь.

– Это был апельсин, и ты просто оскорбила его! – серьезно заявляет Фредди.

Я округляю глаза:

– Отлично! Давай сюда.

Он снова встряхивает банку, а когда я заглядываю в нее, то наконец понимаю, почему он был так настойчив.

– Фредди! – Я вижу среди ярких конфет подарок. – Что это такое?

Он пожимает плечами:

– Должно быть, Санта оставил для тебя.

Мы договорились не тратить слишком много друг на друга в этом году: свадебные счета раздуваются как сумасшедшие, к тому же еще и дом, и машина… и кажется, что конца этому не видно. Но все же думаю, Фредди понравились те запонки, которые я нашла для него в винтажном магазинчике на Хай-стрит. Он любит всегда выглядеть лучше всех и повторяет, что это привлекает к нему внимание еще до того, как он начинает говорить. И ему нравится приходить первым: это он подхватил из биографии Барака Обамы. Фредди не делает секрета из того, что амбициозен, но, в отличие от многих коллег, отнюдь не беспощаден. Последнее на самом деле превращает его в еще более серьезную угрозу.

Подарок завернут в очень красивую бумагу с крошечными изображениями Эйфелевой башни и перевязан темно-синей ленточкой.

– Открой, – поторапливает Фредди, наблюдая за мной, явно отчаянно желая, чтобы я поскорее заглянула внутрь.

– Ты сам это упаковал?

– Конечно! – отвечает он, но при этом улыбается с притворной скромностью.

Мы оба знаем, как он умеет заставить других делать что-то за него. Наверное, это был кто-то с работы, насколько я знаю Фредди.

Не стану лгать, я взволнована.

– Ты не должен был, – бормочу я, развязывая ленту.

– Нет, должен! – возражает Фредди.

– Но у меня нет для тебя еще одного подарка.

– Можешь рассчитаться другим способом, – ухмыляется он.

Но он явно с нетерпением ждет моего отклика.

А я из тех, кому нравится разворачивать подарки медленно, аккуратно снимая клейкую ленту и разглаживая помятые края обертки, пытаясь угадать, что там такое. Фредди действует совершенно иначе: он мгновенно высказывает предположение, что в пакете книга, или футболка, или шоколад, и тут же разрывает бумагу, как пятилетний мальчишка. Я довожу его до безумия своей медлительностью. И сейчас тоже довожу, но слишком наслаждаюсь моментом, чтобы спешить.

– Хочешь угадать, что это? – нетерпеливо спрашивает Фредди.

Продолговатая коробочка напоминает большую плитку шоколада.

– Камера? Столовый сервиз?

– Попытайся снова.

Осторожно снимаю остатки клейкой ленты.

– Щенок?

Сняв наконец нарядную бумагу, я вижу простую серую коробочку и замираю, потом мои пальцы еще медленнее снимают крышку. Я дразню Фредди, при этом мне самой отчаянно хочется заглянуть внутрь.

– Да открой ты наконец эту чертову коробку! – почти вопит Фредди, наклоняясь вперед, как будто и сам не знает, что в ней лежит.

Я так и делаю, а потом изумленно смотрю на него.

– Фредди, – шепчу я; он буквально ошеломил меня. – Мы не можем себе позволить поездку в Париж!

Он пожимает плечами:

– Я продал гитару.

– Нет! – Я буквально выкрикиваю это.

Эта гитара, электрический «Фендер», была с Фредди даже дольше, чем я.

– Когда я в последний раз играл на ней? Она просто валяется на чердаке.

– Но ты ее так любил! – возражаю я, не оправившись еще от потрясения.

– Тебя я люблю сильнее.

Он снова в своей стихии, обливает меня своим сиянием. Сердце сжимается при мысли, что ему больше никогда не придется играть на «Фендере». Одновременно я переполняюсь счастьем, понимая, что продал он гитару ради меня. Я, должно быть, миллион раз говорила о Париже, но такого не ожидала.

Смотрю ему в глаза и вижу в них только сверкающую, как звезды, любовь.

– Ты не на шутку удивил меня.

– Просто делаю, что должен. – Он ловит мою руку и целует пальцы.

Я прижимаю ладонь к его щеке:

– Что должен? И что это?

Он целует мою ладонь:

– Делаю тебя счастливой.

– Для этого не нужны фантастические путешествия.

– Ты же меня знаешь, я вообще фантастический парень. – Он усмехается, потом серьезно смотрит на меня. – Я хотел подарить тебе нечто особенное, вот и все.

– Ну вот, подарил… Ты постоянно заставляешь меня ощущать себя чертовски особенной.

– Вот и хорошо. – Он щелкает меня по носу. – Ну что, можно теперь посмотреть «Доктора Кто»?

Мы смотрим «Доктора Кто», потом следующий фильм, а тарелка с сэндвичами с индейкой стоит на диване между нами.

– Это ты приготовила маринованный лук? – спрашивает Фредди, едва ли не проливая слезы из-за остроты.

– Да, – вру я.

На самом деле лук мариновала Сьюзан. Фил принес на работу кучу контейнеров с ним и умолял нас избавить его от этого чертова лука.

– Чем заливала? Кислотой из аккумулятора?

– Как это невежливо, – бормочу я, стараясь не вздрогнуть, когда жую лук.

Он действительно очень, очень острый.

– Хорошо, что я на тебе женюсь не ради твоих кулинарных способностей, – ворчит Фредди.

– Или ради умения гладить, – дополняю я.

В нашем доме редкие вещи попадают под утюг, а то немногое, что все же отглаживается, обычно результат работы Фредди.

– Я, вообще-то, просвещенный человек, – говорит он.

– И ты даришь потрясающие подарки.

– Боже, да ты просто счастливица! – заявляет Фредди, переставляя опустевшую тарелку на стол.

Я ложусь на спину, опустив голову ему на колени.

– Да, – улыбаюсь я, закрывая глаза. – Да, это так.

Я дремлю. Это такое блаженное состояние, которое случается, когда вы добираетесь до конца какого-то особенного дня с особенными людьми. Фредди лениво играет моими волосами, наматывая пряди на пальцы.

– Лидс, просто чтобы ты знала: мой ответ – «да», – шепчет он. – Однажды у нас появятся малыши. Целая куча! Огромный выводок, и одни будут сообразительными, как ты, а кто-то болтлив, как я, и нам придется вечно защищать их, когда у них начнутся проблемы в школе.

И несколько драгоценных секунд я почти вижу их, даже слышу их шаги на лестнице… Боже мой, Фредди Хантер, мое сердце бьется только ради тебя!

Наяву

Понедельник, 31 декабря

Даже в самые счастливые времена всегда есть нечто ужасное в преддверии Нового года, согласны? Все это притворное дружелюбие, объятия и хлопанье по спине, а потом – неизбежные пьяные слезы. Я сопротивлялась всем попыткам вытащить меня из дому этим вечером. Хотела сделать все для того, чтобы вовсе забыть о том факте, что сегодня канун Нового года. Не желаю смотреть, как Джулс Холланд наяривает на фортепьяно «Auld Lang Syne» в компании со всякими знаменитостями, и не желаю слушать бой Биг-Бена в полночь, в сопровождении фейерверков и дикого шума, потому что Фредди больше не будет первым человеком, которого я поцелую в новом году.

Мои родные огорчены моим упрямством, моим желанием остаться в одиночестве в полночь. Они так расстроились, что я соглашаюсь провести с ними середину дня. Как раз поэтому я сейчас едва волочу ноги, подходя к ярко-красной парадной двери маминого дома. Вообще не хочу признавать, что наступает Новый год. Мне довольно и того, что уходящий потребовал немалой выносливости, а теперь еще завтра утром придется говорить, что Фредди умер в прошлом году. Это отдаляет его от меня совершенно неприемлемым образом и наполняет яростью и слезами. После проведенного вместе Рождества я чувствую себя хуже прежнего. Моя жизнь в реальном мире просто не может соперничать со второй жизнью, во сне.

– Милая! – восклицает мама, открывая дверь до того, как я успеваю постучать. – Как я рада, что ты пришла!

На улице тротуары покрылись инеем, но в маминой прихожей меня встречает ласковое тепло.

– Не забывай о ковре! – напоминает она, поглядывая на мои зимние ботинки.

Этот взгляд говорит, что я должна снять их прямо сейчас, не успев и шага дальше ступить. Мне нравится, что она до сих пор считает нужным об этом напоминать, пусть даже эта фраза впечаталась в меня, как название дней недели. Это одна из тех вещей, на которые я по-прежнему могу положиться. Мама улыбается при виде моих смешных носков с рождественской малиновкой, когда я аккуратно ставлю свои ботинки рядом с ее обувью на низкую деревянную скамеечку. Я надела эти носки специально: мама всегда обращает внимание на мелочи такого рода. Сейчас она наблюдает за мной, пытаясь понять, в каком я состоянии. Если честно – в ужасном. Я действую в основном автоматически, но ради нее пытаюсь изображать нечто другое. Собственно, что случится, если ничего не изменится? Я так и продолжу притворяться?

Когда я вхожу в комнату, Элли и Дэвид уже сидят за кухонным столом.

– Я приготовила для тебя горячий шоколад, – говорит Элли, кивая на высокую кружку-снеговика на столе.

Над кружкой возвышается гора сливок, зефира и шоколадной крошки, это нечто вроде того, что подают в кафе на главной улице.

– Теперь мы все пьем такое, потому что тебе нельзя спиртного? – пытаюсь пошутить я.

Элли строит гримаску:

– Ох, не напоминай! Я бы всех вас поубивала за джин с тоником.

– На улице холодно. – Я потираю руки. – А это идеально.

– Можешь добавить туда бренди, если хочешь, – с завистью в голосе предлагает Элли.

Я делаю глоток. Напиток сладкий и горячий, просто замечательный. Кроме того, я достаточно хорошо знаю себя, чтобы не сомневаться: перед тем как лечь спать сегодня, я обязательно выпью пару бокалов вина. А если начну напиваться уже сейчас, то могу и не остановиться до следующего года и дело кончится слезами и даже истерикой в ванной комнате.

– Нас ждет праздничный стол?

Я пользуюсь моментом, потому что мама не вошла в кухню следом за мной, и пытаюсь вычислить, надолго ли это собрание. Я вовсе не сволочь, просто хочу сегодня побыть дома в одиночестве.

Элли качает головой:

– Думаю, только сэндвичи.

Это уже кое-что.

– Уверена, что не хочешь пойти с нами вечером? – спрашивает Дэвид, сжимая в ладонях свою кружку. – У нас есть лишний билет, ну, на всякий случай.

– Мы и сами не собираемся задерживаться допоздна, – добавляет Элли.

Они оба с опаской смотрят на меня, надеясь, что я неожиданно передумаю и присоединюсь к ним в «Принце». Последние несколько лет мы именно там проводили канун Нового года, и всегда было одно и то же. Набито битком, и все одеты слишком нарядно для простого бара на маленькой улочке, и множество знакомых лиц, и тебе в руки постоянно суют стаканы с выпивкой, и все едва сдерживают нетерпение, ожидая минуты, когда можно будет открыть шампанское и устроить перестрелку пробками. Пожалуй, этого мне сейчас хочется меньше всего на свете.

– На этот раз я пропущу. – Я пытаюсь изобразить нечто похожее на извинение.

Они не настаивают; полагаю, и так знали, что я не передумаю.

Мы слышим мамины шаги на лестнице и поворачиваемся к двери. Она появляется с полосатой бело-синей коробкой в руках. Элли улыбается матери одной из ее заговорщических улыбок, и мне сразу становится ясно, что сестра приложила руку к содержимому коробки.

– Это что? – спрашиваю я, прикрывая улыбкой свою тревогу. – Новые туфли?

Они нервно переглядываются, когда мама садится, и каждой явно хочется, чтобы заговорила другая.

Мама кладет ладонь на крышку коробки и быстро сглатывает.

– Поскольку сейчас канун Нового года, мы хотели дать тебе понять, что никто из нас никогда не забудет Фредди, – говорит она, и я уже слышу, как ее голос меняется от слез. – Мы собрали наши любимые фотографии, ну и разные мелочи, которые сильнее всего напоминают о нем, и сложили в эту коробку, чтобы отдать тебе.

Ох!.. Я смотрю в полупустую кружку с шоколадом и не хочу плакать.

– Тебе не обязательно заглядывать в нее сейчас, – торопится уточнить Элли. – Мы просто не хотели, чтобы этот день прошел неотмеченным.

Когда я проснулась утром, то как раз намеревалась оставить этот день без внимания. И теперь просто не знаю, что чувствовать.

– Я хочу посмотреть.

Мама кивает и поднимает крышку. Сразу же вижу знакомые вещи: фотографии и дешевые сувениры из поездок, которые стали теперь бесценными.

Мама достает один из снимков и кладет на стол, рассеянно разглаживая пальцем погнутый уголок.

– Думаю, это первое фото вас двоих, которое у меня появилось, – говорит она. – Вам тут лет по пятнадцать, наверное.

– Четырнадцать, – тихо уточняю я. – Мне было четырнадцать.

Она кивает, не сводя глаз с фотографии.

– Я поначалу тревожилась, что он уж слишком хорош, – с тихим нервным смешком признается она. – Казалось, он разобьет тебе сердечко.

Не помню, когда был сделан этот снимок, но живо помню то наше длинное, полное солнца лето. Я каждый день пребывала в восторге, упиваясь головокружительным коктейлем первой любви. Смотрю в собственные глаза на фото, когда мама отодвигает снимок, и на мгновение задумываюсь: может, было бы лучше, если бы она оказалась права насчет Фредди и он бы разбил мне сердце тем летом, а не спустя пятнадцать лет. Конечно, я это не всерьез. Даже вообразить не могу, какой бы стала моя жизнь без него. Безусловно холоднее и скучнее. В ней не было бы… не было бы всего. Вообще ничего.

– Ты посмотри, какие волосы у Джоны, – смеется Элли, и я благодарна ей за то, что она пытается поднять всем настроение. – Девяностые годы были к нему не слишком добры.

– Но тогда в моду вошла химическая завивка.

Дэвид выступает в защиту Джоны, проводя рукой по своей уже лысеющей голове.

Я вообще не припомню Дэвида с волосами, но те, что остались, светлые, так что лысина не слишком бросается в глаза.

– Это не завивка, – возражаю я, у меня невольно вырывается короткий смешок. – Это настоящие волосы Джоны.

– Черт!.. – бормочет Дэвид в свою кружку.

Фредди на снимке обнимает меня за плечи, а рядом Джона, его что-то отвлекло, он не смотрит в объектив камеры.

Я вглядываюсь в снимок, согретая смутными школьными воспоминаниями. Джона с густыми черными кудрями, я со всклокоченными светлыми волосами, и в центре – улыбающийся Фредди, харизматичный вожак уже в пятнадцать.

– Помнишь, когда он подарил мне это?

Мама протягивает хрупкий веер. Он кроваво-красный, сделан из костяных пластинок с затейливой резьбой и бумаги.

– Специально для тебя выбрал. – Я вспоминаю, как Фредди рылся в разноцветных веерах в прибрежном лотке на Крите. – Для твоих приливов, – добавляю я, а мама в то же самое мгновение вторит:

– Для моих приливов. – Она качает головой и смахивает слезу. – Вечно он дерзил…

Здесь есть и еще один снимок с тех же каникул. Фредди в ядовито-желтых плавках и бейсболке, я с обгоревшими плечами в светло-голубом сарафане, который до сих пор лежит где-то на чердаке, потому что напоминает мне о нашей первой поездке за границу.

Элли придвигает к себе полосатую коробку.

– А это от меня, – говорит она, доставая открытку.

Поздравление с днем рождения. Я без труда вспоминаю: Элли тогда исполнилось тринадцать, в феврале. Я целую вечность потратила на то, чтобы найти идеальную «сестринскую» открытку, а теперь морщусь, читая бессвязные фразы, написанные мной после вечера в пабе. Но открытка удостоилась помещения в эту коробку не потому, что это мое поздравление, а потому, что на ней Фредди красной авторучкой написал: «С днем рождения, Душистая Элли, моя любимая самодельная сестричка! Ты выглядишь не старше сорока!»

– Самодельная сестричка, – шепчет Элли, потом вздыхает, судорожно и протяжно. – Извини…

– Не надо, – говорю я, снова медленно складывая открытку.

Мы с Элли всегда были довольны тем, что нас двое, но со временем Фредди действительно стал ей почти братом, так же как Дэвид для меня. Сейчас Дэвид тянется к коробке и находит снимок себя самого вместе с Фредди: они оба в совершенно жутких рождественских джемперах.

– Это единственный год, когда я стал бесспорным победителем, – говорит Дэвид, не в силах скрыть нотку гордости.

Не спорю: он тогда раздобыл аляповатый лимонный с лаймовым джемпер ручной вязки до колен, изукрашенный безумно яркими объемными изображениями: сани, Санта, коробки с подарками, северный олень… Джемпер был чудовищен на все сто процентов и по стилю, и по исполнению. Дэвид еще и добавил кошмара, заказав вышить на болтающихся вязаных «новогодних» шариках наши имена. Этот джемпер сразу стал рождественской легендой в нашей семье.

Потом Дэвид снова заглядывает в коробку и подает мне шарик с именем Фредди.

– Оторвал его от джемпера сегодня утром. – Дэвид прикусывает губу. – Хотел положить в эту коробку.

Я сжимаю шарик в руках и давлюсь рыданиями, мне хочется их остановить, но сил не хватает.

– Ох, милая! – бормочет мама, подходя ко мне и вставая за моей спиной, чтобы обнять за плечи, потом быстро наклоняется и целует меня в щеку. – Мы не хотели тебя расстраивать…

– Знаю, – с трудом выдыхаю я.

– Наверное, мы неправильно поступили?

– Нет. – (Даже если и так, то это из лучших побуждений.) – Ну да… может быть… Ох, я просто не знаю…

Я плачу, потому что не могу не плакать, и все молчат. Элли сжимает мою руку, по ее щекам тоже катятся слезы. Она вечно кого-то спасает, и я знаю, что сестру просто убивает ее неспособность утешить меня.

Дэвид кладет шарик в коробку и закрывает крышку.

– Может, как-нибудь в другой раз, – решает он.

Я киваю, но молчу, поскольку могу думать лишь одно: не всегда можно позволить себе такую роскошь – другого раза может и не быть, и меня изнутри обжигает гневом, который не могу выпустить наружу. Гнев в последнее время постоянно со мной, он то усиливается, то ослабевает. Прямо сейчас буквально пожирает меня, так что я как можно скорее извиняюсь перед всеми и ухожу.

Уже одиннадцать вечера, я выпила почти всю бутылку вина, посмотрела какое-то шоу по телевизору и благополучно избежала прямых трансляций новогоднего веселья. Даже Турпин решил этим вечером побыть со мной. Со времени его появления здесь несколько месяцев назад я могу по пальцам сосчитать те дни, которые он провел под моей крышей. Он появляется время от времени, чтобы поесть, когда я возвращаюсь с работы, но, судя по всему, предпочитает Агнес, которая живет через несколько домов от меня. Знаю наверняка, что она его кормит. Видела, как Агнес покупает кошачий корм в угловом магазинчике, а у нее кошки нет. И заметила, как он спит в ее доме на подоконнике. Меня это не задевает. Кот ведь не давал мне никаких обещаний, скорее, даже предостерегал. Но этим вечером он словно понимает, что мне нужен друг. Пусть даже такой встрепанный и равнодушный.

Так или иначе, я горжусь тем, как справлялась с собой сегодня. Утром проснулась с тошнотворным комком страха в животе, но закончила вечер в расслабленном и задумчивом настроении. Я даже не принимаю розовую пилюлю. Мысленно снова и снова пересматриваю последнюю пару недель. Хотя на самом деле многое мне нравится, я все же не думаю, что эмоционально справляюсь… Это слишком серьезный вызов моему хрупкому сердцу, и я неохотно признаю, что мне необходимо позаботиться о своей психике. Кроме того, канун Нового года – единственный момент, когда лучше всего принимать решения. Одно мгновение – и ты переходишь из старого года в новый… Или просто в другой день? Я поплотнее закутываюсь в халат, когда гашу лампы и направляюсь к лестнице. Просто еще один день.

Я лежала в постели минут десять, когда кто-то постучал в парадную дверь. Я не принимала снотворную пилюлю, но вино расслабило меня в достаточной мере, чтобы мне на мгновение показалось, что я каким-то образом проскользнула из мира в мир. Я включаю лампу, но комната выглядит точно так же, как в тот момент, когда я закрывала глаза. В ней нет творимого Фредди беспорядка; и полночь еще не наступила, но кто-то безусловно тарабанит в мою дверь.

Меня охватывает панический страх. Элли? Что-то случилось с малышом? Мама? Я задыхаюсь, бегу к двери, страшась открыть ее, хотя и кричу тому, кто стоит по другую сторону: «Иду, иду!» Пожалуйста, только не малыш… пожалуйста, только не моя сестра… Я почти не замечаю, что произношу это вслух. Пожалуйста, только не мама… Просто не могу потерять кого-то еще.

Дрожащими пальцами я открываю задвижку и распахиваю дверь:

– Джона?!.

Джона Джонс стоит, прислонившись к дверному косяку, держа в руке полупустую бутылку «Джека Дэниэлса» – или, точнее говоря, его вместе с бутылкой держит дверной косяк.

– Что случилось? Что-то с Элли? – запинаясь, спрашиваю я, сжимая лацканы халата.

Джона выглядит смущенным, почти несчастным, когда пытается понять мои слова. А потом до него доходит, и на его лице отражается отвращение к самому себе.

– Черт, Лидс! – Он потирает лоб ладонью. – Нет. Ничего такого. Элли и Дэвид в порядке, все вообще в порядке, я только что видел их в пабе. Господи, я… прости. Что за глупость – колотить в твою дверь вот так, да еще именно в эту ночь…

Он являет собой воплощенное несчастье на моем пороге, но теперь мое сердце слегка успокоилось, я могу говорить не задыхаясь.

– Джона, что ты вообще здесь делаешь?

Он поворачивается спиной к стене и смотрит в небо.

– Понятия не имею, черт побери! – отвечает он, и по его щеке сползает одинокая слеза.

– Входи.

Но Джона лишь качает головой и стоит, словно прирос к месту.

– Не могу, – бормочет он, на его лице отражается мучительное страдание. – Там сегодня для меня слишком много Фредди. Я пришел из-за него, да, но теперь я просто откровенный трус, я не могу войти туда, где он в каждом углу. – Джона взмахивает бутылкой в сторону двери.

– Джона, ты бывал здесь множество раз за те месяцы, что прошли после несчастья, – напоминаю я негромко и ровным тоном, потому что вижу, насколько он не в себе. – Все в порядке. Входи. Позволь мне приготовить для тебя кофе.

– Но ведь канун Нового года… – Один уголок рта Джоны приподнимается в наигрустнейшей улыбке. – Лидия, ты не можешь в канун Нового года пить кофе, это против правил!

Его язык слегка заплетается, он выпил уже достаточно для того, чтобы потерять способность отчетливо произносить слова, однако не настолько пьян и вполне понимает, что именно говорит.

– Я не могу сидеть в его доме, на его диване, с его подругой. Не сегодня. Не я.

Я могла позволить себе воспринимать канун Нового года как любой другой день, но Джона явно не склонен давать себе такую поблажку.

Он смотрит на меня, а потом наконец говорит то, ради чего и пришел на самом деле.

– Я… Мне чертовски жаль, что я это сделал, – шепчет он с измученным видом. – Там должен был оказаться я. – Джона закрывает лицо ладонями, растопырив пальцы, и скользит вниз по стене, пока не садится на крыльцо. – Так хочется, чтобы это был я…

Я глубоко вдыхаю. Джона явно не собирается входить в дом, поэтому я ставлю замок на предохранитель и сажусь рядом с ним на холодные ступени. Из ярко освещенного дома через дорогу доносится громкий шум.

– Не говори так. – Я сжимаю в руках холодную ладонь Джоны. – Никогда больше так не говори!

– Но ты так думаешь! – вырывается у Джоны.

Я ошеломленно таращусь на него:

– Джона, нет! Честно, я так не думаю! Не было дня, когда я не желала бы видеть Фредди по-прежнему рядом со мной, но, богом клянусь, я никогда не хотела, чтобы на его месте оказался ты!

Это правда! Я сотни раз желала, чтобы Фредди не отправился в тот день за Джоной, но это совсем другое.

Джона делает глоток из бутылки, потом дрожащими пальцами проводит по шраму над бровью.

– Всего лишь это. Мне досталось это, а его чертово прекрасное сердце перестало биться…

Я отбираю у него бутылку и сама делаю хороший глоток, чувствуя, как жидкость обжигает меня, скатываясь вниз по горлу. Ее тепло ободряет; сегодня ночью жутко холодно. Я не знаю, что сказать, чтобы Джона почувствовал себя не таким несчастным, а потом понимаю.

– Мама и Элли подарили мне сегодня памятную коробку. Разные вещицы, которые напоминают им о Фредди.

– Как будто кто-то из нас может его забыть! – Джона опирается локтями о колени.

– Там есть школьная фотография, – продолжаю я. – Ты, я и Фредди. Нам там лет по четырнадцать или около того. Мы выглядим совсем детьми.

Джона смотрит вниз и тихо смеется:

– Четырнадцать… Черт!.. Я сейчас учу детей такого возраста.

– Мы все взрослеем и стареем.

– Кроме Фредди. Он теперь никогда не станет стариком, – возражает Джона. – Просто представить его старым не могу.

– Я тоже, – соглашаюсь я и делаю еще один глоток «Джека Дэниэлса». Это очень крепкий виски; я просто ощущаю, как он смешивается с тем вином, что уже бродит по моему организму, развязывая язык и растапливая внутренний лед. – Но ты выглядишь так же, как тогда. Если не считать твоей безумной шевелюры.

Джона смотрит на меня, а я жестом показываю пышную гриву волос. Он тихо фыркает себе под нос:

– А-а, ну да… У меня никогда не было лишних денег, чтобы их подстричь, а тогда еще мужчины не додумались связывать волосы в хвост.

В детстве мне и в голову не приходило, что у Джоны нет денег, он всегда скрывал это от меня. Как и многое другое. Лишь в последние годы я узнала от Фредди, что детство Джоны вовсе не было похоже на волшебную сказку.

– Ты был ему лучшим другом… – Я пытаюсь найти слова, которые поднимут Джоне настроение. – Ты вытаскивал его в детстве из множества передряг.

Джона прислоняется головой к стене:

– Боже, но что он вытворял… Мне даже пришлось один раз подраться в школе, и лишь по его вине.

Я удивлена; совершенно не помню, чтобы Джона когда-либо дрался.

– И с кем ты сцепился?

Он молчит, легонько постукивая затылком по стене, пока думает.

– Да ну, все прошло. С каким-то парнем, с которым Фредди не стоило связываться.

– Он никогда не умел остановиться вовремя, – соглашаюсь я, потому что так оно и было.

– И ничего не боялся.

– А это не всегда хорошо, – говорю я, пытаясь слегка приглушить в Джоне подогретое «Джеком Дэниэлсом» обожание героя.

– Лучше, чем быть трусом, – возражает он, снова с тоской заглядывая в бутылку.

– А как дела с Ди? – спрашиваю я скорее для смены темы, чем из интереса.

Джона поворачивает голову и смотрит на меня:

– То так, то этак.

– Это какой-то эвфемизм?

Ну же, прими за шутку, пусть и глупую.

– Забавно, – без улыбки кивает Джона. – Если честно, я не уверен, что это к чему-то приведет. Она просто не то, что нужно.

Я забираю у него бутылку и делаю жадный глоток:

– Мне почему-то трудно в это поверить.

– Она считает, что у меня голова не на месте.

– Что? – Я мгновенно переполняюсь гневом за Джону. – Ты в этом году потерял лучшего друга! Кто бы это не понял?

Джона надолго умолкает и наконец выдавливает:

– Она не только из-за Фредди беспокоится. Из-за тебя тоже.

– Из-за меня?

После той встречи в школе я почти не видела Ди. Может, пару раз, когда сталкивалась с Джоной.

Он внимательно смотрит на меня, и на мгновение мне кажется, что он уже пожалел о своих словах. Потом вздыхает и пожимает плечами.

– Ди просто не понимает, – пытается он объяснить, – не понимает, что мы с тобой уже были друзьями, когда появился Фредди. Ну, просто друзьями. Платроническими, я хочу сказать.

– Платоническими, – поправляю я, и на меня нападает смех, потому что и я с трудом произношу это слово.

Черт побери, я одновременно злюсь, и мне смешно! Тут вдруг в небе начинают взрываться фонтаны фейерверков.

– Должно быть, уже полночь, – выдыхает Джона.

Он неуверенно поднимается на ноги и тащит меня за собой.

Мы стоим плечом к плечу на моем переднем крыльце и смотрим в небо, наполнившееся жизнью, красками и светом, а из открытого окна дома напротив вырываются мучительные звуки «Auld Lang Syne».

Пусть забудутся прежние, давние встречи… Я слышу знакомые слова, по щекам катятся слезы. И никогда больше в памяти не всплывут…

Фредди никогда не уйдет из моей памяти. Чувствую, что вот-вот сломаюсь. Именно поэтому я и не хотела никуда выходить этой ночью. Не хотела слышать эту песню. Не хотела испытывать эти чувства. А теперь они на меня навалились, и все именно так плохо, как я и ожидала.

Мы с Джоной прислоняемся друг к другу, оба плачем и молчим, пока эта мрачная песня не подходит к концу и не раздаются крики. Пришел новый 2019 год.

– Слов нет, – горестно бормочет Джона.

Слышу дрожь в его голосе – и мое сердце разбивается в первый раз в этом году.

Прикусываю дрожащую губу. Я тоже не могу произнести что-нибудь обнадеживающее.

– Сварю кофе, – наконец предлагаю я. – Зайдешь?

– Я не должен. – Он закрывает глаза ладонью и трясет головой. – Это ни одному из нас не поможет.

Меня его слова ранят. Наша дружба подобна маленькой деревянной лодочке, которую с самого дня несчастья швыряют штормовые волны, колотя по ней гневом, горем и бесконечным разочарованием. Иногда мы взлетаем на гребень волны, хватаясь друг за друга, а иногда нас увлекает в пучину, и остается лишь гадать, не лучше ли выбросить другого за борт. Не единственный ли это способ выжить? Сегодня ночью, кажется, Джона принял окончательное решение и сделал свой выбор: его лодка не доберется до суши, неся на борту нас обоих.

– Прости, – шепчет он.

Джона понимает: мне нелегко это слышать.

– Может, ты и прав, – вздыхаю я, плотнее запахивая халат на своем заледеневшем теле.

Из дома на другой стороне улицы люди выплескиваются на тротуар, горят бенгальские огни, все поют и хохочут, мой кот пользуется случаем, чтобы выскочить из дома и удрать в более приятное место.

– Я должен уйти, – шепчет Джона, и взгляд у него пустой.

Он кажется больным, как будто его вот-вот вырвет. Он идет прочь сначала медленно, затем трусцой и вот уже мчится со всех ног, изо всех сил увеличивая расстояние между нами.

Я возвращаюсь в полутемный дом, в свою тихую одинокую прихожую, сажусь на нижнюю ступень лестницы, прислонившись затылком к стене. Уже девять месяцев прошло после смерти Фредди. За эти месяцы я могла выносить совершенно новое существо. Но не сделала этого. Наоборот, я потеряла свое любимое существо и теперь, в качестве неизбежного следствия, потеряла еще и одного из самых старых друзей.

2019 год

Наяву

Четверг, 3 января

Я отсиживаюсь дома, а родным вру, что отравилась чем-то и у меня желудочная инфекция, чтобы они не надумали навещать. Как правило, это их не удерживает, но Элли приходится осторожничать из-за малыша, а мама и тетя Джун начали свой обычный новогодний цикл развлечений. Они и меня пытались заманить с собой, так что пришлось прибегнуть ко лжи: не хотела болтаться с ними по разным спа-салонам, запоздало празднуя Рождество.

В последние несколько дней я отчаянно тосковала по Фредди. Те часы, когда вижу его, волшебны, но я еще острее ощущаю его отсутствие здесь, в долгие часы бодрствования. Сейчас только половина девятого утра, едва светает. Я намерена заставить себя заняться собой. Принимаю душ, разогреваю какой-то суп, смотрю последние праздничные программы по телевизору. Я бездельничаю с момента наступления Нового года, потому что не желаю взять себя в руки. Я достаточно честна, чтобы признать: мне просто необходимо было эмоционально упасть. Это своеобразная реакция на возбуждение Нового года, но это не может продолжаться слишком долго. Нужно подготовиться к работе, к жизни, к понедельнику, так что необходимо привести себя в порядок, поесть, может быть, даже постирать и включить пылесос… Я только что пыталась позвонить Элли. Она не ответила. В последнюю пару дней ее донимает утренняя тошнота, и она, скорее всего, еще спит.

Сажусь в угол дивана и прижимаю колени к груди. Я не осмеливаюсь позвонить Джоне, только не после того, как мы расстались в канун Нового года. Он был прав, я понимаю: ни ему, ни мне не поможет, если мы будем топтаться рядом друг с другом. И если честно, я не знаю, изменится ли это когда-нибудь. Эта мысль заставляет меня устало прижаться подбородком к коленям. Ничего не исправить. Я совершенно одинока. Мой взгляд останавливается на пузырьке с пилюлями на полке, и мое решение провести день продуктивно испаряется, потому что существует некое место, куда я могу сбежать, где не буду так одинока.

Во сне

Четверг, 3 января

Это не наша кровать. Не наша спальня. Я лежу совершенно неподвижно в сером утреннем полусвете, мой взгляд скользит по лепным розам на высоком потолке над нами, по длинным шелковым гардинам на окне… Фредди распластался на подушках рядом со мной, одной рукой прикрывает лицо – он часто так делает во сне. Я не спеша рассматриваю его в этом слабом свете: он дышит ровно, его рот слегка приоткрыт, глаза под веками движутся; интересно, что ему снится…

Где это мы? Я никогда прежде не видела эту элегантную комнату. Она слишком великолепна, чтобы быть спальней для гостей у кого-то из наших знакомых. Для начала здесь нет мебели из «ИКЕА». Это какой-то отель, я уверена.

Мои ноги погружаются в ковер, когда я выскальзываю из кровати и иду к окну, глянуть в щель между гардинами. А потом все свое тело в пижаме подталкиваю к окну за этими занавесками, чтобы лучше все рассмотреть, – и слегка задыхаюсь от изумления. Снаружи идет снег, летят крупные снежинки, и это, безусловно, Париж. Конечно, это он… Боже, город прекрасен, как на открытках! Мое дыхание касается холодного стекла, затуманивая его, я вижу людей на улице, и, не успев подумать, уже бегаю по комнате, собирая свою одежду, чтобы выскочить наружу. Я явно подготовилась к зимним каникулам: у двери обнаруживаю свои теплые ботинки и куртку и, прежде чем тихо выйти из комнаты, обматываю шею шарфом Фредди. Его запах тут же заполняет мою голову, когда я прижимаюсь лицом к мягкой шерсти. На секунду я замираю в коридоре и просто вдыхаю его. Запах Фредди уже выветрился почти из всех вещей, которые есть у меня в реальном мире, но этот шарф отчетливо пахнет его гелем для душа и лосьоном после бритья, как будто любимый стоит рядом со мной. Я едва справляюсь с собой. Заставляю свои ноги шагнуть в противоположном направлении, потому что они хотят увлечь меня обратно в номер отеля, назад к Фредди. Я твержу себе, что он по-прежнему будет там, когда я вернусь. Мне теперь известно, как все это работает. Я сплю, но раз уж мы в Париже, то я намерена насладиться каждым мгновением.

Отель, похоже, представляет собой пару высоких городских домов, перестроенных под изысканную гостиницу. Спускаюсь по витой лестнице в центре здания в тихий вестибюль и улыбаюсь в ответ на улыбку портье, явно меня узнавшего.

Снаружи я замираю на несколько секунд на каменных ступенях и просто впитываю все вокруг. Снег явно идет не слишком долго. Он лежит слоем около сантиметра толщиной, но этого достаточно, чтобы окутать все магией. Мы на какой-то боковой улочке, и пока я так стою, меня охватывает головокружительная радость. Я в заснеженном Париже с Фредди Хантером! Улыбаюсь, переходя дорогу, и снежинки падают мне на лицо, когда я пристраиваюсь к небольшой очереди перед булочной. Вокруг пахнет восхитительно и определенно по-французски: убийственное сочетание свежих круассанов и горячего кофе, какого вам ни за что не приготовить дома, какой бы замечательной ни была ваша кофемашина.

Захожу в маленькую лавку, наслаждаясь суетой и шумом: посетители в зимней одежде, припорошенной снегом, делают заказы друг за другом. И лишь когда я оказываюсь перед прилавком, соображаю, что заказ мне предстоит сделать на французском. Только вот я почти не говорила на нем с тех пор, как сдала экзамены в школе. Да и тогда не слишком хорошо им владела. Горло нервно сжимается, когда женщина за прилавком наконец смотрит на меня; ее темные глаза выражают ожидание.

– Deux café et deux croissant, sil vous plait, – говорю я или, по крайней мере, думаю, что говорю, на весьма неестественном школьном французском.

Слава богу, мои щеки уже порозовели от холода и снега, потому что я уверена, что краснею. К счастью для меня, женщина привыкла к людям, неэлегантно искажающим ее прекрасный язык.

Она кладет в светло-голубой пакет пару круассанов. Меня на мгновение охватывает паника, когда она называет сумму, но, порывшись в карманах куртки, я нахожу бумажные евро. Молча благодарю свое второе «я» за то, что оно куда более организованно, чем обычно, и проталкиваюсь к двери, чтобы выйти на улицу, мимо все растущей очереди.

Снаружи какая-то девушка на другой стороне улицы поскальзывается на снегу и хохочет, а парень, за которого она цепляется, подхватывает ее, и они начинают целоваться. А я разрываюсь между чисто британским «нельзя так себя вести!» (это заявляет мой внутренний голос) и восторгом, ведь это так по-французски, черт побери! А потом я смотрю на окно отеля, где меня ждет мой мужчина – тот, который привез меня в Париж, – и хохочу как сумасшедшая, обходя обнявшуюся пару и врываясь в отель.

– Ты у меня просто фантастическая женщина! – заявляет Фредди, бросая на прикроватный столик свой телефон, когда я возвращаюсь в номер.

Он все еще в постели, но проснулся и сидит, опираясь на подушки.

– Это потому, что я принесла кофе?

– И круассаны, – кивает он. – Я думал, вчера ты пошутила, когда сказала, что намерена сбегать за завтраком.

Черт!.. Ведь именно о завтраке я и думала, когда, поддавшись порыву, выбежала на улицу. Получается, эта идея пришла мне в голову еще двенадцать часов назад… Как предсказуемо! Мысль показалась мне слегка неприятной. Я передаю Фредди бумажный пакет:

– Бери!

Он заглядывает внутрь:

– Что, оба?

Я бросаю на него взгляд, говорящий: «Даже и не мечтай!», и протягиваю кофе, попутно коснувшись холодными пальцами его щеки:

– Там мороз! Чувствуешь?

Он пожимает плечами:

– Вернешься в постель?

Это соблазнительно. Черт, по-настоящему соблазнительно! Но… Париж…

– Я уже оделась. Давай выйдем и посмотрим Париж, – предлагаю я, снимая влажную куртку.

Фредди возвращает мне пакет, и я сажусь на край кровати с кофе в руке.

– Ты, наверное, сходишь с ума оттого, что не выиграла? – спрашивает он.

Я понятия не имею, о чем он говорит, поэтому достаю из пакета свой круассан и начинаю медленно жевать.

– Но я не стану тебя удерживать, если ты полна решимости увидеть Мону Лизу.

Я наклоняю голову набок, пытаясь выглядеть веселой и отчаянно желая, чтобы он объяснил, в чем дело… Ох, круассан просто божественный!

– Ты ведь меня знаешь, – продолжает он. – Я не такой уж любитель музеев.

Конечно, я его знаю, и – да, он совсем не фанат музеев. Если честно, он вообще не интересуется историей. Мне бы очень хотелось побродить по Лувру рука об руку с ним, восхищаясь искусством, но я знаю, что его душу все это вовсе не тронет. Ничего страшного в этом нет: он не невежда, а просто человек, который знает то, что ему нравится. Однако мне интересно, каков же его выбор.

– Кофе отличный, – бормочу я, потому что так оно и есть.

Кофе обжигает и отдает табачной горечью.

– Почти такой же хороший, как у кофейных королей, – соглашается он.

– Какая преданность с твоей стороны! – смеюсь я.

– Уверена, что не хочешь побродить под снегом?

Пару раз я моргаю, раздумывая, а потом понимаю. Я знаю, что мы тут делаем. Мы с Фредди занимались этим еще в Лондоне: ему нравится отбросить подальше всякие путеводители и просто идти, куда глаза глядят, открывая собственную версию столицы, хоть Парижа, хоть какой-то другой. В Лондоне мы так обнаружили маленький парк и лежали там на солнышке, а потом обедали в пабе на какой-то глухой улочке, где стены были облицованы плиткой того времени, когда на троне сидела королева Виктория. Фредди купил мне серебряный браслет с синими агатами, потому что они были цвета моих глаз. Мы находили свой собственный Лондон, а теперь собирались открыть свой собственный Париж.

– Дай немножко подумать. – Я водружаю стакан кофе на прикроватную тумбочку рядом с его телефоном. – Имею ли я что-то против того, чтобы бродить с тобой по снегу в самом романтическом городе мира? – Я поднимаю одеяло, и он тут же ставит недопитый кофе рядом с моим, а я падаю в его объятия. – А ты обещаешь мне горячий шоколад?

– Я обещаю тебе что угодно, если ты снимешь одежду, – усмехается Фредди.

Я прижимаюсь лицом к его груди и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не взять с него обещание остаться в живых. Он целует меня в макушку, и мы лежим так какое-то время, тепло его тела согревает меня.

– Я пальцев на ногах не чувствую!

Мы сидим на скамейке на берегу Сены. Все изумительное утро мы бродили по извилистым улочкам и маленьким паркам, и на нас непрерывно падал снег. Эйфелева башня кажется плывущей в тумане тенью, но даже короткого взгляда на ее канонический силуэт достаточно, чтобы я переполнялась безрассудной радостью. Мы в Париже. Я сюда уже приезжала однажды. Это была школьная экскурсия на несколько дней в целях изучения французского языка. Помню, как нас гоняли по городу то туда, то сюда и как мы втискивались в битком набитый Нотр-Дам… И я безусловно даже не представляла, что вернусь в этот город и буду бродить по нему под снегопадом с Фредди Хантером – он тогда еще не был моим парнем. С трудом вспоминаю то время, когда наши имена не были неразрывно связаны.

– Проголодалась? – спрашивает Фредди.

Смеюсь, потому что знаю: он сам умирает от голода и ждет, что я скажу «да». У него аппетит как у стада диких лошадей.

Я киваю, и он поднимает меня на мои замерзшие ноги.

– А мы здесь найдем где согреться? – спрашиваю я.

Он натягивает мне на самые уши шапку с помпоном:

– Да!

Его телефон гудит в кармане куртки, но Фредди не обращает на него внимания.

– Тебе разве не нужно ответить? – спрашиваю я, потому что его телефон гудит все утро.

– Не-а, – отвечает Фредди. – Кто бы это ни был, пошел он подальше! Я в Париже с любимой девушкой.

Я улыбаюсь, ведь это приятно слышать, но и вздрагиваю… Может, мне за ворот упала снежинка, а может, это потому, что тот Фредди, которого я знала, обязательно проверил бы, не звонят ли ему по какому-то неотложному делу. И хотя в этом мире жизнь ощущается точно такой же, как в реальном, легкие различия все же присутствуют…

И это тревожит.

Похоже, здесь каждая улица, на которой мы оказываемся, завершается каким-нибудь ошеломительным монументом. Все они манят подойти к ним поближе и сказать хотя бы пару слов об их величии. Город будто построен для того, чтобы им восхищались, в особенности сегодня, когда снегопад окрасил все в бесконечное количество оттенков серого. Мы словно идем сквозь наш собственный черно-белый фильм. Парижане проходят мимо нас, погруженные в свои мысли, опустив голову, стремясь поскорее добраться до нужного им места: зимой город принадлежит только им, потому что орды туристов хлынут сюда, когда потеплеет. А сегодня это их город, и каким-то чудом и наш тоже.

– Ух ты! – восклицаю я, замедляя шаг перед гигантским зданием, окруженным высокими каменными колоннами.

Карта города сообщает мне, что это церковь Мадлен.

– Выглядит почти как римская, правда?

Поднимаюсь по широким ступеням, попутно касаюсь ладонью одной из монументальных колонн. Меня неудержимо влечет внутрь вся эта пышность.

Фредди идет за мной, и мы, взявшись за руки, медленно шагаем по мраморному полу, полные благоговения, ошеломленные размерами и красотой этого места. У меня перехватывает дыхание. Вычурные светильники бросают теплый свет на чудесные фрески, украшающие купол, и здесь царит чувство бесконечного мира и почтения, это некий оазис в городской суете. Мы с Фредди не религиозны, но все равно меня трогает атмосфера старины и покоя.

Мы подходим к ряду тонких белых свечек, зажженных посетителями в память о потерянных близких. Я бросаю взгляд на Фредди и вижу, что он роется в кармане в поисках мелочи. Не нахожу слов, когда он бросает монетки в ящик для пожертвований и берет пару свечей. Фредди редко говорит об отце, которого потерял еще в детстве. Он был слишком мал, чтобы сохранить о нем отчетливые воспоминания, но все равно остро ощущает его отсутствие. Фредди не допускает меня в эту часть своей жизни, и это одна из тех вещей, которые задевают меня сильнее всего.

Фредди так воспитали. Иногда я думаю, что причина закрытости его матери – эгоизм, но, возможно, все дело в том, что и ее воспитывали именно так.

Я не совсем понимаю, почему Фредди дает мне одну из свечек. Может быть, это ради моих бабушек и дедушек, а может, просто из вежливости. Свечи на подставке выглядят по-разному: одни пока еще высоки, другие догорели до самого основания…

А потом Фредди поворачивается и поджигает зажигалкой фитиль моей свечи… И мне никогда не забыть выражения его лица в этот момент: он как будто знает… Смотрит мне в глаза, и какое-то время мы просто стоим… Вот и все. Все наши завтрашние дни – каждый день нашей любви – сконцентрировались в одном маленьком огоньке, который слишком быстро погаснет.

У меня дрожат руки, когда я ищу место, куда можно поставить свечу. Не хочу выпускать ее. Но в конце концов пристраиваю ее рядом со свечой Фредди.

– Пойдем, – говорит он, обнимая меня за плечи.

Я оглядываюсь и бросаю еще один долгий взгляд на свечи, когда мы уже подходим к двери. Два высоких белых символа памяти: по отцу, которого так не хватает, и по его любимому сыну.

– Сюда?

Мы останавливаемся перед крошечным кафе на углу, его изумрудные с золотыми полосками тенты провисли под снегом. Внутри полно народа, но снаружи столики прикрыты от снега, так что я киваю, и мы устраиваемся рядом с электрическим обогревателем. Фредди заказывает жареные мидии, но я предпочитаю горячий шоколад и булочки с корицей. Я понимаю, конечно… круассаны на завтрак и булочки на обед… но, черт побери, я ведь в Париже! Несколько минут мы сидим и жуем, наблюдаем за текущей мимо нас городской жизнью, впитываем ее. Машины ползут медленно из-за неприветливой погоды, а проходящие по улице люди кутаются в куртки и шарфы, защищаясь от кружащегося снега.

Я отвожу взгляд от этой картины и вижу довольную улыбку Фредди, когда официант ставит перед ним обед. Глаза Фредди вспыхивают, в воздухе плывет аппетитный аромат вина и чеснока. Как бы мне хотелось навсегда сохранить нас вот так – внутри снежного шара, как картину двух вечных влюбленных за обедом, под полосатым тентом парижского кафе…

Это одно из тех мгновений неожиданного совершенства, которых так немного в жизни. Чаще всего мы не в силах оценить этот миг так, как следует, но у меня есть теперь возможность – и я мысленно нажимаю на кнопку «пауза» и загружаю все, до последней детали, в память. Точный рисунок решетчатых металлических стульев, особый оттенок синего шарфа Фредди, крошечные керамические цветы на тяжелых серебряных приборах, бронзовый оттенок сахара на моих булочках…

А потом, словно для того, чтобы напомнить мне, что совершенства не существует, мой мобильник, лежащий на столе, дребезжит, приходит сообщение от Дэвида.

Прости, что тревожу тебя во время отдыха, но ты наверняка захотела бы узнать об этом сразу. Элли потеряла ребенка. С ней все в порядке – ну, то есть насколько это возможно. Она сейчас спит. Позвони, когда сможешь.

Наяву

Четверг, 3 января

Я резко сажусь на диване, сердце колотится так, как не может биться у здорового человека, я задыхаюсь, словно мчалась изо всех сил, чтобы не опоздать на последнюю электричку. Хватаю телефон и быстро проверяю его, но не вижу пропущенных звонков или эсэмэсок. Мгновенно отправляю сообщение Элли, чтобы проверить, все ли у нее в порядке, – в довольно расплывчатых выражениях. Она отвечает почти сразу. Сестра понимает, что еще рано загадывать, но не захочу ли я в следующий уик-энд отправиться по магазинам?

Огромное облегчение… Снова падаю на подушки. До сих пор мои визиты в мир сна были моим убежищем, возвращением в прошлое, спасением. Но это… Элли… Я почему-то даже вообразить не могла, что нечто настолько плохое, по-настоящему плохое, может случиться и в том мире тоже.

Во сне

Воскресенье, 6 января

– Как она? – спрашиваю я, готовя Дэвиду кофе.

Он выглядит подавленным. Элли в душе, так что я пользуюсь возможностью выяснить, как сестра чувствует себя на самом деле, пока та не заявит, что все в порядке.

Дэвид сидит за кухонным столом и потирает пальцами глаза.

– Все не так уж страшно, – говорит он. – Ей было плохо, но потом она поела супа, который принесла ваша мама.

Да, я твердо решила принимать пилюли как можно реже, но не смогла удержаться, зная, что происходит во втором мире с моей сестрой. По пути сюда я поговорила с мамой, она до боли тревожится за Элли и Дэвида. Какие у них были лица на Рождество, как они были счастливы… а теперь вдруг такое. Это слишком жестоко.

– А ты? – Я обнимаю Дэвида за плечи.

– Я хотел назвать его Джеком, в честь моего папы. Ну, если бы это был мальчик.

Он прижимается головой к моей руке и, к моему великому огорчению, плачет. Так продолжается пару минут, потом Дэвид берет кухонное полотенце и вытирает глаза:

– Извини, я и сам не ожидал…

Я сжимаю его плечо:

– Не стремись всегда быть сильнее всех.

Я же понимаю, что он держится из последних сил ради Элли.

Мы оборачиваемся, услышав на лестнице шаги моей сестры. Она в простой синей пижаме, ее волосы зачесаны назад, открывая лишенное красок лицо. Элли выглядит лет на четырнадцать.

– Привет, – здоровается она и улыбается. – Тебе не обязательно было приходить, я же говорила, не беспокойся! Мама уже заглядывала утром, и мама Дэвида тоже.

– Да, знаю, – киваю я.

Мне хочется обнять ее, но Элли тут же начинает хлопотать, выстраивает в ряд чашки, вешает на держатель новый рулон кухонных полотенец, достает все из посудомоечной машины… Даже не пытаюсь говорить о главном, потому что понимаю ее чувства: я и сама знаю, что такое разбитое сердце и как это не желать, чтобы кто-то меня касался…

– Я ненадолго.

– Почему бы вам не посмотреть вместе телевизор? – предлагает Дэвид. – А я принесу вам чай. – Он смотрит на меня в ожидании поддержки.

– Хорошая идея, – киваю я.

Элли идет следом за мной в гостиную. Когда сестра оформляла эту комнату, она поддалась моде на морскую тему, и здесь все кремовое и голубое, кое-где подчеркнутое приглушенными акцентами оранжевого. Элли в своих вкусах похожа на маму, а я определенно склонна к свободному богемному стилю. Я сажусь в угол дивана, а Элли растерянно на секунду-другую замирает на ковре в середине комнаты.

Я протягиваю к ней руки, ее лицо тут же сморщивается, и она бросается на диван, рыдая так, что сердце разрывается. Крепко прижимаю к себе сестру, мои глаза тоже обжигает горячими слезами. Хочется, чтобы Элли не чувствовала себя такой хрупкой и разбитой, но она вздрагивает от рыданий. Ее мир рухнул. Я не могу сказать ничего такого, что помогло бы ей прямо сейчас, а потому даже не пытаюсь найти слова. Я просто прижимаю к себе любимую сестру, пока та плачет.

Наяву

Четверг, 17 января

– Похоже, никто больше не устраивает экспресс-свиданий? – спрашиваю я.

Перед нами на обеденном столе пластиковый контейнер «Таппервер». Я по-прежнему пользуюсь своей старой розовой коробкой. Она кажется мне уютной, несмотря на то что Джулия на Рождество специально купила для меня новенький, чтобы ей не пришлось больше смотреть на это розовое чудище. Для меня облегчение вернуться на работу, отдалиться от путаницы и грусти моего второго мира. Картина разбитой Элли глубоко врезалась в мое сердце. Я даже стала посылать ей сообщения и звонить чаще прежнего, чтобы убедиться – с ней и ребенком ничего не случилось.

– Ну да, но это уже не просто старые добрые экспресс-свидания, – усмехается Райан, снимая крышку со своего йогурта.

– Ой, только не говори! – Это Доун. – Что, свидания голышом?

Мы все смеемся, и я всерьез надеюсь, что она ошибается.

Райан округляет глаза.

– Вроде того, – подтверждает он. – Но я поклялся хранить эту тайну.

Он поглаживает свой бицепс и смеется, заставляя нас застонать.

– Ну рассказывай! – требую я. – Что в них особенного?

– Они без разговоров.

Доун хмурится, вскрывая пакет печенья «Орео». Теперь, когда свадьба позади, она снова позволяет себе лакомиться сладостями.

– И как ты узнаешь, понравился им или нет?

– Я влюбилась в голос Брюса до того, как увидела его лицо, – сообщает Джулия.

Мы не смеемся, потому что это Джулия, и не задаем вопросов, потому что это Джулия.

– Тебе не хочется… ну, потрогать их, вместо того чтобы болтать? – спрашиваю я, не понимая, во что он вляпался, и немножко тревожась.

– Когда я был помоложе, это называлось оргиями, – бормочет Фил, разворачивая огромный сэндвич.

Его ланч всегда выглядит лучше других.

Райан кривится, что заставляет предположить: мы все далеки от истины.

– Ну же, народ! За кого вы меня принимаете? На этих свиданиях вы просто сидите и смотрите друг на друга несколько минут, а потом пересаживаетесь за другой стол и опять смотрите.

Похоже, Доун не уловила идею.

– Так ты не можешь ни о чем спросить?

– Разрешаются жесты.

– Конечно, их же невозможно понять неправильно, – саркастически произносит Джулия.

Фил изображает жестом, как будто стучит по столу кружкой пива:

– Все будет хорошо!

– Надеюсь, никто не подражает там Элвису, – смеется Доун.

На какое-то время мы погружаемся в молчание, жуя и размышляя. Я, наверное, меньше всех увлечена обедом. В попытке сэкономить приготовила тунца и, должно быть, перестаралась с майонезом, потому что он определенно слишком промок.

– И где происходят эти свидания? – наконец уточняет Фил.

Мы все разом уставились на него, потому что обожаем Сьюзан.

– Черт знает как далеко! – отвечает Райан. – К тому же моя очередь быть за рулем, и я даже выпить не могу.

– Непохоже, чтобы там было очень уж весело, – бормочу я. – Ни разговоров, ни выпивки…

Райан испускает стон, и я хлопаю его по плечу.

– Думаю, такие собрания мы могли бы устраивать у нас в центре, – задумчиво произносит Фил.

С немалым облегчением я понимаю наконец, что его интерес чисто профессиональный. А потом вижу и то, как он смотрит на меня в ожидании моего мнения, ведь я отвечаю за расписание мероприятий. Идея слишком нова, и я вынуждена задуматься всерьез. Не говорю Филу, что скорее предпочла бы провести конференцию по излечению грибка ногтей на ногах, чем проводить дни в организации свиданий.

– Может быть, – неуверенно говорю я. – Надо посмотреть.

– Ты и сама можешь поехать с нами, если захочешь узнать, как это происходит, – предлагает Райан.

Но он морщится еще до того, как заканчивает фразу. Похоже, понимает, что это не слишком удачная мысль.

Доун отводит взгляд, Фил кажется смущенным, а Джулия вздыхает и делает правой рукой универсальный жест, говорящий: «Ты идиот». Это настолько нетипично для нее и неуместно, что мы все смеемся.

Райан медленно придвигает ко мне сыр «Бэбибэл», который мать всегда кладет ему в коробку для ланча. Он очень его любит. Я похлопываю его по руке и отодвигаю сыр обратно к нему с улыбкой. У Райана все будет прекрасно этим вечером. Он отлично проведет время на свиданиях без разговоров.

Наяву

Среда, 13 марта

Завтра мой день рождения.

Завтра ровно год, как умер Фредди.

В последние дни я становлюсь все более беспокойной. В каком-то смысле это едва ли отличается от моего обычного состояния, ведь я беспрестанно по нему тоскую. Однако сейчас я почти превратилась в одержимую: постоянно смотрю на часы и вспоминаю, что я могла делать в этот момент год назад, или подсчитываю, сколько еще минут прежней жизни мне осталось. Боже, как болит сердце по той девушке, которой я была, и из-за того, через что ей пришлось пройти. И чего бы только я не отдала за возможность вернуться в прошлое и настоять на том, чтобы Фредди спешил прямо домой, а не заезжал за Джоной…

Мама и Элли хотят вытащить меня завтра куда-нибудь на обед, но я попросту не могу. Не хочу отмечать день рождения. Этот день навсегда останется запятнанным и вряд ли теперь подойдет для праздника. Фредди наверняка разозлился бы на себя, если бы знал о моем настроении. Он ведь всегда устраивал невероятную суету вокруг моего дня рождения. Даже как-то раз послал моей маме открытку с благодарностью за то, что она меня родила, вот глупец! Мама на днях напомнила мне об этом, когда мы обсуждали, как провести этот день. Думаю, она пыталась убедить меня в том, что я просто обязана выйти из дому ради Фредди. Выглядело это как шантаж с благими намерениями. Ей хотелось избавить меня от хандры.

Но я сказала ей, что все и так в порядке, я вовсе не хандрю.

И я говорила это всерьез. Я собираюсь на работу, хотя бы на полдня. Остальное время хочу провести на кладбище. Пойду туда и поболтаю с Фредди, а потом вернусь домой и пораньше лягу спать. Я с января не принимала розовые пилюли. Твердила себе, что я просто берегу свой запас. А если честно, то из-за того, что в том мире Элли потеряла ребенка. Ее беременность – очень заметная часть моей жизни здесь, в реальном мире. Сестра все еще мучается тошнотой по утрам, а выбор имени стал главной темой наших разговоров. Элли уже устраивает из этого настоящие спектакли. Через несколько месяцев на свет появится некое новое человеческое существо, отсутствующее в моем втором мире, и я ощущаю это как тикающие часы, а может быть, как бомбу с таймером.

Наяву

Четверг, 14 марта

Не странно ли это – устраивать пикник на кладбище? Пожалуй, да, но ведь сегодня день моего рождения, и я делаю то, что мне хочется. Ну, в любом случае это не настоящий пикник: я просто достала из багажника одеяло, чтобы усесться на него, потому что земля холодная, и прихватила термос с кофе. И еще торт. Сегодня все собрались у моего стола перед тем, как я ушла с работы, и спели поздравление, немножко фальшивя, и вручили мне большой красный воздушный шар с нарисованными на нем глазами, полными надежды. И еще подарили цветы, шоколадный торт и бутылку чего-то шипучего. Мне понравилось.

Я взяла цветы с собой, чтобы оставить их Фредди. Собиралась, вообще-то, купить букет у местного флориста, но теперь то, что подарили мне на работе, стало подарком от меня. Может, это тоже кажется странным – то, что делюсь с ним маленькой частью своего дня рождения? Но я уже приучила себя не анализировать свои поступки и мысли, ведь иногда нужно просто следовать тому, что происходит само собой.

– Привет, Фредди! – Я сижу, обхватив руками согнутые колени. – Это опять я.

Закрываю глаза, молчу ровно столько, чтобы успеть представить: Фредди сидит на одеяле рядом со мной. Ощущаю тяжесть его руки на своих плечах, улыбаюсь, когда он прижимается губами к моей шее и желает мне веселого дня рождения. День стоит холодный, ясный. Я почти чувствую тепло тела Фредди, прижавшегося ко мне.

– Как думаешь, чем мы займемся вечером? – спрашиваю я.

Он отвечает, что это секрет, и по моим щекам медленно ползут слезы, потому что я буквально слышу его тихий смех.

– Господи, как же я по тебе тоскую! – И это еще мягко сказано. – Я, в общем, по большей части в порядке… Я справляюсь, Фредди, действительно справляюсь… Но сегодня… – Я умолкаю, растеряв все слова. – Просто это чертовски трудно, понимаешь?

Закрываю лицо ладонями, и Фредди возникает передо мной и говорит, что чувствует то же самое и для него каждый день без меня тоже чертовски труден.

– Привет…

Я вздрагиваю, ощутив чью-то руку на своем плече. Реальную руку. Поднимаю голову и вижу Джону. Он сидит на корточках рядом со мной и смотрит на меня темными мягкими глазами:

– Не против компании?

Я не видела Джону с той самой новогодней ночи. Пару раз начинала писать ему сообщение, но тут же стирала все слова, не успев нажать кнопку «отправить». Он не из тех, кто присутствует в моей жизни.

Кроме этого дня, похоже.

– Не против. – Я вытираю глаза и немного подвигаюсь, чтобы дать ему место на одеяле.

Какое-то время Джона молчит, его взгляд устремлен на позолоченное имя Фредди на камне.

– Ровно год, – наконец произносит он.

– Да. – Я тяжело сглатываю. – Целый год без него.

– Как ты вообще?

Слышу в его низком тоне неуверенность, видимо, после Нового года он провел длинные холодные недели в сомнениях…

– В общем нормально. Работа отвлекает, да еще у Элли нелегкая беременность, так что я и об этом беспокоюсь.

Это не ложь. У Элли действительно трудные дни, я почти каждый день после работы захожу к ней, чтобы посидеть с сестрой до возвращения Дэвида. Понимаю, что на самом деле Джону интересует вовсе не это, но ничего другого течение моей жизни не предлагает.

– А ты? – спрашиваю я. – Ты как?

Он неопределенно дергает одним плечом:

– Ну, ты знаешь. Школа… и все такое, как обычно.

Я отпиваю немного кофе:

– Как у тебя с Ди?

Джона выдергивает из земли травинки, одну за другой. Я наблюдаю за его резкими движениями – он обдумывает ответ.

– То так, то этак, – наконец произносит он. – Мы не спешим, смотрим, что получится. Мне нравится, как она смеется.

В словах часто звучит то, о чем мы пытаемся умолчать. Джона не хочет рассказывать мне, что роман с Ди развивается хорошо, потому что знает: я пребываю в совершенно другой фазе жизни.

Джона сидит на одеяле точно так же, как я, прижав колени к груди. Он одет в черное, скорее по случайности, чем в силу сознательного выбора ради этого дня. И еще на нем синяя вязаная шапка, и сейчас он снимает ее и прячет в карман куртки.

– Мне так жаль, прости меня, – невыразительно произносит он, глядя прямо перед собой. – За Новый год. Я просто не понимал, что говорю. Я этого не хотел.

Я всматриваюсь в его знакомый профиль. Джона по-зимнему бледен, и хотя из-за высоких скул его лицо всегда выглядит худощавым, сегодня он и вовсе кажется изможденным. Волосы у него, как обычно, растрепаны. Он смотрит на могильный камень и тяжело вздыхает. Я не помню, чтобы когда-нибудь видела его таким разбитым.

– Я хотела тебе написать. Даже пару раз начинала. Только нужные слова не находились, так что я стирала сообщения, – признаюсь я.

– И я тоже… – Джона кивает, немножко молчит, тщательно обдумывая фразы. – Я пытался, потому что действительно виноват. Колотил в твою дверь как безмозглый болван, не зашел, когда ты приглашала, оставил тебя плачущей в одиночестве в канун Нового года… вот так. Прости меня за все это. За все.

– Ты действительно думал, что, если останешься со мной, будет еще хуже?

Джона щиплет себя за переносицу:

– Боже, нет!.. Когда я рядом с тобой, то думаю о нем… – Джона снова смотрит на камень. – А это иногда очень тяжело, и все же утешает, понимаешь? Да, так. Утешает.

Я протягиваю ему свой кофе. Он сначала держит его в ладонях, согревая руки, потом делает глоток и глухо смеется:

– На следующий Новый год уеду куда-нибудь, чтобы уж точно не явиться к твоей двери. Куда-нибудь подальше. Буду лежать на пляже и забуду вообще о том, что есть какой-то Новый год.

– Договорились. – Я грустно улыбаюсь, когда он смотрит на меня. – Неплохой план.

Джона с некоторым облегчением расправляет плечи. Канун Нового года давил на нас обоих куда сильнее, чем я осознавала.

Джона идет вместе со мной на парковку, держит одеяло, пока я открываю машину. Его «сааб» стоит рядом.

– Боже, сегодня ведь твой день рождения, ну конечно! – смущенно говорит Джона, заметив воздушный шар, болтающийся в моей машине. – Я не подумал об этом…

– Я не в том настроении, чтобы праздновать, если честно.

Я отвлекаюсь, потому что термос выскальзывает из руки, когда я открываю дверцу машины. Наклоняюсь поднять его, пока он не закатился под авто, и в момент этой мелкой суеты шар пользуется возможностью, чтобы сбежать. Мы с Джоной пытаемся поймать бечевку, но у нас нет ни единого шанса против стихии.

– Черт!.. – бормочу я, сердясь скорее на себя.

Не то чтобы мне был очень нужен этот шар, просто как-то неправильно, что это случилось именно здесь, а не в каком-то другом месте. Мы стоим и молча провожаем шар взглядом, а он взлетает все выше. Ярко-красная вспышка на фоне серого… И вдруг это становится абсолютно правильным. Я не из тех, кто символически отпускает в небо шары, но оказывается, что я из тех, кто отпускает их случайно… Мы следим за шаром, пока он не исчезает, теряясь в густом тумане.

Мы еще немного молчим, а когда я оглядываюсь на Джону, то вижу, что он пристально смотрит на меня.

– Ты всегда много для меня значила, – говорит он. – Давай не будем больше портить нашу дружбу. Мы и так уже слишком много потеряли.

Я киваю, снова готовая заплакать, потому что как раз это и должно было произойти в канун Нового года… Такая вот исцеляющая беседа между старыми друзьями, а не нечто разрушительное, причинившее боль нам обоим.

– Джона Джонс, ты тоже всегда будешь много для меня значить. – Я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы прижаться губами к его холодной щеке.

Он кладет руку на дверцу моей машины, когда я сажусь в нее.

– С днем рождения, – тихо произносит он, ожидая, пока я не пристегнусь, прежде чем захлопнуть дверцу. – Веди осторожно.

Я киваю, поднимаю руку и поглядываю на небо в поисках последних признаков ускользнувшего шара, когда выезжаю со стоянки. Его не видно.

На полпути домой мне приходится остановиться и подождать, пока женщина медленно шагает по «зебре» перед капотом моей машины. Вдруг я узнаю в ней Мод с того семинара для понесших утрату. Она толкает перед собой сумку на колесах.

Оглядываюсь на шоколадный торт, лежащий на пассажирском сиденье, и, сама не понимая, почему это делаю, открываю окно машины и окликаю Мод, когда она уже на тротуаре.

– Привет, Мод! Рада видеть тебя снова.

Мод заглядывает в машину.

– Я никогда в жизни вас не видела! – огрызается она.

– Видели, – возражаю я. – Мы встречались на психологическом семинаре, ну, помните, в школе, не так давно?

Она несколько раз двигает подбородком, словно жует, и роется в памяти.

– Новомодная чушь!

– Ну-у… – бормочу я. – Вообще-то, это и для меня был не самый лучший день, признаю. – (Она таращится на меня, даже не пытаясь поддержать разговор.) – Что ж, как бы то ни было, – продолжаю я, чувствуя себя немножко глупо, – у меня сегодня день рождения, и я…

– Вам так не хватает друзей, что вы пристаете на улице к посторонним? – перебивает она. – Ну, вы не ту выбрали. Я ненавижу дни рождения.

– Очень жаль. Потому что я вспомнила, что вы любите пирожные, и подумала, вам понравится вот это. – Я киваю на шоколадный торт на сиденье.

Она смотрит на торт и поджимает губы.

– Шоколадные не из моих любимых, – фыркает Мод.

– Ладно, хорошо. Никаких проблем.

– Но осмелюсь заметить, я могла бы с ним справиться, – продолжает Мод, уже отстегивая клапан сумки. – Если у меня найдется, чем его запить.

Она смотрит на бутылку шипучки рядом с тортом, и я поневоле смеюсь над ее наглостью. Отдаю ей торт и вино и жду, пока она не затолкает все в сумку.

– Могу я зайти к вам и помочь съесть его? – предлагаю я, стараясь проявить любезность на случай, если она одинока.

– Поищите другую компанию, – отвечает Мод, выпрямляясь. – Здесь, между прочим, двойная желтая линия – вы не должны останавливаться.

И на том все кончается. Мод с шумом катит дальше свою сумку, она даже не оглядывается, когда я весело кричу ей вслед:

– Пока, Мод!

Трогаюсь с места. Уверена, ей бы не понравилось, узнай она, что сделала мой день слегка светлее.

Во сне

Четверг, 14 марта

– С днем рождения, красавица!

Мы «У Альфредо». Ну конечно, где же еще…

– Да, я знаю, мы сюда приходили и в прошлом году, но на этот раз только вдвоем, – говорит Фредди. – Если, конечно, ты не хочешь, чтобы твоя мама пришла и начала жаловаться, что ее цыпленок снова остыл. – Он смеется. – Ты знаешь, я ее люблю, но думаю, Альфредо вытолкал бы ее отсюда за критику.

Значит, вот что случилось в день моего рождения во второй жизни. Мы сидели за столом в этом самом ресторане, и главным воспоминанием стало то, что моя мама ворчала из-за остывшего ужина. Я нервно сглатываю, пытаясь улыбнуться истории, которую не помню, и почти сержусь из-за того, что нечто столь глупое оказалось главным воспоминанием, а ведь тот день навсегда изменил мою жизнь.

Мы прекращаем разговор, чтобы сделать заказ. Фредди, как обычно, предпочитает огромный бифштекс из филейной части, с косточкой. Я раздумываю и наконец выбираю лосося. Как правило, заказываю здесь цыпленка, но не хочу рисковать и наводить на сравнения с прошлым годом.

– Как Элли сегодня? – интересуется Фредди, наполняя мой бокал.

Я не знаю, что он имеет в виду, и потому отвечаю уклончиво:

– Вроде бы нормально.

Жажду узнать больше, но не могу придумать, как сформулировать вопрос, чтобы он не прозвучал странно.

– Хочешь услышать хорошие новости? – спрашивает Фредди.

Мы опять замолкаем, потому что перед нами ставят заказанные блюда.

– Конечно, – говорю я, когда официант отходит.

Снова тянусь к своему бокалу, радуясь тому, что существует и другое место, такое, где животик Элли округляется благодаря здоровому малышу и его сердечко бьется в такт сердцу матери.

– Джона переезжает к Ди, – сообщает Фредди. – У него скоро заканчивается аренда квартиры, вот они и решили жить вместе. У нее две спальни в новом доме у парка, ты ведь его помнишь?

Да, я знаю тот дом. Мы осматривали его, когда сами искали жилье, но нас остановили размеры заднего двора: Фредди, вытянув руки, мог коснуться противоположных стенок изгороди.

Я удивлена, чтобы не сказать больше. Джона любит свое жилье. У него квартира на первом этаже старого особняка Эдвардианской эпохи, рядом со школой. Он платит каждый месяц больше, чем может себе позволить, чтобы иметь просторный эркер, где помещается его пианино.

– А там хватит места для пианино? – интересуюсь я, и Фредди бросает на меня более чем странный взгляд.

– Бог знает, – произносит он. – Но сомневаюсь, что это в списке главных приоритетов Джоны.

Я вынуждена глотнуть вина, но, вообще-то, все оборачивается совсем не так, как должно быть в мой день рождения. То есть не так, как я надеялась. Я бы предпочла оказаться где угодно, только не «У Альфредо». По правде говоря, этот ресторан всегда больше нравился Фредди, чем мне.

– Они устраивают на будущей неделе вечеринку, чтобы отпраздновать событие. Мы ведь не заняты?

Я качаю головой и мысленно делаю заметку: не принимать пилюлю в следующую субботу.

– Как на работе? – спрашиваю я, протягивая руку к бутылке, чтобы налить нам обоим.

Я не большой специалист по светским вопросам, но мне хочется узнать, чем он занимался с тех пор, как я была здесь в последний раз. В моем голосе явно слышится напряжение, и Фредди отделывается коротким ответом:

– Ничего конкретного. Кофейные короли что-то упоминали о возможной интервенции в Бразилию, но пока рано об этом думать.

– Ух ты, потенциально это очень интересно, – говорю я.

Кофейная компания занимает основную часть рабочего времени Фредди. Он проводит агрессивную рекламную кампанию, чтобы распространить их бренд по всему миру. Амбиции Фредди всегда были обоюдоострым мечом. Для компании это хорошо, но время от времени работа настолько его занимает, что страдает личная жизнь. Такое бывало и с другими его клиентами, и я начинаю слегка возмущаться, когда Фредди упоминает королей. Я ковыряюсь в тарелке – сосредоточена больше на нем, чем на еде. Наблюдаю, как шевелятся его губы, когда он говорит, как движутся плечи, когда он режет бифштекс, как перекатываются мускулы, когда поднимает бокал… Фредди подстригся немного короче обычного, и я не уверена, что мне это нравится. А может быть, просто не могу принять то, что в этом мире он немножко другой.

Наконец вслушиваюсь в его слова.

– По крайней мере, он одобрил мой отпуск до того, как случился сердечный приступ. Полные три недели.

Я могу лишь предположить, что он говорит о Винсе, своем боссе.

– Он в порядке?

– Будет, если перестанет наконец лопать бургеры.

Это уже кое-что. Винс не принадлежит к числу моих любимцев, но я совсем не желаю ему смерти.

– Три недели?

– Я уйду с работы двенадцатого июля и вернусь уже женатым человеком.

Фредди поднимает свой бокал. Я улыбаюсь и чокаюсь с ним, но мое сердце этим вечером с сестрой. Здесь моя жизнь прекрасна, а вот ее жизнь разбивается на куски.

Не могу избавиться от чувства, что ее счастье – это та цена, которую я плачу за свое собственное.

Наяву

Пятница, 17 мая

– А что, если никто не появится?

Райан смотрится в телефон, поправляя волосы.

– Придут. Мы продали тридцать билетов, бесплатная выпивка включена. Придут хотя бы из-за нее.

Всегда волнуюсь из-за тех событий, которые организовываю, но, вообще-то, на этот раз мне не пришлось прилагать больших усилий. Кампания по рекламе молчаливых свиданий идет как бы сама собой. Я только продала билеты, организовала бар, выбрала помещение, ну, все такое, по мелочам. И позаботилась о том, чтобы билеты были проданы равному числу мужчин и женщин. При этом я вообще не представляю, что произойдет этим вечером.

– Как я выгляжу, гожусь для свиданий? – спрашивает Райан.

Он положил ладонь на узкое бедро и устремил взгляд вдаль, как какой-нибудь генерал с обложки журнала. Мой коллега взволнован из-за предстоящего вечера, он постоянно ждет, когда в его жизни появится новая большая любовь. Иной раз я гадаю, не посоветовать ли ему не подвергать свое сердце такому риску. Впрочем, подобный урок можно выучить лишь благодаря собственному горькому опыту.

– Да они все будут посылать тебе воздушные поцелуи через стол, – говорю я.

– Надеюсь, не попадется кто-нибудь из знакомых. – Райан изображает ужас. – Это было бы очень неловко, таращиться на кого-то, с кем я уже сыграл призрака.

– Призрака?

Райан хмурится, подбирая слова для объяснения:

– Ну, понимаешь, если у тебя не хватает духа сообщить кому-то, что все кончено, ты просто исчезаешь. Не отвечаешь на звонки, не появляешься. Улетучиваешься из их жизни.

– А! Вот что…

Знаю, что Райан беззаботен и никому не желает зла, но поневоле становится жаль тех, из чьей жизни исчезли любимые. Фредди не исчезал намеренно, но я понимаю, как чувствуют себя те, от кого кто-то уходит без предупреждения. И поступать так по собственному выбору – поганое дело.

– Я, вообще-то, сам всего раз это делал, – оправдывается Райан, и я соображаю, что мои мысли, видимо, отразились у меня на лице. – И только потому, что она оказалась настоящей хищницей. Я потом целый месяц спал при свете.

– Ну, как бы то ни было, – бодро произношу я, – уверена, у тебя все сложится хорошо.

Райан единственный из всего штата, кто участвует сегодня в мероприятии непосредственно. Все остальные или женаты и замужем, или это я.

К моменту начала мероприятия главный зал красиво освещен. Пятнадцать столиков на двоих выстроены в идеальный круг, который заставил бы служащих «ИКЕА» рыдать от зависти. На столики постелили пятнадцать винно-красных скатертей и поставили пятнадцать ваз с искусственными пионами, и все сделали оперативно, так что остается еще время для кофе.

– Давно вы этим занимаетесь? – интересуюсь я у Кейт, организатора мероприятия, протягивая ей одну из наших чашек только для клиентов.

Эти чашки простые, белые с золотым ободком, в отличие от щербатой коллекции лучших тетушкиных чашек и кружек с логотипами корпораций, которыми мы пользуемся наверху.

Кейт пристраивает зад на древний отопительный радиатор, одновременно отбрасывая назад угольно-черные волосы. Она вылитая Ума Турман из «Криминального чтива», да еще и нарисовала черные стрелки на глазах в том же стиле. От нее не отвести взгляд. Может быть, в том и суть экспресс-знакомств – стать такой, чтобы тебя трудно было забыть. Кейт невысока ростом, полноватая, но при этом втиснулась в кожаные штаны, которые на корове сидели бы лучше.

– С год или около того, – отвечает она. – Мы проводим и обычные экспресс-свидания, а это придумали, чтобы не набивалось слишком много народа. – Она делает глоток кофе. – Люди на все готовы ради новых ощущений.

Задумываюсь. Так ли это? Я сама совсем не спешу испытать подобное, или прыгнуть с вышки с парашютом, или отправиться на бой быков, или переплыть Английский канал…

– Горячо, – перебивает мои размышления Кейт.

Я не знаю, что она имеет в виду – кофе, или радиатор, или Райана, который как раз проходит мимо, волоча дополнительные стулья.

– А вы сами в них участвуете? – спрашиваю я.

– Даже и не думала, – тихо смеется Кейт.

Прозвучало очень категорично.

– Нет?

– Я не ищу любви, – поясняет Кейт. – Ее слишком переоценивают, на мой взгляд.

Это похоже на голос разбитого сердца.

– Наверное, клиентам вы этого не говорите, – бормочу я и смеюсь.

– Обычно нет. – Она строит гримасу, означающую: «Вот я и попалась». – Но надо отдать должное, в молчаливых свиданиях определенно что-то есть, они действительно работают. И это основано на науке: исследования показывают, что люди искренне влюбляются, если просто молча посмотрят в глаза друг другу несколько минут.

– Но ведь речь не идет об абсолютно чужих людях? – спрашиваю я.

Я просто представить не могу хоть кого-то из моих знакомых, в кого я могла бы влюбиться за пару минут. Я весьма скептически к этому отношусь. Ох, боже… может, я становлюсь циником в отношении любви? Любовь всей моей жизни меня покинула, а теперь и вера в любовь растаяла.

– Ну, полагаю, люди могут испытывать смутное влечение к кому-то, – говорит Кейт. – Я о тех, кто доступен друг для друга. Однако, если они на экспресс-свидании, все выглядит уже по-иному.

– Да, наверное, – соглашаюсь я и забираю у нее пустую чашку, когда женщина соскальзывает с радиатора.

– Скрести пальцы, чтобы все места были заняты.

Полчаса спустя главный зал битком набит, здесь царит атмосфера предвкушения, люди бродят по помещению, но упорно стараются держаться поближе к знакомым. В их слегка вспотевших руках – бокалы с бесплатной выпивкой. Наблюдаю отстраненно и в то же время зачарованно. Я не играю никакой роли в том, что сейчас происходит, и осталась из чистого любопытства. Кейт произносит приветственные слова – это расширенная версия того, о чем мы болтали недавно, – о науке, стоящей за идеей молчаливых свиданий. Только теперь она, конечно же, не высказывает личного мнения о любви и явно умеет управлять толпой. Все внимательно ее слушают, а некоторые уже начинают тайком бросать быстрые взгляды друг на друга. На меня это производит впечатление. К тому времени, когда ведущая мероприятия умолкает, все уже горят желанием поскорее начать молчаливый круговорот. Каждому назначено первоначальное место, и по сигналу люди идут к своим столикам, навстречу двум первым минутам слияния любви и науки. Слежу за взглядом коллеги. Она хмурится, и я вижу из-за чего: одна женщина спрятала руки в карманы и рванулась к выходу. Судя по языку ее тела, она не желает разговаривать с помощницей Кейт, которая уже спешит за ней следом. Плечи женщины слишком высоко подняты, они почти касаются ярко-красных ушей…

– Вот черт! – бормочет Кейт, подходя ко мне.

Я смотрю на пустой стул и на парня, сидящего по другую сторону столика в одиночестве. Он смущен и нервничает. И это немалый конфуз, тем более что за присутствие заплачено…

– Сядешь? – Это скорее решительная констатация, чем вопрос.

Я смеюсь, но тут же соображаю, что она не шутит.

– Кейт, я… я просто не могу.

– Ты мне здорово поможешь. Нельзя допустить, чтобы все началось с нечетного числа.

Она говорит деловым тоном. Кейт не просит меня быть настроенной на какую-то там романтику, ей лишь нужно, чтобы я поддержала мероприятие и оно пошло своим ходом. Я смотрю на пустой стул с легким отчаянием. Надо пройти через комнату и молча посидеть за столиком. Полагаю, я в силах с этим справиться. Я массу времени провела дома в одиночестве и, видит бог, отлично напрактиковалась в молчании. Потом меня осеняет: если мы уберем Райана, число сравняется. Я оглядываю столики и замечаю Райана на другом конце комнаты. Он сидит лицом ко мне, но на меня не смотрит, его взгляд уже сосредоточен на девушке напротив. Сердце замирает. Я не могу поступить с ним так; он просто сияет надеждой, так ярко, что я даже издали ощущаю тепло. Кейт явно почувствовала мои колебания, потому что кладет руку мне на спину.

– Нужно просто помолчать, – шепчет она. – Отключись и думай о своем.

Она физически не подталкивает меня, но ее рука на моей спине определенно ведет меня к решению. Я вздыхаю, и Кейт принимает это за неохотное согласие.

– Ты молодец, – говорит она.

И как, черт побери, такое могло случиться?! Пока я брюзгливо гадаю, мои ноги уже несут меня через зал. Я не хочу этого делать! Я действительно не хочу этого делать! Просто вообразить не могу ничего хуже, чем ринуться в эту карусель свиданий, хоть молчаливых, хоть нет. Прошло пятнадцать месяцев с момента катастрофы, и я вообще не думала о мужчинах в таком смысле. Просто не могу.

Выдвигая стул, я не смотрю в глаза парню номер один. И, даже опускаясь на сиденье, я все еще не могу этого сделать. Он ведь заплатил за то, чтобы смотреть в сияющие глаза, полные надежд и романтики, а вместо этого ему пришлось две минуты выносить неохоту, цинизм и отчаяние. Кейт объявляет, что ожидание закончено; пора посмотреть в глаза возможной любви нашей жизни. Но я знаю, что она ошибается. Какой бы долгой или короткой ни оказалась моя жизнь, я уже никого не полюблю так, как любила Фредди Хантера.

Ладно. Я могу это сделать. Сжимаю под столом дрожащие руки и поднимаю голову. Я в достаточной мере усвоила болтовню Кейт, чтобы понять: мы можем делать то, что хотим, пока не нарушим правило молчания. Жесты руками (не непристойные) дозволяются, улыбки приветствуются; мы можем даже взяться за руки, если будет настроение. Но его нет. Парень напротив смотрит на меня без интереса, я безусловно не его тип. Вот и хорошо; он тоже не мог бы стать моим типом. Я бы определила его возраст максимум в двадцать один год. Парень выглядит невероятно свежим, как будто вообще не хлебнул еще взрослой жизни. Я совершенно не обижена его не слишком вежливой скукой или тем, как он уже покусывает ноготь, желая поскорее пересесть на новое место. Ладно, немножко я все-таки обижена. И когда первая минута переходит во вторую, я напряженно улыбаюсь ему через стол с видом «Я могла бы быть твоей матушкой». А он отвечает пожатием плеч – «Ну, не сделал я домашнее задание…». Можно с уверенностью сказать, что номер первый не опустит потом в коробку записку с просьбой узнать обо мне побольше.

Номер второй ближе ко мне по возрасту, и, как только я сажусь напротив, сразу чувствую, что он весьма уверен в себе. Сидит прямо, уставившись на меня, словно мы соревнуемся, кто кого пересмотрит; это скорее противостояние, чем романтика. Он напоминает мне человека, который способен принять участие в экстремальном шоу на выживание или на то, кто короче обрежет волосы, ну, что-то в этом роде. Меня он раздражает, что неразумно. Я бы посоветовала ему слегка смягчиться, если он хочет сегодня найти себе пару, потому что он уж очень (похож? не похож?) на Нормана Бейтса из фильма «Психо». По его жесткому взгляду даже отдаленно не могу предположить, кто он такой, но потом думаю, что и он едва ли может оценить меня.

Как долго тянутся две минуты!

Третий, четвертый и пятый сливаются в единый тип «я здесь ради пива». И они явно приятели: посматривают, кто сидит напротив другого. Почти уверена, что парни отмечают для себя на пальцах, сколько столиков уже миновали. Они из тех, кто сидит на задних сиденьях в автобусах, а примером для них становятся герои молодежного комедийного сериала «Переростки».

Номер шестой мне хочется отвести домой, к маме, чтобы она его накормила: он выглядит одиноким и явно нуждается в хорошем питании. Сквозь его слишком тонкую полиэстеровую рубашку просвечивают соски; вид так себе. Кто вообще покупает рубашки мятно-зеленого цвета? И что еще хуже, надевает к ним зеленовато-синий галстук в стиле «назад в будущее». Вот так парень… Предполагаю, что он до сих пор живет с мамой. И думаю, что галстук ему купила именно она. На середине отведенного времени он роется в кармане и достает пакет детских конфет, жевательных, думаю. Я вежливо отказываюсь и наблюдаю за тем, как он медленно разворачивает одну, потом точно так же медленно жует, глядя на меня сквозь очки в золотой оправе. Прямо как в документальном фильме о живой природе. Я просто слышу, как Дэвид Аттенборо тихо объясняет в микрофон причуды человеческого рода, который использует жевание как призыв к спариванию.

Но на самом деле все это не так уж трудно. Наверное, потому, что я не настроена романтически. И уже воспринимаю все это почти как балаган, когда кивком прощаюсь с жевакой и пересаживаюсь за следующий столик.

Можно понять, что номер седьмой достаточно высок, хотя он и сидит и плечи у него широкие. А еще – светлые волосы, как у викинга, а в бледных серых глазах мягкое веселье, как будто он не туда попал, направляясь в бар. Очутился здесь просто по ошибке. Да и я тоже не собиралась участвовать в этой авантюре. Я слегка выпрямляюсь, когда он чуть заметно наклоняется вперед. Не знаю, почему номер седьмой кажется не таким, как предыдущие. Его не так легко отвергнуть; в его взгляде есть нечто, что вызывает во мне отклик. Он не ездит на заднем сиденье автобуса, и не думаю, что за последние десять лет прикасался к жевательным конфетам. Это мужчина, в нем не осталось ничего мальчишеского. Похоже, он на несколько лет старше меня – может, на пять или около того, – и я невольно смотрю на его руку, проверяя, нет ли на ней обручального кольца или признаков, что его недавно сняли. Он ловит мой взгляд и легонько качает головой в ответ на молчаливый вопрос, а потом смотрит на мою левую руку. На ней ничего нет. Я теперь ношу обручальное кольцо Фредди на цепочке, так оно ко мне ближе, чем на пальце. И, посмотрев в глаза викингу, я молча качаю головой, подтверждая, что дома меня никто не ждет. Он достаточно сообразителен, чтобы заметить мою растерянность: слегка хмурится, а потом нарушает одно из главных правил и почти вслух спрашивает, все ли у меня в порядке. Его неожиданная доброта задевает что-то в самой глубокой, самой темной части моей души. Как будто вдруг включили старый ржавый мотор. Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать, что это такое – искры. Пугающие, совершенно неожиданные искры.

– Нарушение правил, – шепчу я.

Он смеется и отводит взгляд. Я почти смущаюсь, меня ошеломляет понимание того, что этот человек привлекателен. Черт! Я нахожу номер седьмой привлекательным, но сама не знаю, что это означает. Он ничуть не напоминает Фредди. Вообще никого не напоминает. Если бы мы могли поболтать, призналась бы ему, что я здесь только для того, чтобы сравнять число мужчин и женщин, а про свидание и вовсе не думала, да и вообще не ищу любви, хоть молчаливой, хоть какой-то еще. Только вот говорить нельзя, и потому пытаюсь выразить все это взглядом. И вдруг все кончается, две минуты миновали. Он на мгновение как будто пугается и, прежде чем я успеваю встать, протягивает руку и накрывает ею мою ладонь.

– Я Крис, – говорит он, снова нарушая правила.

Но никто этого не замечает за шумом отодвигаемых стульев, а я тяжело сглатываю и отвечаю, хотя и не собиралась:

– Лидия.

Он слегка сжимает мои пальцы, я встаю.

– Лидия, рад познакомиться.

Я напугана и рада тому, что пора пересаживаться за столик номер восемь. У незнакомца напротив накачанное тело под футболкой в обтяжку. Оно, слава богу, оставляет меня абсолютно равнодушной. И я ему не по нраву, это ясно по тому, какой взгляд он бросает на девушку, только что отошедшую от его стола. Он как бы говорит ей вслед: «Встретимся в баре». И она отвечает на его взгляд кивком и улыбкой, заставляя меня пожалеть того человека, который теперь оказался напротив нее. Уже прошла одна минута, но не думаю, что она хоть раз посмотрела на нового кавалера. Мысленно оправдываю ее, но ведь я и сама достаточно хорошо воспитана, чтобы изобразить интерес. Мы оба довольны, когда время истекает.

Я готова расцеловать номер девятый, просто от облегчения, ведь дело идет к концу. Кроме того, мне не нужно смотреть на номер восьмой, который таращится на кого-то другого, но в основном, конечно, потому, что это Райан. Я буквально падаю на стул напротив него, а он всем своим видом недоверчиво спрашивает: «Какого черта ты здесь делаешь?» Райан слегка наклоняется ко мне через стол и почти хохочет от изумления. Я беспомощно пожимаю плечами, разведя руки. Одну секунду все это выглядит странно, но потом Райан медленно проводит ладонью по лицу, возвращая ему безмятежное выражение. Я тоже через несколько секунд беру себя в руки, готовая продолжить игру, широко открываю глаза и смотрю прямо ему в лицо. Райан делает то же самое, но потом его взгляд меняется. Он явно думает о том, чего мне стоило участие во всем этом. Райан сосредоточенно хмурится. И он сочувствует мне, а я только и могу, что крепко сжать его руки, лежащие на столе, и смотреть. Потом вдруг ошеломляет мысль, что я ведь нахожусь на вечере свиданий и действительно почувствовала что-то к кому-то новому…

Райан сжимает губы, я понимаю, что у него на уме, как будто он написал это в воздухе светящимся карандашом. Он горд за меня и не представлял, что я способна на подобное. Он смотрит на меня так, словно я принцесса-воительница, и, когда истекает наша вторая минута, еще крепче сжимает мои пальцы, посылая меня навстречу победе. В это мгновение я люблю его так, словно он мой родной брат. Я едва ли не плачу, а он это видит и одними губами говорит: «Да пусть оно катится к чертям!» – и мне смешно. Но это помогает; оставшийся во мне след принцессы-воительницы влечет меня через три последних стола. Но из всего вечера я могу вспомнить лишь одного человека. Номер седьмой. Крис. Нарушитель правил. Викинг.

Кейт и ее команда моментально собрали все и уложили в свою машину, как только действо завершилось. Мы с Райаном пошли через маленькую автомобильную парковку и помахали им.

– И что ты об этом думаешь? – спрашивает Райан, снимая с шеи цепочку с солнцезащитными очками и доставая из заднего кармана джинсов ключи и телефон.

– Ну, – пожимаю плечами я, – похоже, прошло неплохо. Листки с заявками вроде бы все заполнили.

Кейт и ее помощники забрали эти листки, чтобы потом помочь заинтересованным связаться друг с другом. Я умудрилась тайком заглянуть в некоторые бумажки, пока команда занималась сборами. Один листок был заполнен светящимся зеленым фломастером. Что может говорить выбор такой ручки о том, кто ею пользуется? Демонстративность, желание быть замеченным? Привлечь к себе внимание? Или «у-меня-в-сумке-свалка-не-найти-ничего-другого»?

– Они устраивают еще и молчаливые танцы, – сообщает Райан.

– Да, Кейт мне говорила.

Я открываю дверцу своей машины и бросаю в салон папку, которую прихватила с собой, чтобы заняться кое-какой работой дома.

– Вообще-то, я не уверена насчет этой идеи, – признаюсь я, кладя руку на открытую дверцу. – Мне кажется, музыка уже создает достаточно шума, разговоров все равно не слышно.

Ладно, это прозвучало совсем не так, как в мыслях. Слишком по-старушечьи?

– А ты кого-нибудь присмотрел? – стараюсь поддержать разговор я.

Райан бросает на меня насмешливый взгляд:

– Э-э… ну да. Всех, кроме номера четыре. Она меня напугала. Сняла очки, чтобы уставиться на меня, прямо как моя матушка перед тем, как наорать. – Он на миг замолкает. – Ну и тебя я тоже пропустил, конечно.

– Само собой, – сухо киваю я.

Не то чтобы я хотела привлечь внимание, просто его тон заставляет меня ощутить себя на обочине жизни.

– Ой, я не имел в виду… – бормочет Райан, и от этого становится еще хуже.

– Я прекрасно понимаю, что ты имел в виду, – улыбаюсь я, стараясь сгладить неловкость. – Я там была только для того, чтобы сравнять число. Одна из женщин ушла.

Он открывает свою машину:

– Так ли?

– Так ли – что?

– Только для количества? – Щеки Райана розовеют.

Почему он задает такой вопрос? И одну ужасную секунду я думаю, что он готов, запинаясь, признаться мне в любви, и я в панике, хотя и понимаю, что это глупо.

– Просто ко мне подходил один парень и спрашивал, не передам ли я тебе это.

На мгновение меня охватывает нелепейшее облегчение, я рада, что не поспешила и не брякнула какую-нибудь чушь. А потом до меня доходит смысл сказанного, и я густо краснею, заметив в руке Райана сложенный листок. Выхватываю записку из его пальцев, как будто она горит, и швыряю в свою сумку скорее для того, чтобы положить конец этому разговору, чем для того, чтобы узнать, что в ней написано.

– Я не читал, – неубедительно врет Райан и даже в глаза не смотрит.

– И я не собираюсь. До встречи.

И поскольку неловкость разрастается до катастрофических размеров, я быстро сажусь в машину и хлопаю дверцей.

И от злости на себя нечаянно даю задний ход. Нужно было отказаться, когда Кейт попросила меня выйти на замену.

Отъехав подальше, я намеренно поворачиваю в сторону только что достроенного дома и останавливаюсь на обочине. Здесь все дома из одинакового красного кирпича, безликие и новенькие, но они приобретут характер, когда новые обитатели – какие-нибудь воодушевленные молодожены – посадят перед ними деревья или повесят на окна нарядные занавески. Мой взгляд останавливается на табличке, сообщающей мне, что я нахожусь в тупике Глициний. Прищуриваюсь в попытке придать немного блеска этому унылому углу. Плакат впереди сообщает, что непроданными остались всего два дома, так что здесь явно живут большие надежды. Ловлю себя на том, что возвожу взгляд к небу: я наполняюсь цинизмом при виде таких оптимистичных веяний. Но все же немного кривлю душой. Ведь я почти ощущаю живую пульсацию в своей сумке на пассажирском сиденье: как будто та записка сдерживает дыхание, предвкушая, как ее наконец развернут, и тогда она запустит новую цепь событий. Однако, хотя мои пальцы уже тянутся к ней и касаются бумажки, я продолжаю оценивать возможности: смять ее, не заглядывая внутрь? Или…

Можно даже открыть окно машины и выбросить записку, став первым человеком, намусорившим в тупике Глициний. Вот только я не из тех, кто так поступает. Меня приводят в бешенство люди, которые беспечно оставляют после себя разного рода мусор: окурки на пляже или обертки от сэндвичей в парке. Говорю себе, что я не из тех, кто пакостит вокруг себя, достаю записку и разворачиваю, прижав к рулевому колесу.

Привет, Лидия!

Я заметил, что у тебя не было бейджика, и потому предположил, что ты не собиралась принимать участие в вечерней истории. Кстати, для протокола, я тоже не собирался. Обычно я такого не делаю, но тут случай особый: пытаюсь вырваться из рутины повседневности, потому что в последнее время она для меня стала слишком унылой. Ну, как бы то ни было… Я просто подумал, может, мы могли бы как-нибудь вместе выпить кофе или чая или заглянуть в какой-нибудь вегетарианский уголок, где все гуляют нагишом, если это тебе по душе. Может быть, я слишком напорист и забегаю вперед, а потому просто пишу свой номер, тебе решать. А я буду искренне рад снова тебя увидеть. Крис.

Почерк у него не слишком неряшливый и не слишком аккуратный, и он не нарисовал что-нибудь вроде смайлика. Записка короткая, но когда я пробегаю ее глазами, время как будто замедляется. Слышу слова, звучащие между строк, и кое-что понимаю насчет Криса. Ему пришлось пережить какие-то трудности. Сомневаюсь, что его трудности сравнимы с моими, и мне тут же становится стыдно за эту мысль. Мне бы следовало сначала узнать побольше, а уже потом делать такие выводы.

Но я могу предположить, что Крис не принадлежит к породе бестолковых романтиков. Учитывая то, что он пришел на вечер экспресс-свиданий, скорее слегка самонадеян, или бесстрашен, или всего понемножку. Я не добавляю отчаяние, потому что никто на этой вечеринке не выглядел уж слишком отчаявшимся. И наконец, он, в общем, не особо серьезно воспринимает самого себя, если об этом можно судить по его шутке насчет гуляния нагишом. А мне только того и нужно. С учетом нашей короткой встречи всего этого достаточно для того, чтобы позволить ему проскочить в комнату ожидания моей жизни.

Наяву

Пятница, 14 июня

– Я теперь в ширину такая же, как в высоту, – ворчит Элли, хлопаясь на мой диван. – Придется мне сидеть здесь, пока не рожу. Не смогу встать.

– Ты выглядишь идеально. Настоящая Мать-Земля.

Большими и указательными пальцами я изображаю некую мудру, как истинная йогиня.

– Идеально круглой, – фыркает Элли. – Мои ноги еще там, на месте? Я их уже месяц не видела. И кстати, у тебя здесь ужасно жарко.

Я отворачиваюсь, чтобы она не заметила мою улыбку, и открываю окно. Элли совсем не выглядит сияющей и всем довольной беременной. Она ворчлива и требовательна. Когда я заходила к маме на прошлой неделе и встретила там Дэвида, он признался, что все сильнее боится за свою жену. Он утверждал, что время от времени Элли становится Джекилом, но в основном бывает Хайдом. Каждый сантиметр, который их дочь прибавляет к талии моей сестры, соответственно понижает ее порог терпения. Мама пыталась улучшить настроение Дэвида, объясняя, что беременность оказывает временное психотическое влияние, что с ней тоже так было. Потом вдруг сообщила, что во время схваток так сжимала руку моего отца, что сломала ему два пальца. Если бы она могла снова пережить день моего рождения, думаю я, изменилось бы только одно: она сломала бы ему все пальцы. Или вырвала руку из сустава, лишив даже малого шанса на то, чтобы стать хоть сколько-нибудь приличным серфером. Ну, как бы то ни было, суть в том, что теперь бедняга Дэвид боится еще и получить травму, и это удлинило его персональный список тревог. Дэвид из породы людей, все и всегда планирующих. Он просто теряется в ситуации, которую не может взять под контроль.

– Чая? – спрашиваю я.

Элли потирает ладонью глаза, под которыми залегли темные круги.

– Думаешь, мне еще недостаточно жарко?

Я напеваю строчку из песни: «Думаешь, твоя подружка кажется такой же горячей, как я?» – хотя и знаю, что это лишь ухудшит настроение сестры.

– Я уже никогда не буду выглядеть горячей, – стонет она.

– Переживешь, – смеюсь я. – Что, воды со льдом?

Элли пожимает плечами, недовольно соглашаясь:

– Даже если я сразу после этого захочу писать, я не смогу встать с этого чертова дивана!

– Я тебя подниму.

От меня не ускользнуло то, что мы постепенно поменялись ролями с тех пор, как Элли забеременела. В прошлом году она изо всех сил старалась помочь мне сохранить рассудок, а в этом я пытаюсь отплатить ей за доброту. В первые месяцы ее беременности я постоянно пополняла ее запасы имбирных бисквитов, а позже стала держать у себя в холодильнике кубики льда, потому что Элли все время было жарко, вне зависимости от погоды. Знаю, что Дэвид это ценит. «Надежность в количестве», – мрачно сказал он мне пару недель назад. К тому же из-за работы он порой по несколько дней не бывает дома. Наверное, это эгоистично, но мне самой так легче, я все время чем-то занята. И я рада тому, что мне есть на ком сосредоточиться: не нужно покупать еду на одного и гадать, чем заняться в выходные. Я и не осознавала прежде, что позволила себе в такой степени стать зависимой от Фредди. И только теперь, принимая все до единого решения самостоятельно, осознаю, насколько это легче, когда рядом есть кто-то, с кем можно разделить груз повседневности, пусть даже такой небольшой, как обед.

Впрочем, на самом деле как раз это я и решала за нас обоих. Но когда рядом нет человека, которого можно о чем-то спросить и для которого можно что-то приготовить, становится так скучно. Именно поэтому я порой ограничиваюсь тостом. Или бокалом вина.

– Что это?

Я оборачиваюсь на голос Элли – не слышала, как она появилась из гостиной. Мне даже в голову не пришло спрятать записку Криса, которая лежала между чашками на кухонной полке с тех самых пор, как мы с ним встретились на молчаливом экспресс-свидании. Честно говоря, я просто не знаю, что делать. Хотела выбросить, но почему-то не смогла. И поскольку так и не понимала почему, то положила листок на полку и почти забыла о нем. Плохая была идея, как теперь оказалось, поскольку записка решила выскользнуть из-за чашек и улеглась текстом вверх, чтобы все могли ее видеть. Или, что куда более вероятно, чтобы ее увидела Элли.

– Кто такой Крис?

Я замерла на месте, уставившись на сестру, перед широко распахнутой дверцей холодильника. Ледяное облако не помогло согнать краску с моих щек.

– Никто. – Я решаю говорить как можно меньше.

– Ну-у-у… нет, – ворчит Элли, снова просматривая записку. – Это кто-то, кому хочется угостить тебя кофе.

Ставлю на стол ее стакан и закрываю холодильник, чтобы протянуть время.

– Я не сделала ничего плохого! – наконец брякаю я.

Элли садится и придвигает к себе стакан.

– Лидс, присядь-ка на секундочку, – командует она.

Не хочу садиться и не хочу говорить об этой записке, но выполняю просьбу сестры, потому что в ее глазах появляется стальной блеск и она с угрожающим видом поглаживает свой живот.

– Ну-ка рассказывай! – требует Элли.

Съеживаюсь, как будто вернулась в школу и учитель поймал меня на том, что я передала кому-то записку. Моргаю слишком быстро, а потом продолжительно, глубоко вдыхаю:

– Это просто один парень с молчаливого экспресс-свидания.

Глаза Элли расширяются от удивления.

– Ты ходила на свидание? Когда? Где?

Я в отчаянии таращу глаза:

– Ох, ну конечно, я никуда не ходила, черт побери! Я помогала организовать в городском общественном центре! Это моя работа, Элли, только и всего! И не думала принимать участие, просто одна из женщин вдруг отказалась в последнюю минуту, нужно было ее кем-то заменить. И так уж вышло, что под рукой оказалась только я. У меня выбора не оставалось, и уж поверь, меня это ничуть не развлекло.

Я не собиралась говорить резко, но это получается само собой.

– Перестань, – с серьезным видом просит Элли.

– Перестать – что? Я ничего не сделала. Просто сидела там и смотрела на всех по очереди пару чертовых минут, потом пересаживалась, как положено, вот и вся история!

– Я не об этом, бестолочь, – устало произносит сестра.

И я вижу в ее глазах непролитые слезы, когда она возводит взгляд к потолку и качает головой.

– Не говори никому, – прошу я, чувствуя себя предательницей. – Особенно маме.

Элли раздраженно втягивает щеки:

– Бога ради, Лидия, я не сержусь на тебя, и не сужу, и ничего плохого не думаю, если тебе вдруг такое показалось!

Но она попала в точку, конечно. Черт! Мне кажется, я вот-вот разревусь.

– Ты ведь прекрасно знаешь: я ни за что не согласилась бы, если бы Фредди по-прежнему был здесь, так?

Она тянется к моей руке, слезы наконец катятся по ее щекам.

– А ты знаешь, что незачем объяснять мне это. Но на самом деле его здесь нет, а ты слишком молода, чтобы вечно оставаться одной. Мы все тревожимся за тебя.

– Я не одна. – Я нервно сглатываю. – У меня есть ты и мама, а теперь еще и малыш скоро появится. И я очень занята на работе, сама знаешь, постоянно хлопочу…

Я умолкаю, потому что и сама слышу, как жалко это звучит. Конечно, у меня есть и другие друзья, но Элли всегда играла главную роль, и мне на самом деле не слишком нужен кто-то еще. Если я проводила время не с ней, то, как правило, с Фредди. Моя жизнь была полна до краев в узком кругу близких. Я никогда и не представляла себе такого времени, когда Фредди исчезнет, Элли займется собственной семьей, а мне придется бродить по своему пустому дому и на ужин пить вино.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, – говорит сестра. – Я довольно давно хотела поднять эту тему, просто не представляла, как это сделать. Ты знаешь, как все мы обожали Фредди, но, как ни тоскуй, его не вернуть.

Я киваю, тру щеки, и мне ужасно хочется рассказать ей, что на самом деле есть способ вернуть Фредди и как это чудесно – ускользать в другую реальность. Элли как будто копается в собственной голове, выискивая точные и правильные слова.

– В общем… я и Дэвид, да и мама тоже… мы все думаем, что было бы совсем неплохо, если бы ты немного расширила свой круг общения.

Она слегка морщится, договорив это, и приподнимает плечи, боясь моего отклика.

– Расширить круг общения? – медленно повторяю я, и тут до меня доходит, и это осознание леденит, словно мне внутривенно ввели холодный соляной раствор. – Ох, поняла… Я слишком вам надоедаю.

Элли явно ошарашена.

– Что? Нет, Лидия, ничего подобного! Нет!

Но я не понимаю, потому что слышу только одно: я чересчур много места занимаю в их жизни, просто повисла на них, Элли и Дэвид хотят наконец остаться вдвоем, да и мама устала от тревоги обо мне.

Им всем необходимо вернуть свою обычную, нормальную жизнь, и это переводится так: я должна найти других людей и другие места, чтобы проводить свое время. Отлично! Просто отлично! Я резко встаю из-за стола и включаю чайник, потом берусь за чашки, чтобы хоть чем-то занять руки.

– Чай?

– Я не хочу чая, и я не думаю, что ты нам надоедаешь, – говорит Элли тихо и ровно. – Я бы никогда такого не сказала, и тебе это известно.

Я оборачиваюсь, прислоняюсь к кухонной стойке.

– Все в порядке, – с трудом произношу я, не в силах скрыть боль. – В любом случае ты права. Ты будешь слишком занята, когда родится ребенок, а у мамы теперь есть Стеф… так что… – Я пожимаю плечами.

Стефан, или Стеф, – это некто, кем увлечена мама. В последние месяцы она несколько раз упоминала его имя. Стеф сказал то, Стеф сделал это… А потом, пару недель назад, когда я без предупреждения заглянула к маме после работы, то обнаружила его на кухне. Он ел макароны с сыром. Мама впала в панику и покраснела, как будто их застукали в постели, а не просто за ужином перед телевизором. Она проводила меня до двери, когда я придумала предлог, чтобы уйти, и пробормотала что-то о том, что они просто друзья и Стеф заглянул на минуточку проверить ее ноутбук, а она как раз готовила и предложила ему поужинать… Это наименьшее, что можно было сделать, ведь он сэкономил ей целое состояние, иначе пришлось бы нести компьютер в сервис…

Мне хотелось сказать ей, что она вовсе не обязана оправдываться передо мной и я только рада буду, если она кого-то найдет… Мы с Элли провели немалую часть своей подростковой и взрослой жизни в попытках убедить ее завести роман. Хотя должна признать, что прямо сейчас момент показался неудачным. Но это чистый эгоизм с моей стороны, ведь так? И по правде говоря, мне бы не хотелось, чтобы она упустила шанс, который может больше и не подвернуться. Просто… Просто я почувствовала себя еще более одинокой, чем прежде.

– Ну и каков он? – Элли постучала пальцем по записке. – Этот Крис.

Я благодарна ей за то, что она решила игнорировать мою враждебность.

– Да я на самом деле и не помню его, – отмахиваюсь я; это правда и в то же время неправда. – Ну, показался вполне милым.

– Привлекателен? – продолжает спрашивать Элли.

Я хмурюсь. Пожимаю плечами. Вру:

– Просто… обычный.

– То есть не хочешь говорить, – с легкой язвительностью комментирует сестра. – Ты ему позвонишь?

– Вряд ли, – качаю я головой.

К счастью, Элли не пытается выведать у меня подробности.

– Сестренка, никто не заменит Фредди, но это не значит, что ты никогда снова не сможешь быть счастлива.

– Да, – соглашаюсь я.

Я не говорю ей, что именно это и пугает меня. Мысль, что кто-то сделает меня вновь счастливой. Может, я и не помню в подробностях лица Криса, но помню чувства, которые он пробудил во мне. А еще, что в те несколько мгновений я вообще не думала о Фредди Хантере.

– Если честно, выглядел он неплохо. Не слишком серьезно к себе относился.

В глазах сестры вспыхивает надежда, но она старается себя не выдать.

– В чашке кофе безусловно нет ничего серьезного.

– Как скажешь. Но я вполне могу пролить ее на себя, и дело закончится ожогами третьей степени.

Элли улыбается на мою глупую шутку:

– Или ты можешь просто-напросто отлично провести время.

– Я подумаю об этом. – Не хочу связывать себя обещанием.

– Только не затягивай, – советует сестра. – Он кажется милым.

– Не думай об этом. – Я беру записку и складываю вдвое. – И я серьезно… бога ради, не говори маме!

– Обещаю, – отвечает Элли, потом с отвращением смотрит на стакан с водой. – Этот чертов лед уже растаял!

Ох… ну вот, опять она за свое.

Телефон словно обжигает мне ладонь. Элли ушла полчаса назад, а я все так же сижу за кухонным столом, передо мной лежит записка Криса. Держу телефон и пытаюсь решить, хватит ли у меня храбрости послать ему сообщение. Хочу ли я этого? Может, я просто хочу доставить удовольствие Элли? Наверное, нет, учитывая, что я сохранила записку. Но в любом случае, что сказать? Вновь перечитываю немногочисленные слова, от волнения мне становится жарко. Я не внесла номер Криса в свой телефон, поэтому открываю окошко сообщений и что-то набираю, не боясь, что нечаянно нажму кнопку «отправить».

Привет, Крис, это Лидия, помнишь, с экспресс-свидания?

Фыркаю и стираю сообщение. Сколько Лидий он может знать? А если он успел обо мне забыть, то, возможно, лучше не хлопотать вообще?

Привет, как твои…

Черт, нет, это ужасно!

Привет, что…

Черт побери! Ну почему это так трудно?

Привет, Крис, думаю, мы могли бы встретиться в том вегетарианском нудистском заведении, если твое предложение в силе? Лидия (с экспресс-свидания).

Вычеркиваю слова в скобках. Ничего лучше придумать не удается. Сообщение короткое, легкомысленное, прими или забудь. Я набираю номер Криса и нажимаю «отправить» прежде, чем успеваю испугаться и пойти на попятный. А потом роняю голову на стол и испускаю протяжный стон.

Ему не понадобилось много времени для ответа – максимум десять минут. Я вполне одобряю такую скорость – она говорит о том, что Крис не из тех, кто играет просто ради игры.

Привет, Лидия, рад получить весточку от тебя. Я работаю на дому, так что вполне свободен. Дай знать, где и когда тебе подойдет, и я буду там. К.

Во сне

Понедельник, 17 июня

– Он задержится на работе, – сообщает Джона, ставя на кофейный столик чашку кофе для меня.

– Он прислал тебе эсэмэску? – спрашиваю я.

Джона кивает:

– Говорит, чтобы начинали без него.

Я делаю большие глаза и из-за того, что Фредди опаздывает, и из-за того, что он выбрал путь наименьшего сопротивления, предоставив Джоне известить меня об этом. Уже девятый час вечера, черт побери! «Начинать без него» значит, что он не собирается принимать участие. Это бесит. Мы договорились составить план подготовки к свадьбе. Речь, прежде всего, о музыкальном сопровождении, ведь Джоне необходимо подумать. А сейчас я как раз в квартире Джоны. Я довольна тем, что он все еще не перебрался к Ди. Это предположительно должно было произойти раньше, но домохозяйка буквально умоляла его остаться на пару месяцев, пока не найдет нового арендатора. Это очень похоже на Джону – учитывать в своих планах кого-то другого. Домохозяйка, пожилая женщина, частенько поднимается из своей квартиры в цоколе, чтобы послушать, как Джона играет.

Я здесь бывала не слишком часто, потому что Джона чувствует себя как дома в нашей гостиной.

А это пространство весьма соответствует моему другу. Гостиная завалена всяким барахлом, одну стену занимают полки с книгами и виниловыми пластинками, в эркере стоит пианино… Гостиная успокаивает. Или могла бы успокаивать, если бы я не злилась на Фредди из-за того, что он снова предоставил мне самой заниматься устройством свадьбы.

– Как поживает Ди? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– Прекрасно. Уже строит планы на твой девичник.

– Мне следует поинтересоваться?..

Джона усмехается и качает головой:

– Я поклялся держать все в секрете.

Не знаю, что сказать.

– В музыке не должно быть ничего религиозного, – заявляю я. – Это светская церемония.

– Ладно, – соглашается Джона, рассматривая полки с пластинками.

В руке он держит чашку с кофе. Он босиком, в потрепанной футболке с изображением Роллинг стоунз, как какая-нибудь отставная рок-звезда.

– Традиционное или?..

Я качаю головой:

– Нет, что-нибудь более личное. И уж точно не «Вот идет невеста» или что-то в этом роде.

Джона ставит чашку на низкий подоконник и садится за пианино, чтобы наиграть первые прекрасные ноты свадебного марша. Я устраиваюсь на серо-коричневом в белую полоску диване, поджимаю под себя босые ноги и испускаю жалобный стон:

– Не заставляй меня нервничать!

Джона смеется и мгновенно переходит к «Somewhere Over the Rainbow», вопросительно глядя на меня. Я смотрю в глубину своей кофейной чашки, врасплох захваченная чувствами, потому что в этой песне есть нечто болезненно совпадающее с моментом. Слишком болезненно, так что я встряхиваю головой.

– Что-нибудь из The Beach Boys? – спрашивает Джона.

– Не думаю, что я что-то знаю.

В том, что касается музыки, Джоне, вообще-то, следовало бы застрять где-то в шестидесятых. Он обожает Элвиса и Стоунз, но всегда возвращается к Битлз.

– Ну, это ты наверняка знаешь. – Он наигрывает первые ноты чего-то, что я сразу узнаю.

– Да, это знаю! – Я беру блокнот и карандаш. – И мне нравится. Как это называется?

– «God Only Knows», – отвечает Джона.

Я разочарована.

– Ничего, связанного с Богом!

– На самом деле оно и не связано, – возражает Джона.

Но я не убеждена.

– Может, что-нибудь из Битлз?

Он наигрывает мелодию одним пальцем, в другой руке у него снова чашка. За пианино Джона выглядит как нельзя более дома.

– Может, это не совсем подходит, – бормочет он. – Или «All You Need is Love?»…

Он опять ставит чашку и играет вступление, но я при этом вижу перед собой сцену из фильма «Настоящая любовь».

– Нет, не хочу ничего такого, что в день нашей свадьбы напомнит Фредди о Кире Найтли, – смеюсь я.

– Справедливо, – усмехается Джона.

– Ох, боже, а вдруг мы ничего не подберем? – пугаюсь я, собирая свои волосы на макушке и закалывая их в узел.

Джона покусывает нижнюю губу:

– Могу я кое-что попробовать?

Я киваю, заранее благодарная за любое предложение.

Он берет несколько аккордов, потом останавливается, встряхивает руками, начинает снова. Думаю, это еще одна из мелодий Битлз, и вроде даже узнаю ее, но ни в чем не уверена, потому сосредоточиваюсь. Джона напевает о ярких звездах в темном небе и о неувядающей любви, и по моей щеке сползает слеза – это абсолютно идеально.

– Мне нравится, – говорю я.

– Одна из моих любимых, – кивает Джона.

Я тянусь к блокноту и записываю в верхней части страницы: «И я ее люблю».

Наяву

Вторник, 20 июня

– Рада видеть тебя снова. – Ди встает и целует меня в щеку. – Спасибо, что пришла. Боялась, что ты сочтешь это немного странным.

Она осторожно улыбается, бросает на меня загадочный взгляд из-под ресниц. Мы в кафе неподалеку от моей работы. Электронное письмо Ди застало меня врасплох этим утром: она спрашивала, можем ли мы встретиться во время ланча. Я встречалась с Ди периодически по разным поводам, но только когда они были вместе с Джоной. Мы так и не стали очень уж близки, по крайней мере не настолько, чтобы просто дружески встречаться поболтать. И тем не менее мы здесь. Я помахала Ди, когда увидела ее за столиком в углу, и заказала кофе, а она встала мне навстречу и чмокнула в щеку до того, как я успела опуститься на стул напротив нее.

– Как дела?

– Отлично! – Она водит пальцами по ручке своей чашки. – Работы много.

Я улыбаюсь, когда официант ставит передо мной кофе, и судорожно придумываю следующую реплику. Это не так уж легко – разговаривать с Ди в отсутствие Джоны.

– Полагаю, ты пытаешься понять, зачем я тебя пригласила? – спрашивает она.

Ценю ее прямоту.

– В общем, да, – признаюсь я, но невольно добавляю вежливо: – Хотя, конечно, приятно с тобой встретиться.

Это очень по-британски. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не сказать что-нибудь о прекрасной погоде.

На Ди сегодня канареечно-желтый топ и черные легинсы, темные волосы туго стянуты в хвост. Она выглядит как человек, не вылезающий из спортивного зала, и вполне могла бы демонстрировать спортивную одежду на подиуме.

– Мне нужно попросить у тебя совета. Ну, вообще-то, даже помощи… – Она сбивается. – Это насчет Джоны…

Меня охватывает страх.

– С ним все в порядке?

Она кивает, потом нервно поводит плечами:

– И да и нет. Я всерьез беспокоюсь за него. Он не желает говорить со мной о том несчастном случае, мгновенно умолкает, стоит мне упомянуть имя Фредди.

Я смотрю на нее через стол, вижу, как она вертит на запястье плетеный браслет и прикусывает губу. Похоже, ей пришлось основательно набраться храбрости, чтобы пригласить меня сюда сегодня.

– Я никогда не встречалась с Фредди, – объясняет Ди. – Я имею в виду, что знаю, конечно, об их дружбе и знаю кое-что о случившемся, но в остальном я в полной темноте. Даже фотографий Фредди не видела. Можешь поверить?

Не думала, что Джона такой скрытный со своей девушкой. Он ведь всегда отличался болтливостью, был куда разговорчивее, чем даже Фредди. Теперь же, когда думаю об этом, вдруг понимаю, что и мы с ним не слишком часто говорим о несчастном случае. Конечно, я и сама не хочу вновь и вновь проходить через все это, наверное, потому и не замечаю ничего необычного в его поведении. Когда-то я выдержала его горестный отчет об аварии на дознании, а после Джона о том дне не упоминал. Во всяком случае, до того момента, когда неприглядная правда вырвалась у него на семинаре для понесших утрату. Мы часто болтали о Фредди, но о несчастном случае… Нет, помалкивали.

Я роюсь в сумке в поисках телефона, потом перелистываю фотографии, нахожу снимок, на котором он вместе с Джоной. Это занимает не слишком много времени. Ди всматривается в дисплей моего телефона.

– Вау! – после долгой паузы произносит она. – Я его совершенно не таким себе представляла.

– Не таким?

Я не совсем понимаю, что она подразумевает.

– Мне казалось, они должны быть похожи на братьев, наверное, – поясняет Ди, а потом улыбается и, возвращая мне телефон, добавляет: – Он был очень красивым. Должно быть, ты отчаянно по нему тоскуешь.

Что можно сказать на это? Прошло шестнадцать месяцев со дня его смерти, и – да, я каждый день по нему тоскую? Или: конечно, я тоскую, но иногда втайне встречаюсь с ним в параллельной вселенной, и это заметно успокаивает мою боль? Да, но я стараюсь продолжать жить, и, вообще-то, у меня скоро встреча с парнем, с которым познакомилась на экспресс-свидании?

Все это правда, но не думаю, что Ди действительно пришла сюда поговорить об этом, потому просто киваю и напряженно улыбаюсь.

– Может, они и не походили на братьев внешне, но они именно такими и были, – заявляю я. – Джона почти все школьные годы провел в доме Фредди.

Я не добавляю, что в собственном доме Джоны жизнь была весьма далека от идеала. Наверное, она уже знает о его прошлом, а если и нет, не мое дело посвящать ее в детали. Мэгги, мать Фредди, как-то раз сказала мне, что на десятый день рождения Джоны подарила ему их старый горный велосипед, долго простоявший в сарае, – это был единственный полученный им тогда подарок. И она поняла, что Джона не умеет ездить на велосипеде, только когда увидела, как он неловко перекинул ногу и попытался нажать на педаль. Мэгги выудила его из канавы, промыла разбитое плечо, а потом потратила две недели на то, чтобы научить держаться в седле. Они занимались этим на заднем дворе дома Фредди. Пожалуй, это была не та история, которую Джона захотел бы рассказывать, и вряд ли ему понравится, если я поделюсь ею с Ди.

– Мне кажется, ему полезно было бы сменить обстановку. – Ди снова нервно кусает губу.

– Каникулы? – предполагаю я. – Ну, если хочешь его приятно удивить, не тащи его в слишком жаркие края, он не любитель солнца. Италия бы подошла. Какие-нибудь исторические места, ему может понравиться.

Ди явно смущена.

– Я, вообще-то, думала о чем-то более долговременном, – наконец говорит она. – Моя мама несколько лет назад переехала в Уэльс, теперь живет в прекрасном месте, по-настоящему прекрасном, там можно подолгу гулять.

– Уэльс? – встревоженно переспрашиваю я.

Знаю, что там живут родные Ди, они с Джоной ездили туда на Рождество, но что она имеет в виду, говоря «долговременно»? Ведь не переезд же?

Ди сжимает в ладонях чашку и вздыхает:

– Ты заметила круги под его глазами? Он плохо спит, не садится за пианино, даже радио включает на те дурацкие болтливые станции, чтобы в машине не звучала музыка. Я могу по пальцам пересчитать случаи, когда он смеялся по-настоящему, как будто чувствует себя виноватым…

Я уже почти не слышу ее слов, потому что мой ум не желает воспринимать мысль о переезде Джоны в Уэльс. Возможно, наш город ничего особенного не значит для Ди, но это дом Джоны. Их с Фредди дружба зародилась на этих улицах, в этих пабах. И здесь осталась ДНК их юношеских лет, всей нашей жизни. Я уже достаточно взрослая и понимаю: в мире нет ничего вечного, но слишком уж многое изменилось, и эгоистическая часть меня желает, чтобы то, что осталось, уже не менялось.

– Не знаю, Ди. Здесь он, по крайней мере, в окружении знакомых мест и людей. Может, ему сейчас именно это и необходимо.

– Или же ему будет легче двигаться вперед, окажись он в каком-то другом месте, – возражает она, а потом пожимает плечами. – Не знаю, честно, просто не знаю. Я лишь вижу, что он несчастен, и никак не могу это исправить.

Я делаю глоток кофе и обдумываю ее слова.

– Ты не можешь исправить горе, оно длится столько, сколько длится. Мой доктор говорил, что нужно прочувствовать его, пройти насквозь.

Мы смотрим друг на друга.

– Звучит как чистая ерунда, – бормочет Ди, и мы обе смеемся.

И это первый момент настоящей близости.

– Ты поговоришь с ним? – спрашивает Ди. – Насчет Уэльса.

Все следы веселья покидают меня. Внутренне хочу закричать: «Нет!» Я просто не могу посоветовать Джоне уехать за сотни миль отсюда. И без того не слишком часто вижу его в последнее время. Он ведь теперь не обитает почти постоянно на моем диване. Как бы то ни было, но я определенно чувствую себя увереннее, зная, что он где-то неподалеку – на случай, если вдруг понадобится. И мысль о том, что он может навсегда исчезнуть из моей жизни, вызывает отчаяние, но что, если Ди права? А если свежий воздух Уэльса сдует синие круги под его глазами? Или здешние тени слишком густы и он просто не может увидеть свет?

– Мне надо подумать. – Это лучшее, что я могу ей предложить.

Наяву

Пятница, 28 июня

По шкале сожалений от одного до десяти я болтаюсь где-то между восемью и девятью с половиной и от нервного напряжения с трудом глотаю завтрак. Я никому не говорила о предстоящей сегодня встрече с Крисом и уже не считаю, сколько раз хваталась за телефон, чтобы все отменить. Стараюсь убедить себя, что не следует смотреть на это как на свидание – ведь это может быть чем угодно! Представляю, что это встреча с неким другом – просто решили выпить вечерком. Пусть даже Крис мне пока не друг, мы же виделись всего лишь раз. После тех двух напряженных минут мы время от времени обменивались сообщениями. Он прислал мне фотографию побережья, сделанную с крыши дома, который он проектировал, а я отправила ему снимок сожженного мной обеда, когда Крис поинтересовался, люблю ли я готовить. Все это было беззаботно и поверхностно с обеих сторон, и именно поэтому я не отправляла ему разные, уже набранные сообщения. Ну, не только поэтому.

В глубине души я чувствую, что вслед за этим свиданием, или «случайной» встречей с другом, передо мной возникнет следующий барьер, через который придется перепрыгнуть. Или, по крайней мере, проползти под ним, ободрав колени. Пытаюсь выкинуть эти мысли, но я достаточно честна с самой собой, чтобы понимать: не хочу провести всю оставшуюся жизнь, глядя на пустое кресло. А я как раз и смотрю на него сейчас, синее кресло, в которое почти не садилась, поскольку оно целиком и полностью принадлежало Фредди. Я и теперь в него редко сажусь. Нет, не потому, что я уж слишком трепетно к нему отношусь, просто оно мне кажется неудобным. Наверное, подушки сохранили отпечаток его зада. Пирс Морган в телевизоре бранит за что-то вегетарианцев, так что я встаю взять пульт и выключить его. Когда я нажимаю кнопку, на экране мелькает реклама кофейной компании. Я задерживаю дыхание, потом качаю головой и фыркаю – главную часть рекламной кампании для них провел Фредди… Выключаю телевизор и стою посреди комнаты, потом, поддавшись порыву, сажусь в кресло Фредди – на самый краешек, – чтобы доесть свой тост. И ерзаю на месте. Заставляю себя просидеть там минуту, максимум две, потом снова встаю и в замешательстве замираю перед камином. Несколько недель назад я купила пару новых диванных подушек. Они яркие, с вышивкой. Хватаю одну из них и пытаюсь пристроить в кресло Фредди. Это помогает. Знаю наверняка, что Фредди возненавидел бы эти подушки и уж точно не позволил бы одной из них лежать в его кресле. Затолкав в рот остатки тоста, я кладу подушку на место и иду на кухню готовить ланч.

Я уже на полпути к автобусной остановке, когда соображаю, что забыла телефон на кофейном столике. Я в растерянности: опаздывать не хочу, но не слишком хорошо знаю расписание автобусов. Езжу на них я лишь изредка, когда решаю после работы заглянуть в паб. Но и без телефона на весь день оставаться не слишком комфортно. А вдруг я решу отменить встречу с Крисом? Или он может ее отменить, что, честно говоря, стало бы для меня немалым облегчением. Не хочу оставаться в неведении из-за того, что мой телефон лежит дома. В общем, в итоге решаю, что хуже встречи с Крисом может быть только незнание об отмене встречи, поэтому я мчусь обратно за телефоном. В гостиной, сунув его в карман, вдруг, не успев подумать, снова бросаю яркую новую подушку в кресло Фредди. Мои пальцы на мгновение задерживаются на спинке, почти прося прощения, но я все равно оставляю подушку там и бегу на автобус.

Вам знакомы дни, которые тянутся, как целая неделя? На работе этот день таким не казался, а теперь у меня ощущение, будто я только вошла через вертящуюся дверь, тут же вышла обратно и тащусь к кафе, где должна встретиться с Крисом. Я не знала, что мне надеть. Джинсы выглядели бы уж слишком «мне-на-все-плевать», потому надеюсь, что синее с белым летнее платье подходит куда больше. Волосы с утра стягиваю в хвост, а во время ланча распускаю, но теперь они кое-как собраны в узел – слишком жарко для того, чтобы они просто падали на спину. Боже, случайная выпивка с другом не должна казаться переходом через минное поле! Наверное, я еще совершенно не готова к свиданиям с кем бы то ни было. Прежде всего, я злюсь на саму себя за то, что оказалась в таком положении, и на ходу то и дело заглядываю в сумку и нащупываю телефон. Не поздновато ли отменять встречу? Ответ очевиден: поздно… Я уже пять минут как должна быть на месте. Ох!..

Снова проверяю телефон; сообщений об отмене нет. Я уже вижу впереди то кафе, когда мои пальцы готовы набрать эсэмэску… Но тут замечаю Криса, он идет к кафе с другой стороны. Черт! Теперь уже ничего не отменить, это было бы слишком грубо. Да и вид Криса заставляет меня вспомнить, что именно в нем привлекло мое внимание.

Сейчас он в черных джинсах и футболке и, когда входит в кафе, снимает темные очки и вешает их на ворот. Не знаю, почему это простое, небрежное движение успокаивает меня. Наверное, я в воображении превратила Криса в пугающего незнакомца, а в действительности он самый обычный парень. Я ведь могу выпить кофе с обычным парнем, так? Снова бросаю телефон в сумку, поправляю выбившиеся волосы, набираясь храбрости для того, чтобы войти в кафе. Я могу это сделать. Это просто выпивка после работы с каким-то другом.

Внутри царит благословенная прохлада. Среди посетителей сразу замечаю Криса за столиком в углу. Увидев меня, он приветственно машет. На его лице явное облегчение, пока я иду к нему через зал.

– Привет, – бросаю я.

Он встает мне навстречу, напоминая о своем росте. Мы переживаем момент неловкости, не зная, стоит ли нам обняться, потом одну ужасную секунду почти готовы пожать друг другу руки, но тут Крис смеется и чмокает меня в щеку, положив теплую руку на мое обнаженное плечо.

– Ты пришла, – говорит он, снова садясь. – Я уже попросил кофе, ничего? Но если хочешь чего-то другого, я закажу. Думаю, у них есть лицензия на спиртное, если тебе хочется хорошего вина.

На столе уже стоят маленький кофейник и две чашки.

– Кофе достаточно. – Я улыбаюсь, когда он наливает кофе для нас обоих.

Моим внутренностям явно не помешает маленькая передышка.

– Ты бывала здесь прежде? – спрашивает Крис.

– Да, заходила после работы или на дни рождения, ну, по разным поводам.

Это очень симпатичное кафе, перестроенное из старого зернохранилища. Сплошное дерево и дощатые полы. Открывается оно поздно, кухня простая, и это служит приятным разнообразием на фоне прочих подобных мест.

– Здесь довольно людно по вечерам.

Ух, я становлюсь скучной…

– Итак, – говорит Крис, ставя кофейник на стол, – будем ли мы снова просто молча смотреть друг на друга несколько минут, поддерживая традицию?

– А если нет, ты не будешь против? – Я смеюсь и беру свою чашку; напряжение наконец сломано. – Боже, до чего же тогда был странный вечер!

Крису явно весело.

– Да, безумная затея. Я совершенно не понимаю, зачем туда пошел, если честно.

– Зато я знаю, как там оказалась, – не подумав, брякаю я. – Работаю в городском общественном центре, и мне пришлось сравнять количество.

Другой на его месте мог бы и обидеться, но Крис просто смеется:

– Я что-то такое и предполагал. – Он берет свою чашку и легонько чокается ею с моей. – Но я рад, что ты заменила кого-то.

Когда он смеется, в уголках его глаз веером собираются тонкие морщинки, и знаете что? Это и в самом деле хорошо. Мои плечи наконец расслабляются, я отпиваю кофе и медленно выдыхаю.

– Как там поживает то здание? – спрашиваю я, не уверенная, что мой вопрос прозвучал правильно.

Крис архитектор; они что-то строят, так?

– Ну, неплохо. Уже почти готово. Через пару недель или около того подпишем сдачу.

– Должно быть, это приятно. Видеть, как твой проект переходит с бумаги в реальность.

Он слегка пожимает плечами:

– Бывает. Или это может быть сплошной головной болью, от начала и до конца, в зависимости от самого здания и от заказчика.

– Ты всегда хотел заниматься именно этим?

– Ну да, если не считать работы гонщика-испытателя на «феррари».

Я это понимаю так: он хотел быть архитектором еще с тех пор, когда не умел как следует произносить это слово. А еще он из тех людей, которые всегда доводят дело до конца.

– Наверное, в вашем бизнесе высокая конкуренция, – предполагаю я.

– Ничего, итальянская кровь тут помогает.

– О! Ты не похож на итальянца.

– Слишком высокий? – усмехается Крис. – Вообще-то, я наполовину швед. Отец из Италии, а мама из Стокгольма.

– Но вы всегда жили здесь?

Крис кивает:

– В детстве мы проводили лето в Швеции. И моя старшая сестра сейчас живет там, я ее навещаю, когда могу.

– У тебя не одна сестра?

– Три! – Крис смеется. – И все старше меня. Я единственный сын.

Ух ты!..

– Ну, по крайней мере, тебе не пришлось донашивать за ними платья, – говорю я.

У меня, наверное, не было ничего такого из одежды, чего не носила бы Элли, до тех пор, пока я не повзрослела настолько, чтобы самостоятельно покупать себе вещи.

– Я бы не был так уверен, – снова смеется Крис. – Моя матушка весьма прогрессивна в таких вопросах.

Где-то на краю сознания проползает мысль: мне нравится общество Криса. Он улыбчив и, похоже, не строит конкретных планов. Мы болтаем о его работе и о моей, об одноглазой кошке, которую он подобрал, – она обосновалась в его саду и не пожелала уходить. Разумеется, о коте-дезертире Турпине, который предпочел мне другую хозяйку, и немножко о политике… Крис снова наполнил наши чашки, и я осознаю, что моя нервозность сменяется голодом, когда он берет меню и предлагает перекусить. Мы заказываем мясные закуски, и я вдруг слышу, как задаю ему вопрос: что же все-таки привело его на молчаливое экспресс-свидание?

Крис заказал к еде еще и пиво и теперь смотрит в кружку:

– Наверное, одиночество. Я был женат. Но мы разошлись пару лет назад.

– Ох, – говорю я. – Мне жаль…

Едва эти слова слетают с моих губ, я тут же начинаю ненавидеть себя за то, что повторяю дурацкую банальность, которую постоянно слышу от других.

– Ну да, мне тоже было жаль какое-то время, – с грустью признается Крис. – Во всяком случае, я жалел себя. Но не сожалел о Стеф: она уехала в Ирландию со своим боссом, который, как ни странно, водит именно «феррари».

– Вот черт! – Я коктейльной соломинкой гоняю по своей тарелке оливку. – Ублюдок.

– Согласен. – Крис коротко смеется. – В общем, я уже слишком устал от себя самого и одноглазой кошки и вдруг обнаружил, что сижу в городском центре и таращусь на абсолютно незнакомых людей.

– А ты в итоге заполнил заявления на чьи-нибудь номера? – спрашиваю я.

Ладно, я понимаю, что забрасываю удочку.

– Нет. – Глаза Криса вспыхивают весельем. – А ты?

– У меня вообще не было бейджика, помнишь?

– А-а, ну да. Ты просто была на работе. Теперь вспомнил, – говорит Крис и тихо добавляет: – Ну, для служебного отчета: ты там оказалась очень кстати.

Я чувствую, как меня окатывает горячая волна, потому что Крис абсолютно серьезен.

– Спасибо. Меня это здорово напугало, но я рада, что согласилась. – Я делаю паузу, как он сам секунду назад, и добавляю: – Теперь рада.

– Из-за меня, так ведь? – смеется Крис, глядя мне в глаза.

– Из-за оливок, – отвечаю я, и он прижимает ладонь к сердцу, как будто я его ранила.

Он смотрит на меня поверх края бокала:

– А почему это тебя испугало?

Я понимала, что в какой-то момент этого вечера мы подойдем к разговору о моей жизни, и взвешивала, какую часть правды готова открыть. Нет, мне не хотелось лгать – просто не желала, чтобы Крис смотрел на меня как-то иначе, не так, как сейчас. Он первый человек в моей жизни после несчастья, который обращается со мной нормально, без сочувствия, не оценивая, в порядке ли я. И это приносит облегчение.

– Я очень давно не ходила на свидания.

Крис вилкой отодвигает к краю тарелки кусочек стручка перца-серрано.

– Правда?

На это можно ответить по-разному, и я мысленно перебираю фразы в поисках подходящей.

– У меня был один… – начинаю я и тут же поправляю себя. – У меня был Фредди. Мы были вместе очень долго, но он… э-э… умер.

Ну вот. Я сказала это. Крис кладет свою вилку и смотрит на меня не мигая. Пожалуйста, думаю я. Пожалуйста, только не говори, что сожалеешь о моей потере…

– Бог мой… Лидия, нечего и удивляться тому, что ты напугана. Ты, должно быть, прошла через настоящий ад.

Это очень точное определение. Были дни, когда я стояла так близко к пламени, что оно обжигало мне лицо. Теперь же чувствую себя так, словно медленно отдаляюсь от жара.

– Что-то вроде этого. Так что ты – первый. Ну, понимаешь, первый мужчина с тех пор, как…

Он не дает мне закончить.

– Хочешь об этом говорить или не хочешь?

– Ты не против, если я не буду?

Я уже благодарна ему за выбор, за то, что он не пытается расспросить о подробностях. Оттого что этим вечером я просто сижу здесь с Крисом, уже ощущаю нечто вроде волшебства; мне легче и светлее, чем обычно. И совсем не хочется терять это чувство.

– В таком случае, возможно, ты пожелаешь какой-нибудь неблагоразумный коктейль из этого аляповатого меню? – Крис протягивает мне ламинированную карточку химически-голубого цвета.

И этим простым жестом он возвращает нас обоих из прошлого в настоящее.

– Поверить не могу, что уже десять. – Я перебрасываю жакет через сумку, когда мы выходим из кафе, потому что на улице все еще тепло. – Мне показалось, что и часа не прошло.

– Мне тоже, – соглашается Крис. – А я ведь предупредил старшую из сестер, что она должна притвориться, будто ей срочно нужна помощь, если я отправлю ей кодовое слово.

– Неправда! – шутливо возмущаюсь я и смеюсь.

– Очень даже правда, ты ведь могла оказаться ужасной особой, – возражает Крис, шагая рядом со мной.

Мы идем к выстроившимся в ряд такси; на улице уже тихо, на тротуарах – никого. Стоит один из тех бесконечных, душистых летних английских вечеров, тем более приятных, что случаются они не часто.

– Она должна была якобы сломать руку, если бы я послал ей слово «фиолетово».

– Фиолетово? – Мне это кажется куда более смешным, чем оно есть на самом деле, наверное, из-за выпитого вина. – Как во время дождя и как шоколад «Кэдберри»?

Он кивает, обходя меня, чтобы идти ближе к мостовой.

– Ну что тут скажешь? Такой уж я. Принц Веселья.

– Я теперь буду представлять тебя в пурпурном бархатном костюме. – Я замедляю шаг по мере того, как мы приближаемся к ряду машин, ожидающих пассажиров.

Крис улыбается, глядя на меня сверху вниз, и, когда мы останавливаемся, протягивает руку и легонько гладит мои волосы.

– Мне льстит, что ты вообще собираешься обо мне думать. – Его взгляд говорит мне, что прямо сейчас он ничего другого от меня и не ожидает.

– Спасибо. – Я испугана, потому что вроде бы сама хочу большего. – Я действительно отлично провела этот вечер.

– Спасибо, что позволила мне стать первым.

Я ловлю его руку, слегка сжимаю и выдыхаю:

– А я рада, что это оказался ты.

Он понимает мой намек и медленно наклоняется ко мне.

– Ты дрожишь, – говорит он.

– Поцелуй меня, – прошу я.

И он меня целует, а я закрываю глаза и испытываю сразу миллион забытых ощущений. Это странно, и прекрасно, и сексуально, и печально, его рука лежит на моей спине, его губы нежны, а поцелуй, пожалуй, слишком короток. Внутри меня что-то сдвигается. Как будто распечатали новый флакон ароматов; цветочные оттенки романтики. Это незнакомый мне запах; он не мой, но мне кажется, что со временем это обязательно изменится. Думаю, он может мне даже понравиться…

– Лидия, доброй ночи, – шепчет Крис.

Я все еще держу его руку, и он мягко сжимает мои пальцы, открывая дверцу такси.

Неловко пытаюсь забраться внутрь, разворачиваясь, и Крис смеется:

– Это будет проще, если ты отпустишь мою руку.

Я смотрю на наши руки, качаю головой и тоже смеюсь.

– Доброй ночи, – говорю я, уже изнутри глядя на него снизу вверх.

– Можно мне увидеться с тобой снова? – спрашивает он, придерживая дверцу.

Он не притворяется, что его не волнует мой ответ.

– Мне бы очень этого хотелось. – И это правда.

Водитель включает счетчик и трогает машину с места. Я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза, пока мы едем по темным улицам к моему дому. И буквально вижу, как мама и Элли стоят плечом к плечу с поднятыми большими пальцами, как будто я только что удачно выступила на шоу талантов. Я глубоко вдыхаю, стараясь уловить следы загадочного аромата.

Во сне

Суббота, 6 июля

– Не надену я это!

Элли стоит передо мной и смеется, на ней лента подружки невесты. Она загорела и выглядит спокойной в красном костюме и на каблуках и куда больше похожа на саму себя, чем тогда, когда я видела ее в последний раз. Чувствую себя слегка виноватой из-за того, что несколько недель не возвращалась сюда. Элли держит вуаль, сплошь покрытую нелепыми украшениями. Упаковка парацетамола. Безвкусные фальшивые обручальные кольца. Пробка от шампанского. Я не вижу презерватива, но готова поспорить, что и он здесь найдется.

– У тебя нет выбора, – говорит Элли. – Это соорудила Ди, ты ее обидишь.

– Это сделала Ди?

Элли дергает заколку для волос, прикрепленную к вуали, я вижу ее безупречные кроваво-красные ногти.

– Тебе бы меня поблагодарить. Она постаралась, чтобы все подходило к футболкам с ярко-розовыми надписями.

– Мне все равно кажется, что футболки были хорошей идеей.

Я оборачиваюсь на голос Ди, когда она появляется в моей кухне с двумя бутылками шампанского в руках. Она выглядит предельно гламурной в синем платье с блестками, ее волосы, обычно связанные в хвостик, в салоне красоты превратились в упругие локоны а-ля Кейт Миддлтон. Такой я увидеть ее не ожидала.

– Я подумала, что нам нужно глотнуть немного чего-нибудь, прежде чем мы отправимся.

Она покачивает передо мной бутылкой, ее глаза сияют.

Элли хлопает в ладоши и направляется к буфету, где стоят стаканы и бокалы. Она иногда злится из-за моей легкой одержимости правильной посудой: у меня нужные бокалы и рюмки на любой из возможных случаев. Высокие хрустальные бокалы, узкие рюмки, бокалы для красного вина, для белого вина, расширяющиеся – для шампанского. А еще невероятно нарядный набор цветных стаканов шестидесятых годов для содовой. Многое куплено на гаражных распродажах или в благотворительных магазинах. Обожаю это! Я стараюсь не морщиться, когда Элли достает из глубины широкие бокалы. Не часто я покупаю неполные наборы, но эти три невероятно высокие и на очень тонких ножках, их розовое стекло буквально воззвало ко мне, когда я холодным воскресным утром увидела его на одной из гаражных распродаж – грязное, стоящее между грудами блюдец и тарелок.

Фредди ворчал, когда я решила купить бокалы, а продававшая их женщина была недовольна моей просьбой их завернуть, но я все равно купила эти бокалы и полюбила от души. Они были слишком дороги мне для того, чтобы Элли сейчас размахивала ими, держа за хрупкие ножки.

– Позволь мне, – говорю я, забирая бутылку.

– Поверить не могу, что через две недели ты выходишь замуж! – сентиментально вздыхает Элли. – Хотелось бы и мне снова замуж выскочить.

Я как раз распечатываю бутылку, но тут замираю и смотрю на нее:

– Вот как?

Ее драгоценная заколка для волос искрится в ярком свете, когда сестра прислоняется к кухонной стойке.

– Это так романтично! – с неожиданной завистью восклицает она. – Платье, церемония, цветы…

Мне нравится, что она, несмотря на то что почти каждую неделю организует свадьбы в отеле, продолжает тосковать по своей собственной.

– И опять за Дэвида? – спрашивает Ди, усаживаясь на кухонный стол.

Элли делает большие глаза, насмешливо смотрит на Ди:

– Само собой.

Они обе хлопают в ладоши, когда я вытаскиваю пробку.

– А я и не знаю, выйду ли вообще замуж, – сообщает Ди.

Элли смотрит на меня, потом на Ди:

– Мне казалось, у вас с Джоной все достаточно серьезно?

– В общем, да. – Ди берет из моих рук бокал. – Я просто не уверена, что он вообще из тех, кто женится.

– Но ты из таких? – уточняю я.

– Все на самом деле на это способны, – говорит Элли, прежде чем Ди успевает ответить. – Поверь, я видела в своем отеле разную публику. Если честно, на самом деле людей семейного типа вообще не существует. Это просто вопрос правильного времени и правильного человека, и тогда – бинго! Ты уже идешь к алтарю в платье, похожем на меренги.

Ди негромко фыркает:

– Может, он не любитель игры в бинго?

Я растеряна. В этом мире Ди явно включена в мою жизнь. И довольно основательно, если учесть, что в вечер моего девичника она находится здесь, в моей кухне, вместе с Элли. И отношения с Джоной здесь у нее намного успешнее, судя по всему, если у нее на уме свадьба. С другой стороны, Джона, которого она знает в этой реальности, более открыт и смешлив; он такой, каким ему и следовало быть.

– Дай ему время, – прошу я. – Он всегда был мыслителем. Уверена, когда будет готов, все и произойдет.

Ди не выглядит убежденной.

– Ну… может быть.

– Джона Джонс! – Элли с удовольствием выговаривает его имя, потом смеется. – Я тайно была влюблена в него, когда мне было где-то четырнадцать.

– Неправда! – Я тоже смеюсь, хотя и поражена.

Элли никогда прежде не упоминала ни о чем подобном.

На щеках моей сестры выступают розовые пятна.

– Я просто тебе не говорила. Мне было неловко! – Она выпивает сразу половину бокала и взмахивает им. – Что тут скажешь? Он был таким необычным, куча волос и такие скулы!

Я отворачиваюсь и тянусь к бутылке, чтобы дать себе время оценить мысль о моей сестре и Джоне Джонсе. Нет. Ничего не происходит.

– Но он ведь хорош собой, правда? – говорит Ди, как какая-нибудь мечтательная школьница.

– Да, возраст ему к лицу, – кивает Элли.

Я таращусь на нее:

– Возраст к лицу?

Элли смеется:

– Ну, ты понимаешь. У него такое… – Она показывает на собственный рот. – Похож на Мика Джаггера, правда?

Не могу сказать, чтобы, глядя на Джону, я когда-либо вспоминала Мика Джаггера из Роллинг стоунз, но смеюсь, потому что понимаю, что имеет в виду Элли. Рот у Джоны великоват для его лица, и он излучает особую харизму плохого парня. Но совсем не так, как Фредди. Вместе они как день и ночь, две стороны одной монеты. Наверное, именно этого мне и не хватает в Джоне в реальном мире; он растерял там свой жар.

– Все равно я его люблю, – заявляет Ди.

Мы с Элли садимся по обе стороны от нее. Я расправляю ладонями свое черное платье. Оно по-летнему короткое, вполне подходит для вечеринки, в нем нет вызова, и все же оно мне не нравится. Это совсем не то, что я обычно выбираю. Я гадаю, не стану ли в итоге носить в этом мире более сдержанную, консервативную одежду. Я ведь, как правило, хожу в джинсах и футболке, как девчонка, в лучшем случае выгляжу немного богемно. Мне вдруг приходит в голову, что я до сих пор понятия не имею, как выглядит мое свадебное платье. Наверное, это странно и эксцентрично – не знать в день девичника того, что напрямую относится к свадьбе. Мне неизвестно даже то, где состоится девичник. Скорее всего, у мамы, потому что сейчас я не вижу ее.

– Хочешь, Лидия поговорит с ним вместо тебя? – спрашивает Элли, предлагая мои услуги без моего согласия.

Боже, надеюсь, Ди откажется…

Ди встряхивает блестящими локонами:

– И как я буду при этом выглядеть?

– Ну, ничего страшного не произойдет, если разговор будет осторожным, – возражает Элли. – Чуть-чуть его подтолкнуть, чтобы он просто задумался, это же не повредит.

Ди немного оживляется и смотрит на меня:

– Ты тоже так считаешь?

Мне хочется заорать: «Нет, на самом деле я так не думаю!» Если я подтолкну их с Джоной друг к другу, они, скорее всего, сбегут в Уэльс в не слишком далеком будущем, чтобы гулять по холмам, вести жизнь уэльсцев в уэльских долинах с уэльской матушкой Ди.

Но я ничего не говорю.

Вместо этого улыбаюсь, осторожно киваю, снова наполняю наши бокалы, и мы чокаемся в честь моего условного согласия стать посредником между Джоной и Ди.

– Элли, зачем ты заказывала утку, ты ведь знаешь, как я к ней отношусь.

Мама крутит вертящийся настольный поднос, отодвигая оскорбляющее ее взор блюдо, и останавливает его снова, чтобы взять банальные креветки. Несмотря на то что мама всю жизнь преспокойно ест мясо, она вздрагивает при мысли о людях, поглощающих уток.

– Двойные стандарты, – заявляет Элли, вполне профессионально орудуя палочками для еды.

Мы в местном китайском ресторане, я бывала в нем множество раз. Мама с Элли здесь, конечно же, и Ди плюс еще Джулия и Доун с работы, и тетя Джун, сестра моей мамы. По другую сторону от нее сидит моя кузина Люси. Я понятия не имею, почему она здесь. Люси всегда косится на меня так, будто считает, что она куда умнее нас с Элли. Но это не так, если судить по школьному аттестату. В общем, нас за столом восемь, и на каждой лента, означающая, что мы – гости со стороны невесты. Невеста! Мать невесты! Главная подружка невесты! Я осторожно поглядываю на тетю Джун и вижу, что она – ответственная подружка. Какого черта это означает?! Что должна делать ответственная подружка? Воровать яйца? Следить за порядком? Совершенно не представляю, почему у меня возникают настолько глупые мысли, но тем не менее тихонько смеюсь себе под нос, в основном благодаря шампанскому Ди. За ним последовало вино – в таком количестве, будто меня хотели вынудить вывернуться наизнанку поутру и потом вообще за всю жизнь не выпить ни капли. Но я слишком хорошо отношусь к своим внутренностям и потому пытаюсь сбавить темп: отчаянно противостою волнам совиньона, но боюсь, что в какой-то момент захлебнусь в нем.

– Чему ты смеешься? – спрашивает Элли.

– Да эти глупые штуки, – объясняю я, дергая за ленту, которую с неохотой нацепила.

То, что я надела знак подружки невесты, не спасло меня от свиста из машины, набитой парнями, и от предложения поцеловаться со стороны бармена в пабе, куда мы заглянули перед ужином. Впрочем, теперь к ленте добавилась вуаль, с которой прямо между моими глазами свисает блестящая красная упаковка презерватива. Да, презерватив. Ди с удовольствием прикрепила его так, чтобы он оказался прямо у меня на лбу.

Элли отцепляет какой-то пакетик с задней части вуали.

– Это что, корица?

Ди протягивает руку и берет пакетик:

– Вообще-то, это натуральное средство. – Она делает паузу ради драматического эффекта, а потом шепчет, очень громко: – Для мужчин. – Она делает жест рукой, не оставляя у нас сомнений в том, что она подразумевает. – Ну, на тот случай, если он будет нервничать в первую брачную ночь.

– Корица? Ты уверена? – Брови тети Джун взлетают до самых волос.

Она уже весьма неблагоразумно пьет третий бокал вина, а ведь тетя вообще очень редко прикладывается к спиртному. И также редко выходит из дому без моего дяди Боба. Обычно им достаточно своей гостиной, где они собирают головоломки или осваивают какое-нибудь новое хобби. Когда я заходила к ним в последний раз, мне пришлось сидеть в кресле, которое они самостоятельно обтянули, есть печенье, которое они испекли на дневных кулинарных курсах в местной средней школе, и пить вино из бузины, которое дядя Боб изготовил в своем рабочем сарае. Они, конечно, любят участвовать в разных общественных мероприятиях, но всегда только вместе. Боб и Джун. Джун и Боб. Сейчас тетя Джун одна, и это редкий случай. Открытие насчет корицы заставило ее лицо залиться темной краской.

– Ну, по крайней мере, это кое-что объясняет…

Элли рядом со мной начинает понимающе хихикать даже раньше, чем я.

– О-ох, тетя Джун, а что, дядя Боб от корицы становится резвее?

Моя мама вопросительно смотрит на свою сестру, а Люси старается не подавиться тостом с креветками.

– Недавно мы учились печь плюшки с корицей, Боб их очень любит…

Тетя Джун нервно дергает серебряное ожерелье со святым Кристофером. Она его носит с тех пор, как я себя помню.

– Ну, Джун, думаю, все понятно, – с невозмутимым видом говорит Ди, накладывая на свою тарелку жареный рис со специями. – Корица делает Боба сексуальным парнем по утрам.

Я смеюсь, потому что Ди никогда не встречалась с моим огромным дядей Бобом, любителем садоводства, вечно одетым в вязаный кардиган.

– Ди, никто в мире не сказал бы такого!

– Думаю, мы уже поняли, что имела в виду Джун, – заявляет Доун с другой стороны стола. – Куплю, пожалуй, пакетик корицы в нашем магазинчике. Мой Боб, – она выразительно подчеркивает голосом имя, стараясь дать понять, что намекает на своего мужчину, хотя мы все знаем, о ком она говорит, – и я хотим завести еще одного ребенка, но это нелегко, потому что он просто не может… Он измучен.

– Бедняга Боб! – качает головой Джулия; она почти ничего не ест, зато налегает на вино. – Что ж, зато я, например, не нуждаюсь в корице.

Я отвожу взгляд, чтобы скрыть улыбку при воспоминании о том, как Джулия и Брюс танцевали на свадьбе Доун; они определенно были настроены на общую волну.

– Я тоже. – Элли делает большие глаза. – Мой Боб и так полон бодрости, обычно в шесть утра, когда я пытаюсь подремать еще полчаса перед тем, как зазвонит будильник.

Тут она с запозданием бросает взгляд на маму. Похоже, забыла, что та тоже здесь.

– Ой, мам, извини…

– Ох, Боб! – смеюсь я. – Как это нескромно – обсуждать его постельные привычки над свиными яйцами!

Люси кладет свои палочки и тянется за вином:

– Прошу вас… дядя Боб, вообще-то, мой отец, и я бы предпочла поговорить о чем-нибудь другом, большое спасибо.

Мы все готовы посмеяться над ее ханжеством, но Люси и в самом деле ничуть не веселится. Чтобы избавить племянницу от неловкости, мама открывает свою сумку и достает маленький пакет в подарочной упаковке.

– Я все ждала подходящего момента, чтобы вручить это тебе, – говорит она мне.

Смех затихает, все с любопытством наблюдают за мной. Упаковка намекает на драгоценности или что-то в этом роде.

– Меня всегда тревожило то, что ваш отец и я не подали своим девочкам хорошего примера семейной жизни, когда вы росли, – признается мама.

Мы с Элли одновременно вздрагиваем.

– Ты была великолепна, – заверяю я, а Элли вторит мне:

– Мама и папа в одном лице!

– Мы совершенно по нему не скучали, – утверждаю я, и это искренне.

– Заниматься серфингом в его возрасте… – с отвращением бормочет тетя Джун, разводя руками.

– Ну, как бы то ни было, – возражает мама, – надеюсь, что ваши предки – мои родители – помогут понять тебе, что иногда брак может оказаться хорошим делом.

Мы с Элли практически не знали бабушку и дедушку со стороны отца, но мамины родители обеспечивали нам необходимую поддержку во времена нашего детства. Их аккуратный, всегда как новенький дом был, по сути, продолжением нашего собственного дома, а за их обеденным столом мы ужинали чаще, чем у себя. И я, если постараюсь, могу буквально ощутить запах их дома: уютную смесь мебельной политуры, жареного мяса и трубочного табака. Даже на лице Люси появилось тоскливое выражение.

– Вот по ним я очень скучаю, – бормочет Элли слегка дрожащим от пьяных слез голосом.

Я киваю. Мы все по ним тоскуем, а сильнее всего – мама и тетя Джун.

– Ну, открывай!

Я рада вмешательству Ди. Мы уже готовы были впасть в слезливую сентиментальность.

– Ладно. – Дрожащими пальцами я срываю белую с серебром ленточку.

Передо мной маленькая коробочка – квадратная, красного бархата, потертая на уголках. Подняв крышку, я нахожу внутри знакомую брошь из лучистого колчедана в форме павлина – он смотрит на меня холодными зелеными глазами. В денежном выражении она стоит немного, но для мамы она ценна, и для меня тоже. Бабушка очень ее любила, надевала на все свадьбы, крестины и похороны. Я отчетливо помню, как на разных вечеринках засыпала у нее на коленях, водя пальцем по павлиньему хвосту, пока у меня не закрывались глаза. И сейчас, когда я вспоминаю об этом, почти чую запах бабушкиных духов, хотя мне в то время было не больше пяти лет.

– Это первый подарок твоего деда бабушке, ей тогда исполнилось шестнадцать, – говорит мама.

Элли легонько прикасается к брошке:

– Она ее надевала на мой выпускной вечер в школе. В тот день на ней был тот пурпурный костюм, она его очень любила.

Элли на свою свадьбу получила наручные часы бабушки, еще одну бесценную семейную реликвию, не стоящую особых денег. Знаю, что Элли иногда надевает их на наши праздники.

Поскольку меня душат слезы и я не могу связно ответить, передаю коробочку Ди, чтобы та рассмотрела брошь. Приятельница делает это, но не особо внимательно: она ведь не помнит, как эта брошь бывала приколота к лацкану бабушкиного костюма в дни разных событий и праздников, так что на нее павлин не производит особого впечатления.

Потом брошку рассматривает Доун и передает ее Джулии, та лишь бросает на нее короткий взгляд.

– Многие боятся иметь в доме хоть что-то, связанное с павлинами, – заявляет Джулия, как обычно не особо деликатничая, и отдает павлина Люси. – Верят, что павлин приносит неудачу. Я как-то раз купила павлинье перо, но мама тут же схватила его, вышла из дому и бросила в мусорный контейнер.

– Ох! – выдыхаю я.

От сентиментальности резко перехожу к страху перед всем, что способно навлечь беду. Я боюсь сделать что-то такое, что может приблизить мой другой мир. Пока разрыв между ними становится все шире…

– К тому времени, когда я буду выходить замуж, для меня уже ничего и не останется, – ворчит Люси. – Не то чтобы мне этого хотелось… – Она поджимает губы, глядя на павлина. – Но это неправильно.

Чаще всего тетя Джун выражает недовольство Люси, слегка морщась, поскольку давно успела осознать, что с ее единственной дочерью лучше не спорить. Но сегодня она не сдерживается.

– Милая, не беспокойся, ты можешь получить ее вставные зубы – она их очень любила.

Наступает недолгое молчание, мы все смотрим на Люси, стараясь сдержать смех.

– Нет, не может, – возражает мама. – Я отдала их в благотворительную лавку. Они лежали в ее синей сумке.

Я хохочу так, что клубничный презерватив ударяет меня в глаз.

Уже двенадцатый час, я выпила на пару бокалов больше, чем нужно, объелась уткой под острым соусом и, кажется, отплясываю на столе в «Принце Уэльском». Наверное, это было неизбежно – чтобы мы закончили именно здесь. Как неизбежно было и то, что мальчишник Фредди тоже перебазировался в итоге сюда. После ресторана девичник сократился до трех единиц; Доун и Джулия вместе взяли такси и отправились по домам, а до сих пор обиженной и потому холодно отстраненной Люси пришлось стать водителем для мамы и тети Джун. Что до меня, Элли и Ди, то мы уверенно вошли в дверь «Принца» как раз после половины одиннадцатого под песню Destiny’s child. Не знаю, кто из нас должен был представлять певицу Бейонсе, но точно не я. Но недостаток таланта мы возместили энтузиазмом, когда пели хором «All the Single Ladies». Я и слов-то не знаю, кроме самых очевидных строк, но это не имеет никакого значения, потому что и другие их не знают. Элли размахивает руками над головой, Ди вроде как танцует шимми, выставляя перед собой безымянный палец, а Фредди кричит, что ровно через две недели на его пальце будет кольцо. Я отчасти недовольна этим, но когда пытаюсь что-то сказать, Фредди проклинает Бейонсе и стаскивает меня со стола.

– Симпатичное платье, – говорит он, ставя меня на пол.

– Думаешь? Не слишком взрослое?

– Лидия Бёрд, ты теперь и есть взрослая! – Он трогает кружевной ворот платья. – Не похоже на то, что ты обычно носишь, но мне нравится.

Да, обычно я такое не ношу. Появляется Джона, выхватывает из руки Фредди пустую пивную бутылку и дает ему новую, потом наклоняется и отводит в сторону презерватив, чтобы чмокнуть меня в щеку.

– Отлично поете! – врет он.

– Как тебе… – бормочу я, неопределенным жестом показывая на вуаль со множеством подвесок.

Джона качает головой:

– Поверить не могу, что ты ее действительно надела.

– Ты знал?!

Он щелкает по пакетику с презервативом:

– Это я сам прикрепил вчера ночью.

– Из своих запасов? – смеется Фредди. – Повесить такое на Лидс! Это достойно какого-нибудь древнего бродячего театра!

Я морщу нос, на меня это не производит большого впечатления. Конечно, я ценю приложенные Ди усилия и талантливую помощь Джоны в этом деле. Я также благодарна за то, что Фредди и компания решили закончить вечер здесь, а не где-то еще в городе. Мы рядом с домом, а моему жениху завтра утром на работу, он должен подготовиться к встрече с новым важным клиентом, которого компания Фредди рассчитывает потихоньку увести из-под носа их ближайших конкурентов. Фредди живет ради таких волнений и даже готов сократить ночь мальчишника, чтобы быть во всеоружии в понедельник. Без сомнения, в этом он тоже подражает Бараку Обаме.

Полчаса спустя Джона играет на пианино, Элли в дальнем углу сидит на коленях у Дэвида, а Ди прислоняется ко мне.

– Похоже, я не могу удержаться на ногах самостоятельно… – (Значит, она уже выпила предостаточно.) – Только ему не говори. – Ди засовывает соломинку в бутылку.

Понятия не имею, что в этой бутылке; оно ядовито-синее и выглядит подозрительно.

– Кому?

Она вытаскивает соломинку и мокрым кончиком тычет в свой указательный палец.

– Джоне. Элли права. Он Мик Джаггер, но я не Джерри Холл.

Я смеюсь, потому что это глупо.

– Он не Мик Джаггер, а Джерри Холл могла бы слопать его живьем.

Ди качает головой, я ее не убедила.

– Лидия, я даже петь не умею! Ему нужна певица Адель, а не я. Я никогда не стану Аделью.

– Зато ты можешь быть отличной Бейонсе, – подсказываю я. – Ладно, хватит жалеть себя. – Я крепко сжимаю ее плечо. – И у тебя потрясающие волосы.

– Нет, это у тебя потрясающие волосы, – драматически вздыхает Ди. – Как у Джерри Холл.

– Мне бы еще и ее деньги, – шучу я.

Мы замолкаем и наблюдаем за Джоной. Он играет, даже не глядя на клавиши, его пальцы движутся легко и уверенно, и вокруг него уже, как обычно, собралась толпа.

– У него это в крови, правда? – спрашивает Ди. – Я о музыке.

Я киваю, внезапно впадая в отчаяние, чувствуя себя глупо с головы до ног – от нелепой вуали до туфель на высоком каблуке. Ди абсолютно права.

– Это у него в крови, – повторяю я.

Но думаю я о том, каким потерянным выглядит Джона в моей реальной жизни. Если он забросил музыку, то мой старый друг в куда большей опасности, чем мне казалось. Может быть, в конце концов, Уэльс действительно лучшее для него место.

Ди тяжело садится на стол позади нас, а я извиняюсь, сказав, что мне нужно в дамскую комнату.

Закрывшись в кабинке, я сажусь на крышку унитаза и достаю из сумки телефон скорее по привычке, чем из необходимости его проверить. Мне просто нужно передохнуть.

«Обои» на телефоне – Париж в снегу, а не обычная базовая картинка в моей реальной жизни. Я прислоняюсь затылком к стене кабинки и смотрю на снимок. Хорошо помню свои онемевшие руки, сжимающие стакан с кофе, сосульки на тентах кафе, поцелуи холодных губ… Все это кажется мне странным, больше похожим на эпизоды какого-то фильма, чем на мою собственную жизнь.

– Эй, вы как там?

Я подпрыгиваю на месте. Судя по всему, я слишком засиделась в кабинке.

– Одну минуту! – отвечаю я, прячу телефон в сумку и спускаю воду, хотя и не пользовалась туалетом.

Ожидающая снаружи женщина бросает на меня немного удивленный взгляд. Я смотрю в зеркало и понимаю ее: я превратилась в нечто ужасное. Вздыхая, холодной водой я смываю потеки косметики под глазами. Ночь девичника явно должна была закончиться не так – уж точно не слезами в каком-то чертовом туалете.

Выйдя из дамской комнаты, я стою в прохладном коридоре с кафельным полом, не зная, хочу ли вернуться в шумный бар или просто отправиться домой. Дверь в зал распахивается, впуская в коридор грохот музыки и Джону Джонса.

– Ты что, прячешься? – спрашивает он и улыбается, закрывая за собой дверь и отрезая шум.

– Нет, – отвечаю я, когда он подходит ко мне. – Ну… немножко.

– Тебя очень трудно упустить из вида в этой штуке. – Он кивает на мою вуаль и прислоняется к стене напротив.

Я киваю в ответ и отцепляю вуаль, жалея, что не сделала этого в туалете.

– Это не из моих запасов, – говорит Джона. – Ну, просто чтобы ты знала.

Не сразу понимаю, что он это о презервативе в красной фольге.

– Его Ди купила.

Хочется ли мне представлять, как Ди покупает клубничные презервативы? Вряд ли.

– Мило с ее стороны.

– Да, – соглашается Джона.

– Она мне очень нравится. – Может, мне следует уже сейчас как-то упомянуть о том факте, что Ди хочет выйти за него замуж?

– Она всем нравится, – отзывается Джона. – Это легко.

– Ее легко любить? – уточняю я небрежным тоном.

Джона издает горлом странный звук, нечто вроде смеси разочарования и раздражения.

– Вряд ли я вообще понимаю, что такое любовь. Это для тебя легко, вы с Фредди целую вечность вместе, с самого детства, понимаешь? Но что, если бы у вас не было такой истории, если бы вы не имели общих культурных слоев жизни, на которых построили надежный фундамент?

Это куда более сложный ответ, чем я могла ожидать от Джоны. Настолько сложный, что я молчу.

– А у нас с Ди ничего такого нет, – продолжает Джона. – Я не держал ее волосы, когда она напилась впервые в жизни и ее тошнило, не носил за ней из школы ее нелепо тяжелый рюкзак. Не тащил домой на буксире ее первую машину, когда она въехала в огромный сугроб, и не давал ей списывать домашнее задание по химии каждый понедельник перед уроками в школе.

Джона выдыхается, а я снова не представляю, что сказать, ведь он перечислил все то, что наполняло нашу дружбу в течение долгих лет. Это он придерживал мои волосы в этом самом пабе, не позволяя им упасть в унитаз, когда меня тошнило; нам, кстати, было по семнадцать. И это он вытаскивал мою машину из снега, когда я в панике позвонила ему.

– Джона, во всем этом нет необходимости, это вовсе не нужно для того, чтобы любить кого-то, – наконец говорю я, не слишком уверенная в том, что он подразумевал на самом деле. – То, что случилось вчера, или на прошлой неделе, или десять лет назад… все это не важно. Имеет значение только то, что есть сейчас, здесь, сегодня, и завтра, и в следующем году… Некоторые влюбляются друг в друга с первого взгляда и навсегда остаются вместе, другие женятся на юношеской любви, а потом дело кончается разводом. Ты не можешь все предугадать, зато можешь постараться извлечь лучшее из того, что жизнь тебе подсовывает.

Не знаю, откуда все это взялось, и сама не слишком верю в собственную лекцию. В моей реальной жизни драгоценное вчера – это все, что мне осталось от Фредди.

Джона смотрит в пол, потом снова на меня, я не понимаю выражения его темных глаз.

– А что, если кто-то влюбляется в друга?

Я думаю о Фредди.

– Значит, ему повезло.

– Пожалуй, да, – уныло кивает Джона. – Если только друг ответит тем же.

Я открываю рот, чтобы сказать хоть что-то, но ничего не выходит, и внезапно пугаюсь того, куда может завести нас разговор, и напряжения, повисшего между нами.

– Всю свою жизнь я оставался чем-то вроде тени рядом с Фредди Хантером, – заявляет Джона, и внутри меня что-то переворачивается, мир вокруг исчезает.

Именно эти слова Джона произнес на похоронах Фредди. Правда, тогда он говорил, что для него это было честью и привилегией. Не думаю, что и сейчас он имеет в виду то же самое.

К счастью, в этот момент дверь открывается, в коридор с улыбкой врывается Фредди.

– Ну надо же! Два моих самых любимых человека сразу!

– Привет! – Я приподнимаюсь на цыпочки, целую его в щеку и замечаю, что дрожу.

– Может, пойдем закажем карри? – предлагает Фредди, прислоняясь к стене рядом с Джоной.

Вспоминаю, что в школьные годы они часто стояли вот так рядом, прислонившись к стене и поджидая меня после уроков.

– Я просто умираю от голода!

– Ты вечно умираешь от голода, – ворчит Джона, встряхиваясь, словно избавляясь от следов нашего с ним разговора. – Но твоя ночь, твой выбор, парень.

– Лидс? – Фредди поворачивается ко мне. – Идем?

Я качаю головой:

– Не думаю, что это правильно, чтобы невеста впуталась в холостяцкую вечеринку. Пойду найду Ди и Элли.

– Когда я видел их в последний раз, они заказывали текилу, – усмехается Фредди. – Там уже довольно суматошно.

Он исчезает в мужском туалете, напевая что-то, отдаленно похожее на песню, которая доносится из бара, а мы с Джоной смотрим друг на друга, снова оставшись в коридоре вдвоем.

– Забудь, что я тут болтал, просто чушь нес. – Джона нервно сглатывает и потирает шею. – Слишком много пива.

Я киваю, благодарная ему за ложь.

– Лучше мне вернуться туда, – говорю я.

Джона натужно смеется, отталкиваясь от стены:

– Текила и все такое…

Две девушки, которых я смутно помню по школьным годам, врываются в коридор, и я принимаю это как сигнал к отступлению. Продираюсь через толпу в пабе в поисках Элли, стараясь при этом затолкать как можно глубже в память разговор с Джоной. Не вижу ни сестру, ни Ди, поэтому пристраиваюсь на свободный табурет рядом с игровым автоматом. Все вокруг кажется мне чрезмерным: Ди слишком легкомысленна, Элли чересчур пьяна, Джона не в меру серьезен, Фредди почему-то агрессивен. А в центре всего этого – я в черном, почти консервативном платье и нелепой вуали…

Закрываю глаза, я устала. Не хочу ни текилы, ни Ди, ни даже Элли. Вся эта ночь словно одна большая попытка прогуляться по канату. Вообще-то, подходящая аналогия для того, какова для меня жизнь в это мгновение: я постоянно стою на невидимой проволоке между двумя мирами и чертовски надеюсь, что не свалюсь и не расшибусь в лепешку. Для девушки с плохим чувством равновесия это тяжелая работа.

Наяву

Воскресенье, 7 июля

У меня трещит голова, а ведь я не выпила вчера ни капли спиртного перед тем, как приняла пилюлю. Могла ли я зависнуть между двумя вселенными? Мои путешествия в другой мир всегда утомительны, но сегодня и вовсе чувствую себя так, словно по мне проехал паровой каток – и морально, и физически.

Три таблетки парацетамола и две большие кружки кофе почти не помогают мне воспрянуть духом и вернуть энергию. В обед пытаюсь съесть немного супа и тост, но, похоже, способа избавиться от этого состояния просто нет. Чувствую себя… не знаю, избитой, что ли? Избитой изнутри, как будто там кто-то долго пинал ногами все мои внутренности.

Полуденные часы провожу на диване, но и это мало помогает. Я измотана, это похоже на тяжелую болезнь. Новостной канал телевизора сообщает мне, что сегодня воскресенье, седьмое июля. Мой усталый мозг не справляется с цифрами, и я считаю на пальцах, сколько еще осталось до двадцатого июля. Тринадцать дней. Через неделю и шесть дней мы с Фредди поженимся в месте, которого я никогда не видела, как, впрочем, не видела и своего свадебного платья.

Мысль о свадьбе возвращает меня к Джоне, лучшему другу Фредди и лучшему из людей. Тот разговор в коридоре паба прошлой ночью в моей «второй» жизни… Я до сих пор старалась о нем не думать. В конце концов, это не имеет отношения к реальности. Ну, не совсем… Или имеет? Джона не сказал ничего конкретного, не нарушил никаких границ, но он чертовски близко подошел к черте… достаточно близко, чтобы я услышала его невысказанные мысли.

Вздыхаю, закрываю глаза и кладу голову на диванные подушки. Ну почему все должно стать таким чертовски запутанным? А может, я неправильно поняла слова Джоны? Вполне допускаю. Но сердцем чувствую, что это не так, я не ошиблась. Между нами в воздухе висело напряжение, и было что-то в темных глазах Джоны… вопрос, на который мне нелегко найти ответ. Здесь, в реальном мире, Джона никогда не стал бы говорить так дерзко, зато в жизни во сне его поведение рано или поздно безусловно спровоцирует неловкость.

Возможно, ему внезапно понадобится быть где-то еще в наш великий день? После сказанного им прошлой ночью было бы куда легче, если бы он отсутствовал, по крайней мере для меня. Но не для Фредди – он вполне заслужил того, чтобы его лучший друг стоял рядом с ним в день его свадьбы. Не вижу иного способа уйти от проблемы, кроме предложенного Джоной: забыть его слова.

Я скорее дремлю, чем бодрствую, когда после пяти часов гудит мой телефон. Я недавно приняла душ и теперь вернулась на диван в пижаме, но хотя бы чистая. Делаю вид, будто смотрю какой-то фильм, настолько дрянной, что даже не запомнила имени главного героя. Шарю между подушками под моей головой, нахожу телефон и вижу, что пришло новое сообщение – от Криса. Мы время от времени переписываемся, но пока после нашего первого свидания не встречались. Мне этого хочется, но кажется неправильным.

Как насчет кофе? Мне бы не помешал друг, если ты не против. К.

Мои пальцы начинают набирать простенькую ложь, такую, чтобы не обидеть Криса.

Я у мамы, семейное сборище, позвоню тебе зав…

Я останавливаюсь и стираю набранное. Крис единственный, кто не живет в обеих моих жизнях, и у него, похоже, сложный день… Наверное, я могу найти в себе что-нибудь более доброе, чем простой отказ?

Привет. Как дела, в порядке? Я бездельничаю дома. Заходи, если хочешь. Л.

Крис отвечает почти мгновенно:

Не будет слишком странно, если я загляну к тебе на часок? Мне и вправду неплохо бы выйти из дому.

Ох. Этого я не ожидала. Я уже готова отправить эсэмэску, что как раз вышла, но сомневаюсь, и, прежде чем успеваю собраться с мыслями, приходит новое сообщение:

Извини. Не обращай внимания. Дурацкий день, ты знаешь, как это иногда бывает.

И поскольку я точно знаю, как оно бывает, то пишу ему, что ничего странного тут нет, он вполне может зайти.

А потом в панике мечусь по дому, натягивая на себя нормальную дневную одежду.

Мы сидим за моим кухонным столом и пьем кофе. Крис рассказывает, что этим утром вдруг из ниоткуда возникла его жена. Она вошла без спроса, поскольку не потрудилась в свое время вернуть ключи, задержалась ровно настолько, чтобы набить нужными ей вещами голубую сумку из «ИКЕА», а уходя, сообщила, что беременна уже три месяца и носит двойняшек.

– Черт, не знаю, что и сказать! – восклицаю я в ужасе; Крис выглядит как побитая собака. – Может, отправить ей парочку ругательств?

– Я уже это сделал, как только она ушла. Не слишком помогло. И она забрала чайник. – Он отпивает кофе. – Ну кто так поступает? Кто забирает чайники?

Я качаю головой:

– Какой-то особенный чайник?

– Парный с тостером, – пожимает плечами Крис.

– И тостер она тоже забрала?

– Ну да, – грустно подтверждает он. – Теперь ни чая, ни тостов.

Смотрю ему в глаза. Рада видеть, что там начинает играть веселье.

– Наверное, ты можешь купить в супермаркете новый набор за двадцать фунтов, – говорю я.

– Да не люблю я эти чертовы тосты! – сообщает Крис. – И чая не пью.

Я пытаюсь удержаться от смеха, но не могу, потому что это действительно выглядит ужасно глупо: неожиданно ворваться в дом и забрать кухонные принадлежности.

– Мне предложили новую работу, – говорит Крис, меняя тему. – То есть, вообще-то, партнерство.

– Это ведь хорошо, да? – радуюсь я, а потом с внезапной тревогой спрашиваю: – Или нет? Звучит неплохо.

Он кивает, но на его лице отражается сомнение.

– Да, но это в Лондоне.

А-а…

– И ты думаешь, соглашаться ли? – осторожно спрашиваю я.

– Наверное. Это мой университетский друг, он расширяет дело.

– Хорошо.

Весть о том, что он уезжает, сразу что-то меняет между нами. Вряд ли я увижу его снова после сегодняшнего дня.

– Еще кофе? – Вставая налить нам еще кофе, я кладу руку ему на плечо.

– Ты это нарочно, чтобы показать, что у тебя есть чайник.

– Возможно.

Но я уже не думаю ни о кофе, ни о чайниках. А думаю о том, как легко мне рядом с Крисом и как в его серых глазах вспыхивают зеленые искры, если присмотреться. Когда он сжимает мою руку и сажает меня к себе на колени, я позволяю ему это.

Крис вздыхает и обнимает меня, прижимается лицом к моим волосам, и я не уверена, кто из нас утешает, а кто утешается. Он пришел совсем не для того, чтобы поболтать о своем чайнике, а потому, что встреча с женщиной, которую он любил и потерял, выбила его из колеи. Я понимаю его чувства куда лучше, чем он может представить. Он здесь, потому что я не имею никакого отношения к другой части его жизни; это мне тоже понятно. Мы не знаем родных друг друга или приятелей, мы и друг друга толком не знаем, но прямо сейчас как раз это и выглядит абсолютно правильным. Я для него то же самое, что и он для меня: чистый лист. Крис мне очень нравится, и на другом этапе наших жизней мы могли бы стать интересной главой, а то и целой книгой, но он уезжает в Лондон, а моя жизнь просто слишком запутанна, чтобы принять в нее кого-то нового. В этой истории всего одна страница: парень встречает девушку, они спасают друг друга и больше никогда не пересекаются.

– Лидия… – тихо произносит Крис.

Его ладонь осторожно гладит мое лицо, а потом он запускает пальцы мне в волосы и целует меня, да так, что все рациональные мысли вылетают из головы. Мы оба теряем контроль над собой.

– Я пришел не за этим, – бормочет он, когда я стягиваю с него футболку.

И я ему верю.

– Знаю.

Я дрожу, когда он нащупывает застежку моего бюстгальтера.

– Мне остановиться? – спрашивает Крис; одна его рука лежит на моей обнаженной груди, другой он отирает слезы, что льются по моим щекам.

– Нет, – шепчу я, целуя его. – Не останавливайся.

Даже вообразить не могла, что займусь любовью с кем-нибудь, кроме Фредди. Ну, не совсем так. Время от времени я представляла себя с актером Райаном Рейнолдсом, но это же не всерьез… Но Крис – это именно то, что мне необходимо. И ничего, что я плачу, ведь и он тоже плачет, прижавшись лбом к моему лбу и обнимая меня.

В вечерней тишине мы лежим неподвижно, переводя дыхание, пока наконец Крис не поднимает голову и не смотрит на меня серьезными глазами.

– Что ж, это отвлекло меня от мыслей о чайнике.

Я прижимаюсь к его плечу и заливаюсь смехом.

Я снова за кухонным столом, теперь уже одна. Нарушаю собственный запрет на алкоголь и пью бренди. Мой внутренний контролер твердит, что это вполне нормально – совершать подобные поступки; это даже не входит в список грехов. Я не стала бы прыгать из самолета с парашютом, чтобы вышибить из себя тоску, или спускаться на плоту по стремительной реке и не последовала бы классическим примерам, обрезав волосы.

Я изо всех сил стараюсь убедить себя, что не надо сожалеть о случившемся этим вечером. Наверное, следует смотреть на Криса как на метафорический парашют; мне даже не пришлось искать местечко помягче для приземления… Он понимал чувство глубочайшей пустоты, когда твоя любовь исчезла из твоей жизни. Знал, как это ощущается: словно от тебя оторвали слишком много, ты теперь просто не в силах функционировать… Ну, в любом случае ты уже другая. Мне пришлось изучить то, что осталось от меня, и выстроить новую версию самой себя, Лидию 2.0. Я вобрала маленькую живую частичку Криса и отдала ему ломтик себя в ответ, и, надеюсь, это честный обмен.

Допиваю бренди, складываю в посудомоечную машину кофейные чашки и гадаю, почему в одних мы влюбляемся, в других – нет и при этом не в силах ничего изменить. Миллиарды людей влюбляются друг в друга без причин, которые можно было бы объяснить логически, или с помощью цифр, или просто используя здравый смысл. Мы невообразимо странные.

Наяву

Пятница, 12 июля

«Пятничная авария» – вот что Джона сказал о том несчастном случае. Фредди угодил в аварию вечером в пятницу. И сейчас тоже пятница, но у меня нет ни малейшего желания отправляться на вечеринку. Джона днем позвонил мне на работу и спросил, можно ли ему зайти вечерком. Сказал, что ему нечем заняться. И все это беспечным тоном, но думаю, у него тоже на уме свадьба. Наверное, хочет проверить, убедиться, что я в порядке, не разваливаюсь на куски по мере приближения даты.

На пару секунд я впадаю в панику, но быстро прихожу в себя. Джона Джонс в реальном мире совсем не таков, как в моей параллельной вселенной. Здесь он надежный и добрый друг, ничего не требующий, и я больше чем на девяносто процентов уверена, что Джона вовсе не страдал втайне по мне долгие годы. Он заглянет ко мне на часок, мы поболтаем обо всякой всячине, а потом я отправлю его дальше, привычной дорогой, в «Принца», на поиски Деккерса и остальных. Или, может быть, улучу момент, чтобы поговорить с ним об Уэльсе. Посмотрим, как оно пойдет. Если честно, я бы предпочла не спешить с этой темой, но сегодня постараюсь не оглядываться на собственные желания, а подумать о том, что лучше для Джоны. А потом осознаю: это как раз то самое. Он хочет зайти, чтобы сообщить, что уезжает.

– Как дела? – Я встречаю его на крыльце.

Джона пожимает плечами, приподнимая одно плечо выше другого:

– В общем, ничего.

– Зайдешь? – наконец спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что он затем и пришел.

– Да.

Он следом за мной входит в дом и закрывает за собой дверь. Направляюсь к чайнику, Джона тянется к чашкам, мы вместе готовим кофе, телевизор в гостиной что-то благодушно бормочет. Я никогда прежде не испытывала рядом с Джоной такой неловкости; могла злиться на него, конечно, но не нервничала настолько, чтобы молчать.

– Садись, – предлагаю я, сама опускаясь на край дивана с чашкой в руках.

Он падает в свое кресло, напротив кресла Фредди.

– Симпатичная подушка, – произносит он с легким оттенком вопросительности: Джона так же хорошо, как и я, понимает значение новинки.

– Спасибо. Мне нравится. – Я пересаживаюсь поближе к нему. – Как дела на работе? – задаю я очередной вопрос, как будто Джона – случайный знакомый в приемной у доктора.

– Летние каникулы, слава богу!

– Ну конечно, – равнодушно произношу я. – Ты счастливчик.

Долгие школьные каникулы всегда заставляли Фредди зеленеть от зависти, хотя он прекрасно знал, что бо́льшую часть времени Джона тратит на разную бумажную работу и подготовку к урокам.

– Вот как раз об этом я и хотел с тобой поговорить, – сообщает Джона. – Я хочу уехать на какое-то время.

Ну вот, началось. Сейчас скажет мне, что они с Ди намерены провести лето в Уэльсе, посмотреть, не подойдет ли это место для того, чтобы пустить там корни.

– Отлично. Я уже знаю. Ди говорила мне об Уэльсе.

Он ставит на стол кофейную чашку и обеими руками потирает лицо:

– Я не собираюсь в Уэльс.

– Не собираешься?!

Он медленно кивает, уставившись на какое-то пятнышко на ковре.

– Мы с Ди расстались, – тихо произносит он. – Решили прошлым вечером. Или я решил.

– Ох! – выдыхаю я, растеряв все слова, потому что совершенно не представляю, к чему он ведет. – Но я думала…

– Она хочет жить в Уэльсе. Поближе к родным.

– Да, она упоминала, – киваю я. – И она надеялась, что ты переберешься туда вместе с ней.

Джона почесывает нос:

– Я сам не знаю, чего я хочу. Я мечусь, но не из-за Уэльса. Мы с Ди… ну, мы еще не на такой стадии, понимаешь? Наверное, она тоже так полагает, но ей там предлагают постоянное место в школе, потому… – Джона пожимает плечами. – Потому Ди в любом случае переедет. Наверное, ей казалось, что, если я поеду с ней, мы могли бы попытаться как-то определиться со всем этим.

– Мне жаль… – бормочу я, и я действительно сожалею. – Мне казалось, вы преодолеете все сложности.

– Да, – неохотно соглашается Джона. – Какое-то время и мне так казалось. Но теперь я себя чувствую неловко из-за того, что позволил зайти всему так далеко. Ди заслуживает лучшего.

Он задумчиво отпивает кофе, а у меня возникает ощущение, что будет продолжение, будто Джона пришел не только для того, чтобы сообщить о расставании с Ди.

– Я на лето уеду в Лос-Анджелес.

Вау! Погоди-ка минутку!

– Лос-Анджелес?!

Я и сама слышу откровенное недоверие в собственном голосе, который звучит выше обычного.

Из всех мест в мире, где я могла бы представить Джону, отдыхающего летом, Лос-Анджелес даже не последнее – его вообще нет в этом списке. Перу – возможно. Исландия, греческие острова – пожалуйста. Но Лос-Анджелес? Я просто не вижу Джону среди голливудских знаменитостей и дочерна загоревших людей, носящихся на роликовых коньках… Да, я знаю, это уж слишком широкое обобщение, но речь ведь о Джоне Джонсе…

– Я снова начал писать, – признается Джона. – После того несчастья.

Еще одно неожиданное открытие. Когда мы были намного моложе, Джона развлекался сочинительством, играя в журналиста, но в конце концов решил, что жесткие сроки сдачи статей не для него. И принялся за другое: песни, музыка, даже романы и сценарии. Он от природы творческая личность и, наверное, именно поэтому стал таким замечательным учителем.

– Это хорошо.

Но я не понимаю, к чему он ведет. Может быть, Джона хочет уединиться где-нибудь в Лос-Анджелесе, чтобы заняться сочинительством?

– А что ты теперь пишешь?

– Лидс, вот в этом и суть. – Джона умолкает и внимательно всматривается в мое лицо. – Я написал один сценарий и отправил его в несколько агентств. Честно говоря, все завертелось куда быстрее, чем я мог даже вообразить.

Я пока не вижу особого смысла в его довольно бессвязных словах. И догадываюсь, что настоящая новость впереди.

– Ух ты, Джона! – наугад со смехом бросаю я. – Это же отлично!

– Это просто безумие!

Он тоже смеется с довольным видом, и в эту секунду я понимаю, что все это имеет для него огромное значение.

– Выходит, ты едешь в Лос-Анджелес, чтобы…

– Три кинокомпании проявили интерес, – сообщает Джона, изо всех сил стараясь выглядеть безразличным. – Я там встречусь с их представителями, выслушаю их предложения, ну и так далее.

– Целых три студии хотят снять фильм по твоему сценарию? Они что, подерутся из-за тебя?!

Я тут же воображаю себе схватку за завтраком из низкокалорийных безуглеводных булочек на какой-нибудь солнечной террасе невероятно крутого ресторана.

Джона опять смеется:

– Нет, конечно, ничего подобного. Просто мой агент думает, что это хорошая идея – прощупать всех их, посмотреть, что покажется более подходящим. Точнее, кто покажется более подходящим.

Да, так сразу все это и не усвоить…

– Ну ладно, а о чем этот твой сценарий, за который все готовы ухватиться? Ты что, написал новые «Звездные войны»? – Я ставлю на стол свою чашку. – Ох боже, точно! Ты теперь купишь дом на Голливудских холмах, рядышком с Брюсом Уиллисом!

Не знаю, почему я назвала именно Брюса Уиллиса. Могла бы выбрать и кого-нибудь помоложе. Мне бы следовало упомянуть чертова Райана Рейнолдса… Я определенно не в форме.

– Думаю, ты слегка забегаешь вперед, – говорит Джона. – Сценарий и фильм на миллион миль отстоят друг от друга. Идти и идти. – На его лице снова появляется то особое выражение: оно означает, что Джона испытывает неловкость из-за того, что должен теперь сказать. – Дело в том, что это… ну, вроде как о Фредди… – Он смотрит мне прямо в глаза, наблюдая за моей реакцией. – Хотя весьма приблизительно, как бы в общем смысле… Я имею в виду… ну, это скорее о дружбе, о потере лучшего друга.

– Ты написал сценарий о Фредди?

Идея выглядит настолько странной, что не сразу проникает в мою голову. А потом меня поражает ужасная мысль.

– И там он умирает? – Мой голос превращается в писк, высокий писк.

– Ну это же не в точности о нем, – напоминает мне Джона. – Это больше о подростках, о мужской дружбе, о том, как переживается потеря.

Я настоящее чудовище. Единственное, о чем я могу думать сейчас, так это о том, что Джона сумел выразить свои чувства куда более свободно и точно, чем смогла бы я, а сделав это, он как бы увеличил масштаб собственной потери, и она теперь не сравнима с моей. И вместо того чтобы порадоваться за старого друга, я не могу избавиться от мысли, что он извлекает прибыль из нашей общей страшной трагедии. Из того, что случилось с Фредди, а после него – в первую очередь со мной, а вовсе не с чертовым Джоной Джонсом.

– Ты никогда об этом не упоминал, ни разу, – хмурюсь я. – Ни разу и слова не сказал о том, что опять пишешь.

– А я никому и не говорил. Даже Ди.

Но я-то не Ди. Я – Лидия, твой самый старый друг, и ты писал не о ком-нибудь, а о Фредди и, значит, должен был мне сказать.

– Я начал писать, потому что мне просто необходимо было выбросить все из головы, понимаешь? – Джона всматривается в меня, ища одобрения, согласия. – Это оказалось слишком тяжело для меня.

Как будто мне было легче…

– А потом, когда я писал страницу за страницей, начал получать удовольствие от самого процесса письма. Вспоминал, как интересен для меня выбор слов. Мне нравилось проводить часы в размышлениях об истории как будто другого человека, не моей собственной.

Он и понятия не имел, насколько чувствительную струну нечаянно задел. Вот только я не придумывала для себя другой мир, я жила в нем.

– Но ты и сам герой этой истории?

Последовал долгий вздох, и я обругала себя за то, что в моих словах вроде как прозвучало напоминание о том, что в реальной жизни Джона совсем не был героем для Фредди.

Джона ерзает в кресле:

– Это вообще не то. Ну, как я и сказал уже, это не я и Фредди, не в точности. Но он вдохновил меня, и мне хотелось, чтобы ты от меня самого все узнала.

– Спасибо и на этом, – говорю я, чувствуя себя ужасно неловко.

– Так ты не против? – спрашивает Джона.

– Думаешь, я могла бы возражать?

Я отвечаю вопросом на вопрос совсем не ради конфронтации. Просто пытаюсь разобраться, справедливы ли хоть в какой-то мере мои эгоистические чувства.

– Если честно, не знаю, – отвечает Джона, и я ему верю. – Наверное, мне просто не хотелось, чтобы ты подумала, будто я использую трагедию в эгоистичных целях.

– Я ничего такого и не думаю. – Я вздыхаю, потому что вовсе собой не горжусь. – Скорее, я тебе завидую.

Джона недоверчиво смотрит на меня:

– Завидуешь?

Теперь моя очередь судорожно подбирать нужные слова.

– Я просто… ну, для меня ведь это тоже нелегко, сам знаешь. Ты собираешься поехать куда-то, встречаться с новыми людьми, ты окажешься в таком месте, где воспоминания не преследуют тебя, куда ни посмотри.

Джона кивает, и его взгляд говорит мне, что он более чем это понимает.

– И может быть, ты проведешь в Лос-Анджелесе лето и решишь, что тебе там так нравится, что и возвращаться сюда не захочешь.

Джона подходит ко мне и садится рядом:

– Я вернусь. Обещаю.

– Ты этого не знаешь. Тебе могут сделать такое предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Джона явно сомневается.

– Это же просто начало. И я мог бы, кстати, все переговоры вести прямо отсюда, по скайпу или еще как. Я туда еду не только для того, чтобы очутиться в Лос-Анджелесе, но и для того, чтобы уехать отсюда, если в этом есть смысл.

– Вроде бегства, – уныло бормочу я.

– Мне не нравится видеть в себе беглеца. Но – да, наверное, в этом что-то есть.

Пару минут мы сидим молча, и я на мгновение развлекаю себя идеей сесть на самолет и умчаться на другой край света, просто чтобы проверить, не станет ли там легче.

– И что? Ты предполагаешь поехать в Лос-Анджелес и надеешься, что все пойдет хорошо?

– Мне кажется, пришло время перемен, – пожимает плечами Джона. – И Лос-Анджелес годится для этого так же, как любое другое место.

Значит, отчасти Ди была права: Джоне необходимо куда-то уехать, но я надеюсь, что не навсегда.

– Это хорошо для тебя, – тихо говорю я, потому что понимаю: он пришел сегодня для того, чтобы окольным путем получить мое благословение. – Надеюсь, это начало чего-то хорошего.

– Для меня это очень много значит! – искренне восклицает Джона, хватая меня за руку. – Ты всегда будешь много значить для меня. И я не хочу когда-либо лишиться твоей дружбы.

Два мои мира сблизились, я слышу отдаленный отзвук ночи девичника. Здесь, к счастью, мы те же, кем были всегда. Старые друзья.

– Я тоже не хочу. – Я слегка сжимаю его пальцы.

Джона смотрит на кресло, где обычно сидел Фредди, потом обводит взглядом мою гостиную:

– Это место теперь сильнее ощущается как именно твое пространство.

– Думаешь?

Странно. Я не слишком многое изменила: новая подушка, одна новая лампа, зеркало богемского стекла, которое я случайно увидела по пути с работы. Но вроде бы понимаю, что имеет в виду Джона. Наверное, это неизбежное следствие всех перемен в твоей жизни.

Мы снова умолкаем, а потом я говорю ему нечто такое, чего говорить не собиралась:

– Я тут кое с кем встретилась…

Джона смотрит так, словно у меня внезапно выросла вторая голова:

– С кем-то встретилась?..

– Ну, мы даже пару раз встречались.

Он качает головой, такая мысль явно кажется ему из ряда вон:

– Я и представить не мог, что ты пойдешь на свидание.

Это меня задевает.

– Ну, ты не единственный, кто имеет право вернуться к жизни.

Джона обнимает меня за плечи и легко прижимает к себе:

– Я вовсе не осуждаю… просто ты… ты – и кто-то еще? Мне это кажется странным.

Ничего он не понял.

– А представь, насколько странным это кажется мне самой!

Мы опять сидим молча, его рука лежит на моих плечах, и это утешает, мы оба прислонились к спинке дивана.

– Эй, большая шишка из кино!

Джона негромко смеется, когда я толкаю его плечом. Это нечто дружеское, теплое, чего мне не хватало куда сильнее, чем я могла осознать.

– Закажем пиццу? – спрашивает он.

Я смотрю на кофейный столик. На нем за долгие годы стояло множество коробок с пиццей – это был стандартный ужин Фредди и Джоны, когда они смотрели футбол.

Думаю, столик вполне выдержит еще одну.

Я стою на ступенях и машу рукой вслед Джоне, когда тот уже после девяти часов садится в свой «сааб». Джона в Лос-Анджелесе. Кто знает? Его могут съесть там живьем. А могут и не съесть. А может быть, он сменит пиццу на белый омлет, а безумно крепкий кофе – на свежий капустный сок. Закрывая дверь, я утешаю себя двумя вещами. Первое: он все же не заявил, что любит меня, и второе – это хотя бы не проклятый Уэльс.

Наяву

Суббота, 20 июля

Льет дождь. Сейчас половина седьмого утра, суббота, и дождь колотит в окно моей спальни. Это остатки тропического шторма, промчавшегося через Атлантику с Карибских островов. Я лежу в постели. Сегодня должен был быть день моей свадьбы. Сегодня и по-прежнему день моей свадьбы, только где-то там, в другом мире. Интересно, там тоже льет как из ведра? И мы все собрались в кухне у мамы, в халатах, и смотрим в окно, держа в руках чашки с кофе, проклиная закрытые тучами небеса? Или там мы едим праздничный завтрак, сидя вокруг стола, не обращая внимания на погоду, потому что это день моей свадьбы, и если понадобится, я выйду за Фредди Хантера в джинсах и дождевике? Надеюсь, что второй вариант ближе к истине.

Мои родные изо всех сил старались до сегодняшнего дня не упоминать о событии. Элли на работе – у нее в отеле последняя свадьба перед тем, как она уйдет в декретный отпуск. Она уже на восьмом месяце и изо всех сил старается, чтобы ее живот не попал на свадебные фотографии. Стеф увез маму на уик-энд. Она просто все уши прожужжала нам с Элли о том, что собирается в Озерный край и что лишь по какому-то странному совпадению Стеф собрался в то же самое место в то же самое время, так что они поедут вместе, чтобы сэкономить бензин. Даже Дэвид, который всегда помалкивает, вынужден был поднять повыше газету, чтобы мама не увидела, как он хихикает.

Джона тоже уехал пару дней назад – в Лос-Анджелес. Значит, все основные участники моей неосуществившейся свадьбы заняты другими делами. Жизнь в этом отношении бывает весьма причудлива, не так ли? Сегодняшний день мог быть наполнен для всех предсвадебными хлопотами: мама укладывала бы волосы, Джона нервно проверял бы, не пропали ли из его кармана обручальные кольца, соседи выскакивали бы на улицу в тапочках, чтобы помахать нам, когда мы отправимся в церковь. Но поскольку ничего такого сегодня не происходит, день заполнился другими вещами – работой, и озерами, и Лос-Анджелесом, подобно тому как полки в магазине заполняют новыми товарами по мере смены сезонов. И единственный человек, который не нашел новых дел на этот день, – это я. Мне и незачем, потому что я все равно собираюсь на свою свадьбу.

Во сне

Суббота, 20 июля

Мое платье просто невероятно красиво. Я стою перед зеркалом в маминой спальне, готовая к выходу, одна. Молча смотрю на свое отражение, а оно смотрит на меня. Не знаю, который час, есть еще несколько минут или я опаздываю, как обычно. В любом случае мне нужно немножко времени, чтобы взять себя в руки. Кто-то уложил мои волосы: волны локонов вперемешку с затейливыми косичками падают через плечо. Я поднимаю руку и прикасаюсь к обручу из переплетенных серебряных звезд на голове; он выглядит так, словно упал прямиком с неба. Платье на мне не белое; оно нежного оттенка морской пены и такое легкое, что я боюсь пошевелиться. И на нем тоже вспыхивают звезды, когда я осторожно поворачиваюсь из стороны в сторону. Бог знает, где я отыскала его; вроде бы русалочье, но вполне могло бы принадлежать и богине луны, нереальное и завораживающее. Провожу пальцами по лифу и нащупываю у талии бабушкину брошь-павлина.

– Лидия, милая, машина уже пришла.

Позади меня в дверях появляется мама, пытаясь на ходу застегнуть одну из своих любимых жемчужных сережек. Она выглядит потрясающе в строгом костюме цвета морской пены, но более насыщенного оттенка и с отделкой в морском стиле.

– Кэрол Миддлтон рядом с тобой ничто! – Я улыбаюсь сквозь слезы, потому что теперь знаю, как мама выглядит в день моей свадьбы.

– А ты затмила бы Кейт и Меган.

Она идет ко мне и берет меня за руки. Я отмечаю ее безупречный маникюр и знакомые коричневые пятнышки, от которых она пыталась избавиться всеми возможными кремами.

– Готова?

– Думаю, да.

– Тогда идем. – Она сжимает мои руки. – Чем скорее ты выйдешь замуж, тем скорее я смогу приложиться к джину с тоником.

В этом мире дождя нет. Небо голубое, как ставни средиземноморских домов, и Элли помогает мне выйти из машины. Ее темные волосы уложены в высокий узел на затылке, и выглядит она чудесно в голубом платье без бретелек. Виктория, организатор свадьбы, тоже здесь, пытается помочь, и на одно короткое мгновение мне кажется, что они с Элли состязаются, а я – канат между ними. Элли встречается со мной взглядом, и я едва заметно подмигиваю ей, напоминая, что сейчас моя свадьба, а не соревнование. Вижу легкое недовольство в ее глазах, когда она смотрит на Викторию. Элли просто не может удержаться: она ведь прирожденный организатор и все это задевает ее профессиональные чувства!

– Он здесь? – спрашиваю я.

– Конечно, – смеется Виктория. – Все уже внутри, ждут тебя.

Амбар купается в медово-золотом полуденном свете, его огромные двери распахиваются, открывая внутреннее великолепие, когда мы идем к ним. Все выглядит в миллион раз лучше, чем на страницах свадебных глянцевых журналов. Здесь все просто, по-деревенски и романтично, заполнено цветами и мягким светом свечей, стоящих в глубоких оконных нишах. Я чую запах жимолости и сосновых иголок, слышу незнакомую мелодию, и мое сердце готово выскочить из груди от страстного желания поскорее увидеть Фредди перед алтарем.

Когда мы уже у входа, мама встает по одну сторону от меня, Элли – по другую, и мы беремся за руки. Не думаю, что мы именно так и планировали – идти по проходу втроем, но я не в силах отпустить руку Элли. Так и шагаем. Мама, я, Элли. Мы были втроем так много лет: за завтраком перед школой, субботними вечерами на диване, сражаясь за пульт телевизора, в маминой постели, когда одна из нас не могла заснуть. И кажется абсолютно правильным то, что и сегодня мы идем бок о бок.

Звучит музыка. Это пианист, и как только он наигрывает вступление к одной из песен Битлз и поет, я понимаю, что это Джона. Ну конечно же это Джона – кого еще мы могли попросить петь на нашей свадьбе?

Люди оборачиваются, чтобы посмотреть на нас, атмосфера меняется от легкой, расслабленной к более напряженной. Слышен шепот, волнение буквально ощутимо. Меня заливают лучи теплого солнечного света, и впереди я вижу Фредди, он стоит спиной ко мне. Вокруг знакомые лица: здесь мои сослуживцы, Фил и Сьюзан сияют, словно я их собственное дитя, Доун всхлипывает, Райан, судя по его виду, крайне собран. Джулии нет: как только я прислала ей приглашение, она сразу сообщила, что, к сожалению, принять его не может: они уезжают в Гану на шестидесятилетие ее сестры.

Джона поет о любви и прекрасных розах, а тетя Джун на мгновение ловит мамину руку, а мне показывает большой палец, когда мы проходим мимо нее, и даже моя кузина Люси изображает улыбку из-под огромной шляпы кораллового цвета. Я боюсь посмотреть на того, кто стоит за ее спиной, кто бы это ни был, мне знать незачем. Семья Фредди собралась по другую сторону прохода: всякие дальние родственники, которых я почти не знаю, но которые всегда появляются в преддверии бесплатного ужина. Здесь же парни из паба, в костюмах – похоже, надевают их и на свадьбы, и на похороны, и в прочих важных случаях. Матушка Фредди стоит впереди в огненном красно-оранжевом платье, скорее подходящем для венчания на пляже, чем в амбаре, но это не имеет значения, потому что я уже почти дошла до Фредди, и он поворачивается и смотрит на меня.

Ох, счастье мое!.. Я уже в одиночестве делаю еще шаг вперед, он окидывает меня взглядом с головы до ног, потом смотрит в глаза, а я так переполнена чувствами, что не понимаю, как меня вообще держат ноги.

– Пришла, – шепчет Фредди, как будто знает, насколько долгий путь я проделала, чтобы очутиться здесь.

И хотя это не входит в сценарий, он наклоняется и целует меня, прижимаясь теплыми губами к моим губам.

– И ты здесь, – шепчу в ответ я, еще более изумляясь.

Он держит мою руку, и я не хочу, чтобы он ее отпускал.

Смех Фредди тих и мягок, его слова – только для моих ушей:

– Как будто я мог очутиться где-то еще.

Ведущая откашливается – она готова начать церемонию. Мы внимательно слушаем, как она приветствует гостей. Говорит, как это чудесно – видеть всех здесь в такой особенный день. Она сообщает и о том, что мы решили записать наши клятвы, и я киваю, подтверждая, а потом Виктория умолкает, и я вдруг понимаю, что понятия не имею, о чем именно собиралась сказать. Меня охватывает паника, горло пересыхает. Я судорожно сглатываю, а ведущая с улыбкой поворачивается к Фредди. Ну, по крайней мере, ему придется говорить первым.

Фредди тоже откашливается, раз, потом другой. Вокруг воцаряется тишина. На лице Фредди отражается волнение.

– Если честно, – говорит он, – я совсем не представлял, что сказать сегодня. За всякие слова всегда отвечал Джона. – Фредди оборачивается и через плечо смотрит на друга. – Я даже просил его помочь мне с этим, но он заявил, что это такая домашняя работа, которую я должен выполнить сам.

Присутствующие тихо смеются, и Джона тоже, пожимая плечами. Он ловит мой взгляд, буквально на долю секунды, и в его глазах нечто вроде просьбы о прощении за то, что он наговорил мне в вечер девичника. Я вздрагиваю, потому что в реальной жизни уже скучаю по нему, гадая, не станет ли Лос-Анджелес его новым домом.

Фредди выжидает, пока все не затихнут, потом сосредоточивается на мне:

– Лидс, тебе было четырнадцать, когда мы впервые встретились. Светлые волосы и длинные ноги – и такой ты осталась для меня навсегда. Мне было пятнадцать, я гонял на велосипеде с хитроумными светоотражателями, которые прикрепила к нему моя матушка. – Он бросает взгляд туда, где стоит его мать, и все снова смеются. Надо заметить, что, несмотря на нервозность, Фредди без труда завладел общим вниманием. – Черт знает, почему ты… – Он запинается, поспешно приносит извинения ведущей, и та любезно склоняет голову, хотя это и не религиозный обряд. – Я хотел сказать, одному Богу ведомо, почему… – Он опять умолкает, а ведущая едва заметно расширяет глаза, когда все в очередной раз тихонько смеются. Фредди ждет, пока они не успокоятся, и лишь потом продолжает: – Я пытаюсь сказать, на свой лад и даже без ругани, что совершенно не понимаю, почему ты ответила мне согласием, или как я сам умудрился удержать тебя все эти годы. Ты умнее меня и добрее. Ты так далека от моей лиги, что это даже не смешно. Но ты все равно сказала «да», и это сделало меня самым счастливым человеком в мире. – Его слова безупречны, потому что это его слова. – Знаю, что иногда вывожу тебя из себя, но обещаю… мы вместе навсегда, ты и я. Я всегда буду заботиться о тебе. Буду проверять, взяла ли ты с собой крем от загара, а холодными утрами буду сам застегивать на тебе зимнее пальто. Ты, Лидия Бёрд, свет моего мира, и я не хочу жить без тебя.

Ох, Фредди, думаю я, если бы ты знал… Мы ведь так и говорим, когда любим кого-то, правда? Но где-то на долгом пути одному рано или поздно приходится учиться жить без другого. Глядя сейчас на Фредди, я нахожу небольшое утешение в том факте, что ему не придется узнать, какое горе свалилось на меня в реальном мире.

Стараюсь держать себя в руках. Краем глаза я вижу Элли; по ее лицу текут слезы. Но я не хочу позволять себе плакать. Не могу. Я должна говорить четко и ясно, выразить все то, чего мне никогда не придется сказать в реальном мире.

– Фредди, – произношу я, проверяя свой голос.

Звучит он так себе. С силой сглатываю, приводя в порядок горло, и Фредди, должно быть, видит, как я близка к тому, чтобы развалиться на части, потому что берет меня за руку. Мы молчим пару секунд, и все вокруг тоже затихают. Гости ждут, и я несколько раз вдыхаю, успокаиваясь, потому что эти слова значат для меня куда больше всего того, что я вообще говорила в своей жизни.

– Фредди, сегодня я смотрю на тебя, и мое сердце… ну, я гадаю, как оно умудряется вместить в себя такое множество всего и не лопнуть при этом. – Прижимаю ладонь к сердцу. – Оно полно желаний, и не только их. В нем наше вчера и каждый из прошедших дней. И оно полно нашими завтрашними днями. Лицами наших детей, местами, куда мы отправимся, нашими победами и трудностями. – Теперь я кладу руку на грудь Фредди; моя ладонь ощущает удары его сердца. – Моя жизнь слилась с твоей с тех самых пор, когда мне было четырнадцать…

Фредди смотрит мне в глаза, мы едины. Я буквально ощущаю его каждым атомом моего тела, в каждой из версий мира, вращающегося вокруг солнца.

– Время в конце концов все меняет, но я теперь понимаю, что это хорошо, ведь мы не просто имеем то, что есть здесь и сейчас. Ты и я… мы – само время, мы будем всегда и везде. И если я проживу миллион жизней, то в любой из них найду тебя, Фредди Хантер.

Я смотрю на него, он – на меня, и мы оба плачем. Не то чтобы мы рыдали, смущая всех гостей, нет, это просто маленькие тихие ручейки слез, из которых рождаются реки и океаны. И мне хочется навсегда запомнить нас именно такими.

Ведущая уже готова объявить нас мужем и женой, и я дождаться не могу, когда наконец прозвучат эти слова, означающие, что мы женаты, и тут звонят колокола, звонят и звонят, все громче и настойчивее… Меня трясет от огромного физического усилия – я пытаюсь остаться здесь, задержаться в этом мире… Колокола уже не похожи на свадебные, и как ни стараюсь я, как ни желаю уходить, все же ускользаю, лечу сквозь темноту… моя пижама и волосы влажны от пота.

Почему это я в пижаме? Я же все еще слышу звон свадебных колоколов…

Потом осознаю: это не колокола. Это мой телефон; он светится и дергается на прикроватной тумбочке, вырывая меня из одного мира и возвращая в другой.

Мне невыносим шум, как и чувство абсолютного, безумного разочарования. Я хватаю мобильник, не проснувшись до конца. Вдруг я еще смогу вернуться? Может, если сумею удержаться на грани сна, еще проскочу сквозь дверь того амбара до того, как она захлопнется?.. Но, продолжая цепляться за эти мысли, я вижу на экране телефона голубые буквы имени. Элли.

Мгновенно просыпаюсь, испуганная.

– Лидс… Я, кажется… – Голос сестры так искажен от боли, что я едва его узнаю. – Ребенок… помоги…

Наяву

Суббота, 20 июля

Я примчалась к сестре раньше, чем «скорая помощь», все так же в пижаме. Набрала «111» по стационарному телефону, не прерывая связь с сестрой.

– Держись! – Я в дикой панике, потому что не могу найти ключи от машины, а туфли надеваю на ходу, уже выскакивая на тротуар. – Они едут, я иду, глазом моргнуть не успеешь, как я буду у тебя.

Из того, что сумела прерывисто, задыхаясь, сказать Элли, я осознала, что у нее схватки. Дэвид на работе, а сестра не понимает, почему роды начались так тяжело и так рано. Я тоже не понимаю. Мой единственный опыт в этом отношении – это беременность золотой рыбки. Ту рыбку я выиграла на летней ярмарке, когда Элли исполнилось восемь. Мы назвали ее Ариэлем, добрым гением. Помню, как зачарованно и с ужасом мы наблюдали за тем, как несколько дней спустя она извергла из себя облако икринок, без интереса предоставляя им плыть следом за ней. Будто работал аппарат искусственного снега, которому нужен новый аккумулятор. Еще у меня в запасе несколько эпизодов из сериала «Вызовите акушерку», но все это ни в малейшей мере не помогает мне стать тем, от кого будет толк рядом с сестрой в такой момент.

Все это проносится у меня в голове, когда я спустя пять минут с визгом торможу на ее улице и по дорожке через сад бегу к двери. У меня есть ключи и от дома Элли, и от маминого. На этом они настояли после трагедии.

– Элли, я здесь, я пришла! – кричу я в почтовую щель и с трудом попадаю ключом в замок.

Оставляю дверь приоткрытой для медиков и бегу наверх. Наверное, что-то из «Вызовите акушерку» все же осело в памяти.

Элли сидит на краю кровати. Она вцепилась обеими руками в столбик полога, как будто находится на тонущем корабле. Темные волосы прилипли к голове от пропитавшего их пота, на лице ужас, но он сменяется облегчением, когда я падаю перед ней на колени.

– Лидс, слишком рано, – шепчет Элли, глядя на меня расширившимися глазами; она так дрожит, что у нее стучат зубы. – Еще четыре недели…

– Все в порядке, – успокаиваю я, потому что диспетчер «скорой помощи» десять минут назад заверила меня, что это нормально. – Детки постоянно благополучно рождаются на таком сроке.

Элли не отвечает; она просто не может, потому что ее тело судорожно дергается – видимо, от очередной схватки, она изгибается от боли, стонет, как раненый зверек. Потом боль утихает, я сажусь рядом с сестрой, обнимаю ее за плечи, и она бессильно прислоняется ко мне.

– Сколько времени между схватками? – спрашиваю я, хотя на самом деле не знаю, каков должен быть правильный ответ. – Примерно?

– Недостаточно, – выдыхает Элли, когда набирается сил. – Совершенно недостаточно.

– Ну и ладно. – Я поглаживаю ее по спине; на ногах сестры кровь, но я ничего не говорю об этом. – Может, проделаем дыхательные упражнения?

Боже, я так надеюсь, что она знает, как поступать, поскольку сама совершенно не представляю! Жалею, что не проявила больше интереса, когда Элли рассказывала мне о курсах подготовки к родам. Я была слишком поглощена собой. К счастью, сестра кивает, начинает дышать глубже и выдыхает протяжно, с шипением.

– Ты как воздушный шар, из которого утекает воздух, – ворчу я, и Элли то ли смеется, то ли плачет.

– Я себя и чувствую чертовым шаром, – с трудом произносит она, и мы обе коротко, слегка истерично смеемся.

– А вдруг ребенок родится до того, как приедут медики? – Элли теперь уже скорее плачет, чем смеется.

– Тогда мы сами справимся, – заявляю я с уверенностью, которой вовсе не чувствую.

Если медики запоздают и дитя появится на свет, это будет катастрофой. Я ведь даже никогда не смотрела сериал «Катастрофа»!

– Не справимся, – со страхом возражает Элли. – Что, если с ребенком что-то не так, а помочь будет некому?

Я замечаю, что ее дыхание становится более поверхностным, и через несколько секунд ее лицо снова искажается от боли. По моей оценке, через две минуты. Определенно не три. А два – это пугающе маленькое число.

– Но я здесь. Я помогу. Элли, они приедут, а если нет, мы справимся вместе, ведь так? – Она смотрит мне в глаза, и я отвечаю ей немигающим взглядом. – Хорошо?

Элли сглатывает:

– Слишком поздно самим ехать в больницу.

– Вот мы и не поедем.

– И Дэвида нет, – выдыхает Элли, и ее лицо сморщивается.

– Да, – соглашаюсь я. – Его нет. Но я есть и не отойду от тебя, пока он не явится, ладно? Я ему позвонила, он уже едет.

Сестра сжимает мою руку, а я смотру на ее бледные пальцы. В детстве мы с Элли всегда хватали друг друга за руки, если чего-то пугались: когда слышали непонятный шум в садике за домом, в пятилетнем возрасте; когда на мой девятый день рождения вдруг невесть откуда появился наш отец… и позже, на похоронах дедушки, когда мне уже был двадцать один год… Это инстинктивный жест, и он успокаивает. Надеюсь, что Элли он поддерживает так же, как меня.

– Спасибо. – Губы у нее дрожат, она пищит, как десятилетний ребенок, и я осознаю, что вот сейчас должна превратиться в старшую сестру.

– Думаю, ты должна лечь.

– Не уверена, что смогу…

– Конечно сможешь, – решительно заявляю я. – Давай сделаем это поскорее, пока не началась новая схватка.

Мы действуем вместе и успеваем как раз вовремя переместить Элли на подушки. Она тут же сгибает колени и начинает глубоко дышать. Черт побери, да где же эти медики?! Стоит Элли пошевелиться, и на простыни выплескивается новая порция крови. Стараюсь об этом не думать; понятия не имею, нормально это или нет.

– Мне так жаль, что это случилось именно сегодня, а не в какой-то другой день, – рыдает Элли, задыхаясь от боли.

Перед моими глазами на мгновение вспыхивает картина моей свадьбы, мое пенное платье, широкая улыбка Фредди, Элли и мама, ведущие меня по проходу…

– Не болтай глупостей. Мне все равно нечем было себя занять.

Мы с сестрой обмениваемся взглядами, слова тут не нужны, а потом она снова крепко зажмуривает глаза и сжимает кулаки – новая схватка. Я в жизни не чувствовала себя более беспомощной. Тянусь к ее руке, когда Элли снова открывает глаза.

– Не надо, – предупреждает она. – Не могу обещать, что не сломаю тебе пальцы.

Я смеюсь, потому что мы много раз слышали историю о маминых родах.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты лишила меня шанса стать чемпионом серфинга, – говорю я.

– Боже мой, Лидия, это уже… уже… Мне кажется, я чувствую, как ребенок выходит… – выдыхает Элли. – Мне нужно тужиться, – заявляет она, положив одну ладонь на живот, а другую закидывает назад и хватается за изголовье кровати.

Костяшки ее пальцев становятся снежно-белыми.

– Ты можешь как-то… ну, замедлить?.. – спрашиваю я, готовая к удару вполне предсказуемого ответа.

– Нет! – почти кричит Элли.

От усилий ее лицо теперь темно-красное, как вареная свекла. Эта мысль тут же исчезает, вытесняемая желанием помочь, и я сдвигаюсь к другому концу кровати.

– Попробую посмотреть, может, что-то увижу.

Я совсем не испытываю той храбрости, которую стараюсь придать своему голосу.

– Да, ладно… – всхлипывает сестра. – Только не дай моей малышке умереть, Лидс! Не позволь пуповине ее задушить или еще что-то…

Я мало что вижу сквозь пелену слез, но, боже мой, этого вполне хватает, чтобы понимать: медики уж точно не доберутся сюда вовремя.

– Мне кажется, показалась макушка, – сообщаю я, наклоняясь ближе и стараясь вспомнить все, что видела в кино или читала про роды.

Ариэль тут не в счет.

– Элли, послушай, – говорю я, глядя на нее между ее коленей. – Когда будешь готова, начинай тужиться, пока я не велю остановиться, а потом замри, чтобы я проверила, не намоталась ли пуповина малышке на шейку, ладно?

Сестра в ужасе, но она кивает, а через секунду боль снова обрушивается на нее.

– Вот и хорошо, – бормочу я. – Вот и умница… А теперь тужься!

Я, сдерживая дыхание, наблюдаю за тем, как медленно появляется маленькое личико младенца, сморщенное и красное.

– Стоп! – громко командую я.

Колено Элли упирается мне в плечо. Я осторожно ощупываю шейку крохи и благодарю всех богов за то, что пуповины там нет.

– Все в порядке, она в порядке, – говорю я, энергично кивая. – Можешь снова тужиться, когда будешь готова.

Элли тоже энергично кивает, а потом пронзительно вопит, и тут я слышу вдали вой сирены.

– Давай, Элли, мы справляемся! – почти кричу я, придерживая головку крохи, пока наружу выходят плечики.

Я помогаю, насколько могу, обхватывая ладонями маленькое тельце, ободряя сестру, чтобы она потужилась еще разок и из ее тела в мои руки выскользнуло целиком смешное, изумительное дитя.

– Не урони ее, слышишь? – выдыхает Элли.

– Ни за что, Элли, клянусь!

От меня не ускользает то, что за последние часы я во второй раз даю торжественную клятву. Но я не задерживаюсь на этой мысли. А потом и вовсе все посторонние мысли покидают меня: новая жизнь в моих руках делает первый глубокий вдох.

– Она с нами, она с нами! Черт побери, мы сумели, я же говорила, что справимся!

От бесконечного облегчения я хохочу и рыдаю одновременно, мы обе смеемся и плачем, и я сдергиваю с кровати простыню и заворачиваю в нее мяукающее, извивающееся дитя. Я отдаю кроху Элли, и сестра бережно берет свою драгоценную дочку.

– Медики рядом, я слышу их, – устало бормочу я.

– Спасибо, – откликается сестра дрожащими губами.

Я наклоняюсь и обнимаю ее, осторожно, чтобы не придавить мою новехонькую племянницу. Сирена звучит громче и наконец умолкает.

– Ты была великолепна.

– Ты тоже, – шепчет Элли, все еще плача и явно слабея от облегчения.

– Вот уж чего мне не приходилось делать, так это принимать роды, – заявляю я так, словно для нас обеих это новость.

– Ты забыла об Ариэль, – напоминает Элли, как будто это и вправду был некий опыт акушерства.

– Точно. Но она не слишком-то себя утруждала процессом.

– Эй, есть кто? – окликает нас мужской голос, и мы слышим шаги на лестнице.

– Мы здесь! – кричу я.

Двое медиков в темно-зеленой форме появляются в дверях друг за другом – лысеющий мужчина и высокая женщина со светлыми волосами, стянутыми в хвостик. Они останавливаются у кровати, оценивая ситуацию, пока представляются как Энди и Луиза.

– Милая, похоже, вам выпало трудное утро, – говорит Энди, улыбаясь моей сестре.

– Да уж. А у меня девочка, – улыбается в ответ Элли.

– Можно нам ее осмотреть?

Луиза садится на кровать рядом с Элли и внимательно осматривает младенца.

Я отхожу в сторонку, чтобы медики могли заняться своим делом, и наблюдаю, как они ставят зажим на пуповину, а потом перерезают ее.

– Можно попросить вас подержать ребенка, пока мы осмотрим Элли? – спрашивает Луиза.

И я испытываю огромное облегчение оттого, что кто-то другой взял наконец на себя ответственность. Луиза кладет на мои руки уже закутанное дитя. Я отхожу с малышкой к окну, пока медики занимаются Элли, но их слова будто плывут мимо меня, это нечто вроде фонового шума, ведь я рассматриваю новое живое существо. Кончиком пальца осторожно провожу по лбу и носику девочки, потом касаюсь щечек. Моя племянница. Она уже не красная, скорее милого персикового цвета, мягкая и все еще немного испачкана кровью. Ее губки начинают инстинктивно чмокать, когда я трогаю ее нижнюю губу, – она пытается сосать. Какая ты уже умница, знаешь, как выжить. Надеюсь, этот навык останется с ней на всю жизнь. Когда девочка начинает вертеться и из простыни выбивается ее ручка, я кладу ей в ладошку палец. И ее крошечные, почти прозрачные пальчики сжимаются вокруг него. Ничего более хрупкого я не видела в своей жизни. Смотрю на нее и внезапно осознаю, что в другом моем мире ее не существует.

– Ох! – выдыхаю я.

Малышка провела здесь всего несколько минут, но уже бесконечно увеличила пространство между двумя мирами. Там Элли не стала матерью. Там ее дитя не появилось на свет. Я не знаю, какой во всем этом смысл, но вдруг чувствую, что чудовищно устала. Последние двадцать четыре часа были тяжелыми, чтобы не сказать больше. И я почти рада, когда приходит пора вернуть ребенка Элли. Она уже сидит на кровати и выглядит куда более нормально, чем я могла бы вообразить, ведь ей пришлось дать жизнь новому человеку…

Я не слышала, как Луиза успокаивала мою сестру насчет скорости родов. Видимо, все шло ровно столько времени, сколько и должно было идти. Луиза приняла далеко не одного ребенка прямо в машине «скорой помощи», а однажды малыш появился на свет возле эскалатора в большом торговом центре. И это куда лучше, чем мучиться день, а то и два тяжелыми родами, сказала Луиза, и я вполне ей верю.

Я выхожу в коридор, чтобы позвонить Дэвиду и сообщить, что мама и дитя в порядке, но ему лучше поскорее вернуться домой. Дэвид просто сходит с ума, потому я разговариваю с ним твердо, требую, чтобы он прекратил панику и взял себя в руки.

Присаживаюсь на край кровати, когда Луиза и Энди спускаются на первый этаж.

– Тебе придется ехать в больницу? – спрашиваю я сестру.

Она качает головой:

– Нет. Луиза сейчас пытается дозвониться до моей акушерки, чтобы попросить ее зайти и осмотреть меня, проверить еще раз. – Элли смотрит на кроху. – И ее тоже.

Мгновение-другое мы обе разглядываем спящее дитя. Я не удивлена тем, что она заснула. Да, последние час или два были тяжелыми для меня и Элли, но для нее-то это и вовсе стало глобальным событием…

– Знаешь уже, как назовете?

Они с Дэвидом за последние месяцы и недели перебрали столько имен, что я сбилась со счета.

Элли всматривается в дочь:

– Мы остановились на Шарлотте, но теперь, когда она уже с нами, мне не кажется, что это ей подойдет.

– Хм… – мычу я, раздумывая. – А как насчет… Лидия Ариэль Персик?

– В моей жизни есть место только для одной Лидии, – устало улыбается Элли.

А в моей жизни всех по двое, думаю я. Всех по двое, кроме Фредди и вот этой крохотной девочки.

– Дэвид должен скоро приехать.

– Дождаться не могу, – отвечает Элли.

Я окидываю взглядом окровавленные простыни.

– Почему бы мне не приготовить пару тостов, и пока ты посидишь перекусишь в кресле, я сменю постель. Сделаю ее чуть менее злове… пугающей?

Губы Элли кривятся. Она знает, как я отношусь к крови.

– Наверное, для тебя это было просто ужасно?

– Как ни странно, нет, – заверяю я. – Если честно, для меня это нечто особенное: первой во всем мире увидеть вот эту маленькую леди.

И это еще мягко сказано. Люди часто произносят разные цветистые выражения, когда становятся свидетелями рождения; его называют чудом, жизненной переменой, драгоценным моментом… И для меня оно было всем сразу и много большим – настоящим, чистым чудом. Элли сегодня показала магический фокус, всем фокусам фокус, прямо у меня на глазах. Моя сестра – чародейка, а ее дочь – произведение искусства.

Когда немного позже в дверь с грохотом врывается Дэвид и несется наверх, перепрыгивая через ступеньки, они обе уже спят. И я дремлю в кресле, но мгновенно просыпаюсь, едва он, тяжело дыша, появляется в спальне.

– С ними все в порядке, – тихо говорю я, когда Дэвид подходит к кровати.

Элли открывает глаза и смотрит на него. И выражение ее лица… на нем написано все сразу. «Я люблю тебя, посмотри, что я сделала, я так рада тебя видеть…»

А лицо Дэвида… оно тоже отражает все сразу. «Я люблю тебя еще сильнее, ты посмотри, какое чудо ты сотворила, я так горжусь тобой…»

Он садится рядом с Элли, обнимает ее, и сестра снова плачет, но на этот раз радостно, ведь ее обновленная семья впервые собралась вместе. Я наслаждаюсь их радостью, а потом тихонько выхожу из спальни – не хочу мешать первым мгновениям их жизни втроем.

Я чуть задерживаюсь, чтобы убедиться, что они занялись Шарлоттой. Дэвид осторожно относит ее вниз, желая дать Элли возможность принять душ. Мы сидим на диване, рассматривая ручки и ножки младенца, которые вскоре должны стать пухлыми, темный пушок на ее головке… Дэвид полагает, что она похожа на Элли. Он, скорее всего, прав. Наконец является акушерка, энергичная и опытная. Она принесла весы. У Шарлотты здоровый вес: пять фунтов четыре унции, и это прекрасно для малышки, родившейся на месяц раньше срока.

И вот я уже снова дома с чашкой чая. Но теперь мне кажется, что мой дом никогда не ощущался таким пустым, а я еще не чувствовала себя такой одинокой. Тишина пронзительна; можно включить радио, но не думаю, что сейчас способна вынести пустую болтовню или банальный смех. Вчера утром я сидела вот в этом самом кресле, до тошноты нервничая из-за своей свадьбы. Сейчас же измучена до полусмерти. Как будто в какой-то странной… невесомости, что ли, и это воистину непонятно, учитывая, что я только что стала свидетелем такого безусловно земного явления, как рождение новой жизни. Может быть, я испытала эмоциональную перегрузку: выйти замуж и принять ребенка в течение каких-то двадцати четырех часов – такое любого доведет до изнеможения. Мне нелегко это объяснить. Это словно плохая связь, как далекие щелчки в телефоне, когда вы звоните из-за моря. Элли теперь перебралась в другую страну, туда, куда я могу заглядывать, но где не могу остаться. Все вокруг меня движутся вперед, но только не я; мама теперь со Стефом, у Элли ребенок, Джона в Лос-Анджелесе…

Ох, бедное мое усталое сердце! Меня угнетает мысль о том, что я запуталась в обеих версиях своей жизни. Ну, знаете, как это выглядит, когда старомодная музыкальная шкатулка, украшенная зеркалами, начинает играть и под разными углами отражает кружащуюся балерину? У меня где-то есть такая, на ее крышке нарисованы яркие птицы; ее подарил мне на день рождения Джона, когда мы еще учились в школе. И я кажусь себе такой же балериной, и вокруг меня кружатся мириады моих собственных версий.

Я так чертовски устала, что даже не пытаюсь подняться в спальню, а просто ложусь на диване, сжимаюсь в комок, закрываю лицо ладонями от дневного света. Я бы поплакала, если бы у меня были силы. Видит бог, я заслужила хорошие рыдания, с учетом всего, что произошло. Но сил у меня нет, и вряд ли остались еще слезы. Я себя чувствую сухой, как гнилушка, как груда пересохших листьев, готовых вспыхнуть при малейшем намеке на огонь. Когда я закрываю глаза, то вижу, как листья разносит ветром: одни туда, другие сюда, – и частицы меня самой тоже улетают прочь.

Когда я просыпаюсь, уже снова темно. Я спала без снов, а проснулась в десять вечера. Меня охватывает порыв что-то сделать, куда-то пойти. На работу на этой неделе и на следующей не нужно: я взяла отпуск, не упоминая о том, что, сложись все иначе, мы с Фредди отправились бы сейчас в Нью-Йорк на медовый месяц. Просто сказала Доун, что хочу отремонтировать кухню, а Филу и Сьюзан соврала, что поеду на курорт с мамой и Элли, пока не родилась малышка. Но ничего такого не делаю. Я провожу неделю дома, раз за разом отправляясь в мой второй мир. Может, это безумие, но я хочу провести там медовый месяц.

Но тут мне приходит в голову, что для этого не обязательно сидеть дома. Пилюли можно принимать и в путешествии. И чем больше я об этом думаю, тем больше смысла вижу. Если останусь, на мое время начнут покушаться. Элли, малышка, мама. Если уеду, смогу думать только о себе. Тут же цепляюсь за идею оказаться где-нибудь в другом месте. Мой ум стремительно перебирает возможности: пляжи, горы, океаны… Куда поехать? Я ведь могу и вправду попробовать сесть на самолет до Нью-Йорка!

Несколько минут я обдумываю идею, но потом решаю, что это будет уж чересчур странно, даже учитывая всю необычность двух моих параллельных жизней.

Поднявшись в спальню, я стремительно принимаю душ и переодеваюсь, достаю из кладовки дорожную сумку, швыряю в нее одежду и белье, темные очки, сандалии… Достаточно хорошо знаю себя, чтобы понимать: я не отправлюсь в какое-нибудь холодное место. Солнечный свет. Мне необходимо поднять лицо к солнцу и почувствовать, как оно согревает мою кожу. Набив кое-как сумку, я волочу ее вниз, а потом ищу в ящике кухонного шкафа свой паспорт. Он в конверте вместе с паспортом Фредди, и несколько мгновений я прижимаю оба их к груди, представляя, как мы стоим в очереди в аэропорту, в волнении крепко держась за руки. Я не осмеливаюсь сейчас открыть паспорт Фредди; мне необходимо остаться в текущем состоянии ума, в том, которое намерено унести меня куда-то вдаль. Не могу дождаться утра. Даже час – слишком долго. Я вызываю такси и тащу сумку по дорожке, чтобы встретить машину на улице. Бросаю в почтовый ящик Агнес немного денег и наспех нацарапанную записку: чувствую себя обязанной попросить ее присмотреть за Турпином, хотя кот все равно практически живет у нее, и ему совершенно плевать, дома я или нет. Больше мне некому оставлять записки, чтобы предупредить о внезапно напавшем на меня безумии. Маме отправлю сообщение, когда определюсь, куда именно ехать. Пока просто заперла дверь и села в такси. Не могу избавиться от ощущения, что кто-то или что-то вот-вот остановит меня, схватит за руку и потребует остаться. Этого, разумеется, не происходит. Я предоставлена самой себе. Я капитан собственного корабля, хотя и понятия не имею, куда мне плыть.

Озадаченно стою в зоне отправления и таращусь на табло. Только теперь, когда я очутилась здесь, проклюнулись первые признаки сомнения. По правде говоря, я уже чувствую себя выбитой из колеи. Что я тут делаю? Одна в аэропорту, с поспешно собранной сумкой, полупустым пузырьком розовых пилюль и паспортом… Никто не знает, что я здесь. Могу развернуться и отправиться домой, и это будет самый умный шаг. Это соблазнительно; я обдумываю такую возможность. Куда ни посмотрю, я вижу пары и семьи, уставших детей с планшетами, девушек, веселящихся в баре на чьем-то девичнике… Я определенно не желаю оказаться там, где проходит чей-то девичник. Не знаю, что делать, и потому просто застыла на месте, позволяя людям течь мимо меня, болтая и оставляя за собой запах духов из беспошлинного магазина…

– Милая, все в порядке? – спрашивает кто-то сзади.

Я оборачиваюсь и вижу охранника.

– Вы тут уже довольно долго стоите, – поясняет он. – Нужна помощь?

У него немолодое усталое лицо, как будто ему всего пара лет до пенсии. Наверное, он хочет узнать, не нужно ли мне найти дорогу к стойке регистрации, но наш разговор может послужить и более серьезной цели. Он этого не знает, однако охранник только что стал вторым членом команды на моем корабле.

– Вообще-то, да, – отвечаю я. – Куда бы вы отправились, если бы могли уехать прямо сейчас?

Тед – имя написано на бейджике – бросает на меня недоуменный взгляд; вопрос его озадачил.

– Домой? – предполагает он.

За моим коротким смешком скрывается отчаяние: ответ в корне неверный.

– Нет, я имею в виду – в путешествие. Если бы вы могли куда-то улететь прямо сейчас, куда бы вы отправились?

Он оценивающе смотрит на мою сумку, потом на меня. Интересно, что он думает? Что я удираю от полиции? Бросила кого-то у алтаря? И с запозданием начинаю опасаться, что обратилась за подсказкой к тому, к кому следовало бы обратиться в последнюю очередь: этот дядька вполне может меня задержать. Его рука лежит на рации на его поясе, на пальце поблескивает толстое обручальное кольцо.

– Ну, – тянет он, – я, наверное, полетел бы туда, где хорошая связь, чтобы можно было сообщить кому-то о том, где я нахожусь.

Это звучит по-отцовски; он явно почувствовал расположение к растерянной девушке.

– Ладно, – соглашаюсь я, потом снова киваю в сторону табло с расписанием рейсов. – Так куда именно?

Тед вздыхает, как будто и вправду предпочел бы отправить меня домой, и советует:

– Вам лучше проверить, куда есть билеты. Пойдите к кассам, а на табло смотреть незачем.

Он показывает в ту сторону, где вдоль стены выстроились билетные кассы, освещенные красными и желтыми лампочками.

– А-а, понимаю, – говорю я обрадованно.

Кассовых кабинок много, с дюжину или даже больше, так что я задаю Теду другой вопрос:

– Какой номер, от одного до двенадцати?

Он качает головой:

– Шестой.

Шестой. Не хуже любого другого.

– Спасибо, Тед, – благодарю я с легкой неловкостью, как будто мне следовало бы обнять его или сделать что-то в этом роде. – Мне бы… ну, вы понимаете.

Он отступает в сторону и машет рукой.

– Вам вон туда, – говорит он. – И не забудьте позвонить домой.

Я киваю. Он прав. Нужно позвонить, по крайней мере, маме. Пока не осмеливаюсь – боюсь, она отговорит меня от поездки, я даже не успею оторваться от земли. Позвоню завтра, тем более что сейчас маме, скорее всего, не до меня: она пытается поскорее добраться из Озерного края домой, чтобы увидеть внучку.

Прекрасно. Номер шесть. Я подхожу к кассам и иду вдоль них, мысленно отсчитывая. Первая касса – «Юнайтед эйр». Вряд ли я смогу отправиться в США без визы и предварительного заказа билета, так что это в любом случае не подходит. Вторая касса – «Эйр Франс». Это слишком близко; не могу быть уверенной, что мама не примчится следом за мной. Кроме того, это Париж… Третья касса – Куба. Слишком далеко. Я хочу, конечно, уехать, но не на такое же расстояние. Четвертая – Эмираты. Хм… Вряд ли блеск и роскошь Дубаи – это то, что мне нужно сейчас. Пятая касса – Африка. Ладно… Шестая касса сияет оранжевыми и красными приветственными огоньками. Почти маня. Индийские линии… У меня что-то дергается внутри. Я, вообще-то, представляла себя где-нибудь в Португалии или на Балеарских островах, но теперь Индия внезапно кажется мне более привлекательной. Она достаточно далеко, чтобы до меня не добралась мама, и при этом отличается от всего здешнего, как раз то, что мне нужно… хотя до этой самой секунды я этого и не знала.

Вообще никогда не представляла, что отправлюсь куда-нибудь в одиночестве и уж тем более в незнакомые мне места.

Некоторые из касс закрыты на ночь, но, как нарочно, в индийской кассе сидит парень. Он поднимает голову и ловит мой взгляд.

– Могу чем-то помочь? – спрашивает он с улыбкой.

Он кажется доброжелательным, и я подхожу ближе.

– Думаю, мне хотелось бы отправиться в Индию, – говорю я немного медленнее обычного, как будто испытываю слова на вкус.

– Прекрасно, – кивает молодой человек. – И куда именно в Индии вы намерены полететь?

– Ох, – выдыхаю я, чувствуя себя немного глупо. – Ладно. Ну… а куда я могу попасть быстрее всего?

Если мой ответ и удивляет его, он достаточно профессионален, чтобы никак этого не показать. Парень щелкает по клавишам своего компьютера, а я жду, скрестив под стойкой пальцы, чтобы он не сообщил, что рейсов в ближайшее время нет.

– Есть рейс до Дели, через два часа семнадцать минут, – говорит юноша.

– Годится, – киваю я.

– Но, боюсь, на него уже все билеты проданы, – продолжает он, изображая на лице сочувственную улыбку.

Волна отчаяния поднимается во мне. Не важно, что я узнала об этом рейсе меньше тридцати секунд назад, – это для меня уже упущенная возможность.

Дежурный кассир бросает взгляд на часы:

– Следующий рейс через два часа девятнадцать минут, но в Гоа.

Он смотрит на меня так, словно это название может все разрушить, но мне что Дели, что Гоа – никакой разницы.

– А места есть?

Еще несколько щелчков клавиатуры, сосредоточенность на лице парня сменяется решительностью.

– Да, есть.

Я достаю из сумки кредитную карту, прежде чем сказать:

– Отлично, мне подходит.

На микросекунду суперпрофессионализм оставляет молодого человека.

– То есть вы уверены?

– Я похожа на неуверенного в себе человека? – спрашиваю я. – У меня с собой багаж и паспорт.

– И ваша виза в порядке?

Мое сердце падает глубоко вниз.

– В Индию нужна виза?

Его сочувствие теперь слегка приправлено раздражением.

– Конечно, но вы легко можете заказать ее онлайн.

Телефон уже у меня в руке, надежда ожила.

– Сейчас? Я могу сделать это прямо сейчас?

– Разумеется, можете, мадам, но на оформление уйдет два дня.

Я готова заплакать. Я на грани слез, когда возвращаю свою карту в кошелек.

– Ну, не важно, все равно спасибо, – бормочу я, покачивая головой. – Просто мне нужно улететь этой ночью.

Молодой человек, похоже, искренне сожалеет, когда я волочу свою сумку на колесиках дальше. Возможно, ему просто жаль, что он не получит комиссионные.

Следующая касса принадлежит одному крупному туристическому оператору с собственными авиалиниями. Я тащу сумку к стойке, за которой сидит скучающая девушка в больших очках. Умудренная уже опытом, я испытываю новый, более точный подход.

– Мне нужен билет на ближайший рейс в какую-нибудь теплую страну, куда не требуется виза. Пожалуйста.

Глаза девушки за очками раскрываются во всю ширь.

– Хорошо… – говорит она и тут же хватается за «мышку» компьютера, попутно пряча в ящик стола сэндвич, который жевала перед этим.

Посматривая на большие часы на стене, она тихонько щелкает языком, размышляя.

– Вы можете успеть на рейс на Майорку, регистрация заканчивается через десять минут, – сообщает девушка.

Да, я, конечно, сказала про ближайший рейс и так далее… но на Майорке я уже бывала, там все будет напоминать о Фредди, а этого я как раз и не хочу.

Девушка с легким цинизмом посматривает на меня из-за очков, затем снова принимается за поиски. Она как будто отчасти восхищена моей откровенной дерзостью.

– Рейс на Ибицу в двадцать минут второго.

– Я надеялась на что-нибудь не такое… туристическое.

– Вы уже бывали там? – (Я отрицательно качаю головой.) – Она может вас удивить. На острове много разных окраинных мест, не только Сан-Антонио… А еще можно переправиться на Форментеру, если вы любите дикий отдых.

Я в нерешительности, а девушка еще раз щелкает по клавишам длинными темно-синими ногтями и слегка щурится:

– И еще, похоже, осталось одно место на рейс в три сорок пять, в Сплит.

– Сплит?

– Это в Хорватии.

Я протягиваю ей банковскую карту.

Наяву

Воскресенье, 21 июля

Если как следует подумать, это очень странно – сидеть в самолете. Вы несетесь сквозь небесные сферы в какой-то консервной банке. Семья рядом со мной пытается уговорить скучающего малыша съесть определенно неаппетитный завтрак, а я прислоняюсь лбом к иллюминатору и стараюсь их не слушать.

Смотрю на ковер белых, как меренги, облаков под самолетом. Найджеле[6] они совсем бы не понравились, думаю я, они клочковатые и полупрозрачные. Огненные розовые и желтые полосы прорезают небо перед рассветом, и я смотрю вверх, над облаками, и вижу россыпь далеких звезд. А вдруг мой второй мир тоже где-то там? И я прямо сейчас ближе к нему, чем обычно? А виден ли оттуда след моего самолета? Эта мысль меня развлекает. А вдруг пилот сделает неправильный поворот в небе и мы по ошибке очутимся там? Когда я закрываю глаза и начинаю дремать, в моем мозгу вспыхивает воспоминание о цитате из «Питера Пена», когда-то висевшей в спальне Элли, что-то вроде: «Вторая звезда справа, а потом прямо до самого утра».

Вплоть до момента приземления я на самом деле не осознавала, что окажусь в чужой стране. Это путешествие было предпринято для того, чтобы сбежать, а не для того, чтобы прибыть куда-то. Но теперь я смотрю вниз и вижу огромный кусок суши в окружении моря и сотен крохотных островков и лодок; за лодками остается пенный след, и они похожи на головастиков. И тут во мне вновь просыпаются сомнения. Сотни домов из красного кирпича разбросаны в зелени, я теперь вижу их. Когда мы еще снижаемся, блеск пронесшегося внизу бассейна напоминает мне, что я нахожусь в более теплом месте, чем мой дом. Я ничего не знаю об этом городе, кроме названия, и понятия не имею, что буду делать, когда выйду из самолета. Это своего рода приключение, но я не из тех, кто при обычных обстоятельствах склонен к подобным авантюрам. При обычных обстоятельствах… Наверное, в этом все и дело. После смерти Фредди обстоятельства моей жизни обычными не назовешь.

Я прохожу паспортный контроль и багажную стойку, следуя за толпой, а потом в гуще чемоданов и сумок тащусь к выходу. Меня мгновенно охватывает жаром. Отхожу в сторону и стою неподвижно несколько минут, приходя в себя под огромными современными тентами. Черт побери, я в Хорватии! Совершенно не представляю, как звучит местный язык или на что он похож, а деньги, которые я обменяла в аэропорту, ничего мне не напоминают. Сомневаюсь, что сумею найти это место на карте. На мгновение с тоской вспоминаю о доме, о маме и Элли и решаю позвонить им, как только найду, где мне устроиться. Подношу ладонь к глазам, почти как моряк, изучающий горизонт, и оцениваю свои возможности. Вижу неподалеку три автобуса, но не знаю, куда мне купить билет. Потом замечаю выстроившиеся в ряд такси и нервно покусываю нижнюю губу в раздумьях. Тут ко мне подходит какой-то мужчина:

– Вам нужно такси?

Меня слегка ободряет тот факт, что он говорит по-английски.

– Я не уверена, куда мне хочется отправиться.

– Вам хочется вечеринок?

Я хмурюсь. Не понимаю, это просто вопрос или предложение. Мужчина выглядит вполне достойным, но разве можно знать наверняка?

– Или вам нужно тихое местечко, чтобы читать книги?

А-а, значит, то был общий вопрос.

– Да, именно это, – быстро отвечаю я. – Тишина. И чтение.

Он смотрит на наручные часы:

– Моя жена сдает комнату.

– Ваша жена?

– В Макарска, – кивает он.

Конечно, я не понимаю, что это и где.

– У нее ресторан, а над ним – комната. Близко к пляжу.

– А ехать далеко?

– Немножко, – пожимает он плечами.

И снова я не понимаю, как это расценить.

– Э-э-э… – тяну я, пытаясь разобраться: то ли мне повезло, то ли меня собираются убить и сбросить в море с утеса.

Потом что-то изнутри подсказывает мне просто согласиться.

– Хорошо.

Он расплывается в искренней улыбке, и она совершенно меняет его лицо.

– Поехали. Вита даст вам цыпленка, бесплатно, подарок от нас.

Предполагаю, Вита и есть его жена, если только он не говорит о самом себе в третьем лице, что выглядело бы странновато. Мужчина одной рукой берет мою сумку, а другую протягивает мне, предварительно вытерев ее о свою рубашку с коротким рукавом. Очень надеюсь, что речь не о живом цыпленке.

– Петар, – представляется мужчина.

– Лидия, – отвечаю я и кладу руку в его ладонь с осторожной улыбкой.

Он слегка встряхивает мою руку, вроде бы вполне добродушно.

– Сюда.

С облегчением вижу, что он ведет меня к ряду одинаковых белых машин и слегка задерживается, чтобы хлопнуть по плечу другого водителя через открытое окно. Я приободряюсь. Здесь явно знают этого человека и, кажется, хорошо к нему относятся. И я начинаю верить, что встреча с Петаром – знак удачи. Видит бог, мне она нужна позарез!

Пока Петар помогает мне выйти из такси – он как пастух, пригнавший домой заблудившуюся овечку, – женщина молча всматривается в меня, затем кивает и обнимает, заставая меня врасплох. Я стою прямая, как доска, посреди их семейного ресторана, продолжая цепляться за длинную ручку дорожной сумки. Хозяйка не проявляет излишнего энтузиазма, не хлопает меня по спине или что-то в этом роде; скорее, это простое ободряющее объятие, и она тут же отступает назад и заглядывает в мои глаза и одновременно – прямо мне в голову. Вита мгновенно покоряет мое сердце.

– Можешь остаться здесь. – Она снимает с моего плеча вторую сумку и вешает ее себе на плечо, продолжая говорить: – Все твои секреты – только твои.

Это сказано просто, но смысл ее слов глубокий. Неужели история моей жизни буквально написана у меня на лице и ее может прочесть любой, кто возьмет на себя труд присмотреться? Или Вита просто некий мистик, способный читать мысли без слов? Я не настолько подвержена фантазиям, чтобы верить в такую чушь, но в Вите есть нечто… нечто особенное, некое тихое спокойствие, и меня оно притягивает. Она немного выше меня и, наверное, лет на десять старше; стройная и выглядит подтянутой в джинсах и поблекшем красном фартуке, ее темные волосы зачесаны назад и открывают лицо без косметики.

– Иди за мной. Покажу тебе комнату.

Она легким взмахом руки отпускает мужа и слегка наклоняет голову, выводя меня через другую дверь в открытый внутренний садик.

Иду за ней и оказываюсь на террасе ресторана, которая смотрит на пляж. На мгновение я слишком ошеломлена, чтобы говорить. Ослеплена ярким утренним светом, теплом, блеском моря. Я замираю среди простых деревянных столов и стульев и поднимаю лицо навстречу теплу, мою кожу омывает нечто похожее на свободу. Никто здесь меня не знает. Никто не знает мою историю. Я могу просто существовать сама по себе.

– Сюда, – окликает меня Вита. – Наверх.

Я оставляю большую сумку у начала каменной лестницы сбоку от террасы и поднимаюсь следом за Витой, а потом жду, пока она нашарит ключ в кармане фартука. Комната безупречно чистая и простая: белые стены, низкая деревянная двуспальная кровать со свежими простынями, сложенными на красном матрасе. Некий монастырский минимализм, и мне это нравится. А когда Вита открывает решетчатую дверь, то за ней я вижу маленький балкон, выходящий в сторону моря. На балконе стоит обычный деревянный шезлонг, низкий, с красной подушкой. На стенах нет картин, да они и не нужны при таком виде из окна.

– Там ванная. – Вита показывает на закрытую дверь.

– Как раз это я и искала, – бормочу я, хотя до сего момента понятия не имела, что именно ищу. – Спасибо.

Вита кивает, как будто ничего другого и не ожидала, и сообщает, сколько нужно платить в неделю.

– А можешь вместо этого помогать внизу, если захочешь, – предлагает Вита. – Утром и вечером. У нас в это время много людей.

Итак, у меня есть комната, а если захочу – то и работа. И я думаю, как это оказалось легко: превратиться в кого-то совершенно другого…

– Отлично, – улыбаюсь я, даже смеюсь. – Это я могу. А можно подумать день-другой?

– Конечно, – кивает Вита. – Сначала пару дней просто отдохни. Привыкни к месту. – Она протягивает мне ключ. – Комната твоя, пока нужна.

Вита уходит, а я сжимаю ключ. «Пока нужна». Это не то же самое, что сказать: «Пока тебе хочется». У меня возникает чувство, что Вита прекрасно понимает разницу.

Вздыхаю и выхожу на балкон. Боже, что за место! Как на открытке; краски слепят глаза, вокруг рассыпались миленькие дома, атмосфера неторопливого покоя… Я в Хорватии, в городе, даже названия которого не помню. Вчера в это же время я была дома, окруженная близкими. А сегодня – туристка за границей. С моих плеч свалился груз.

– Какого черта ты имеешь в виду, в какой еще Хорватии?! – кричит мама, и то, что ее голос звучит с задержкой, говорит о большом расстоянии между нами. – Вчера ты была здесь!

– Ну да, – подтверждаю я.

Мы говорим каких-то тридцать секунд, но разговор уже перешел от «привет, милая» к «какого черта».

– Мам, это было… ну, спонтанное решение… – Я сбиваюсь, пытаясь объяснить тот факт, что сбежала из дому.

– Твоя сестра только что родила!

Мама просто поверить не может, и даже на расстоянии в две тысячи миль это слышно по ее голосу.

– Знаю, – мягко произношу я. – Более того, я была там, когда она рожала.

– Но, Лидия… – У нее явно нет слов. – Почему?..

Почему… Да, мама, ты попала в самую точку.

– Не знаю. Просто… Просто мне необходимо было куда-то уехать на время.

Она замолкает. Я слышу в ее молчании тревогу.

– И как надолго?

Понятия не имею. Потому говорю то, что ей хочется услышать.

– На недельку. Может, на две. У меня же отпуск.

– А потом вернешься домой?

– А что еще я могу сделать?

– Если честно, Лидия, не знаю, – признается мама.

По тону ясно, что она устала от непредсказуемости моей жизни, и это неприятно, ведь я вряд ли принадлежу к породе авантюристов.

– И что бы это могло значить? – спрашиваю я.

Слышу ее вздох.

– Милая, я просто беспокоюсь за тебя, вот и все.

– У меня всего лишь отпуск, – объясняю я, отметая все ее сомнения, как будто они совершенно неоправданны.

Я буквально вижу ее мысленным взглядом: она стоит в коридоре, хмурится, перебирает пальцами ожерелье.

– Мам, я пришлю тебе фотографии здешних пейзажей. Я собираюсь валяться на пляже и читать. Много есть и много пить. Просто отключиться от всего на недельку или две, вот и все.

Я не говорю ей, что мне предложили работу.

Не решаюсь позвонить Элли после звонка маме, поэтому просто посылаю ей сообщение, так, на всякий случай, если мама в волнении позвонит ей. Это было вчера вечером, и она еще не ответила, но, думаю, у нее есть более неотложные дела, чем проверка телефона. Она сейчас пересчитывает крошечные пальчики, целует маленькие щечки… и так далее. Запихиваю поглубже все мысли о доме и младенце, заставляю себя вернуться сюда, к моему настоящему моменту.

Элли я тоже не стала сообщать о предложенной мне работе.

Десятый час вечера, я сижу на своем балконе и наблюдаю за течением курортной жизни. Вита и Петар недавно позвали меня на ужин, накормили вкуснейшим жареным цыпленком с рисом и постоянно подливали местного вина, знакомя со всеми своими работниками. Внизу, под балконом, терраса ресторана полна людей, за каждым из освещенных свечами столиков сидят семьи и парочки, все они загорелые и веселые, а дети устроились на краю террасы, зарывшись босыми ногами в прохладный песок. Звенит фарфор, в легких прогулочных колясках дремлют младенцы. Идеальная картинка, как в кино, и, без сомнения, она повторяется по всему Средиземноморью. На деревьях висят гирлянды белых фонариков, с пляжа доносятся запахи соли и крема для загара, люди прогуливаются и общаются. Наверное, дело в солнечном свете или в отпуске, но мое настроение стало заметно лучше, а на сердце легче.

Телефон лежит у меня на коленях; я развалилась в шезлонге, в руке у меня стакан белого вина. Петар настоял на том, чтобы я взяла с собой бутылку. У вина головокружительный аромат, смесь черной смородины и специй, и оно одурманивает меня. Ответа от Элли все еще нет. В своем поспешном бегстве я ни на секунду не задумалась о ее чувствах, но почему-то уверена, что она не рассердится на меня за это. Все ее время теперь будет занято младенцем. Элли учится быть мамой, а у меня нет ни грамма мудрости или подходящего опыта, которые я могла бы ей предложить. Более того, мое отсутствие может скорее стать облегчением, хотя Элли никогда этого не скажет.

Отпиваю еще немного вина, и тут мой телефон жужжит. Наконец-то Элли.

Хорватия? Лидия, какого черта?! Или вид моих женских органов вынудил тебя удрать в аэропорт? Я потрясена. Возвращайся поскорее, уже скучаю.

Я улыбаюсь, а потом сдерживаю возглас восторга, когда вижу прикрепленную к сообщению фотографию спящей Шарлотты.

Она выглядит намного чище, чем когда я лицезрела ее в последний раз. Слишком прекрасна для этого мира, сестренка! Ты хорошо постаралась! Посылаю вам поцелуй.

Нажимаю кнопку «отправить», и мои слова летят через моря к дому. Боже, это дитя великолепно! Всматриваюсь в снимок. Я словно ненадолго вернулась домой, вижу, как все суетятся и суют в руки Элли и Дэвида крохотные комбинезончики и разные подарки. Дэвид выглядит как глава клана, а мама наверняка просто разобьет лагерь перед домом Элли.

И что-то внутри меня встает на место – рада, что Элли приняла мой отъезд.

Телефон жужжит снова, но я не обращаю на него внимания, однако через мгновение чувствую себя виноватой и беру его. Вначале испытываю облегчение: это не новая невыносимо прекрасная фотография младенца. А потом – даже не знаю, что именно. Звонит Джона, из Лос-Анджелеса.

Спешу ответить, пока он не прервал вызов.

– Привет! – кричу я, заправляя волосы за уши и выпрямляясь в шезлонге. – Слышно меня?

– Привет! – откликается Джона.

Улыбка в его голосе заставляет и меня улыбнуться.

– Как там Лос-Анджелес? Ты уже сделал состояние и женился на Дженнифер Лоуренс?

– Точно, все так и есть, – смеется Джона. – А ты как?

Я сначала колеблюсь.

– Все так же, все так же.

Не знаю, почему я не сказала ему, что нахожусь в Хорватии. Может быть, потому, что мне совсем не хочется снова слышать: «Какого черта ты там делаешь?»

– Как проводишь время в Городе ангелов?

– Обедаю, – сообщает Джона. – Я сейчас поедаю самую огромную в мире тарелку пасты и думаю о тебе.

– Она такая же тягомотная и бледная?

Моя собственная кожа выглядит практически голубой по сравнению с загоревшими отдыхающими и местными.

– Официантку зовут Лидией, – со смехом сообщает Джона.

– Ох!..

Мои микроскопические знания о Лос-Анджелесе связаны с Кэмерон Диас как королевой роликовых коньков, и я вдруг представляю, как она раскатывает между столиками с подносом, подавая Джоне пасту.

– Нет, серьезно, дела хорошо идут?

Джона отвечает не сразу.

– А знаешь, и вправду хорошо, – наконец произносит он и скептически усмехается. – Даже страшно.

– Но это ведь прекрасно, так?

– Ну… ну да, так. – Джона как будто не уверен. – Просто все закрутилось слишком быстро.

– Ты уже решил, какая студия тебе нравится больше?

– Та, которая поинтересовалась, могу ли я задержаться здесь, чтобы доработать сценарий. Наверное, до Рождества. Может быть, – произносит он небрежным тоном, как будто совершенно нормально – провести половину года на другом краю света.

– Но как же твоя работа и все остальное?

– Думаю, все будет в порядке. Я поговорил с директором, он ищет мне временную замену.

– Что ж, это и в самом деле потрясающе!

Надеюсь, Джона не уловит нотку уныния, которая прорывается в моем голосе.

– Вот я и подумал, если бы ты взяла небольшой отпуск, то могла бы прилететь сюда на недельку-другую, а? Посмотреть на всякие чудеса. Прогулялись бы по Аллее звезд в Голливуде. У тебя есть шанс натолкнуться на Райана Рейнолдса или еще на кого-нибудь.

Я ошеломлена, удивлена до глубины души и рада тому, что наша дружба осталась неизменной, раз уж он предлагает мне такое…

– Я в Хорватии, – брякаю я.

Джона замолкает на несколько секунд.

– В Хорватии?!

– Ну, вдруг решила ни с того ни с сего…

– Ты одна? Или…

Я слышу тот вопрос, который он не задает.

– Одна, конечно.

– Ух ты!..

Даже не знаю, обижаться ли мне.

– Что, звучит так уж ужасно?

– Нет-нет, не в этом дело, – торопится объяснить Джона. – Просто ты застала меня врасплох.

– А Элли уже родила.

– Родила? Когда?!

– Вчера утром.

– Ох, Лидс, и ты это пропустила? Когда ты возвращаешься домой?

– Не пропустила. – Я закрываю глаза. – Я как раз была там и сама приняла роды. – Джона смеется, и я понимаю, что он мне не верит. – Джона, я серьезно. Я приняла племянницу! Она в полном порядке, спасибо, что спросил.

– Боже мой… ну ладно… да, извини, я подумал, что ты шутишь, – произносит Джона, с трудом подбирая слова. – Значит, вчера ты приняла малышку Элли, а сегодня ты уже в Хорватии и наслаждаешься отпуском?

Джона перечисляет факты, как будто я должна понять, что в них что-то не так.

– Ну да.

Он ждет дальнейших объяснений, но их нет.

– Что ж, это круто, – говорит Джона. – Передай им мои поздравления.

– Передам. Здесь уже почти десять вечера. – Я снова растягиваюсь в шезлонге. – И так много звезд, Джона, это просто какой-то новый уровень яркости и красоты.

– Хотелось бы мне увидеть, – тихо произносит Джона.

– Мне тоже этого хочется, – шепчу я, внезапно ощущая, насколько далеко от дома нахожусь.

– Возвращайся скорее, – советует Джона. – Не задерживайся надолго в одиночестве.

– Не буду, – обещаю я. – А тебе лучше вернуться к твоей макаронной горе.

– Точно.

– Передай от меня привет Райану Рейнолдсу, если вдруг на него наткнешься.

– Обязательно.

Слышу, как кто-то обращается к Джоне и он рассеянно просит подать счет.

– Слушай, я хочу получить тебя обратно на твой день рождения, – заявляю я.

– Да, так и будет. – И после короткой паузы он добавляет: – Позвони мне, если почувствуешь себя одинокой, ладно?

– Договорились, спасибо!

– А теперь, звездочет, отправляйся спать.

Голос Джоны звучит так отчетливо, словно он сидит рядом со мной на этом освещенном луной балконе.

– Джона Джонс, спокойной ночи, – говорю я и отключаю телефон прежде, чем я или он успеем добавить что-то еще.

И ему я тоже ни слова не сказала о предложенной мне работе.

Наяву

Понедельник, 22 июля

Нью-Йорк, Нью-Йорк… Как приятно это произносить! Я только что приняла душ после того, как весь день наблюдала за людьми на пляже, а теперь у меня все внутри переворачивается при мысли о том, что увижу Фредди и окажусь в Нью-Йорке на время медового месяца…

Понятия не имею, чем мы займемся или где остановимся, все это для меня великая тайна. Могу лишь рискнуть предположить кое-что из намеков Фредди. Нью-Йорк всегда был моей мечтой номер один с тех пор, как я стала слегка одержима сериалом «Секс в большом городе». Миллион раз за долгие годы я рассуждала о том, куда бы мне хотелось пойти, если я там окажусь.

Завтрак у «Тиффани». Конные экипажи в Центральном парке. Паром на Стейтен-Айленд. Да, я знаю, знаю, все это клише, там есть бесконечное множество других прекрасных вещей, но я просто не могу удержаться… Ох, боже, этот чертов Нью-Йорк! Я завтра отправлюсь туда с Фредди.

Мимоходом думаю о доме, об Элли и маме. Надеюсь, они понимают, как я нуждаюсь в этой поездке, и не считают меня слишком эгоистичной. Отбрасываю подальше пустячные тревоги, уверяя себя, что они меня любят и достаточно хорошо знают.

Я сижу на двуспальной сосновой кровати, в одной руке у меня стакан с водой, в другой – розовая пилюля, и я почти напугана, поскольку отчаянно желаю, чтобы все было безупречно. Я всегда представляла, что у Нью-Йорка есть свой особенный запах – это смесь черного кофе, сладких пончиков, свежей прессы и выхлопных газов такси, рогаликов и пива из баров, где все тебя знают и называют по имени. Для ясности: я понимаю, что бар «Будем здоровы» из одноименной комедии находится не в Нью-Йорке, но должно же там быть нечто в этом роде? Маленькие бары на углу каждой улицы… Или, возможно, кафе, похожие на «Сентрал-парк», с мягкими диванами и журналами…

Ох, Нью-Йорк, Нью-Йорк, держись! Я наконец-то еду!

Во сне

Понедельник, 22 июля

– Мне кажется, я умер и попал в рай.

Приводящие в замешательство слова Фредди – это первое, что я слышу. Пытаюсь сориентироваться. Мы сидим в какой-то кабинке, вокруг слишком шумно и слишком ярко. Фредди напротив меня приканчивает бургер размером с его лицо, а передо мной – недоеденная порция жареного лосося. И еще перед каждым из нас – пенный молочный коктейль, а логотип на меню помогает мне разобраться: мы в ресторане «Звездная пыль». Я бросаю короткий взгляд на наручные часы. Вроде бы рановато для такой еды. Это не ланч, а скорее поздний завтрак.

– Сегодня нам есть уже не захочется. – Я пытаюсь скрыть удивление выбором ресторана.

Это место не вошло бы в список желаемых для меня, но ведь медовый месяц и у Фредди тоже, так что все в порядке.

– А ты оставь местечко, – усмехается он.

– Для?..

Он потирает нос:

– Увидишь позже. Это сюрприз.

Я улыбаюсь, радуясь тому, что день поделен на справедливые части – для него и для меня. В конце концов, может, я и не выбрала бы это место сама, но это не значит, что оно мне не нравится. Я благодарно киваю: Фредди привез меня в Нью-Йорк осуществить мои мечты, но нельзя ждать от него, что он станет целиком и полностью потакать моим желаниям. А кроме того, я уже вижу, что нам будет весело. Неоновая реклама, диско-бары и прославленные актеры с Бродвея… Конечно, это стереотипная Америка. Просто меня она застала врасплох, вот и все.

Несколько секунд из-под ресниц незаметно наблюдаю за Фредди – моим мужем! Он в своей стихии в местах вроде этого, где энергия словно течет сквозь него. У меня перехватывает горло при виде его платинового венчального кольца: оно ярко блестит, но уже будто приросло к его пальцу. Смотрю на собственную руку и вижу свое кольцо, тонкую полоску белого золота.

Ох!.. Я прикусываю губу, потому что оно выглядит столь безупречным, точно таким, каким я его воображала, когда мы выбирали кольцо с бриллиантом, всего через несколько часов после того, как Фредди сделал мне предложение. Я тогда была слишком взволнована, чтобы долго ждать.

– Итак, миссис Хантер, – говорит Фредди, – готова отправиться?

Миссис Хантер. Сначала кольца, теперь фамилия… По правде говоря, я не была уверена насчет этого. Я Лидия Бёрд. Мы все Бёрд – мама, Элли и я, и нас всегда было трое. Я как-то не думала о себе как о Лидии Хантер, хотя это, безусловно, замечательная фамилия. У Элли были такие же сомнения, когда она выходила за Дэвида, и в конце концов она остановилась на двойной фамилии, присоединив фамилию Дэвида к своей. Мне такой вариант не подходил. Лидия Бёрд-Хантер, на мой взгляд, звучит как имя из «Голодных игр». Но не важно, что в моей реальной жизни мы так и не пришли к решению. Здесь, в параллельном мире, все было явно решено.

Я уже не Бёрд.

– Миссис Хантер, – медленно повторяю я, пробуя слова на вкус.

Просто не могу удержаться от улыбки; я так хотела стать женой Фредди и вот стала.

– Неплохо звучит, а? – Он протягивает руку через стол и сжимает мои пальцы.

Я сжимаю в ответ его.

– Да, – соглашаюсь я. – Только нужно привыкнуть.

– Но для меня ты всегда будешь Лидией Бёрд.

И это как раз то, что мне необходимо было услышать. Я все та же, моя новая фамилия ничего не изменила. Я еще сильнее люблю Фредди за понимание.

Снаружи Таймс-сквер оглушает одновременно все мои чувства. Все куда крупнее, шумнее и ярче, чем я ожидала. Я хватаюсь за руку Фредди и смеюсь над этой избыточностью.

– Ух ты! – выдыхаю я.

Мои глаза не в силах охватить огромные рекламные экраны, прицепы машин с афишами бродвейских театров, я отступаю немного назад от людского потока и замираю, разинув рот.

Фредди смотрит на меня:

– Эй, ты в порядке?

Я киваю, напоминая себе, что в мире сна я вижу все это не в первый раз.

– Просто ошеломляет каждый раз, когда ты это видишь, правда? Такая роскошь!

– И этот город никогда не спит, – смеется Фредди. – Идем, твоя очередь ловить такси.

Гадаю, что нужно сделать, чтобы взять одно из прославленных желтых такси, но совершенно ничего не понимаю. Я внутренне встряхиваюсь. Интересно, насколько трудно здесь поймать такси? Если честно, дома я не слишком много времени тратила на поиск такси. Если в моей обычной жизни кому-то из нас нужна машина, мы просто звоним в местную фирму, и диспетчер, мать Эндрю Флетчера, тут же отправляет ее к нам, и чаще всего за рулем сидит сам Эндрю.

Фредди тянет меня за руку к самому краю тротуара. Машины несутся мимо сплошным потоком, и я в смятении пытаюсь помахать рукой в их сторону. Фредди взрывается смехом:

– Черт побери, Лидс, увереннее!

Я предпринимаю новую попытку, но все равно как будто остаюсь для них невидимкой.

– Может, лучше попробовать тормознуть свободную машину? – советует Фредди. – Со светящейся табличкой и номером, помнишь?

Я несколько секунд всматриваюсь в желтые авто и соображаю наконец, что на некоторых из них горит надпись «Свободен», на других ее нет. На части машин светятся номера; видимо, они и есть моя цель. Ладно, это я поняла. Замечаю доступное для найма такси, что катит в нашу сторону, и резко выбрасываю руку. Машина медленно останавливается, я в восторге от успеха. И только когда водитель смотрит на меня, я соображаю, что понятия не имею, каков наш пункт назначения.

– Куда? – спрашиваю я, оборачиваясь к Фредди.

Я положила ладонь на открытое окно машины, боясь, что шофер не станет ждать.

Фредди наклоняется к окну:

– «Фор сизонс».

Водитель кивает, Фредди улыбается и открывает передо мной дверцу.

Совершенно не представляю, как мы смогли позволить себе подобное. Во всех моих фантазиях о Нью-Йорке, а их было множество, мы никогда не заглядывали в столь прославленное место, как «Фор сизонс». Мрамор, цветы, позолота, запредельная роскошь. Вообще все здесь чрезмерно. Но я хочу навсегда запечатлеть в своей памяти каждую деталь наполненного ароматами холла. Эта старомодная пышность так далека от нашей повседневной жизни, что даже Фредди должно казаться, что он во сне. С трудом удерживаюсь от восторженного крика, когда мы поднимаемся на лифте на восьмой этаж и Фредди открывает дверь нашего номера. Хотя лучше сказать – «апартаментов».

– Мне срочно нужно в туалет. – Он исчезает в ванной комнате.

Я рада его отсутствию, потому что мне требуется минутка уединения, чтобы взять себя в руки. В номере лежат наши вещи. Какие-то я узнаю, а какие-то внове для меня. Видимо, мы приехали накануне. И я гадаю, чем занимались, что ели, как радовались удаче, остановившись в таком шикарном отеле. Вижу на столике у стены горсть мелочи и рядом – счет за вечерние коктейли в баре «Шестьдесят пять». Наконец-то я что-то узнала, пусть даже и не испытала и не ощутила. Один из самых трудных моментов при мгновенной смене миров – это выяснение, что именно я пропустила и что ждет впереди.

Этот номер… Я в восхищении оглядываюсь. Он такой роскошный, такой непривычный… Останавливаюсь у панорамного окна и смотрю на Нью-Йорк, который бесчисленное множество раз видела по телевизору и на фотографиях, но они даже отдаленно не смогли подготовить меня к реальной картине. Снаружи бурлит жизнь, пульсирует бесконечное пространство металла и стекла, а Центральный парк выглядит зеленым оазисом.

– Пара часов у нас есть, – сообщает Фредди, подходя ко мне.

То, что звучит в его голосе, подсказывает мне, как он хотел бы провести это время. Его горячие губы уже прижимаются к моему уху. Я прислоняюсь к нему; мне хочется того же самого. Познать прикосновение моего мужа, заняться любовью с ним в качестве жены…

Что за драгоценный, драгоценный дар!

– Ну скажи! – пристаю я. – Мы уже здесь, я хочу насладиться предвкушением!

Моя голова лежит на теплом плече Фредди, я полна блаженства, белые простыни скомкались вокруг наших тел. Похоже, мои старания в спортивном зале в этом мире принесли плоды, к тому же мое тело здесь выглядит более загорелым. Но кажется немного странным смотреть на себя и видеть, что я изменилась; это сразу обозначает разницу между «там» и «здесь», иногда едва заметную, а порой же довольно ощутимую.

– В самом деле хочешь знать?

Я пытаюсь выведать у Фредди наши планы на следующие дни, чтобы вычислить, когда мне пора будет возвращаться и как выжать максимум удовольствия из того времени, что мы проведем вместе. Фредди собирается мне рассказать; я вижу, ему и самому этого хочется.

– Музей современного искусства? – гадаю я.

Это, конечно, выстрел наугад и, скорее всего, мимо цели. Я люблю музеи, но они не для Фредди.

Он качает головой:

– Закрыт на несколько месяцев. Вроде бы смена экспозиции.

Я разочарована, но теперь припоминаю, как читала об этом. Однако самое важное сейчас то, что Фредди потрудился это выяснить.

– Ладно, завтрак у «Тиффани»? – выдвигаю я новое предположение.

Я даже сдерживаю дыхание, потому что заказать столик в кафе «Блю бокс» труднее, чем увидеть зубы у курицы.

Несколько секунд Фредди молчит, потом не выдерживает и хохочет:

– Завтра в десять утра.

– Не может быть! – в восторге кричу я, приподнимаясь на локте и глядя на него.

Я буквально грезила этим кафе, его бело-голубой фаянсовой посудой, голубыми кожаными банкетками от Тиффани…

– А вечером – мюзикл «Злая», – продолжает Фредди, раздуваясь от гордости. – Ты ведь хотела это увидеть, да?

Я киваю, благодарная за то, что он меня слушал и не выбрал что-нибудь более новое. Мы так и не нашли времени, чтобы на выходные отправиться в Лондон на это шоу, а купить билеты на их гастрольные спектакли практически невозможно. Я пару лет назад пыталась попасть на «Злую», но безуспешно. И теперь рада, потому что увижу это на Бродвее! Я смеюсь от восторга и падаю в объятия Фредди.

– Ты мой самый любимый человек во всем мире! – сообщаю я ему.

Музыкальные представления не слишком интересуют его, и я отлично это знаю, но он хотел доставить удовольствие мне…

– Самый любимый муж, – поправляет он меня.

– И это тоже, – соглашаюсь я, прижимаясь лицом к его шее и глубоко вдыхая.

От него пахнет дорогими туалетными принадлежностями отеля, а еще радостью и Нью-Йорком. Да, Нью-Йорком.

Ванная комната тоже представляет собой нечто невероятное. Везде, куда ни посмотри, мрамор – от пола до потолка. Я купаюсь в ванной от «Булгари», потом оборачиваюсь в пушистый белый халат, надеваю белые тапочки и чувствую себя так, словно попала в какой-то кинофильм. Чуть позже мы должны спуститься выпить чая и шампанского. Неужели это правда? Наш медовый месяц включил в себя все, чего только я могла пожелать. Фредди буквально вывернулся наизнанку, чтобы сделать первые дни нашего брака как можно более запоминающимися.

Когда я выхожу из ванной, то ожидаю увидеть Фредди еще в постели, но это не так. Замечаю его на террасе, в халате. Подхожу ближе, вижу, что он говорит по телефону. Слов не слышу, но оживленный язык тела и то, как Фредди расхаживает, подсказывают: это по работе. Я слегка раздражаюсь, но не удивляюсь. Винс, скорее всего, даже не думает о том, что у нас медовый месяц. Знаю, Фредди мог бы и не отвечать на звонок, но никогда так не поступит, и я уверена: Винс прекрасно это понимает.

Расчесываю влажные волосы, когда Фредди наконец возвращается в номер, и ловлю его взгляд в зеркале, надеясь, что ему не испортили настроение.

– Все в порядке?

Он падает в кресло и запускает пальцы в волосы:

– Нет.

Я кладу расческу на туалетный столик и разворачиваюсь на вертящемся табурете лицом к нему:

– И что случилось?

Мне, вообще-то, не слишком хочется говорить о его работе, но ясно, что ему необходимо успокоиться после этого звонка, выбросить из головы ненужное и вернуться к настроению медового месяца.

– Детка…

Что-то в его тоне предупреждает меня о надвигающейся грозе. Он обычно не называет меня деткой, знает, что мне это не слишком нравится. Я молчу, а он взволнованно потирает ладонями щеки, что на него не похоже.

У меня в голове разражается буря: их компания на грани банкротства? Он потерял работу?

– Фредди, что случилось?

Он встряхивает головой, потом подходит ко мне и опускается передо мной на колени. Это совершенно неожиданно. Вид у него смиренный.

– Лидс, мне нужно слетать в Лос-Анджелес. Всего на денек-другой.

Я таращусь на него, не постигая масштаба проблемы.

– Ладно, – медленно произношу я, и тут до меня доходит. – Так ты улетишь?.. Когда?..

Он нервно сглатывает и отводит взгляд:

– Этим вечером.

Я ошеломлена.

– Сегодня?

– Это лишь на завтрашний день, – спешит продолжить Фредди умоляющим тоном. – Ты оглянуться не успеешь, как я вернусь.

Я чувствую, как закипает моя кровь.

– Да ты шутишь, верно? Фредди, у тебя медовый месяц! Наш медовый месяц!

Он кивает, быстро, явно и сам терзаясь:

– Думаешь, я не понимаю? Лидс, я отказался было, но тут такой момент с этими клиентами… Они готовы подписать завтра контракт с кем-то еще, им поступило предложение невесть откуда… Я же умасливал их несколько чертовых недель, даже мальчишник сократил из-за них, помнишь?

Он просит меня понять, но я не понимаю.

– Мне кажется, это не совсем одно и то же, – говорю я, глядя на него в упор. Не может ведь он искренне считать, что это в порядке вещей или что нормально сравнивать мальчишник с медовым месяцем? – Откажись!

Он возводит взгляд к потолку:

– Лидия, это же Винс! Ты знаешь, я не могу отказаться.

– А что он сделает? Уволит тебя?

Он фыркает:

– Ради этого контракта я пахал день и ночь! Он мой! И я не позволю кому-то выхватить его прямо у меня из-под носа в последнюю минуту, нет, черт побери!

И вот теперь я понимаю. Винсу не нужно было заставлять Фредди лететь в Лос-Анджелес.

– А как же мы? – тихо спрашиваю я.

Он смотрит в пол, потом снова на меня:

– Я все улажу, обещаю.

Мысленно подсчитываю. Мы здесь на пять дней и по крайней мере один из них теряем, даже два, если учесть дорогу. Почти половина нашего медового месяца исчезает по мановению руки Винса. Этого не может произойти, я не допущу! Сжимаю подбородок Фредди, глядя ему в глаза:

– Откажись! Скажи ему, что медовый месяц священен.

Муж смотрит на меня, мы разговариваем мысленно. Фредди просит меня понять, что это его путь, я же прошу увидеть, что мой путь – в другую сторону. Компромисса нет, как нет и нейтральной полосы. Кто-то должен проиграть.

– Я не могу.

Он встает и отходит, а меня внезапно обжигает изнутри пылающей яростью.

– Ты имеешь в виду, что не хочешь! – почти кричу я, и он оборачивается ко мне и широко разводит руки:

– Лидия, оглянись! Посмотри на этот номер. Как ты думаешь, кто заплатил за то, чтобы мы очутились в подобном месте? Чертов Санта-Клаус?

– Ох… – выдыхаю я, чувствуя себя глупо. – Ох, ну да… понимаю… За все заплатила компания и мы у них в долгу? Так и было задумано?

Теперь и Фредди злится:

– Черт побери, нет, конечно! Все заказали за несколько месяцев, сама знаешь. Но бывают иногда неожиданности, и всегда не вовремя!

– Не вовремя? – горячусь я. – Не вовремя?! Фредди, это не «не вовремя»! – Меня трясет от злости. Я горы сдвинула, чтобы оказаться с ним здесь, именно в это драгоценное время. – Это не то же самое, что «не вовремя»! Это мы, ты и я, и это наш единственный за всю жизнь медовый месяц! Неужели это значит меньше, чем твоя долбаная работа?

Фредди как-то странно смотрит на меня.

– Ну почему ты вот так? Ты же видишь, как это трудно для меня, – говорит он таким тоном, словно это я веду себя неразумно. – Думаешь, мне этого хотелось?

– Думаю, ты мог бы отказаться, если бы захотел.

У Фредди такой вид, словно я его ударила.

– Не понимаю, что с тобой происходит в последнее время, – заявляет он.

– О чем ты?

Он пожимает плечами:

– Ты просто… не знаю, какая-то другая стала. Постоянно готова к ссоре.

Ирония в том, что он прав. Но с другой стороны, любая женщина при таких обстоятельствах возмутилась бы.

– Ну, извини, что говорю то, что думаю. Ладно, и чем я предположительно должна заняться, пока ты в Лос-Анджелесе? В одиночестве завтракать у «Тиффани»?! Смотреть «Злую» рядом с пустым креслом?!

Фредди проводит ладонью по лицу:

– Я перезакажу билеты. Пойдем в четверг. Я сумею.

Мы оба прекрасно знаем, что это невозможно, тут и говорить не о чем.

– Если ты это сделаешь… – Я умолкаю, потому что просто не знаю, что сказать дальше.

Он молча смотрит на меня, смотрит несколько долгих мгновений, а потом отворачивается и достает из стенного шкафа свой чемодан.

Я забиваюсь в кресло и наблюдаю за тем, как он бросает в чемодан свои вещи. Я в отчаянии, это так ужасно: видеть, как наш медовый месяц разлетается в клочья.

– Пожалуйста, не уезжай. – Я встаю и делаю последнюю попытку. – Это слишком важно.

Фредди смотрит на меня, и по его лицу я понимаю, что он не передумает.

– Ты могла бы облегчить мне это, – произносит он. – Могла бы пойти в спа, поплавать в бассейне, наслаждаться городом пару дней, пока я не вернусь. Но ты не хочешь, да?

Мы опять смотрим друг на друга. Фредди говорит всерьез, и тут я начинаю понимать, что та женщина, какой была прежде, скорее всего, и в самом деле удовлетворилась бы тем, что он предлагал. Позволила бы ему уехать, не вызывая чувства вины, и пусть неохотно, но приняла бы перемену планов. Вот только я теперь другая. Я прошла через самое худшее, что могла подсунуть мне жизнь, нашла в себе силы, о которых и не подозревала, и это изменило меня. Я уже совсем не та. Здешней Лидии не пришлось пережить катастрофу, она не похожа на меня. И дело не в загаре. Дело в том, как изменился мой ум, как изменилось мое сердце. Фредди прав. Я другая, и понимание того, что на самом деле я не подхожу этому миру, разрывает мне сердце.

Фредди уже оделся, уложил чемодан.

– Увидимся, когда вернусь, – хрипло произносит он. – Постарайся не возненавидеть меня.

Я смотрю на него, разрываясь от боли. Молчу, потому что не в силах предложить ему те утешающие слова, которых он ждет.

Фредди неуверенно кивает, словно хочет сказать что-то еще, но не говорит. Потом просто берет чемодан и уходит.

Наяву

Вторник, 23 июля

Все не так. Я умчалась в Хорватию, чтобы побыть с Фредди, блаженствовать без помех. Устроить пикник в Центральном парке, посмотреть шоу на Бродвее, полюбоваться на бриллианты от «Тиффани» – такие, какие мы никогда не сможем себе позволить. Мы должны были выкинуть все путеводители и бродить по разным закоулкам в поисках собственных приключений, восхищаться особняками из бурого песчаника, есть всякие вкусности в малоизвестных кафе. Мы собирались делать все эти восхитительные вещи, но теперь я понимаю, что, создавая новые воспоминания о Фредди, я топчу старые, драгоценные воспоминания.

Тысячу раз так и этак я вертела в голове всякие доводы, исследовала их под разными углами, пытаясь найти что-то такое, чего там не было, а мое упрямое сердце категорически не желало признавать правду. Того, что прежняя я, скорее всего, нашла бы в себе силы позволить Фредди уехать, она знала, как ему это необходимо. «Постарайся не возненавидеть меня» – вот что он сказал. Мне становится не по себе, когда я вспоминаю выражение его лица. Но я не могу изменить тот факт, что та, кем я стала теперь, знает другое: неправильно было бы просто тихо принять его отъезд. Черт побери, Фредди должен был отказать Винсу и поставить на первое место нас! Но он этого не сделал, и я не в силах смириться с его решением.

Если вы теряете любовь всей вашей жизни, вам приходится справляться с тем, что происходит после. Вы погружаетесь в мысли о том, какими прекрасными могли бы стать ваши будущие дни, вы позволяете себе каждую ситуацию осмысливать с точки зрения того, кто ушел. Думаете, что бы он сказал о ваших поступках. История вашей любви на самом деле никогда не кончается, потому что мозг дорисовывает каждую фотографию, и ушедшие всегда рядом в ваши особенные дни. Они не спорят с вами и не разрушают ожиданий, не принимают сомнительных решений и абсолютно, категорически не способны сбежать от вас посреди медового месяца.

Я в чудовищной растерянности. Рыдаю, как напуганное, потерявшееся дитя. Мне отчаянно хочется почувствовать утешающие объятия мамы и Элли, но они по другую сторону океана… Я проделала весь этот путь, чтобы побыть с Фредди, но никогда в жизни не чувствовала себя более одинокой.

Наяву

Суббота, 3 августа

– Возьми с собой больше воды. – Вита за прилавком наполняет две бутылки и подталкивает их ко мне. – Вот, бери.

Сейчас суббота, еще довольно рано, восьмой час утра, и Вита настояла на том, чтобы я взяла выходной. Я здесь уже почти две недели и не принимала розовые пилюли после того ужасного дня.

Почти каждый день я работаю скорее по желанию, чем по необходимости. Сначала занялась этим, чтобы просто выбросить из головы мысли, но вскоре поняла, что есть нечто освобождающее в том, чтобы надеть красный фартук и сунуть в карман блокнот и карандаш. Это нечто вроде платной терапии. Я избавилась от бледности, жарясь на пляже по паре часов едва ли не каждое утро, а когда наступает время ланча, я сбрасываю шорты и шлепанцы и помогаю Вите. И очень часто мои вечера заканчиваются болтовней с Джоной по скайпу: я сижу на балконе, свесив вниз ноги, и смотрю на звезды. Это простая, исцеляющая душу рутина. Она очищает, словно в результате какого-то чуда я наконец оказалась в точности там, где мне и нужно быть. В месте, где я могу скрыться от обеих моих жизней.

В моменты затишья мы с Витой прячемся от жары внутри дома, рассказываем друг другу разные истории, смотрим фотографии. На одной из них она выходит замуж за Петара восемь лет назад. Он человек неразговорчивый, но добрый. Я уже знаю, что Вита – одна из шестерых детей в семье, что она тетя более чем десятка племянников и племянниц и что они с Петаром очень хотят иметь собственного ребенка.

В ответ я рассказываю ей об Элли и новорожденной малышке, показываю снимки моих родных и в общих чертах говорю о своей работе. Уверена, что Вита прекрасно понимает: в моей жизни есть и еще один гигантский кусок, о котором пока не могу говорить, и я благодарна ей за то, что она не задает вопросов. По правде, я буквально обожаю ее. У меня нет и половины ее безмятежности. От Виты исходят тихая сила и добродушный юмор, я все сильнее привязываюсь к ней. Кажется, что она управляет своим рестораном с помощью легкого движения пальцев и улыбки. Думаю, она могла бы и целой страной управлять точно так же, если бы ей вздумалось. Счастливчик Петар, а на какое-то время – и я счастливица.

– Помнишь дорогу?

– Думаю, да.

Я намерена посмотреть на некоторые местные достопримечательности, взяв мопед Виты, – не хотелось долго идти пешком. Вряд ли я поехала бы на нем, если бы очутилась здесь вместе с Фредди: он бы выбрал агрегат покрупнее и нашел бы для меня второй шлем. Но путешествие по собственному выбору и на собственных колесах, как будто я одна из местных, – это словно глоток свободы. Местные жители уже привыкли ко мне, окликают по имени. Я для них одна из подруг Виты.

– Дорога тут прямая, – объясняет Вита. – И не спеши возвращаться.

Я изображаю удивление. Сегодня суббота, а значит, работы будет больше обычного, и не думаю, что мне так уж необходим отдых…

– И не ворчи, – смеется Вита. – Это портит твое хорошенькое личико. Раз уж ты здесь, то должна увидеть все, что смотрят туристы.

– Ты говоришь, как моя мама.

– Значит, твоя матушка – очень мудрая женщина. – Вита достает из-под стойки ключ от мопеда. – Там бензина вполне хватит, чтобы покататься.

– Я скоро вернусь. До ланча.

– Не надо.

Наши взгляды встречаются, а потом мы смеемся, и я забрасываю на плечо рюкзачок. Вита выходит следом за мной к мопеду и кладет в корзинку под рулем бумажный пакет. Я вижу, что из него торчит багет.

– Твой ланч, – решительно сообщает Вита.

Я седлаю мопед и застегиваю ремешок шлема под подбородком.

– Скоро увидимся, – бросаю я.

Вита кивает, скрестив руки на груди:

– Я никуда не денусь.

Я не религиозна, но по совету Виты отправляюсь в святилище Веприц, посвященное Лурдской Богородице, – оно сразу за городом. Еще достаточно рано, вокруг тихо, и от этого слышнее пение сверчков и глубже ощущение всепроникающего покоя. Святилище находится у основания лесистого холма.

Вся Хорватия как будто создана из бирюзовой и изумрудной зелени. И в этом месте вижу то же самое, когда поднимаюсь к святилищу по широким каменным ступеням. Неподалеку какая-то пара так же тихо, как я, отдается созерцанию.

Перед святилищем стоят деревянные скамьи. Сейчас они пусты, и я на несколько минут сажусь в переднем ряду, чтобы отдышаться.

Внутри, в пещере, похожей на естественную, находится каменный алтарь, а над ним в нише высоко в стене – изящно раскрашенная статуя Девы Марии. Здесь воистину царит невероятный покой. Я впитываю его в тишине, позволяя своему взгляду блуждать вокруг, а через некоторое время приходит какая-то женщина и садится неподалеку от меня. Она склоняет голову и, молясь, перебирает темные бусины четок. После несчастья у меня случались моменты, когда страстно хотелось поверить в Бога или некую высшую цель. Это ведь должно приносить утешение – мысль, что все частицы мироздания движутся в соответствии с некоей великой причиной. Я не обладаю подобной верой, но это не значит, что не могу находить утешение в таких вот местах. Люди верят, что это святилище исцеляет. Может ли оно починить заодно и разбитое сердце?

Я сижу и думаю о последних месяцах. Осознаю, насколько уже далеко ушла после смерти Фредди и как много мне еще предстоит пройти. Десятилетия, если повезет.

Я ненадолго вспоминаю Нью-Йорк, думаю о трагедии, о том, чего не должно было случиться. Не знаю, когда наберусь сил для того, чтобы вернуться, и на краю моего сознания уже маячат более серьезные вопросы, требующие ответа.

Закрываю глаза и напоминаю себе, что я пока здесь бросила якорь. Мои ноги, обутые в кроссовки, крепко стоят на этой сухой пыльной земле, мое тело отдыхает на этой простой деревянной скамейке. Сердце болтается в груди, не зная, принадлежит ли оно кому-нибудь, но все равно я еще здесь. Медленно, размеренно дышу, сосредоточиваясь на запахе сосновых игл и птичьем щебете, и наконец уверенное, всеобъемлющее чувство убежища охватывает меня, подобно невидимому щиту. Это безопасность обеденного стола у бабушки с дедом, это сила объятий моей матери… Это Элли держит меня за руку, это Фредди готовит мои любимые сэндвичи с беконом и свеклой, это Джона играет на пианино в «Принце» в канун Нового года…

Это все сразу, и все люди, и я чувствую, что они сидят на скамьях вокруг меня. Это безмятежность Виты, и доброта Петара, и это Доун и Райан, заменяющие меня на работе… И это Крис, ничего не ждущий от меня, и Джулия с цветами…

Но более всего и первым делом – я сама. Здесь и сейчас, вот на этой скамье, сидят все варианты меня самой. Здесь мои обгоревшие на солнце плечи, и слишком длинные волосы, скрученные в узел на затылке, и лицо без косметики, и потрепанный браслет из хлопкового шнурка на запястье, купленный на пляже, и облупившийся зеленый лак на ногтях… это я, это я, это я.

Ощущаю внутри нарастающее чувство слияния всех версий себя в целостную независимую личность. И то, что внутри, сначала шепчет, а потом ревет:

– Я! Я! Я! Я! Я!

Будь я не в святилище, а в каком-нибудь другом месте, то заорала бы во всю силу своих легких: «я Лидия Бёрд, и я все еще здесь!»

Подъехав к ресторану, вижу Петара. Он моет каменную площадку перед входом.

– Ну что, нашла? – спрашивает он, опираясь на швабру.

Я слезаю с мопеда и снимаю шлем:

– Нашла. Место просто изумительное!

– Да, мне очень нравится, – соглашается Петар. – Ты молилась?

Я виновато морщу нос:

– Вообще-то, я не особо…

Петар кивает с философским видом:

– Все люди разные.

– Да, – соглашаюсь я. – Хотя там я почувствовала что-то… Просто не знаю, как это выразить.

– Как будто ты не одна? – предполагает Петар.

Я немножко думаю.

– Вроде того, но не совсем так. Скорее, похоже… – Я прикасаюсь к груди кончиками пальцев. – Как будто одобрение? Я нашла прежнюю себя, она все еще здесь, и новую себя – она сидит рядышком… и мы подружились.

– Старая ты и новая ты, – задумчиво произносит Петар.

Я не ожидала, что он меня поймет, ведь сама себя я не особо понимаю.

– Думаю… думаю, я слишком старалась быть хорошей для всех. – Я медленно пробираюсь сквозь путаницу собственных мыслей как ради себя, так и для Петара. – Нелегко признать, что жизнь не стоит на месте, так ведь? Бежит только вперед и никогда назад. Мне пришлось меняться, когда жизнь внезапно изменилась вокруг меня, но если бы и не пришлось, я бы рано или поздно все равно изменилась, так или иначе, разве нет? Потому что люди так устроены. Никто не остается вечно одним и тем же. И все вокруг такое неустойчивое… Мы принимаем решения в зависимости от дня недели, погоды, настроения, фазы луны, от того, что съели на завтрак… И я постоянно задаю себе вопросы о выборе, который могу или не могу сделать, и проклинаю себя за то, что где-то была слишком мягкой, а где-то слишком суровой… Теперь я вижу, что бродила по кругу… – Я замолкаю и перевожу дыхание. – Мне необходимо идти по прямой.

Петар пристально смотрит на меня, ошарашенный моей тирадой. Не знаю, что он понял из всего сказанного, я и не уверена, насколько сама себя поняла.

– Не всегда легко принять то, чего ты не в силах изменить, – наконец говорит он и забирает у меня ключ от мопеда и шлем. – Иди отдохни немножко.

Пока меня не было, в мою комнату заглянула Вита, оставила глиняный кувшин с дикими цветами и записку, в которой сообщила, что перестелила постельное белье и заменила воду. Я ложусь на свежие простыни, задумавшись о словах Петара. Разумеется, нечто подобное можно увидеть на миллионах постеров и магнитов для холодильника, но идея принятия только теперь проникает в меня.

Сидя сегодня в святилище, я почти реально ощущала себя двумя разными людьми. Это была прежняя я, девушка до смерти Фредди, и новая я – женщина, которой я стала после несчастья. Может, это и звучит глупо, но там, в утренней тишине, я чувствовала, как две эти версии понемножку сближаются и наконец становятся цельной личностью.

Наяву

Среда, 7 августа

Я здесь уже семнадцать дней. И это явно мне на пользу. Это куда больше, чем обычные каникулы, полные суеты. А еще это больше, чем положенный мне отпуск. Пару дней назад я отправила Филу электронное письмо, пытаясь объясниться или, скорее, прося добавить мне дни за свой счет, потому что я еще не готова вернуться домой. Знаю, что позволяю себе вольность, ведь он и так уже проявил неслыханную щедрость, и я не вправе ожидать от него понимания. Босс ответил, что постарается обойтись еще какое-то время, и тем самым снял груз с моих обгоревших плеч. Мама вела себя хитрее. Мы как бы не спорили, но она не слишком скрывала неодобрение. От Элли через день приходят сообщения и фотографии. Мне больно оттого, что мое отсутствие тяжело для них, я, честно, не хотела бы пропадать так надолго, если бы не ощущала, что это жизненно важно для меня. Мне необходимо побыть здесь еще немного, побыть Лидией-официанткой, просто пережить все.

Наяву

Среда, 14 августа

Я сижу на своем балконе и смотрю на звезды перед тем, как лечь спать в одиночестве, в слишком большой кровати. Я уже думала о том, чтобы кое-что изменить, когда вернусь домой. Подстричься. Может быть, сделать ремонт на кухне и купить новую мебель, если смогу позволить себе это. И о нашей кровати из «Савоя» тоже думала. Как бы я ни любила ее, не уверена, что когда-нибудь смогу в ней спать, не воображая рядом с собой Фредди, а это точно не лучшее снотворное.

Пытаясь распутать узлы из пестрой ленты моей жизни, я смотрю в ночное небо. Недавно состоялся довольно напряженный разговор с мамой. Она считает, что я поступаю безответственно, задерживаясь здесь, и в конце концов потеряю работу. Может, я вообще намерена остаться в Хорватии навсегда? Какое-то время я оценивала эту идею. А что, можно было бы… Продать свой обожаемый дом, переехать сюда, жить простой жизнью, бегать босиком по пляжу. Вита помогла бы мне, я уверена.

Но как насчет Элли, и моих друзей, и мамы? Мне невыносима мысль о том, чтобы навсегда вот так отдалиться от них, пусть даже мне это подходит сегодня. Они мой якорь, часть меня самой. И еще малышка Шарлотта. Мое сердце слегка ноет, когда я думаю о ней, потому что очень скоро ей исполнится месяц, а я не держала ее на руках со дня ее рождения. Работа – еще один якорь. Я понимаю, что не управляю целой страной, но городской центр – это мое место, и я не хочу его терять.

И еще, конечно, Фредди. Я не проскальзывала через заднюю дверь вселенной с того ужасного дня в Нью-Йорке – из страха, что сделаю только хуже. Кажется, я плыву куда-то с неисправным компасом, пытаясь разобраться, где именно нахожусь сейчас.

И есть еще Джона Джонс. Когда с нами был Фредди, Джона играл важную роль в моей жизни как его лучший друг, но где-то по пути выяснилось, что при этом он не может играть эту же роль и для меня. Мы установили собственные дружеские отношения, ведь нам приходилось делить внимание Фредди. Теперь Фредди не стоит между нами, а мы как будто вспоминаем, что значим друг для друга. Джона – мой самый старый друг. И когда я вижу его имя в телефоне, у меня поднимается настроение.

Наяву

Воскресенье, 22 сентября

– Думаю, ты должна вернуться домой.

Мы с Витой пьем кофе на террасе ресторана. Моя кожа теперь лишь чуть светлее, чем у нее. Это густой цвет кожи человека, который проводит все свои дни на солнце, а не в офисе с искусственным освещением. Лето идет к концу, жизнь здесь замедляется.

– Знаю. – Я и сама уже об этом думала.

Мы с мамой в последние дни перешли на переписку, потому что разговоры стали уж слишком тяжелыми. Мне и с Элли тоже легче обмениваться письмами, чем словами. Так один наш разговор оказался прерван плачем Шарлотты, а во время другого она искала чистую рубашку для Дэвида…

– Ты всегда можешь вернуться. Мы никуда не денемся. – Вита отпивает кофе.

– Счастливая ты, что так уверена, – говорю я, завидуя ее по видимости простой жизни.

Вита наматывает на пальцы тесемку фартука:

– Ты сама делаешь свою удачу.

– Ты и правда так думаешь? – Не уверена, что согласна с ней. – Просто иногда мне кажется, что жизнь несет меня куда-то, а я только и могу, что уворачиваться от камней.

– Камни тебя не убьют, – тихо фыркает Вита.

– Могут, – бормочу я.

– И что, ты будешь всю оставшуюся жизнь прятаться здесь, чтобы укрыться от них? – Вита пожимает плечами, в ее глазах я вижу вызов.

Я смотрю на море:

– А я именно это делаю?

– Разве нет?

Она попадает в точку. Я здесь уже шестьдесят пять дней. Шестьдесят пять дней я не вижу родных и почти столько же времени не встречаю Фредди.

– Лидия, что бы ты сделала, если бы не боялась?

Ее вопрос ударяет меня прямо в сердце, как обычно. Я обдумываю ответ.

– Подстриглась бы, – наконец говорю я.

Стрижка волос – большой шаг, потому что Фредди нравились длинные, и этот поступок означает, что я не принимаю в расчет его чувства. Конечно, это безумие, я понимаю.

– Хочешь, я тебя прямо сейчас подстригу? – предлагает Вита. – Я постоянно стригу сестер.

Не уверена, что она не шутит, но качаю головой:

– Я пока не готова.

Вита отодвигает свой стул, встает, кладет руку мне на плечо:

– Только не затягивай.

Наяву

Вторник, 24 сентября

– Она сейчас капризничает, не захочет ни к кому на руки, – говорит Элли. – Даже к Дэвиду.

Я явилась утром, после ночного перелета. Пробыла у сестры каких-то десять минут, но уже не могу отделаться от чувства, что Элли хочется, чтобы я ушла. Наверное, следовало сначала позвонить. В доме у сестры беспорядок, а сама она выглядит так, словно не меняла перепачканную футболку уже несколько дней. Совсем не похоже на Элли; я знаю, как ей не нравится выглядеть неухоженной.

– Я могу чем-то помочь? – Я ощущаю себя совершенно бесполезной. Шарлотта от плача красная, как помидор, а легкие у нее, похоже, как у маленькой лошадки. – Ну, может, я могу что-нибудь помыть или постирать?

Глаза Элли полны слез.

– Лидия, я ничего не успеваю. Представь, что ты пытаешься заниматься ребенком, поспав всего пару часов за ночь, да и то с перерывами, а потом посмотрим, захочется ли тебе убираться.

– Давай я заварю чай?

Я осторожно нащупываю путь, пытаясь выяснить, то ли мне остаться и помочь, то ли лучше уйти.

– У меня молока нет. Дэвид купит, когда пойдет с работы, – говорит сестра и тут же смеется, и глаза у нее расширенные и провалившиеся. – Ну разве что вот это. – Она показывает на свою грудь; малышка вертится на ее плече.

– Могу сбегать купить, – предлагаю я, радуясь, что от меня может быть хоть какая-то польза. – Нужно что-то еще?

– Ага, выспаться, – громко фыркает Элли. – Поспать больше пяти минут. Или чтобы моя сестра не сбежала тогда, когда она нужнее всего.

– Элли, прости… Я не подозревала, что все так… – Я потрясена. – Скажи, что сделать, как помочь…

Она перебивает меня, нетерпеливо взмахнув рукой:

– Ты думаешь, я знала, что делать, когда умер Фредди? Как помочь тебе пережить худшее, что только могло с тобой случиться? Я тебе отвечу: нет! Ни черта не знала! Но догадываешься, чего я не сделала? Не села в самолет и не улетела в какую-нибудь долбаную Хорватию!

Я сильно задета. Мне хочется возразить, сказать, что едва ли можно сравнивать потерю кого-то с приобретением кого-то, но я молчу – сестра не в том состоянии.

– Пора купаться, – резко заявляет Элли, перекладывая малышку с одного плеча на другое. – Лучше это сделать, пока она не проголодалась снова.

По ее тону понимаю: сестра требует, чтобы я ушла.

– Могу я помочь искупать ее? – тяжело сглотнув, спрашиваю я.

Элли вздыхает, словно боевой дух покинул ее.

– Не сегодня, ладно, Лидс? Одна я быстрее справлюсь.

Поскольку выбора у меня не остается, я беру свои ключи:

– Позвоню тебе попозже?

Элли кивает на малышку:

– Лучше сообщение, на тот случай, если она заснет.

Полагаю, сообщение лучше, потому что Элли не хочет со мной разговаривать.

Когда я десять минут спустя подъезжаю к дому мамы, перед ним стоит незнакомая машина. Но я не обращаю на нее внимания, желая устроить сюрприз.

Вхожу в дом, сбрасываю у двери кроссовки и иду к кухне. И вижу полураздетую маму – в бюстгальтере и джинсах, она обнимается со Стефом, на котором нет рубашки. Моя поднятая в приветствии рука замирает в воздухе, а они отскакивают друг от друга, словно их ударило током.

– Лидия, черт побери! – Мама почти кричит, она покраснела и машинально прикрывается кухонным полотенцем.

Стеф буквально заползает под стол и появляется по другую его сторону, уже натянув джемпер (наизнанку) и держа в руке блузку моей мамы. Она выхватывает у него блузку и надевает, не говоря ни слова.

– Милая Лидия, рад снова тебя видеть, – бормочет Стеф.

И тут же проскакивает мимо меня в коридор и удирает. Я его не виню; у мамы такой вид, словно она вот-вот взорвется.

– Девять недель! – нервно кричит мама. – Девять недель ты болталась неведомо где, а потом врываешься ко мне, не потрудившись даже позвонить и сообщить, что ты вернулась?

Я таращусь на нее. Понимаю, что и мама, и Элли были расстроены, но я никак не ожидала, что они настолько плохо отреагируют на мое возвращение.

– Я просто хотела сделать сюрприз.

– Ну, тебе это определенно удалось.

– Извини, – бормочу я.

Мама вздыхает, приглаживает волосы:

– Когда ты вернулась?

– Вчера вечером.

Не рассказываю ей о том, что мой дом был холоднее обычного, когда я наконец вошла в него около шести вечера. Как и о том, что меня ждало официальное письмо от Фила: им пришлось взять человека на мое место. Или о том, что время вдали от дома что-то изменило во мне.

– Прости, что так надолго уехала.

Вижу, мама и злится на меня, и одновременно испытывает облегчение оттого, что я наконец дома.

– Ты не должна была так задерживаться! – (Я жалобно киваю.) – Видела уже сестру?

– Только что.

– Как она сегодня?

Вопрос подразумевает, что состояние Элли изменяется каждодневно. И это организованная, спокойная, надежная Элли!

– Выглядела подавленной. Малышка плакала. Я там не задержалась.

Мама фыркает. Не знаю, то ли она не одобряет меня, потому что я слишком быстро ушла от сестры, то ли недовольна Элли, то ли плачем малышки…

– Она не просто подавлена, – говорит мама. – Лидия, она борется! Ты бы знала, если бы была здесь.

Ох… Опять я виновата, ну само собой…

– Я не поняла.

– Ну конечно, – кивает мама. – Это очевидно.

Выглядит все так, словно мое долгое пребывание в Хорватии выжало из них последние капли сочувствия ко мне и смыло их в раковину.

– Прости, что помешала тебе… ну, в общем…

Мама смотрит на свою блузку и видит, что неправильно ее застегнула.

– Бедняга Стеф, – говорит она, качая головой.

– Извини…

– Хватит извиняться, черт побери! Что от этого изменится? – (Я молчу, не зная, что тут сказать.) – Ты хотя бы ела? – наконец спрашивает она.

Мотаю головой. Покупки – это следующий пункт плана; в моем буфете пусто. Мама открывает холодильник, достает полупустую стеклянную миску лазаньи и сует ее мне в руки.

– Вот. Возьми с собой.

Смотрю на миску; я до глупости близка к слезам, потому что мои самые любимые люди сегодня выставляют меня из дома.

– Спасибо, – бормочу я, а мама кивает, потом смотрит в окно. – Ладно, тогда я пошла. Зайду завтра? – (Она снова кивает, поджав губы.) – Мам, я действительно рада тебя видеть. Я скучала.

Я отворачиваюсь и ухожу, и она меня не задерживает.

Расстроенная и отвергнутая, я сажусь в машину и, когда еду к себе домой по знакомым улицам, понимаю, что действительно пришло время вернуться.

Во сне

Вторник, 24 сентября

Его нет. Я наконец набралась храбрости, чтобы вернуться, но дом пуст. Дальнейший осмотр позволяет выяснить, что в холодильнике нет любимого сорта пива Фредди, а в корзине в ванной комнате – лишь мои вещи. Где же он? Мы ведь всего несколько месяцев назад поженились. Начинаю паниковать. Неужели наш спор в Нью-Йорке послужил катализатором перемен? Неужели я вызвала обвал, обрушила наше счастье и наш неоперившийся еще брак разбился о камни? Я наливаю себе сока, руки у меня дрожат, когда берусь за телефон в поисках ответов.

Вижу, что пришли два сообщения. От Элли – не хочу ли я попозже забежать к ним на рыбу с жареной картошкой? От мамы – она предлагает лишний билет на спектакль в субботу. В этом мире они по-прежнему со мной. Потираю пальцем обручальное кольцо, оно на месте. Но где же ты, Фредди Хантер?

Щелкаю по его имени в телефоне и жду, когда пойдет звонок, надеясь, что не нарвусь на автоответчик. Семь вечера, думаю, он не работает сейчас.

Соединение не устанавливается сразу, да и потом звук какой-то непривычный. Меня это озадачивает, но тут же мое сердце подпрыгивает – слышу его голос.

– Фредди? – неуверенно говорю я.

Там, где он находится, очень шумно.

– Лидс? – Он почти кричит. – Погоди секунду. Выйду наружу.

Я слышу громкие голоса и музыку, смех… Наверное, Фредди в каком-то баре.

– Боже, ну и жара здесь сегодня! – говорит Фредди; теперь его слышно лучше. – У меня рубашка к спине прилипла.

– Ты где сейчас? – в растерянности спрашиваю я.

– Прямо сейчас? Перед баром, на пляже. Винс там размахивает кредитной картой компании, надеется заключить сделку.

– Только работа и никаких развлечений, да? – спрашиваю я неопределенно, стараясь придать голосу беспечность, которой совершенно не чувствую.

– Ну да, – смеется Фредди, – если ты в Риме. Или в Рио, как в данном случае.

Рио? Фредди в Бразилии? Что-то звенит у меня в уме, как далекий колокольчик… Видимо, Фредди упоминал о чем-то таком, но я уверена, что не знала о том, как долго он намерен там пробыть.

– Я соскучилась, – говорю я, потому что это правда, особенно сейчас, когда снова слышу его голос.

– Я тоже. Но теперь уже недолго. Две недели, максимум три.

– Еще три недели? – мрачно переспрашиваю я.

То, что я говорила в Нью-Йорке, определенно никак на нем не отразилось, если он позволил случиться такому. Или если я позволила. Судя по виду нашего холодильника и сообщений от мамы и Элли, Фредди явно отсутствует уже пару недель.

– Только не начинай снова. – Фредди раздраженно вздыхает. – Ты знаешь, я не могу ничего изменить.

Выходит, мы уже успели поссориться из-за этого.

– Говоришь, ты сейчас на пляже?

– Нет, – возражает Фредди, стараясь сохранять спокойствие. – Я сказал, что был с Винсом, мы пытаемся заключить сделку с кофейной компанией. А здесь вообще все находится на чертовом пляже, Лидия, или я и в этом виноват?

– Я этого и не говорила, – жалобно бормочу я в ответ.

Несколько недель я не общалась с Фредди, а теперь все опять как-то не так… Если бы мы были рядом, то сумели бы преодолеть недопонимание, но по телефону это не так-то легко. Меня вдруг поражает мысль, что наши отношения всегда зависели от физической близости; мы полагались на прикосновения, на то, что способны прочитать видимые признаки… Но прямо сейчас у нас не было такой роскоши, а то, что осталось, вызывает разочарование и потенциально грозит гневом. Слышу, как кто-то окликает Фредди, наверное Винс, и требует, чтобы тот вернулся и взял коктейль «Кайпиринья». Он произносит название неправильно. Но меня это не удивляет: Винс человек незатейливый, не из тех, кто станет запоминать что-либо подобное. Я готова сделать ставку на то, что он умчался в Бразилию, не потрудившись даже выяснить, как сказать на португальском «спасибо» и «пожалуйста».

– Мне нужно вернуться, – сообщает Фредди.

– Похоже на то. – Меня охватывает уныние, хочу найти подходящие слова, чтобы это исправить.

– Скоро позвоню, – бросает Фредди и исчезает.

Он вернулся к своему коктейлю, в бар на пляже, к жизни без меня.

Наяву

Вторник, 24 сентября

Сижу одна в гостиной с зажженным светом, держу в руке чашку горячего шоколада в надежде, что он поможет мне заснуть. Какое отвратительное, жалкое возвращение домой! Мама и Элли, наверное, предпочли бы, чтобы я осталась в Хорватии, а Фредди умчался в Рио глотать коктейли на пляже…

Теперь вижу, что слишком сильно надеялась на мой второй мир, на бегство из реальности, бегство от тяжелой, угольно-черной ямы горя. Но этот день… он не помог. Он снова оставил чувство подавленности и уныния, хуже того, что было в Нью-Йорке. Размышления об этом сегодняшним вечером подвели меня к осознанию неопровержимой истины.

Я променяла исцеление здесь на жизнь там. Я использовала визиты в другой мир как способ справиться с горем, пусть даже все, что читала о преодолении печали, твердит: такое невозможно. Неужели мой проклятый доктор подстроил? Я не проходила через переживания сознательно. Металась между двумя мирами, брела окольным путем, притормаживала себя, не осознавая этого.

После той ночи в Нью-Йорке я не принимала розовых пилюль в Хорватии и в результате нормально спала по ночам. Темные круги под глазами исчезли, сердце билось легче, ведь ему не приходилось постоянно переключаться. Мои дни были проще – жить одной жизнью не так напряженно, как жить двумя поочередно.

Нельзя игнорировать тот факт, что я продолжаю меняться: та я, которая навещает Фредди в другом мире, все меньше и меньше похожа на Лидию, которую он знает. И по правде говоря, мне даже больше нравится новая версия меня самой. Да, у нее пока не все наладилось, но она решительна, готова к приключениям, сильна. Она старается пусть медленно, но идти вперед, шагать против течения, а я все это время пыталась оттащить ее назад.

Наяву

Суббота, 28 сентября

– Ты абсолютно уверена?

Я смотрю через зеркало в глаза моей парикмахерше:

– Да.

Она стоит за моей спиной с ножницами в руке. Для женщины, которой платят за стрижки, выглядит уж слишком не желающей это делать.

– В последние десять лет я тебе обрезала волосы не больше чем на дюйм. – Лаура покусывает губу.

Это правда. Я берегла свои волосы, но теперь…

Я в последний раз взвешиваю на ладони пряди.

– Действуй!

Она глубоко вздыхает и больше вопросов не задает.

После этого я долго сижу в своей машине, мои волосы лежат в прозрачном пакете на молнии у меня на коленях. Доун несколько лет назад пожертвовала свои, так что и я накануне вечером нашла в Интернете благотворительное учреждение, которое делает парики для девочек-подростков. В пятнадцать я гордилась своими волосами, они доставляли мне радость. И мне тепло от мысли, что они могут сделать немножко светлее жизнь какой-нибудь девочки, сражающейся с болезнью. А мне они больше не нужны.

В прихожей я бросаю сумку и рассматриваю себя в зеркале, поворачиваясь так и этак, поглаживая кончиками пальцев открывшуюся шею, трогая короткие пряди вокруг лица. Я могу теперь поставить галочку в списке реакций на горе, там, где значится «отрежь волосы». У Лауры чуть сердечный приступ не случился, когда я попросила сделать мне самую короткую, почти мужскую стрижку «пикси». Она схватила стопку журналов и стала показывать мне фотографии стрижек, предположив, что я просто ошиблась. Но я не ошиблась; я знала, чего хочу, и, глядя на себя теперь, рада, что набралась достаточно храбрости и прошла через это.

Храбрость. Я мысленно изучаю это слово, потом произношу его вслух. Мое отражение уверенно смотрит на меня, говоря, что я поступила правильно. Добавляю «храбрость» к набору слов, которые в данный момент описывают мою жизнь.

Здесь четыре часа дня, значит в Лос-Анджелесе должно быть девять утра. Я несколько минут назад отправила Джоне фотографию своей новой прически, и, как только начинаю думать, что он еще спит, позволяя себе субботний отдых, приходит ответное сообщение.

Сейчас позвоню тебе.

Я усмехаюсь и падаю в угол дивана, подобрав под себя ноги. Тут мой телефон жужжит, а потом на экране появляется смеющийся Джона в постели.

– Дай-ка рассмотреть тебя как следует!

И я вдруг непонятно почему смущаюсь и морщу нос, поворачивая голову в разные стороны в ожидании его приговора.

– Что думаешь? – Он первый после моего парикмахера, кто должен высказать свое мнение.

– Ты выглядишь… ты похожа на австралийку, – сообщает Джона и снова смеется, пожимая плечами, потому что прекрасно понимает: он сказал глупость.

– Австралийку?!

– Ну, не знаю, – говорит он. – Наверное, дело в загаре и стрижке. Ты как будто должна быть спасателем на пляже в пригороде Сиднея или кем-то в этом роде.

– Это уж слишком причудливое описание. – Я округляю глаза. – Я что, разбудила тебя посреди сладкого сна?

Джона проводит ладонью по щетинистой щеке и строит гримасу. Похоже, я права, но он слишком вежлив, чтобы это подтвердить.

– Когда ты вернулась домой?

Мы с Джоной много разговаривали в последнее время. Он был главной нитью, связывавшей меня с домом там, в Хорватии, единственным человеком, который не судил меня за побег. Наверное, потому, что он, по его мнению, сделал то же самое.

– Пару дней назад. Надо сказать, встретили меня не особо тепло. Я слишком долго отсутствовала.

– Ничего, все придет в норму. Они тебя любят.

– Знаю… – Конечно, он прав, но я меняю тему, потому что мысли о маме и Элли портят мне настроение. – А у тебя какие новости?

Джона тянется за стаканом с водой на прикроватной тумбочке, потом снова опускается на простыни. Он сильно загорел в Лос-Анджелесе, его тело резко выделяется на белой постели. И выглядит он гораздо лучше, чем до отъезда. Кажется здоровее, энергичнее, будто нашел новую энергию в каком-нибудь травяном коктейле. Я сижу и слушаю, как Джона рассказывает о последних днях, о работе над сценарием, о людях, с которыми проводит время. Его темные глаза горят энтузиазмом. Он теперь вращается в совершенно иных кругах. Даже представить не могу, что он когда-нибудь вернется домой.

– И как оно чувствуется, когда возвращаешься? – спрашивает Джона.

– Все как прежде… – вздыхаю я, но тут же спохватываюсь. – На самом деле нет. Все кажется каким-то странным. Как будто это уже не совсем мое место.

Джона медленно кивает:

– Ты отсутствовала довольно долго, но все утрясется.

– Конечно.

– Вернешься на работу?

На сердце у меня тяжело.

– Да, хотя, вообще-то, они взяли кого-то. Фил сказал, чтобы я приходила, но не знаю, есть ли там место для меня.

Во взгляде Джоны вспыхивает озабоченность.

– Ты уверена, что чувствуешь себя нормально?

– Да, все будет в порядке. Наверное, мне просто не хватает солнца.

– Лидс, мир велик, – заявляет Джона. – Где-нибудь всегда светит солнце.

– Только не здесь, – отвечаю я, не уверенная, что он имеет в виду именно погоду. – Уже предполагаешь, когда вернешься домой?

Джона качает головой:

– На какое-то время еще задержусь. Моя замена работает до Рождества, так что, вероятно, тогда и приеду.

Я нервно сглатываю, но не говорю ему, как мне хочется, чтобы он вернулся поскорее.

– Хорошо…

– А если Фил тебя уволит, приезжай сюда, побудь немного со мной. – Джона улыбается, он явно дурачится.

Я не говорю и того, как соблазняет меня его предложение.

– Ну, вряд ли это поможет исправить дела, я о маме.

– Уверен, просто нужно время, – смеется Джона. – Да все равно Фил тебя не уволит. Вы же практически родня.

Я изображаю улыбку:

– Да, все будет в порядке.

Джона мельком смотрит в верхнюю часть дисплея.

– Мне пора идти. Меня уже ждут.

– Что, виндсерфинг? Или какая-то кинопремьера?

– Все вместе. Обед с Кейт Уинслет.

– Неплохо, – киваю я.

– Да, сама понимаешь. Позвоню тебе потом, звездочет!

Он прерывает звонок, его лицо застывает на экране, рука поднята в прощальном жесте.

Звездочет. Это прозвище больше мне не подходит. Я даже вообразить не могу, что Джоне захочется еще смотреть на наши родные серые небеса и уличные фонари.

Я провожу ладонью по волосам: еще не привыкла к новой прическе. Стрижка почти по-мальчишески короткая.

– Фредди, не думаю, что тебе бы это понравилось, то есть я уверена: ты бы это просто возненавидел.

У меня стрижка отрицательных эмоций не вызывает. Конечно, мне еще нужно к ней привыкнуть, но, думаю, со временем я даже полюблю ее.

Наяву

Понедельник, 30 сентября

– Ох, черт бы меня побрал! – Стол Райана ближе всех ко мне, когда я вхожу в офис; он вскакивает с изумленным видом. – Ты все-таки вернулась! И выглядишь потрясающе! – Он огибает свой стол и быстро проводит ладонями по моей стриженой голове, таращась на меня во все глаза. – Что ты такое сделала? То есть я хочу сказать, мне это жутко нравится, но не слишком ли радикально для тебя, а?

К этому моменту уже и все остальные подошли и уставились на меня так, будто я не волосы отрезала, а руку или ногу.

– Это как называется? «Девчонка-сорванец»? – предполагает Джулия.

– Выгодно подчеркивает твои глаза, – замечает Доун. – А загар! – Она подносит к моей руке собственную бледную руку.

Мой взгляд падает на ее округлившийся животик, и она смеется:

– Ну да, не только в пирожных дело.

– Я так рада за тебя! – восклицаю я.

Появляется Фил и сжимает мое плечо.

– Лидия, рад тебя видеть, – улыбается он. – Давай-ка соорудим по чашке чая, а потом поговорим у меня в кабинете.

Все выглядят слегка смущенными, когда возвращаются на свои места, и только теперь я замечаю девушку за моим столом. Конечно, о ней я уже знаю, но все равно вид Луизы (вроде бы так ее зовут) заставляет меня нервничать до тошноты. Выглядит она уверенно, ее пальцы буквально летают над клавиатурой, она поднимает голову, смотрит на меня и улыбается. Не сомневаюсь в том, что она безусловно хороша и явно умеет печатать с бешеной скоростью, но все равно мне всерьез хочется, чтобы она прямо сейчас исчезла. Секунду-другую я наблюдаю за ней в надежде, что так и произойдет, но девушка упрямо остается на месте, так что я принимаю предложение Фила и отправляюсь в кухню.

Итак, хорошая новость в том, что работы я не лишилась. Новость чуть хуже – это другая должность. Фил постарался изложить все как можно мягче, ему явно не нравилась роль гонца, приносящего дурные вести, но Супер-Луиза (нет-нет, он ее так не называл) остается на моем месте, она работает потрясающе хорошо. Ему приходится форсировать события, потому что Доун теперь страдает утренней тошнотой. Конечно, у меня нет никаких оснований злиться, ведь я сама виновата в том, что отсутствовала так долго. И меня любезно переводят вниз, в библиотеку. Делия наконец решила, что пора ей оставить штемпели и чернильные подушечки, и кому-то придется закрыть брешь.

Фил преподносит это мне как некий вызов, как шанс обновления, как перспективу. И я ему благодарна, действительно благодарна. Я остаюсь в городском центре и могу видеться с теми, кто работает наверху, пусть мельком, не целыми днями. Не стану лгать, я чувствую себя как белая ворона в семействе, за свое преступление изгнанная на нижний этаж, но понимаю, что такова реальность и мне повезло – я сохранила работу.

И вообще, когда я думаю об этом, то решаю, что мне может пойти на пользу модернизация библиотеки. Там под моим руководством будет пара работников с неполным днем, а вся библиотечная система нуждается в оцифровке. А еще можно организовать мероприятия для читателей. Встречи с авторами, например. Даже книжный клуб. Фил и вправду хочет, чтобы я увидела в этом деле нечто такое, за что можно взять ответственность и превратить его в свою жизненную задачу. Он даже выдал мне двадцать фунтов из фонда мелких расходов и велел купить органайзер и ручки с карандашами в магазине канцелярских принадлежностей. Я ценю этот жест. Постараюсь сделать все так, как предполагает Фил; я уже составляю некие планы на будущее.

– Поддерживай головку! – напоминает Элли, опуская на мои протянутые руки голенькую и очень сердитую на вид Шарлотту.

Мы стоим на коленях в ванной комнате Элли; сестра позволила помочь ей искупать младенца, и это своего рода оливковая ветвь мира. Детскую ванночку поставили в большую ванну, и когда я опускаю вертящееся тельце в воду, малышка чудесным образом успокаивается.

– Ей это нравится, – поясняет Элли.

Сестра положила ладони на край ванны и опустила на них голову, глядя вниз, на свою дочку.

– Иногда я купаю ее по четыре раза в день, просто чтобы она перестала плакать.

– Вырастет русалкой, – замечаю я.

– Скорее, занудой, – откликается Элли.

Я улыбаюсь, набирая воды в горсть и поливая животик Шарлотты. Она и вправду водяной ребенок, это нечто вроде волшебства.

– Может, это напоминает ей мамину утробу? – предполагаю я.

Элли протягивает руку и щекочет пятку Шарлотты.

– Возможно. Спасибо тебе. За то, что была со мной, когда она родилась. За нас обеих.

Слышу, что сестре нелегко произносить эти слова, и у меня перехватывает горло, когда я вспоминаю день рождения Шарлотта. День моей свадьбы.

– Я бы ни за что в мире не пропустила такого!

И тут до меня доходит. Ведь если бы мне пришлось делать сознательный выбор между свадьбой и рождением Шарлотты, то, как бы это ни было трудно, я бы осталась в этом мире. Крохотные пальчики сжимают мой палец, и я понимаю, что здесь меня удерживает гораздо больше, чем я могу получить в мире другом.

И что пора взглянуть в лицо неизбежному.

Да, я прошла через катастрофическое, разрушительное событие. Через худшее из всего, что вообще могло случиться. Я потеряла любовь всей своей жизни, а потом чудесным образом снова нашла дорогу к ней, но какой ценой?

Поначалу это ошеломляло, ведь все мои мечты осуществлялись, и только теперь я постепенно осознаю, что, сколь прекрасно ни было бы это, оно неустойчиво. Причем для обеих женщин: той, какая я там, и той, какая я здесь.

В другом мире я должна бы наслаждаться счастливой жизнью с Фредди. И видит бог, мне необходимо верить, что существует такой мир, где так оно и есть. Мир, где мы счастливы и создаем собственную семью. Где мне повезло настолько, что мы с Фредди можем состариться вместе.

Путешествовать из мира в мир, бывать там, где мое горе не существует и невыносимая боль не изменила меня… Да, это потрясающе. Честно, так и было. Кто отказался бы от шанса снова встретиться с утраченной любовью? И не один раз, а много?

Человеческий мозг так устроен, что способен совладать с горем. Он знает: даже если мы проваливаемся в бездонную темноту, свет все равно появится снова, и нужно просто продолжать идти вперед, пусть и очень медленно. И верный путь найдется! Но я этого не сделала. Я вслепую тыкалась во все стороны, два шага вперед, три шага назад… Да, пилюли служили мне утешением, опорой и способом бегства, но они также лишали меня зрения, посылая в неправильном направлении. И ради всех существующих версий меня самой я должна отказаться от них. Распрощаться.

Во сне

Вторник, 1 октября

Конечно, я знала, что Фредди здесь не будет. Я могла бы выждать пару недель в надежде, что он вернется из Рио, но никто точно не знает, когда именно это произойдет, а я уже приняла решение. Мне необходимо было довести дело до конца.

Мой планшет лежал там, где я и надеялась его найти, – на подушке Фредди. Я читаю по ночам просто потому, что не могу заснуть. Такое случается часто, когда я в одиночестве. Проверяю, не разрядился ли он. Восемьдесят семь процентов. Этого достаточно. Итак, я здесь, в нашей прекрасной кровати из «Савоя», и планшет в моих руках наготове. Наверное, это не тот способ, каким я хотела бы попрощаться, но другого у меня нет. Вернуться сюда еще раз после этой ночи я попросту не смогу.

Я кладу планшет рядом с собой и откидываюсь на подушки. Я могу позволить себе несколько минут перед тем, как наберу номер. Комната купается в мягком утреннем свете; похоже, небо наконец очистилось. Мне тепло и уютно, и я наслаждаюсь тишиной и неподвижностью, стараясь справиться со своим дыханием, быть спокойной в эти последние мгновения – они слишком многое значат.

А потом, чувствуя, что готова, я сажусь на подушках и беру планшет.

Он не отвечает. Пока звонки раздаются где-то далеко, в темноте, на другом краю света, спокойствие иссякает. Он не отвечает. Мое горло уже сжимается от страха; сердце бешено колотится, пока я смотрю на свое бледное отражение в планшете. Я собираюсь с духом, ожидая, что вот-вот появится сообщение о том, что Фредди Хантер недоступен. Конечно, он же в Рио, глубокой ночью…

Ну же, Фредди, шепчу я, ответь, пожалуйста, услышь меня в последний раз! Как бы я ни нуждалась в тебе прежде, сейчас я нуждаюсь в тебе сильнее всего.

И тут он отвечает, словно услышав мои мольбы. Экран мигает, связь установлена, и вот он уже здесь, и я готова заплакать от облегчения.

– Лидс? Погоди… – Фредди тянется к прикроватной лампе, включает ее, и она обливает его мягким светом, приветливым и теплым, – такой можно видеть в окнах паба зимним вечером. – Все в порядке?

В его сонных глазах тревога.

– Просто хотела снова увидеть твое лицо, – киваю я, справившись со слезами.

Я потратила почти весь вчерашний день на раздумья о том, что правильнее всего будет ему сказать, но теперь он смотрит на меня – и мне не хочется отводить взгляд. Похоже, восьмидесяти семи процентов окажется недостаточно.

Фредди снова падает на подушки:

– Детка, здесь пять утра.

– Знаю, знаю. Извини, – шепчу я. – Фредди, просто я так по тебе соскучилась! И мне ненавистны наши ссоры.

– Мне тоже, – отзывается он. – В особенности когда нет возможности исправить все сексом.

Я качаю головой и тихо смеюсь:

– Фредди Хантер, обещай, что никогда не изменишься.

– Эй, – говорит он низким знакомым голосом, – знаешь, это звучит как «во веки веков».

– Неужели?

К горлу подступают рыдания, потому что я никогда на самом деле не осознавала, как это долго – «во веки веков», – пока не увидела имя Фредди, написанное золотыми буквами на его могильном камне.

– Именно, – говорит он так, словно это очевидно. – Но я не собираюсь оставаться здесь навсегда, обещаю. Я тут просто с ума схожу.

Для меня это в миллион раз труднее. Впрочем, ему в этом я не признаюсь.

– У меня бессонница, – жалуюсь я. – Эта кровать слишком большая без тебя.

– Не обращай внимания. У меня-то здесь вообще деревяшка. – Он закидывает руку за голову и стучит костяшками пальцев по простому сосновому изголовью. – Попользуйся ею вовсю, пока можешь. Спи поперек.

«Пока могу». Оставляю его совет на будущее.

– Постараюсь. Обещаю.

– И не слишком привыкай к жизни без меня, ладно? – после небольшой паузы говорит Фредди.

Я уже открываю рот, чтобы что-то сказать, все равно что, но не могу, ведь привыкать к жизни без Фредди Хантера – это как раз то, что ждет меня в реальном мире.

– Я очень тебя люблю, – шепчу я.

Фредди улыбается:

– А я люблю тебя больше, чем Киру.

– Прямо в точку, а?

– Устал я.

– Мне тебя отпустить?

Никогда еще не доводилось мне говорить что-либо более трудное.

Фредди кивает, а я смотрю ему в глаза, понимая, что он готов расстаться.

– Спокойной ночи, любимый. – Я провожу пальцем по его подбородку на экране, по знакомому изгибу нижней губы…

– Увидимся утром, – бормочет он.

Мы обычно говорили это друг другу перед сном как некое обещание, как выражение нежности и привязанности. «Я буду здесь, когда ты откроешь глаза». Мама тоже всегда говорила так мне и Элли, когда мы были малышками, уверяя нас, что она – наша опора на всю жизнь.

У меня жжет в горле, когда я в последний раз говорю ему то же самое:

– Увидимся утром, Фредди. Мне пора, – добавляю я. – Сладких снов, милый.

Он рассеянно улыбается, Фредди уже почти заснул и не замечает, что я плачу.

– И тебе того же, – невнятно произносит он и глубоко вдыхает.

Ох, Фредди Хантер! Я пытаюсь улыбнуться сквозь слезы, смотрю на него еще несколько долгих-предолгих мгновений, а потом заставляю себя нажать кнопку. Спящий Фредди на секунду застывает на экране, а потом исчезает – и на этот раз действительно навсегда.

Наяву

Вторник, 1 октября

Меня так пугала идея прощания, что я даже не подумала о том, как буду ощущать себя, когда все закончится. Если бы я поразмыслила, то, наверное, сообразила бы, что почувствую себя измученной и сломленной, слишком одинокой для того, чтобы выразить это словами.

Но чего точно не смогла бы вообразить, так это того, что почувствую и собственные силы, что сумею прямо сейчас смотреть на себя в зеркало в ванной комнате и тихо гордиться собой. Что я буду абсолютно убеждена в том, что все сделала правильно. Правильно для меня в этом мире и правильно для людей, которые меня любят. «Ну и путешествие ты совершила!» — шепчу я своему отражению, отвинчивая крышку пузырька с розовыми пилюлями.

Ловлю свой взгляд в зеркале и смеюсь, потому что это похоже на слова, которые мог бы сказать мне Райан. Возможно, когда-то расскажу ему об этом, если сумею изложить все так, чтобы не выглядеть сумасшедшей.

А сейчас, сжимая в руке открытый пузырек, я полна решимости. Это нужно сделать. Я должна показать девушке в зеркале, что вернулась. Час ночи. Необходимо это сделать прямо сейчас, а потом лечь в постель и заснуть.

Вита как-то спрашивала меня, что бы я сделала, если бы не боялась. Я много думала над ответом с тех пор, как вернулась сюда, и сейчас снова задаю себе этот вопрос, глядя на пилюли. В бутылочке их осталось одиннадцать штук. Это значит еще одиннадцать встреч. Я могла бы сохранить их. Могла бы. Или даже пополнить запас, а можно и растянуть их прием, позволяя себе одну встречу в год, например. Я безусловно могла бы это сделать. Каждый год проводить один прекрасный день с Фредди. Мой день рождения или его. Или хотя бы через год. Или видя его раз в несколько лет… Ускользать в другой мир и смотреть, что с нами стало. Вероятно, увидела бы наших детей. Ох боже, представить только! Я могла бы готовить им завтрак, помогать делать домашние задания…

По моим щекам ползут слезы, это так приятно – представлять, как я укачиваю на руках нашего малыша…

Но если я так сделаю, если припрячу пилюли, как это отразится на моей жизни в реальном мире? Я тяжело сглатываю, потому что ответ мне известен. В этом случае вся эта реальность навсегда останется вторичной, превратится в вечный зал ожидания, что нечестно по отношению ко всем, кто меня окружает. Эта жизнь обязана стать моим единственным выбором, более того: наилучшим выбором. Нужно сделать то, что я должна была сделать давно, если бы не боялась. И пора уже предоставить вторую меня собственным делам. Пусть она познает радость приготовления завтрака для своих детей и дней рождения с Фредди, не обремененная случайными визитами другой версии самой себя.

Моя рука дрожит, когда я держу бутылочку над раковиной, но ведь так и должно быть, потому что это очень трудно. Я открываю кран на полную мощность и сдерживаю дыхание, сердце бешено колотится. Делаю все быстро, одним движением, чтобы уже не передумать и не остановиться на полпути. Пилюли вертятся под струей воды, кружатся несколько секунд над сливом, окрашивая воду в розовый цвет, толкаясь и спеша исчезнуть. Я наблюдаю за ними и чувствую все сразу: гордость, боль в сердце, облегчение, разбитость…

А потом они все исчезают, я закрываю кран и смотрю себе в глаза в зеркале.

– Теперь мы только вдвоем.

Суббота, 12 октября

– Джун, с днем рождения!

Мы поднимаем бокалы в честь тети Джун.

– Шестьдесят, совсем еще девчонка! – восклицает дядя Боб.

Это штамп, и дядя зарабатывает напряженную улыбку жены, мол: «Сядь, пока я тебя не придушила!»

Мы целой толпой собрались в местном ресторане, который специализируется на мясных блюдах, к спинкам наших стульев привязаны блестящие воздушные шары. Мама сидит рядом со мной, Элли напротив, малышка у нее на руках; для Шарлотты это первое официальное собрание семьи.

Я искренне рада тому, что после моего возвращения между всеми нами наконец-то тает лед. Мы с Элли пока не так близки, как прежде, но она, по крайней мере, снова стала каждый день присылать мне ролики с Шарлоттой. Мама расплакалась и обняла меня, увидев мою новую прическу.

– Лидия, ты выглядишь такой хрупкой! Просто даже не знаю, как с тобой обращаться.

По правде говоря, мне совсем не нужно, чтобы люди как-то по-особому со мной обращались. Время, что я провела в стороне от обеих своих жизней, было необходимо и изменило меня, несмотря на то что оно привело к напряжению между мной и родными. Я совсем не такая хрупкая, все дело в новой прическе.

Кузина Люси косится на меня с другого конца стола:

– Лидия, хорошая была туристическая поездка?

Туристическая поездка. Да уж, Люси умеет выбирать определения.

– Хорватия прекрасна. Советую там побывать.

Люси берет свой бокал:

– Я, пожалуй, старовата для таких приключений.

– Тебе бы только в организованные экскурсии ездить, – бросает Элли и смотрит мне в глаза поверх головки Шарлотты.

Люси злится:

– Вообще-то, на Рождество я собираюсь на Мальдивы.

– Джун, тогда в этом году вам обоим нужно на рождественский обед прийти к нам, – говорит мама, улыбаясь своей сестре.

Дэвид забирает дочку у Элли, чтобы сестра могла поесть; они представляют собой отлично слаженную команду, и я замечаю то, как они весело переглядываются, когда мама допускает легкую бестактность. Она ни за что не пригласила бы Джун и Боба, если бы не гарантия того, что Люси на праздники уедет из страны.

Дядя Боб обдумывает приглашение.

– Ну, пока я в состоянии резать индейку… – говорит он. – Традиции и все такое.

Мы четверо словно объединяемся на миг, вспоминая, как в прошедшем году Дэвид не мог справиться с индейкой.

– Думаю, это будет кстати, – кивает мама.

Тетя Джун слегка наклоняется вперед и смотрит на меня:

– А как там твой друг в Америке?

Я кладу на тарелку вилку и нож, покончив с едой.

– Ну, очень даже неплохо.

В таком маленьком городе, как наш, все, конечно, обо всем знают, как ни скрывай, и весть о том, что сценарий Джоны рассматривают в Лос-Анджелесе, стала обильным источником местных сплетен. Меня расспрашивали о Джоне в парикмахерской и на работе.

– И он там еще на какое-то время задержится, и это обнадеживает.

– Боже, да я бы на его месте вообще не возвращалась, – заявляет Люси. – Голливуд или эта дыра! Эта дыра – или Голливуд!

Говоря это, она как бы взвешивает слова на ладонях и закатывает глаза.

– Это Лос-Анджелес. – Я стараюсь не позволить ей разозлить меня.

– Одно и то же! – возражает Люси. – Солнце, песок, американцы!

Я вспоминаю Виту, ясное прохладное утро, когда мы с Витой пьем кофе на террасе… Вита не позволила бы кому-нибудь вроде Люси досаждать ей. После смерти Фредди мы с Джоной расширили наши горизонты, это стало инстинктивной реакцией на уход самого близкого человека. Мы принялись искать места и переживания, каких ни за что не найти в туристических проспектах. Люси не пришлось проходить через подобное превращение.

– Ну, как скажешь.

Разговор течет мимо меня. Элли и Дэвид все еще отсчитывают жизнь Шарлотты неделями, а не месяцами; сейчас ей двенадцать недель, и они отмечают каждый признак ее быстрого развития.

– Это у нее от Элли, – говорит дядя Боб. – Ты же всегда была очень организованной.

Не думаю, что он хотел намекнуть на отсутствие организованности у меня, но в его словах слышу именно это. Вполне справедливо. Интересно, что могли бы унаследовать от меня мои дети? «Храбрость», – как будто шепчет на ухо Вита. Мне остается лишь надеяться, что она права.

Что-то проскакивает мимо моих ног, когда немного позже я открываю входную дверь своего дома. Турпин вернулся. Он запрыгивает на кухонную стойку, ждет, что я предложу ему поесть.

– Что, старый бродяга, тебе сегодня нужен ночлег?

В благодарность за еду он позволяет почесать себя за ухом, и хотя я открываю заднюю дверь, предоставляя ему свободу выбора, кот решает не выходить под дождь. Я, взяв с собой чашку с чаем, ложусь в кровать с книгой, а Турпин остается дремать в кресле Фредди.

Четверг, 31 октября

– Ну, вот это дело! – Я сижу на корточках и восхищаюсь своей работой. – Выглядит жутко, как раз подходит.

Я украсила могилу Фредди ослепительными оранжевыми и пурпурными цветами и маленькой тыквой с вырезанной в ней физиономией. Понимаю, это не говорит о хорошем вкусе – устраивать Хеллоуин на кладбище, – но Фредди очень любил этот праздник. Монстр доктора Франкенштейна был его вторым «я» в ночь ужасов. И я знаю, он от души посмеялся бы, если бы мог видеть меня сейчас. По сути, он почти заставил добавить ко всему фальшивую паутину и бумажных призраков.

Я по-прежнему хожу сюда настолько часто, насколько позволяет погода. У могилы я чувствую себя ближе всего к нему, или, возможно, он чувствует себя ближе ко мне, особенно в эти дни.

– В библиотеке все идет хорошо, – сообщаю я, убирая обрезки цветочных стеблей и протирая надгробие. – Мэри и Фло смешные, они даже компьютер включать не умеют, и как уж они будут справляться с новой системой, остается только гадать.

Мои рабочие дни теперь проходят совершенно иначе, но это и к лучшему. Я променяла коллег с верхнего этажа на двух леди из местного дома престарелых. Мэри плохо видит, а Фло абсолютно глуха на одно ухо, но они тем не менее приняли меня в свой круг. Я пока не посещала их вечера игры в бинго, но это еще впереди. Надеюсь, что, когда нам с Элли будет ближе к девяноста, мы станем похожими на них, – битком набитыми разными историями и хлопотами и более живыми, чем многие двадцатилетние.

– Тебе бы увидеть Шарлотту, – говорю я. – Она растет не по дням, а по часам. Уже сама держит головку, и у нее глаза Элли. – Я смеюсь. – Настоящая барыня! Когда я сегодня утром была у них, моя племянница щедро наполнила подгузник. Дэвид буквально давился тошнотой, когда менял его.

Я натягиваю рукава куртки на замерзшие пальцы.

– А Джона все еще в Лос-Анджелесе. Думаю, они скоро закончат работу над сценарием.

С Джоной мы болтаем почти каждый уик-энд, и меня это очень радует. Он уже битком набит терминологией того мира, в котором сейчас обитает.

– Думаю, у них там возникли некоторые творческие разногласия, – сообщаю я так, будто понимаю, что это значит. – Судя по всему, студия настаивает на каких-то изменениях, чтобы сделать сценарий более притягательным для широкой публики, а Джона сражается с упрощениями. Я даже вида не делаю, что понимаю его объяснения, но вроде бы в целом это так. – (Джона накануне вечером позвонил мне, чтобы подробно все рассказать, и поскольку жизнь в Лос-Анджелесе прибавила энергии его телу и красок его лицу, надеюсь, он сумеет благополучно миновать все ухабы на своем пути.) – В общем, такие вот дела. Даже предложила ему прочитать сценарий… Конечно, я ничего не знаю о таких вещах.

Зато я хорошо знала Фредди, и если сценарий Джоны – это история об их дружбе, то, возможно, могла бы заметить что-то такое, чего не увидел Джона, или, по крайней мере, помочь ему найти путь к компромиссу.

Какое-то движение вдали привлекает мой взгляд. В ворота вползает похоронный кортеж, два черных лимузина катят по центральной аллее. Я наклоняю голову, когда они проезжают мимо меня. Мое сердце грустит вместе с теми, кто сегодня сидит в тех машинах. Я слишком хорошо знаю, что впереди их ждет долгий путь, но могу только пожелать им стойкости.

Этим днем здесь холоднее обычного, в порывах ветра остро чувствуется зима. Я застегиваю зимнюю куртку, потом целую кончики пальцев и прикасаюсь ими к надгробию Фредди, прежде чем вернуться на работу.

Мне никогда не пережить до конца гибель Фредди Хантера. Так просто не бывает, что бы там ни говорили психологи. Вы не привыкнете к потере человека, которого любили, ни за полгода, ни за два года или двадцать, но вы должны найти способ продолжать жить без ощущения, что все случившееся потом – второго сорта. Кто-то отправляется в горы, другие начинают прыгать с парашютом… Каждый находит дорогу обратно, а если повезет, то находит и людей, которые любят его и поддерживают.

Понедельник, 4 ноября

– Есть какие-нибудь книги для капризных малышей?

Я поднимаю голову от распакованного ящика с книгами и вижу Элли. Она выглядит намного лучше, чем несколько недель назад, ее щеки порозовели от холода и уже не такие впалые, потому что Шарлотта начала нормально спать. Я заглядываю в коляску – закутанное дитя выглядит настоящим ангелом.

– Не хочу слышать о ней ничего плохого! – заявляю я.

В последнее время я провожу с ними как можно больше времени, стараясь компенсировать дни своего отсутствия. Мы с сестрой преодолеваем трещину в наших отношениях, поскольку слишком нуждаемся друг в друге, чтобы позволить ей разделить нас. В прошлый уик-энд даже выпили по бокалу вина и вместе поплакали за просмотром какого-то фильма. Я наконец сумела сказать ей, как мне жаль, что я уехала, когда она во мне так нуждалась.

– Мама думает, будто у меня была послеродовая депрессия, – сказала Элли, – но это не так. Я просто дико злилась на тебя за то, что ты сбежала, и слишком уставала для того, чтобы самой себе в этом признаться.

И только тогда я поняла, какую боль причинило мое отсутствие сестре и маме.

– Посидишь с Шарлоттой с полчаса или около того? – спрашивает Элли. – У Дэвида на следующей неделе день рождения, и я бы все отдала за возможность пройтись по магазинам без этой коляски.

– Прямо сейчас? – Я улыбаюсь, ведь Элли только что превратила мой день из скучного в прекрасный. Она в первый раз попросила меня посидеть с племянницей!

– Ну, если у тебя нет неотложных дел?

– Нет, – качаю я головой. – Самое время. – У меня перерыв на ланч.

Элли обрушивает на меня груду инструкций насчет детского крема и бутылочек на тот случай, если Шарлотта будет плакать. Я пытаюсь слушать ее, но могу думать только о том, как я счастлива, что сестра снова доверяет мне, и гадаю, можно ли взять спящее дитя на руки, не разбудив. Я просто горю желанием покачать малышку на руках.

И вот наконец мы остаемся вдвоем, Шарлотта и я. Осторожно катаю коляску по проходу между книжными стеллажами и рассеянно рассказываю малышке об отделе документальной прозы. Потом медленно направляюсь к детской секции. Когда откидываю одеяло и заглядываю под него, Шарлотта смотрит на меня в упор, ее широко раскрытые глаза украшены темными ресницами.

– Привет, – улыбаюсь я и достаю Шарлотту из коляски.

Племянница все еще маленькая, как кукла, изящная даже в зимней одежке. Она продолжает смотреть на меня серьезными, как у Элли, глазами, когда я вместе с ней усаживаюсь в одно из новых кресел.

– Ты меня знаешь, – говорю я, – ведь я была первым человеком, которого ты увидела.

Мне нравится думать, что Шарлотта это помнит и она спокойна у меня на руках потому, поскольку видит во мне надежную гавань.

– И чем мы с тобой займемся? – спрашиваю я шепотом, хотя в этой части библиотеки нет никого, кто мог бы нам помешать. – Хочешь, почитаю тебе?

Это кажется вполне уместным, учитывая то, где мы. Я беру книгу, которую хорошо знаю с самого детства.

– Это история одной гусеницы, – поясняю я, пристраивая открытую книгу на коленях. – То была довольно жадная особа, насколько я помню.

Я понадежнее укладываю Шарлотту на сгибе своего локтя, и она внимательно смотрит на меня, когда я читаю ей о том, как гусеница, появившись на свет в воскресенье, в понедельник съела яблоко, во вторник – две груши, а в среду – три сливы. Клянусь, Шарлотта понимает! Читаю дальше о том, как гусеница съела так много сыра, шоколадного печенья и салями, что почувствовала себя плохо. Потом наступило воскресенье, и она снова ела и ела, пока не перестала быть голодной и маленькой.

Я закрыла книгу и вернула ее на полку, хотя история еще не закончилась. Но ведь все знают, что случилось дальше.

– А потом, Шарлотта, гусеница закуталась в кокон и заснула. И пока она спит, ей снятся прекрасные вещи, которые она вскоре увидит, и волшебная будущая жизнь, и замечательные далекие места, куда она отправится.

Я поглаживаю ладошку Шарлотты, и она сжимает мой палец, это похоже на то, как цветок закрывает лепестки. Точно так же она сжимала мой палец в то утро, когда родилась. Но ее пальчики уже длиннее, не такие прозрачные, и хватка чуть крепче.

– А потом, после долгого-долгого сна, она проснулась, расправила свои новенькие крылья, чтобы испытать их, и улетела прочь, на поиски новых приключений.

И тут это маленькое изумительное дитя улыбается мне. Она уже несколько недель улыбается Элли и маме, но мне пришлось ради этого постараться. Наверное, это плата за то, что я бросила ее в трудное время. Я улыбаюсь в ответ, а потом смеюсь, а Шарлотта продолжает улыбаться вовсю, отчего ее личико становится похожим на мордочку древесной лягушки.

– Ты действительно нечто! – восклицаю я, и у меня сжимается горло. – Спасибо тебе за то, что ты с нами. Что ты здесь, со мной.

И я правда благодарна. Может быть, мои чувства не были бы столь сильны, если бы я не помогала ей появиться на свет, если бы она не сделала свой первый вдох в моих руках. Но случилось именно так, и этим Шарлотта как бы приложила свои крохотные ладошки к краю моего параллельного мира и оттолкнула его так далеко, что мои путешествия туда стали опасными.

А теперь она растет, и я намерена быть рядом, чтобы помочь ей научиться рисовать, и водить в кино, и предупреждать о том, что существуют плохие мальчики. Впрочем, вряд ли я сумею когда-нибудь научить эту девочку чему-то большему, чем она научила меня, просто появившись на свет.

– Моя маленькая бабочка, – шепчу я.

Суббота, 9 ноября

– Ненавижу фейерверки, черт бы их побрал!

– Неправда! Ты всегда первой рвалась на них посмотреть. – Джона смеется на экране моего телефона.

Телефон лежит у вазы с цветами на кухонном столе, так что я могу болтать с Джоной, занимаясь делом. Здесь вечер субботы, у Джоны – середина дня. От скуки я занялась библиотечными бумагами, сопроводив их бокалом вина. На самом деле я рада, что приходится много думать о работе, это помогает заполнить пустоту в моей жизни. Прошло уже почти шесть недель с тех пор, как я смыла в раковину свои пилюли, и я отлично справляюсь, правда. По крайней мере, днем.

– Ладно-ладно, согласна, – ворчу я.

В нашем местном парке сегодня вечером представление. Оттуда доносятся такие звуки, будто там идут боевые действия.

Джона тоже в кухне; теперь он отходит от стойки и садится за стол.

– Выглядит неплохо, – говорю я, кивая на сэндвичи с беконом, которые он только что приготовил у меня на глазах.

– Мне пришлось в три магазина заглянуть, чтобы найти правильную нарезку, – возмущается Джона. – Чтобы сверху была полоска сала. У них тут это почти незаконно.

– Джона Джонс, просто ты уж слишком британец! – хохочу я.

Он показывает мне кетчуп «Хейнц» и усмехается. Я кладу авторучку и тянусь за бокалом.

– Есть какие-то свежие новости? Хочется услышать что-нибудь хорошее.

Он откидывает челку, и мой взгляд на миг цепляется за шрам на его лбу, теперь уже бледный, серебристый на фоне загара. Недавно в одном из разговоров Джона признался, что вскоре после того несчастного случая отвинтил зеркало от стены в своей ванной комнате, потому что не в силах был каждое утро смотреть на это постоянное напоминание. Для меня облегчение видеть, что теперь он справляется с этим лучше. Слушаю, как он рассказывает о разных событиях, случившихся за неделю в Лос-Анджелесе, одновременно жуя сэндвич.

– Ох, и вот еще что… – внезапно говорит он. – Представляешь, я отказался от машины, а вместо нее взял напрокат мотоцикл, захотелось испытать волнение открытых дорог.

Я улыбаюсь, сдерживая желание сказать ему, чтобы он был поосторожнее, потому что Джона и без того всегда осторожен. Мне любопытно, не собирается ли он купить тот классический мотоцикл Граймса Клещи, о котором говорил с Фредди в другой нашей жизни.

– Винтажный? – небрежно интересуюсь я.

Джона хмурится и качает головой:

– Новехонький! А что?

– Просто спросила, – отмахиваюсь я от его вопроса. – Пытаюсь представить.

Телефон позволяет ненадолго вообразить, что мы в одной комнате, а не на противоположных концах земного шара. Мой ум то и дело перепрыгивает к мысли о том, может ли наступить такое время, когда возникнут технологии, позволяющие звонить на другой конец вселенной или в параллельный мир. Я бы даже дала тогда кое-какие советы себе самой: наверное, потому, что прошла через много трудностей и накопила достаточно мудрости.

– Ты выглядишь усталой, – замечает Джона.

Я вздыхаю и отпиваю вина:

– Да, есть немного.

– Все еще плохо спишь?

Я провожу ладонью по лбу:

– Ну, не очень хорошо.

Сон стал для меня проблемой, это точно. Я смыла в раковину розовые пилюли, а вместе с ними и способность спать по ночам. Не знаю, почему это так, но снова к врачу ни за что не пойду.

– Хочешь, спою тебе? – смеется Джона. – Я отлично умею петь колыбельные. Или рок. Все, что сочтешь подходящим.

Я беру телефон и перебираюсь на диван:

– Давай спой. – Я устраиваюсь поудобнее, натягиваю на себя покрывало, подсовываю под голову подушку, а потом снова смотрю на Джону. – Я готова.

– Ты действительно хочешь, чтобы я тебе спел?

– Только не говори, что пошутил! – возмущаюсь я, хотя и знаю, что такое возможно. – Сто лет не слышала, как ты поешь.

Джона смотрит на меня и видит куда лучше, чем большинство окружающих людей, хотя и находится на другом краю света. И я тоже отлично его вижу; его взгляд говорит мне, что он до сих пор не слишком много поет и теперь пытается решить, может ли он это сделать прямо сейчас для меня.

– Закрой глаза, – наконец просит он.

Пристраиваю телефон так, чтобы Джона мог меня видеть, и вжимаю голову в подушку; я укрыта одеялом, мне намного уютнее, чем было в последнее время.

– Что-то конкретное?

– Удиви меня, – шепчу я.

Джона умолкает, и я слышу его дыхание, и это уже само по себе успокаивает. А потом он начинает петь, тихо, проникновенно, и мое благодарное тело расслабляется. Я бесчисленное множество раз слышала, как Джона исполняет в «Принце» песни Битлз, все подряд. Но в баре он развлекает публику, а сегодня поет «The Long and Winding Road» для меня одной.

Среда, 18 декабря

– Ни для кого другого я не нацепил бы эту бороду, – ворчит Фил, отодвигая подальше от губ пушистую ватную бороду. – Я уже половину ее проглотил!

– Смотри не обзаведись безоаром, – шутит Райан.

Он в костюме эльфа и выглядит самым настоящим помощником Санты.

Мои коллеги с верхнего этажа этим утром участвуют в рождественском празднике в библиотеке. В нем нет ничего грандиозного, это просто день для игр и разных мероприятий, возможность для родителей прийти и посмотреть на сделанные мной улучшения в уголке подготовки к школе. Я использовала Санту как приманку для дошкольников, и это оказалось даже эффективнее, чем я ожидала. Библиотека битком набита взволнованными родителями; им слишком жарко в уличных пальто и куртках, они держат одежду детей, пакеты со сменной обувью и недоеденные сэндвичи.

Доун отвечает за украшение стола, рождественский джемпер натянут на пухлый живот; Джулия успешно управляется с благодарными мамами и папами. Не могу гарантировать, что она не утешает их водкой. Джулия, конечно, не стала наряжаться в какой-нибудь рождественский костюм, но ее ярко-красная губная помада очень подходит по тону к шубе Санты. И еще здесь Фло и Мэри, мои библиотечные леди. Они пришли в костюмах елочных шариков, и это было бы прекрасно, вот только им очень трудно протиснуться в проходы между стеллажами с книгами. Райан недавно хохотал до слез, когда Фло застряла в историческом отделе и ему пришлось основательно подтолкнуть ее.

– Кое-кто хочет увидеть Санту.

Я оглядываюсь. Позади стоят Элли и мама с Шарлоттой на руках. В этом ребенке есть нечто магическое: стоит мне ее увидеть – и внутри загорается свет. К счастью, это, судя по всему, взаимно. Шарлотта весело хихикает над моими совершенно бестолковыми шутками, а это безусловно говорит о том, что я ей нравлюсь.

Ну, по крайней мере, это выглядит безусловным для меня.

– Вы пришли! – Я целую всех их в холодные щеки.

– Как будто мы могли пропустить такое! – возмущается мама, оглядываясь вокруг. – Столько народа! Лидия, и ты все это устроила?

– Надеюсь, у Санты хватит подарков, – бормочет Элли.

Подарков у Санты достаточно. Я выжала досуха местных предпринимателей, требуя от них пожертвований, и на добытые деньги купила кучу экземпляров «Очень голодной гусеницы».

– А я надеюсь, что Санта не задохнется в своей бороде, – шучу я.

– Ну, полагаю, это меньшая из его забот! – смеется мама.

Фил сидит на троне в углу, и его буквально осаждают двухлетки, требующие выполнения рождественских желаний. Райан оказывается никудышным организатором толпы, он не в силах справиться с людьми, которые едва достают макушками до его колен в зеленых штанах. Дети лезут по нему и через него, подбираясь к Филу. Райан смотрит через них на меня, в его глазах отчаянный призыв о помощи, но я лишь смеюсь и показываю ему большие пальцы.

– Похоже, нам придется вызвать полицию, – говорит Джулия. – Эта мелочь совершенно вышла из-под контроля. И они роняют конфеты на новый ковер!

Но я вижу не это. Я вижу мою библиотеку наполненной людьми и моих друзей и родных, пришедших поддержать меня. Вижу усталых родителей, которые стоят, прислонившись к книжным полкам; они знакомятся друг с другом, держа в руках стаканчики с пуншем. А еще – детишек, брызжущих весельем. То, что я вижу, – жизнь. Шумная, бестолковая и запутанная; и я люблю ее.

Вторник, 31 декабря

– До завтра! – Я посылаю воздушный поцелуй телефону, на экране которого Элли и Шарлотта.

Разговор закончился, их изображения застыли. Она невероятно быстро растет, то есть Шарлотта. Племянница уже теряет сочную младенческую пухлость. Завтра, в первый день Нового года, мы все собираемся на обед к маме. И Стеф тоже будет. Я уже несколько раз с ним встречалась, к счастью, когда тот был в рубашке. Он мне по-настоящему нравится. Мамин друг не слишком болтлив, но если говорит, то вполне содержательно; и его мрачноватый юмор тоже мне по душе.

А сегодня я в одиночестве, с бокалом шипучки. Джона все еще в Лос-Анджелесе. Мы разговаривали пару дней назад и выяснили, что на этот раз он просто не сможет явиться в полночь и колотить в мою дверь. Боже, а ведь кажется, что прошло гораздо больше года! Я чувствую себя чем-то вроде змеи: будто полностью сбросила старую кожу и появилась в такой же, но новой.

Прошло три месяца с тех пор, когда я в последний раз проскальзывала через заднюю дверь другой вселенной. Все это время я очень много думала, даже пару раз ходила к психологу. Ей я рассказала все: о пилюлях, вообще обо всем. К ее чести, надо заметить, она не нажала под столом тревожную кнопку, чтобы отправить меня в психушку.

Я примирилась с тем, что мне никогда не узнать наверняка, в самом ли деле розовые пилюли позволяли мне путешествовать между мирами, вправду ли они неумышленно освещали путь в другое измерение, параллельное нашему.

И еще я примирилась с вероятностью того, что это был некий хитроумный прием самозащиты, когда яркие и четкие фантазии моего подсознания перемешались с трезвыми мыслями и в результате альтернативная версия событий легла поверх реальной жизни.

Впрочем, я ни в чем не уверена.

Я выхожу на заднее крыльцо и смотрю в ясное ночное небо. Если бы Джона был здесь, то показал бы мне планеты и далекие созвездия, но мне достаточно и того, что я просто смотрю на них и мой взгляд медленно блуждает по небесам. Это прекрасная картина. Время от времени, когда я прищуриваюсь, мне кажется, я замечаю некое мелькание… едва различимые очертания приоткрытой двери. И воображаю себя там, так близко к ней, что слышу далекие голоса; раскаты знакомого смеха, радостный писк ребенка… Я улыбаюсь и мягко закрываю ту дверь, потом поворачиваю в замке ключ и отпускаю его, и он улетает к звездам…

2020 год

Четверг, 2 января

Я чуть жива от индейки и джина. Вчерашний обед у мамы превратился в праздник на целый день. Половина соседей явились к ней, скользя по обледенелым тротуарам, сгорая от любопытства, желая посмотреть на Стефа и выпить на халяву.

А теперь я снова дома, и голова у меня болит, а в холодильнике лежит кусок индейки размером с хороший кирпич. В качестве компании у меня Турпин.

– Что смотрим, «Побег из Шоушенка» или Джеймса Бонда? – спрашиваю я кота.

Он молча таращится на меня со своего любимого местечка на кресле Фредди.

– Если Бонда – моргни один раз, если «Шоушенк» – два раза, ладно? – предлагаю я.

Я развлекаюсь, хотя кот совершенно игнорирует меня.

– Ты несговорчивый гость. Уверен, что не хочешь вернуться к Агнес и проверить, чем она там занимается?

Думаю, Турпин уловил сарказм в моем тоне, потому что поворачивается ко мне задом.

– Отлично, – бормочу я. – Сама выберу.

Я пытаюсь набраться сил для прогулки. У меня «послепраздничная летаргия», но поскольку наступил Новый год, я просто чувствую себя обязанной хотя бы попробовать встряхнуться и чем-нибудь заняться. Это убеждение выгоняет меня на парадное крыльцо, на мне новенькая полосатая шапка с помпоном и шерстяные перчатки – подарок мамы. Она и Элли подарила такой же комплект, только другого цвета, и мы обменялись ими, пока она не видела.

Куда пойти, налево или направо? По магазинам или в парк? У меня нет конкретных намерений или цели, так что я просто тащусь к углу улицы, и тут мне навстречу из-за него кто-то поворачивает.

Он высок ростом, на нем пальто и шарф, и даже с такого расстояния я сразу узнаю его. Джона Джонс смотрит в мою сторону, и я отмечаю то мгновение, когда и он узнает меня под всеми этими полосками. Джона на миг замедляет шаг, а потом почти бежит, и мы встречаемся на полпути между углом и моим домом.

– Ты что здесь делаешь? – спрашиваю я, хватая его за рукав и встряхивая в недоумении; мне даже странно видеть его живьем после того, как я так часто видела его на маленьком экране. – Ты же в Лос-Анджелесе!

Джона смеется, срывает с головы вязаную синюю шапку. Ему, как обычно, надо бы подстричься, но, видит бог, его открытая улыбка – радостное зрелище для моих глаз. Экран планшета вполне верно передал и густой оттенок его загара, и блеск в глазах, вернувшийся в Лос-Анджелесе. Это совсем не тот человек, который садился в самолет несколько месяцев назад. И это не тот Джона, которого я помню как тень Фредди. Он выглядит старше, повзрослел, словно надел ботинки размером больше и обнаружил, что те ему в самый раз.

– Как видишь, я не там, – усмехается он. – Лидс, все это бесконечное солнце, оно просто с ума сводит!

– Ну, тогда ты явился в подходящее место. – Я не могу отвести от него глаз. – Я так рада тебя видеть! – Не оправившись еще от потрясения, я качаю головой.

– Я тоже, – кивает он. – Иди ко мне!

Он обнимает меня, и, честно говоря, это похоже на прорыв плотины. Это не легкое вежливое объятие. Нет, совсем другое. «Ты так много для меня значишь, поверить не могу, что ты рядом, дай посмотреть на тебя, ты свет моего мира…» Вот что это такое. Мы покачиваемся и смеемся, наконец я отступаю, взволнованная до глубины души.

Джона стягивает с меня шапку с помпоном.

– Ух ты! – восклицает он. – Как будто перья на голове. Мне нравится.

Он бесчисленное множество раз видел мою стрижку на экране, но собственными глазами – впервые.

Я неловко приглаживаю волосы:

– В такую погоду мне не хватает длинных волос.

Он снова натягивает на меня шапку:

– Так лучше?

– Лучше.

– Куда ты шла? – спрашивает Джона.

Я моргаю, пытаясь припомнить.

– В общем, никуда. Просто решила прогуляться, убедиться, что ноги у меня все еще двигаются.

– Наверное, это Новый год?

– Вчерашний обед у мамы, – смеюсь я. – А сегодня головная боль.

Он потирает замерзшие руки:

– А я шел к тебе. Но могу вернуться попозже, если хочешь. Или завтра?

– Нет, – тут же пугаюсь я. – Нет, что ты… Идем, все равно слишком холодно. Не знаю, о чем я думала. – Я беру его под руку. – «Побег из Шоушенка» или Бонд? – спрашиваю я. – Можешь выбирать.

Он слегка морщит нос:

– Который из Бондов?

– Не знаю, – отвечаю я. – Джеймс?

Джона хохочет, качая головой, пока я вставляю ключ в замок.

– Лидс, с Новым годом!

Оборачиваюсь к нему и улыбаюсь:

– И тебя тоже.

Роджер Мур носится по экрану, сражаясь с каким-то парнем с железными зубами, а мы с Джоной сидим по углам дивана и обмениваемся новостями, одновременно трудясь над горой сэндвичей с индейкой.

Я рассказываю ему глупые истории о Фло и Мэри, показываю новые фото Шарлотты в моем телефоне, а он говорит о том, как провел прошлую ночь в «Принце», куда его затащили Деккерс и компания, совсем не изменившиеся. И это, вообще-то, странно, потому что мы с Джоной вряд ли похожи на тех людей, какими были пару лет назад. Я слушаю и киваю, когда нужно, собираясь с духом, чтобы задать вопрос, на который действительно хочу услышать ответ.

– «Король Лев»? – спрашивает Джона, переключая каналы. – Или ту фигню про акушерок?

– Эй, полегче! Кто из нас прошлым летом принял роды без всякой подготовки?

Джона откладывает пульт:

– Боже, я и забыл, что ты это сделала! Лидс, ты просто волшебница!

Он смеется и приветственно поднимает бутылку с пивом.

– Согласна, – отвечаю я.

– Ну да, это же правда.

– А-а… – Я немного выпрямляюсь на диване. – Джона, а что на самом деле привело тебя домой?

Он отковыривает уголок этикетки на пивной бутылке:

– Мне нужно было разобраться.

Я со знанием дела высказываю предположение:

– Снова проблемы со сценарием?

– Ну да, – вздыхает он.

Знаю, что Джоне иной раз было трудно лавировать между правдой его истории и тем, как видит сценарий студия, но вроде бы в последнее время все наладилось.

– Я думала, вы уже обо всем договорились?

Джона крутит головой, пока не начинает трещать шея, – и это выдает его беспокойство, я ведь хорошо знаю своего друга.

– Да, – подтверждает он. – Договорились. Или я так думал. – (Я тянусь к своему бокалу, глядя на Джону.) – А потом расстались на Рождество, и они все, должно быть, слишком много смотрели канал «Холлмарк» или что-то в этом роде, потому что посчитали, что конец нужно изменить. Снова.

Ох!..

– И ты согласился?

Джона смотрит в потолок, как будто решение его проблем спрятано где-то там.

– Нет.

– Значит, ты вернулся домой, чтобы… – Я предоставляю ему закончить фразу, но он просто молча смотрит на меня. – Спрятаться? – предполагаю я.

– Вроде того, – тихо фыркает Джона.

– Но ты ведь туда вернешься? – Мне невыносима мысль о его поражении, когда он уже прошел такой долгий путь.

Джона потягивает пиво:

– Да, вернусь. Конечно вернусь, Лидс, но не знаю, что им скажу, ведь финал имеет большое значение. Он все меняет.

– Понимаю, – говорю я, хотя на самом деле не слишком много знаю о таких вещах. – Они предлагают какие-то существенные изменения?

– Больше надежды. Так они сказали. Нужно оставить зрителю больше надежды.

– Джона, людям нужна надежда, – подтверждаю я и делаю глоток вина. – Мы с тобой уж точно знаем это лучше многих.

Он отводит взгляд:

– Но мы знаем и то, что не у каждой истории счастливый конец.

– Возможно, и нет, – соглашаюсь я. – Во всяком случае, в реальной жизни, но я хожу в кино не для того, чтобы у меня портилось настроение. Я хочу воодушевиться, почувствовать, что все будет отлично, пусть даже это и не так. Хочу думать, что хорошие парни в итоге всегда выигрывают. Я имею в виду, кто бы стал смотреть Джеймса Бонда, если бы победил тот тип с железными зубами?

– «Челюсти», – бормочет Джона.

– Точно! Та акула как раз пример.

– Нет, я имел в виду… ну, не важно.

– А может, мне прочитать сценарий?

Он напряженно смотрит на меня:

– Не знаю…

Джона не рассказывал мне о том, что происходит в его сценарии. Конечно, я знаю, он вдохновился историей своей дружбы с Фредди, но явно не хотел знакомить меня с подробностями. Я не требовала, потому что волновалась из-за результата. Понимаю, это разбудит миллион воспоминаний, и не хочу, чтобы это как-то повредило дружбе, которую мы и без того не сразу восстановили. Но сейчас я смотрю на него в тревоге и понимаю, что я – единственный человек в мире, который может ему помочь. В студии, наверное, хорошо знают свое дело, но они не знали Фредди Хантера.

– Дай мне прочитать! – решительно заявляю я. – Мне и в самом деле хочется.

В глазах Джоны вспыхивает надежда.

– Правда, почитаешь?

Вид у него слишком удрученный, мне хочется, чтобы он снова улыбнулся.

– Давай договоримся, я прочитаю, если ты посмотришь вместе со мной ту фигню про акушерок.

Джона бросает взгляд на опустевшую пивную бутылку:

– Боюсь, для этого мне понадобится побольше пива.

– Ты знаешь, где оно стоит.

Джона возвращается с кухни с новой бутылкой пива и с бутылкой вина, доливает мой бокал, прежде чем снова сесть. Это совершенно естественный, простой жест, но меня это трогает до глубины души, потому что я уже привыкла все делать сама. Сама наливаю себе вино, ем в одиночестве, одна сижу перед телевизором…

– Я очень рада, что ты дома.

Джона удивленно смотрит на меня:

– Вообще-то, я не был уверен, что снова почувствую себя именно дома. Но так оно и есть.

И я прекрасно понимаю, что он имеет в виду.

Пятница, 3 января

Три часа ночи. Я испытала все привычные способы усыпить себя, но сон так и не изволил явиться. От чтения уже болят глаза, от тихих мерных звуков просто хочется в туалет, а считать овец абсолютно бессмысленно – это установленный факт.

Джона остался у меня, он улегся внизу на диване, как прежде. Я гадаю, бодрствует он или сон с легкостью одолел его. Вылезаю из постели, осторожно шагаю босыми ногами по прохладным доскам пола, как можно тише, чтобы не потревожить друга. Иногда, если я не в состоянии заснуть, готовлю себе чай, но весь этот процесс может разбудить Джону, так что этой ночью обхожусь без горячего. Просто стою у раковины со стаканом воды и зеваю, а потом поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Джону, прежде чем вернуться наверх и попытаться заснуть. Он крепко спит, одна его рука свесилась с дивана, темные волосы кажутся черными в полутемной комнате. Он всегда обладал неким внутренним покоем, даже в детстве, когда дома его не ждало ничего хорошего. И сон это подчеркивает. Сейчас Джона расслаблен, его футболка валяется на полу. Что-то влечет меня к нему, и вот я уже сажусь у дивана, кладу голову на скомканное одеяло. Боже, как я устала! Закрываю глаза, меня убаюкивает звук мерного дыхания Джоны.

– Не можешь заснуть?

Джона осторожно гладит меня по голове. Должно быть, я задремала. Мне холодно, руки от неудобного положения онемели.

– Пыталась, – признаюсь я.

Для Джоны в этом нет ничего нового, он знает, что я уже довольно долго страдаю бессонницей.

Он отодвигается подальше от края и поднимает одеяло.

– Ныряй сюда, места хватит.

Почему-то я ничуть не колеблюсь. Забираюсь на освобожденное для меня место, моя спина прижимается к груди Джоны. Он обнимает меня и накрывает одеялом, его колени касаются моих ног сзади.

– А теперь спи, – говорит он мне на ухо. – Я буду тебя охранять.

Джона Джонс убаюкивает меня и делится со мной своей прекрасной безмятежностью. Его сердце ровно бьется у моего плеча, его тело источает тепло, проникающее в мою кровь и плоть.

Я сплю.

Понедельник, 6 января

– Выглядишь бледноватой. – Фло роется в кармане своего кардигана и достает мятные леденцы. – Немножко сахара, вот что тебе нужно.

– Спасибо, Фло. Я в порядке, просто устала.

В субботу Джона снова улетел в Лос-Анджелес. Он позвонил мне по дороге в аэропорт, а перед отъездом поцеловал в лоб и оставил мне объятие, которое я буду чувствовать до его возвращения. А еще – экземпляр своего сценария.

– Будь суровой! – велел он. – Я верю твоему суждению больше, чем чьему-либо еще.

И вчера я провела весь день за чтением и всю последнюю ночь перечитывала. А теперь сценарий лежит в ящике моего письменного стола. Я то и дело возвращаюсь к нему, пытаясь читать между строк. Это такая нежная история, в ней страхи подростка, и пронзительная горечь, и ярость гормонального созревания, а потом – ужас и беспомощность при потере лучшего друга, и растерянность, и сердечная боль оттого, что он втайне любит его девушку… Все это здесь, вся наша история; и ранимое сердце подростка Джоны, и бравада Фредди, и я, та нить, которая притягивает их друг к другу и разделяет. И, как это часто бывает в реальной жизни, в итоге никто не выигрывает. Они вырастают и расходятся, потому что видеть друг друга им слишком больно. История печальная и прекрасная, но такой конец – это не то, чего заслуживают герои.

– Лидия, ты уверена, что мы не можем вернуться к нашим стукалкам? – ворчит Фло. – Я ничего не понимаю в этом компьютере.

Я смотрю на нее, оторвавшись от разбора груды недавно возвращенных книг.

– Стукалкам?

– Ну да. – Фло показывает, как она ставит штамп в карточку, как прежде. – Стукалки.

– Ох, вы просто чудо! – Я изображаю улыбку, потому что Фло того заслуживает. – Вы обе чудо.

– По-моему, так было лучше. В любом случае жизнь казалась интереснее.

Я смотрю на Фло.

– Фло – это от Флоренс?

– Флоренс Гардения, – кивает она и смеется. – Не сразу выговоришь. Норму я призналась только после того, как вышла за него, он-то был Смит.

Я не слишком много знаю о прошлом Фло. Время от времени она упоминает о Норме, своем муже, и мне известно, что они отпраздновали золотую свадьбу как раз перед его кончиной. У Фло есть сыновья, но у меня сложилось впечатление, что с ними у нее не такие отношения, как ей хотелось бы.

– А где вы познакомились?

Лицо Фло смягчается.

– Как-то вечером в воскресенье заглянул на танцы, весь такой красавчик в своем военном мундире! Предложил мне сигарету, а я отдала ему свое сердце.

– Так просто.

– Не совсем. – Фло опускает голову на руки, задумываясь. – В первые годы он постоянно отсутствовал. – Она немного молчит. – Но писал мне такие нахальные письма! Они и теперь лежат у меня в обувной коробке в гардеробе. Наверное, лучше их сжечь, пока еще не умерла, чтобы мальчики не прочитали.

Это то, что я особенно ценю в ней: она всегда готова посмеяться.

– А вы ему тоже писали такое?

Фло вскидывает брови:

– Лидия, я что, похожа на девушку, которая стала бы писать неприличные письма, а?

– Вообще-то, да.

И она хохочет и потирает нос.

Тут мы оборачиваемся, потому что распахивается дверь и в библиотеку вваливается целый класс из местной начальной школы. Библиотека наполняется шумом и мокрыми резиновыми сапожками.

Турпин только что покрыл себя славой, когда я вывалила на ковер содержимое своей старой школьной сумки. Я ходила за ней на чердак. Уверена, это где-то здесь. Старый журнал, на обложке – группа, названия которой не помню, конверт с древними фотографиями, тех времен, когда еще не было смартфонов. Продолжаю рыться, выгребая барахло с самого дна. Среди прочего – паука размером с Юпитер! Я испустила пронзительный вопль, стряхивая его с руки, и тем самым встревожила кота. Тот буквально слетел с кресла Фредди и приземлился с пугающей точностью. Не знаю, то ли он раздавил паука, то ли съел его, но не думаю, что это чудище когда-либо еще меня потревожит.

Несколько раз глубоко вдыхаю и сажусь на ковер среди разбросанных подростковых сокровищ. Разрисованные каракулями учебники; перелистываю их, тоскуя по прошлому. Мои тетради с зелеными и красными пометками, сделанными учителем. Для девочки, которой не нравилась химия, я довольно хорошо справлялась с домашними заданиями… Правда, чаще всего я их списывала у Джоны Джонса. Откладываю учебники в сторону и беру ту вещицу, ради которой и лазила на чердак. Это маленькая деревянная музыкальная шкатулка, на ней нарисованы яркие птички.

Много лет прошло с тех пор, как Джона подарил ее мне на день рождения. Тогда он сказал, что увидел шкатулку в витрине благотворительной лавки и решил, что она может мне понравиться из-за птиц и вообще; он сказал это бесстрастно, дескать, подумаешь, ничего особенного. Я точно так же приняла подарок и припрятала в шкатулку браслет, который в то же утро подарил мне Фредди. Браслета давно здесь нет, он потерялся где-то за все эти годы. Я улыбаюсь, когда нахожу желтое пластиковое цветочное кольцо, тоже подарок Фредди, и пару плетеных ожерелий и серьги. Думаю, они, скорее, принадлежали Элли, а не мне. И больше ничего, что стоило бы помнить, но подо всем этим – маленький гладкий камешек. Я беру его и кладу на ладонь. Он светло-серый с белым, не крупнее бразильского ореха. Ничего особенного в нем нет, но, сжимая его в руке, вспоминаю тот день, когда Джона вложил его мне в ладонь. Мы шли в школу на первый экзамен. «На удачу», – шепнул он мне, сжимая вокруг камешка мои дрожащие пальцы.

Я смотрю на свой мобильник, лежащий на кофейном столике. Я не разговаривала с Джоной с того времени, когда он уехал в аэропорт в субботу. И не хочется. Он оставил меня с рукописью и со следом поцелуя на лбу, позволив судить его.

Снова вспоминаю недавний разговор с Фло, о тех письмах, которые она до сих пор хранит в обувной коробке в своем гардеробе.

Что-то теплое и неопределимое шевелится во мне в последнее время, когда я думаю о Джоне Джонсе. Я начинаю понимать, что людей можно любить по-разному в разные периоды вашей жизни. Он мой самый старый друг, но той ночью я увидела в нем мужчину. Я устремилась к нему как к человеку, которого люблю, и он дал мне убежище и защиту, ни о чем не спрашивая.

Я так и этак поворачиваю маленький серый камешек, думая о конце истории в сценарии, а потом встаю и нахожу бумагу и ручку. Слова – сфера Джоны, не моя, но, может быть, этим вечером я сумею найти такие, которые окажутся правильными для нас обоих.

Милый Джона!

В общем, я прочитала рукопись, и она мне очень нравится. Я даже поплакала немного, то есть, если честно, постоянно плакала, потому что на каждой странице там – Фредди. Ты оживил и его, и всех нас магией своих слов.

Меня ничуть не удивляет то, что твой сценарий сразу понравился. Мне тоже, и я очень, просто ужасно тобой горжусь. Но, Джона, тут есть кое-что… Думаю, они правы – ты должен изменить конец.

Каждая история имеет свое начало, середину – развитие – и, если повезет, счастливый конец. И твои герои заслуживают его после всего того, через что они прошли. И твои зрители тоже. Людям нужно уходить из кинотеатра не с пустыми стаканами попкорна, а с сердцами, полными надежды, потому что наверняка для каждого есть несколько вариантов счастливого финала.

Мне хочется сказать все это тебе лично, но, думаю, мы оба знаем, что Фил просто выгонит меня, если я прямо сейчас попрошу еще один отпуск! И, кроме того… Есть вещи, которые трудно высказать вслух, так что, пожалуй, пусть все так и останется.

Ты и я… Все это очень сложно, правда? Но в то же время и нет, если подумать. Мы оба любили Фредди… И если бы он по-прежнему был с нами, я вышла бы за него замуж, а ты остался бы лучшим другом, и я ни на минуту не сомневаюсь, что это могло бы измениться. Мы бы все повзрослели и постарели, хотя Фредди вряд ли бы когда-нибудь повзрослел.

Но его с нами нет. Есть только ты и я. Мы изменились навсегда, потому что любили его, и все изменилось навсегда, потому что мы его потеряли. Нам повезло, что у нас так много общего. Мы связаны навеки, и я даже представить не могу, что разделила бы свою жизнь с кем-то, кто его не знал.

Измени конец, Джона.

С любовью, Лидия.

Среда, 29 января 2020 года

Я едва не передумала отправлять это письмо, поскольку не уверена, что наша дружба его переживет. В очереди на почте передо мной стоит малыш, держась за мамину руку. Это напоминает мне о том маленьком сером камешке, скользнувшем мне в ладонь на удачу, и тогда я набираюсь храбрости отправить письмо.

Прошло уже больше трех недель, а Джона так и не ответил. Я придумываю множество причин, почему это так. Возможно, письмо просто потерялось и Джона в Лос-Анджелесе думает, что я не потрудилась прочитать его сценарий, или того хуже: прочитала и мне он ужасно не понравился. А может быть, Джона прочел письмо и оно его огорчило, потому что я все неверно истолковала и он теперь не знает, как помягче дать мне понять это. Или уже успел отправиться в Вегас и жениться на какой-нибудь девушке из шоу-бизнеса, а мое письмо так и валяется на коврике под его дверью. Если это так, надеюсь, у кого-нибудь хватит участия отослать его по обратному адресу.

– Лучше бы твоя матушка никогда не знакомила меня с такой вкуснятиной, – ворчит Райан, разворачивая мятный бисквит.

Он тайком проводит перерыв на ланч в моих владениях, за первым столом, нарушая мое правило: никакой еды или питья в библиотеке!

Я ничего не имею против. Он то и дело приходит сюда, и подозреваю, что его, скорее, привлекают Фло и Мэри, а не я. Они сидят за столом по обе стороны от Райана.

– Как у тебя дела с Кейт? – спрашиваю я.

Он уже довольно долго встречается с Кейт, копией Умы Турман, с которой познакомился на одном из экспресс-свиданий. Через пару месяцев после того они столкнулись в супермаркете. Как говорит Райан, их взгляды встретились над огурцами, но я думаю, что он приукрашивает правду ради веселья.

– Неплохо, – отвечает Райан, и его уши розовеют. – Кейт… – Он откладывает бисквит и задумывается. – Знаешь то место в городе, рядом с химчисткой?

Я хмурюсь, пытаясь сообразить.

– Там мясная лавка?

– Там лучшие на всю округу пироги со свининой! – заявляет Мэри.

Райан делает большие глаза:

– На другой стороне!

– Магазин маскарадной одежды? – уточняю я.

– Она там работает, – говорит Райан.

– И хочет нарядить тебя Бэтменом? – Фло потирает руки.

Райан ошеломлен, а мы все смеемся.

– Пойду-ка верну все эти книги в детский отдел. – Я беру стопку книг. – И не трогайте ничего, пока меня нет.

Я уже полюбила свою библиотеку. Детский отдел – это мой рай; он находится в боковой комнате, чтобы шум не мешал остальным, и там очень красивый эркер, окно которого смотрит на улицу. Расставляю книги по местам, поправляю столы и сажусь ненадолго на одну из скамеек в эркере полюбоваться на залитую дождем улицу, на спешащих прохожих. Я не сразу замечаю, что в комнате кто-то появился, но потом оборачиваюсь – и вижу Джону Джонса. Он прислонился к дверному косяку и смотрит на меня.

Я замираю от удивления. Через комнату мы вглядываемся друг в друга несколько мгновений. Его темные глаза говорят мне, что он пересек океан, чтобы увидеть меня, но теперь, когда Джона здесь, он не знает, что делать дальше, а я не могу ему помочь, поскольку тоже не знаю.

Он первым нарушает молчание:

– Я изменил конец.

– Правда?

Джона идет ко мне, подходит почти на расстояние вытянутой руки:

– Ты была права. Для каждого существует не один счастливый конец.

Я нервно сглатываю:

– И в студии это одобрили?

– Им понравилось, – тихо отвечает Джона.

На его ресницах поблескивают капли дождя.

– А тебе самому? – Я подсовываю руки под себя, потому что мне отчаянно хочется потянуться к Джоне. – Тебе самому понравилось?

Он снова поднимает взгляд:

– Я беспокоился, что это может оказаться уж слишком похожим на волшебную сказку. Слишком стандартно. Но это не так. Он говорит ей, что любит ее с тех пор, как они познакомились. Хочет, чтобы она была его пятничным вечером и утром Рождества и все песни о любви, которые он когда-либо написал, были песнями о ней. Говорит ей, что хочет быть тем, кто убаюкивает ее каждый вечер. Что хочет быть с ней до последнего вдоха. – (Я соскальзываю со скамейки и делаю шаг к нему.) – А потом, поскольку она отвечает, что счастливых концов может быть много, он целует ее.

– Ух ты! – шепчу я. – Звучит круто. Мне нравится.

Я тянусь к нему, и он распахивает пальто и прижимает меня к себе, и я слышу, как бьется его сердце. В студии непременно нужно снять заключительный поцелуй под проливным дождем. И обязательно пустить фоном романтическую мелодию. Хотя все равно они и близко не смогут отразить то чувство в глазах Джоны в тот момент, когда он наклоняется ко мне, или дрожь его губ, когда они касаются моих, или прекрасную боль нашего первого неторопливого поцелуя. Это не подростковый поцелуй. Он взрослый и пронзительный, мягкий, но настойчивый. Я обхватываю ладонями лицо Джоны и прижимаюсь к нему, а он выдыхает мое имя и чуть приподнимает голову, чтобы видеть меня. И мы в изумлении смотрим друг на друга, сдерживая дыхание. Тут я понимаю, что на ресницах Джоны не капли дождя.

Он плачет.

Примечания

1

Джеймс Тревор «Джейми» Оливер – британский повар, ресторатор, телеведущий. – Здесь и далее примеч. перев.

2

В начале XVIII века в Англии началось повальное увлечение производством и употреблением джина. Массовый алкоголизм, который впервые затронул и женщин, привел к росту насилия, преступности, проституции, падению рождаемости. На этом фоне возникло определение для джина: «губитель матерей».

3

Перефразированная цитата из фильма «Дневник памяти»: «Если ты птица, то и я птица».

4

Общественный праздник в Великобритании и странах Содружества, возникший в XIX веке, сегодня стал нарицательным названием для большинства праздников.

5

Речь идет об английском алфавите, где буквы «H» (Hunter Freddie) и «J» (Jones Jonah) стоят рядом.

6

Найджела Лоусон – английский шеф-повар и ведущая кулинарного шоу.

Content

Джози Силвер
Две жизни Лидии Бёрд

Пролог

2018 год

Наяву

Во сне

Наяву

Во сне

Наяву

Наяву

Во сне

Наяву

Во сне

Наяву

Во сне

Наяву

Наяву

Наяву

Наяву

Во сне

Наяву

Наяву

Во сне

Наяву

Во сне

Наяву

Во сне

Наяву

Во сне

Наяву

2019 год

Наяву

Во сне

Наяву

Во сне

Наяву

Наяву

Наяву

Во сне

Наяву

Наяву

Во сне

Наяву

Наяву

Во сне

Наяву

Наяву

Наяву

Во сне

Наяву

Наяву

Наяву

Во сне

Наяву

Наяву

Наяву

Наяву

Наяву

Наяву

Во сне

Наяву

Наяву

Наяву

Во сне

Наяву

2020 год

Примечания